Александр Чернобровкин

Бриганты. Том 2. Сенешаль Ла-Рошели

1

Ларошельцы в прямом смысле слова камня на камне не оставили от замка. Я даже шутливо посоветовал им посыпать солью холм, на котором он стоял, как сделали римляне на месте разрушенного Карфагена, чтобы там больше ничего не было построено. Если это, конечно, не очередная историческая байка. К моим словам отнеслись серьёзно и не пожалели соли. Благо её здесь же и производили в многочисленных солеварнях, расположенных возле прилегающих к городу болот, образованных приливами. Второй основной статьёй городских доходов было вино. Виноградников вокруг города было больше, чем полей и садов вместе взятых.

Превратили маленькую рыбацкую деревушку в город ЛаРошель тамплиеры. Когда-то здесь была основная база ордена, сюда вели семь главных дорог Франции. Говорят, именно отсюда были увезены сокровища тамплиеров. Куда — неизвестно, хотя еще были живы несколько стариков, которые помнили храмовиков и предлагали за небольшую сумму указать место, где спрятаны сокровища. И каждый год находилось несколько дураков, которые не жалели денег на поиски клада. Видимо, тяга к кладоискательству появилась вместе с появлением денег, если не раньше. Поскольку тамплиеры много путешествовали и многому научились, ЛаРошель они построили, так сказать, с учетом научных достижений своего времени. Защищали город ров шириной метров двенадцать, который во время отливов осыхал, а во время приливов сильно заиливался, поэтому приходилось часто его чистить, и стены высотой метров семь с мощными башнями, многоугольными и круглыми, разной высоты, но все с черепичными крышами. Главные ворота располагались в мощной башне. В туннеле длиной метров двадцать находились двое толстых дубовых ворот, оббитых железными листами, недавно покрашенными в зеленый цвет, и железной решеткой между ними. В потолке было много дыр-убийц для стрельбы по нападающим и выливания на них всяких очень горячих жидкостей. От ворот шла главная улица города Пале, мощеная, шириной метров пять, со скрытой канализацией. Во время приливов морская вода очищала канализацию, благодаря чему вони в городе практически не было, если не считать ароматы морского дна во время отливов. По обе стороны этой улицы богатеев стояли двух— и трехэтажные каменные дома. Верхние этажи нависали над частью улицы, держась на колоннах, мраморных или из ракушечника, и образовывали затененные проходы. В жаркий день можно было пересечь город из конца в конец, не выходя на солнце. Явное заимствование со Святой Земли. Восточнее и почти параллельно шла вторая по важности улица Мерсье. На ней располагалась ратуша. Между этими двумя улицами и находился элитный район города, где поселился и я с женой. Рядом располагалась улица Тамплиеров. Когда-то весь тот район принадлежал им. В двадцать первом веке мне даже показывали «штаб-квартиру» тамплиеров, но в конце четырнадцатого я не смог найти ее. Как и место, где на вечном приколе будет стоять «Калипсо» — исследовательское судно Жака-Ива Кусто. На набережной пока не толпились по вечерам туристы, не халтурили музыканты, не каменели «живые статуи», не растекался мощным потоком сытный аромат марихуаны. Не было на входе в Старый порт и башен святого Николая и Цепной. Их только начали строить на концах молов, защищающих вход в гавань, которая пока единственная. Вход этот узок. Его сейчас по ночам и в случае опасности перекрывает заграждение из соединенных крючками дубовых бревен. Хотят защищать надежнее, цепью, как бухту Золотой Рог в Константинополе. Поскольку я знал, как башни будут выглядеть, дал несколько дельных советов. К ним прислушались. Хотел бы подчеркнуть, что ко всем моим советам, особенно по военной части, относились с уважением. Меня считали венецианцем, хотя я опровергал это, а Венеция, да и вся Италия, в четырнадцатом веке стала культурно-техническим лидером Западной и Центральной Европы, задвинув Константинополь в дальний угол. К этому времени от Римской империя, которую позже назовут Византией, осталось лишь несколько почти автономных анклавов на европейской части — столица с пригородами и несколько крупных городов, которые из последних сил отбивался от турок-османов.

Поселился я в трехэтажном доме, образующим прямоугольник, с большим двором в центре, в котором росли три яблони. По распоряжению Серафины рядом с ними была разбита клумба для цветов. На первом этаже находились конюшня, псарня, кладовые, погреба и кухня. На втором в одном длинном крыле располагался холл для торжественных приемов и мой кабинет, во втором — зал для пиршеств и кладовые с посудой и прочим имуществом. В коротких крыльях были помещения для женщин и детей. На третьем этаже располагались спальни семьи, гостевые и прислуги, которой у нас стало, по моему мнению, слишком много. Всю зиму я потратил на улучшение жилищных условий. Сделал печное отопление, расположив котельную на первом этаже. Оббил стены деревянными панелями. Заказал новую мебель. Серафина сперва активно мешала мне, уверенная, что помогает, но после рождения сына, которого назвали в честь деда Людовиком, полностью переключилась на материнские заботы. Заодно я прикупил немного собственности в окрестностях города: две мельницы-лесопилки, которые работали на энергии приливно-отливных течений: лес на двести свиней, который мне нужен и для получения солонины, и для постройки кораблей; виноградник, чтобы иметь свое вино; большой луг для содержания и разведения лошадей. Бригантину собирался построить весной, если позволит ситуация.

Сотню под командованием Хайнрица Дермонда я разместил в Ла-Рошели, чтобы охраняла город и выполняла полицейские функции. Остальных разослал по замкам и укрепленным населенным пунктам вверенного мне бальяжа для усиления гарнизонов. Мои бойцы очень обрадовались этому, потому что прошел слух, что я распущу большую часть отряда, оставлю на зиму только неполную сотню. А так проваляют дурака несколько месяцев, получая за это немного меньше, чем за участие в войне.

В первых числах марта, когда я решил уже, что этим летом меня оставят в покое, что можно заняться бригантиной, пришел приказ от коннетабля Франции Бертрана дю Геклена прибыть после Пасхи в его распоряжение. В прошлом году, пока я шлялся по Парижам, наши забили стрелку королю Англии возле Туара. С гарнизоном города договорились, что он сдастся, если до Михайлова дня не прибудет помощь. Эдуард собирался помочь. Набрал армию и даже вроде бы погрузил ее на корабли и вышел из порта, но встречные ветры помешали пересечь Ла-Манш. Когда не хочешь плыть куда-то, все ветры становятся встречными. Особенно, если ты уже стар, а дома ждет молодая и красивая любовница. Гасконские бароны намек поняли, скопом перешли на сторону короля Франции, который был моложе и любовницы не имел, и присягнули не только за Туар, но и за множество других городов и замков. Говорят, Эдуарда Третьего это сильно рассердило. В этом году ждали его ответный удар. Оказалось, что король Англии решил ударить руками своего союзника Жана де Монфора, герцога Бретонского. Они заключили тайный договор, по которому король Англии возвращал герцогу графство Ричмонд, конфискованное у его отца, в обмен на отказ от оммажа королю Франции. Тайное вскоре стало явным — и большинство бретонских баронов ополчились против своего сюзерена. Если он не соблюдает клятву, то и с ним можно поступать так же. В помощь герцогу были посланы английским королем четыре сотни латников и столько же лучников под командованием лорда Невилла. Бретонец Бертран дю Геклен решил помочь своим землякам, ударив по англичанам в Пуату. С четырнадцатью сотнями копий он осадил город Сиврей, гарнизоном которого командовали рыцарь Робер Микон и оруженосец Никотен л`Эско.

Я со своим отрядом присоединился к армии коннетабля Франции возле осажденного города. Сиврей находился неподалеку от Ла-Рошели, на берегу реки Шаранта, в том месте, где через нее были брод и мост. Сам город укреплен не сильно. Ров шириной метров семь заполнен речной водой. Стены высотой метров пять с половиной, башни прямоугольные и метра на три выше. Зато замок, расположенный на холме возле города, был покрепче. Его недавно подновили, сделав на шестиметровых стенах машикули и защитив башни крышами. Штурмовать ни город, ни замок Бертран дю Геклен не собирался. По его приказу обе крепости обнесли палисадом, решив взять измором. Когда я прибыл, солдаты уже заканчивали вкапывать колья в валы.

— Твоей задачей будет следить за Ниором, — приказал мне коннетабль Франции. — До него всего четыре лье. Там большой гарнизон. Не могут они не прийти на помощь Сиврею. Нам выгоднее разбить их в открытом поле.

— А разобьем с нашим-то дисциплинированным войском?! — усомнился я.

— Этим я и собираюсь заняться в ближайшее время — научить своих рыцарей выполнять мои приказы, а не геройствовать в ущерб делу, — сказал Бертран дю Геклен.

— Бог в помощь! — не без иронии пожелал я.

После чего со своим отрядом отправился к городу Ниору, разграбив по пути все «английские» деревни, до которых не успели добраться другие «французы». Располагался Ниор на двух холмах на берегу реки Севр-Ньортез, которая впадала в Атлантический океан напротив острова Ре. Река от Ниора и до океана была судоходна, но, поскольку устье контролировали ларошельцы, местным купцам теперь приходилось торговать через посредников. Угадайте, кто были посредниками?! Окруженный болотами, город имел форму кривого пятиугольника и защищался довольно мощными стенами и башнями, возведенными по приказу моего приятеля Генриха Плантагенета и его сына Ричарда Львиное Сердце. Самым интересным был двойной донжон — два квадратных сооружения высотой под тридцать метров, северный немного ниже, с круглыми башнями диаметром метров пять на углах, соединенные куртинами, между которыми, как мне рассказали двор замка. Такое впечатление, что строили два замка, чтобы оставить потом лучший, но понравились оба, вот их и соединили. Но выше донжона была колокольня собора Нотр-Дам с коническим шпилем и высотой примерно метров семьдесят пять. Ниор перешел под власть англичан тринадцать лет назад по мирному договору и сейчас являлся вторым после Бордо по величине из оставшихся у них городов. Впрочем, после осеннего погрома, который учинили англичане, захватив город, население Ниора сильно сократилось.

Базой своего отряда я сделал деревню на середине пути между Ниором и Сивреем. В ней и провели пять дней, наблюдая, как в Ниоре собираются отряды сторонников короля Англии. Два небольших отряда бригантов мы разбили из засад. Я допросил пленного пехотинца — мужчину средних лет с туповатым лицом грузчика, не похожего на профессионального военного, который быстрее всех спрятался под телегу, возле которой шагал, благодаря чему и выжил.

— Командовать армией будут Джон Девро и граф Ангус. Сколько у них воинов, я не знаю. Наш командир говорил, что бригантов будет сотни три или больше, что заплатят нам после того, как разобьем Бертрана дю Геклена, — рассказал он и, опасаясь, видимо, за свою жизнь, добавил с натужной, непривычной для него льстивостью: — Только наши сомневались, что сумеют победить Бретонского Лиса.

— А почему тогда шли на явную смерть?! — удивился я.

— Посмотреть, как дело пойдет, — уклончиво ответил пленный.

Так понимаю, бриганты собирались начало сражения отсидеться за спинами англичан, а потом примкнуть к тому, на чью сторону склонится победа. Я отправил к коннетаблю Франции сообщение, предложив до начала сражения переманить бригантов на свою сторону, пообещав заплатить им не только трофеями. В отличие от командиров короля Эдуарда, у командиров короля Карла деньги на оплату наемников водились, о чем знали бриганты обеих сторон. Просто не всем подфартило вовремя оказаться на нужной стороне. Мишель де Велькур, который ездил к Сиврею, вернулся с положительным ответом на мое предложение. Бертран дю Геклен даже пообещал каждому командиру бригантов по сотне ливров сверху, если перейдут под его руку.

Бригантов в Ниор не пускали. Видимо, англичане не шибко доверяли неблагородным наемникам. Как будто благородные были менее продажными. Руты расположились лагерем на лугу между рекой и лесом. Подсчитать бригантов было трудно, но по количеству шалашей и палаток можно предположить, что собралось не меньше трех сотен.

Я послал к ним пленного:

— Найдешь командира самого крупного отряда и скажешь, что с ним хочет поговорить Венецианец.

Судя по тому, как напряглось лицо пленника, я становлюсь популярной личностью в определенных кругах.

— Пусть приедет сразу после захода солнца к часовне, что на перекрестке. Потолкую с ним с глазу на глаз, — продолжил я. — Если получится, в накладе не останутся все бриганты. Но больше никому и ничего не говори, иначе долго не проживешь.

— Сделаю, как скажешь, шевалье! — радостно заверил пленный, который уже попрощался с жизнью.

Сдавшихся «англичан», какой бы национальности они не были, в последнее время убивали без пощады. Исключение делали только для очень богатых, чтобы содрать с них огромный выкуп.

Часовня эта сложена из серовато-желтого камня-ракушечника, а четырехскатная крыша крыта красновато-коричневой черепицей. Южная и восточная стены увиты диким виноградом. Лоза с маленькими молодыми листьями напоминали сеть из толстых прядей и с большими дырами. Говорят, построили часовню тамплиеры в память о погибшем здесь рыцаре. По одной версии он защищал какую-то реликвию, по другой, более вероятной, — деньги ордена. Обычно паломники и купцы молятся здесь, чтобы дух рыцаря охранял их в пути. Есть мнение, что дух помогает только тем, у кого баланс с богом положительный или хотя бы по нулям. Непонятным оставалось, где можно посмотреть свой баланс, чтобы не переплачивать.

На встречу со мной прибыл отряд человек из двадцати. Двое конные, остальные добирались пешком. Вели себя суетливо. Наверное, опасались засады. Я наблюдал за ними из леса, потому что тоже не был уверен в их честности. Со мной приехала сотня Хайнрица Дермонда. Если что, они должны прикрыть мое отступление.

— Поедешь со мной, — сказал я командиру сотни.

Мы выбрались из чаши на лесную дорогу и неспешно поехали по ней к часовне. Недавно прошел дождь, конские копыта вязли в грязи, отчего почти не слышен был их стук. Солнце уже зашло, но было еще светло, поэтому нас заметили сразу. Когда мы удалились от леса метров на пятьдесят, навстречу нам выехали оба конника. Двигались они с переменной скоростью, чтобы встретиться с нами как раз возле часовни. Напротив меня на вороном жеребце сидел мужчина лет тридцати, коренастый, с длинным руками, заячьей губой и рыжей бородой. Поверх кольчуги надета бригандина с прорехами, края которых покрыты въевшейся, красновато-коричневой ржавчиной. На черном поле щита три серебряных равнобедренных треугольника острием вверх. Рыцарь, однако. Второму было лет двадцать пять, длинный и худой, с костистым флегматичным лицом, на котором неохотно росли усы и борода. Одет в стеганку, поверх которой коротковатая на него бригандина. Конь «коровьей» масти и такой же флегматичный. Щит выкрашен в темно-зеленый цвет, как у оруженосцев и простолюдинов.

— Привет, Хайнриц Дермонд! — поприветствовал второй бригант моего сотника.

— Здорово, Бартоломью де Бурн! — произнес в ответ Хайнриц Дермонд. — А говорили, что тебя убили в Пикардии.

— Ранили в грудь, выкарабкался. Ты же знаешь, я живучий, — растянув в подобие улыбки тонкие губы, процедил Бартоломью де Бурн. — А ты никак рыцарем стал?

— Как видишь! — гордо ответил саксонец.

Рыжебородый рыцарь вроде бы внимательно слушал их разговор, а сам ненавязчиво изучал меня.

— Александр Венецианец, — первым представился я.

— Тассар дю Шатель, — назвался рыцарь.

Судя по имени, бретонец. Если у него нет личных претензий к коннетаблю Франции, легче будет договориться.

— Бертран дю Геклен предлагает вам перейти на его сторону. Возьмет всех. Командирам рут численность от тридцати человек после подписания контракта выдаст премиальные в сумме сто ливров, — сразу перешел я к делу.

Видимо, бриганты ожидали меньше, потому что переглянулись и повеселели.

Быстро справившись с положительными эмоциями, Тассар дю Шатель произнес с наигранным сомнением:

— Надо поговорить с остальными, посоветоваться. Англичане тоже немало обещают.

— Они только обещает, а Бертран дю Геклен платит, — возразил я. — Решение вы должны принять до начала сражения. Потом будет поздно.

— А будет сражение? — с сомнением спросил бретонский рыцарь. — В последнее время вы прячетесь по крепостям, завидев англичан.

— Кто-то прячется, а кто-то нет. В Нормандии мы под командованием Бертрана дю Геклена разбили у Пон-валена один из отрядов Роберта Ноллиса, — рассказал я и добавил, чтобы завлечь бригантов: — В том бою я пленил баннерета Джеффри Уорсли, получил выкуп в пять тысяч флоринов.

— А я взял три сотни за оруженосца, — похвастался и Хайнриц Дермонд. — Сейчас езжу на его коне. — Он похлопал по шее серого в «яблоках», крупного жеребца, на котором сидел.

На бригантов большее впечатление, чем суммы выкупов, произвел вид трофейного жеребца, стоившего франков семьдесят-восемьдесят — примерно столько, сколько оба их коня.

— Можно, конечно, и Бертрану дю Геклену послужить, если он так хорошо платит, — с долей сомнения, как бы еще не приняв окончательное решение, хотя по загоревшимся от жадности глазам было понятно, что с англичанами он уже простился, произнес Тассар дю Шатель. — Я думаю, остальные командиры тоже согласятся.

— Как примете решение, сразу переходите на нашу сторону, чтобы не опоздать, — сказал я.

— Только чтоб на нас не напали, когда пойдем к вам, — потребовал бретонский рыцарь.

— Я предупрежу Бертрана дю Геклена, — заверил его.

После чего мы распрощались и быстро поехали в разные стороны, потому что начало темнеть. В вечерних сумерках часовня казалась покрытой паутиной.

2

Коннетабль Франции Бертран дю Геклен собрал в своем шатре всех командиров на совещание. Набилось человек двадцать. Бароны и командиры крупных отрядов сидели за столом или на сундуках и кроватях, остальные стояли. Я сидел за столом слева и через одного человека от Бертрана дю Геклена. Звали этого человека Ален де Бомон. Он был из так называемой «французской» ветви Бомонов, которые не последовали за Вильгельмом Завоевателем, состоял в дальнем родстве с английскими Бомонами, а следовательно, и со мной. В отличие от островных родственников на аристократа он был не похож. Если Алена де Бомона переодеть, то принял бы его за трактирщика. В придачу от него так разило конским потом и немытым телом, что я старался дышать через раз. Обычно коннетабль угощал пришедших вином, но сегодня ритуал был нарушен.

— Англичане будут здесь не позже полудня, — сообщил Бертран дю Геклен новость, которую привезли мои разведчики. — Лежит ли у вас сердце сразиться с ними?

— Да! — дружно ответили командиры.

— Благодарение господу, монсеньор, мы очень этого хотим! — дал более расширенный ответ Ален де Бомон.

— У меня условие, за несоблюдение которого будет казнен каждый, будь он сеньор или простой копейщик: никто не выходит из строя до моего приказа! — потребовал коннетабль Франции. — Повторяю: каждого, кто выйдет вперед флага, без команды бросится в атаку, прикажу повесить, как предателя!

Слова его не очень понравились рыцарям. Как же они сумеют показать свою доблесть и отвагу, если не помчатся смело на врага?! Но спорить с Бертраном дю Гекленом никто не решился.

— Построимся четырьмя полками: два впереди и два сзади. Правым передним будет командовать Жоффруа де Марней, — показал коннетабль на сидевшего от него справа командира, — левым передним — Ален де Бомон, правым задним — Жан де Бомануар, левым задним, — коннетабль показал на человека, который сидел справа от меня, — Ивэн де Лаконе.

На меня командиры посмотрели так, будто моя песня спета.

Поняв из мысли, Бертран дю Геклен объяснил:

— У Венецианца будет особое задание.

Все подумали, что я ударю из засады. Так оно и есть, только не по тем, кто прибудет к полудню. Мы с коннетаблем поговорили перед совещанием и пришли к выводу, что гарнизон обязательно поспешит на помощь своим, ударит нам в спину. Вот я со своим отрядом и позабочусь о них.

Мои арбалетчики рассредоточился, спрятался за валом, телегами и в шалашах вдоль пути, по которому бросятся в атаку гарнизоны города и замка. Сделали это незаметно, во время суеты в лагере, когда наша армия начала строиться для боя. Осажденные наблюдали за нами со стен и башен. Они видели и пришедших им на помощь. Англичане остановились примерно в километре от нашего лагеря и тоже начали строиться. Только бриганты продолжали двигаться вперед. Видимо, решили остаться на стороне англичан, иначе бы прятались за их спинами. Сейчас раздразнят наших и побегут назад, увлекая преследователей в засаду. Француза знают этот дешевый прием, но каждый раз ведутся на него. Видимо, надеются, что на этот раз их удивят чем-нибудь новеньким.

Я слишком хорошо думал о бригантах.

Когда до строя французов стало ближе, чем до англичан, наемники остановились и дружно заорали:

— Бертран дю Геклен, мы переходим на твою сторону, как договорились!

Коннетабль Франции соизволил выйти из строя и прокричать:

— Я беру вас на службу! Заходите за правый фланг и становитесь позади моих полков!

Вести свою армию в атаку он не спешил. Справа от нас была роща. Коннетабль боялся, что там может оказаться засада. Он послал туда разведчиков, вестей от которых пока не было. Мне кажется, Бертран дю Геклен был самым осторожным, предусмотрительным из всех командиров этой войны. Даже меня переплевывал в этом плане. Только после того, как бриганты сообщили ему, что в роще нет засады, коннетабль Франции повел своих бойцов в атаку. Пешими. И сам коннетабль Франции неспешно ковылял на коротких ногах впереди, вместе с рыцарями и оруженосцами в прочных доспехах и с большими щитами. Они будут прикрывать от стрел идущих сзади.

Зато англичане изменили своей обычной, защитной тактике и тоже пошли в атаку. Подозреваю, что их взбесила измена бригантов. В середине рыцари и копейщики, на флангах лучники. Когда дистанция между армиями сократилась метров до ста пятидесяти, лучники остановились и начали обстрел. Били не прицельно, навесом, так сказать, по площадям. Пусть небольшой, но все-таки наносили урон. Французы сразу остановились, закрылись щитами, а английские рыцари, нет бы подождать, когда лучники расстроят ряды противника, наоборот пошли быстрее, вскоре помешав им стрелять. Чем свели к нулю свое главное преимущество. Видимо, последние победы уверили англичан в том, что непобедимы в принципе, а не потому, что имеют такое оружие, как длинные луки. Коннетабль Франции Бертран дю Геклен понял их ошибку и тоже повел своих воинов в атаку.

Я успел увидеть, как столкнулись с истошным ревом передние шеренги обеих армий. Дальше только слушал звон оружия и вопли и стоны людей, потому что сосредоточил внимание на городе и крепости. Выехало около шестидесяти всадников. Передние вооружены длинными копьями. Наверное, собираются ударить строем клин в спину нашей армии. Задумка неплохая. Только вот получится не совсем так, как они хотели.

Впереди ехал рыцарь. Я не видел его герб, потому что был справа, зато оценил выкрашенное в красный цвет перо страуса, прикрепленное к шлему-бацинету с забралом, напоминающим тупую морду мастифа. Кстати, за одного английского мастифа здесь дают дюжину французских гончих. Поверх кольчуги с длинными рукавами на рыцаре была бригантина с основой из светлой кожи. Надеть сюрко со своим гербом он не соизволил. Наверное, и так жарко. Длинное копье с черным древком держал острием вверх и прислонив к правому плечу. Конь под ним был рыжей масти с белыми «чулками» на передних ногах. Голова жеребца защищена металлически шанфроном, шея и грудь — кринетом и пейтралем из кольчуги, нашитой на кожу. Задняя часть туловища была закрыта только попоной. Как ни жалко мне было коня, рыцарь стоил дороже во много раз. Я кивнул стоявшему рядом за высоким шалашом Анри де Халле, чтобы исполнил на горне сигнал к бою, и с первыми звуками выстрелил из лука в правый бок рыжего жеребца, возле заднего бедра. Животное от боли лягнуло воздух, из-за чего наездник выронил копье, но удержался в седле. Правда, ненадолго. Конь резко припал на задние ноги, будто хотел сесть на задницу и немного склонился влево. Рыцарь вылетел из седла спиной вперед, упал плашмя навзничь. Шит отлетел в одну сторону, шлем — в другую, открыв крупную голову с большой лысиной на темени, напоминающей тонзуру. После такого падения очухиваются не скоро.

Затем я стрелял только по людям. Брать в плен всякий сброд нам ни к чему. Последнюю стрелу послал в пытавшегося ускакать в город лучника. В его спине уже торчали два арбалетных болта. Наверное, стеганка хорошая, многослойная. Я выстрелил в шею, открытую, потому что шлем у лучника был маленький, не имел назатыльника. Кто к нам со стрелами пришел, тот от стрелы и погиб. До ворот лошадь доскакала без всадника.

— Вперед! — крикнул я своим бойцам.

Времени рассиживаться у нас нет. Рядом сеча идет лютая. Англичане прорвали передний полк правого фланга, но оказались зажатыми двумя из второй линии. Отступать им теперь некуда, поэтому рубятся отчаянно. Французы, которых больше, тоже отступать не собираются. Они давно ждали этой возможности сойтись в рукопашной и отомстить за прошлые поражения.

Мои бойцы быстро добили раненых, в том числе и легких. Пленили только двоих командиров — рыцаря Робера Микона и оруженосца Никотена л`Эско, причем первого привели под руки, потому что покачивался, как пьяный. Из носа у него текла густая кровь, делая красными светло-русые усы и бородку в форме вытянутого полуовала.

На вид ему было года тридцать три, а произнес обиженно, совсем, как мальчишка:

— Это не по-рыцарски — нападать из засады!

— А бить в спину — по-рыцарски?! — удивился я и подковырнул: — Или ты собирался объехать и напасть спереди?!

— Вы знали, что мы нападем, — произнес он в оправдание.

— Тогда ты глупее, чем я думал, потому что должен был догадаться, что мы встретим вас! — бросил ему и приказал своим людям: — Надежно свяжите их. Двое пусть останутся стеречь. Остальные, по коням!

Англичане еще сражались, но было понятно, что долго не продержатся. Я повел своих бойцов в обход сбившихся в кучу, перемешавшихся англичан и французов. Где-то там, впереди, были лучники. Доспехи на них легкие, поэтому вряд ли полезут в свалку, где у них шансов маловато. Наткнулись на них сразу же, как только обогнули левый фланг французских воинов. Я недооценил лучников. Они-таки полезли в бой, помогая своим рыцарям, которых становилось все меньше. Мы ударили лучникам в спину. Я убил двоих пикой ударами в спину. В теле второго она застряла, пришлось выронить. Дальше бил булавой. По головам сверху и сбоку, в район виска, где шлем защищает слабее. Рядом кололи пиками и рубили короткими фальшионами, наклоняясь вбок, чтобы дотянуться, мои арбалетчики. В свалке грозные английские лучники превратились в легкую добычу. Мы перебили их за несколько минут, после чего поскакали к правому флангу.

Там группа англичан, человек двадцать, медленно отступали в сторону рощи, из которой Бертран дю Геклен опасался нападения. Это были лучники, которые прикрывали с боков воина с двуручным датским топором, оба лезвия которого были в многочисленных зазубринах, отчего напоминали неумело сделанные пилы. Судя по богатым доспехам и сюрко, это знатный рыцарь. Герб так забрызган кровью, что не разберешь, что на нем изображено. Рыцарь устал махать тяжелым топором, движения замедлились. Война — это все еще тяжелый физический труд, требующий постоянных тренировок, а на них у знатных сеньоров стало не хватать времени. Рыцарь не успевал попасть в наседавшего, верткого воина с обычным мечом, скорее всего, оруженосца, но и не подпускал его близко, продолжал медленно пятиться к роще. Справа от рыцаря было свободное пространство, чтобы никто не мешал размахиваться. Я подождал, когда он махнет топором в очередной раз, рывком бросил туда коня и, поравнявшись с рыцарем, ударил шестопером сверху по шлему-бацинету, вытянутое, острое забрало которого было свернуто вправо. Таким ударом трудно убить, потому что под шлемом сверху прокладка из войлока, часто двух-трехслойная, а на голове у многих еще и шапочка кожаная или шерстяная. Зато легко вырубить. Что и случилось. Англичанин выронил топор, но сам не упал, а только осел на землю, схватившись двумя руками за шлем. Наверное, в голове сейчас пчелы роятся.

— Это мой! — прикрикнул я на французского оруженосца, который до этого сражался с ним, а теперь намеривался объявить своим пленником.

Оруженосец, оценив мой шестопер, занесенный для удара, выругался и быстро побежал к другой группе англичан, которые еще пытались защищаться. Такой шанс захватить пленного и получить выкуп не скоро ведь подвернется. Не так уж и часто французы разбивают англичан. Надо было не упустить его.

Мои бойцы перебили остальных, отступавших к роще, и, согласно данной перед боем установке, под командованием своих сотников поскакали по полю к тому месту, где англичане оставили лошадей и обоз. Туда они доберутся первыми и добычи захватят больше, чем на поле битвы.

Я подождал, когда англичанин очухается, после чего поставил его в известность:

— Ты мой пленник. Назовись.

— Граф Ангус, — послышался глухой голос из-под шлема.

— У тебя появилась хорошая привычка сдаваться мне в плен! — сказал я насмешливо, снимая свой шлем.

Граф Ангус снимать шлем не спешил, поэтому не могу сказать, какое у него было выражение лица, когда узнал меня.

Попал в плен и Джон Девро — второй командир пришедших из Ниора англичан, а также множество рыцарей и оруженосцев, английских и гасконских. Ни одного неблагородного воина английской армии в живых не осталось. Кроме тех, конечно, кому удалось сбежать, а таких было немного. Англичане настолько были уверены в победе, что расседлали лошадей и, спутав им ноги, отпустили пастись. Поэтому мои бойцы захватили весь табун и обоз, быстро и легко перебив слуг и пажей, оставленных охранять имущество.

3

Коннетабль Франции Бертран дю Геклен принимал поздравления. Запачканный кровью и грязью с головы до ног, он стоял возле своего шатра, мелкими глотками пил вино из серебряного кубка, а его слуги наливали из открытой бочки емкостью литров на сто всем, кто подходил, если было во что наливать.

— Мы их отымели! — задорно произнес Бертран дю Геклен и жестами показал, что именно мы сделали с англичанами.

Стоявшие рядом командиры и солдаты весело заржали. После боя смех не такой, как перед ним. Искреннее, раскатистее, громче. Это выплескивается страх, загнанный на самое дно души перед боем. В бою забываешь про страх. Иначе побежишь, управляемый им, и, если останешься жив, смеяться будешь натужно, визгливо, стрёмно.

— Взял кого-нибудь в плен? — поинтересовался Бертран дю Геклен.

— И не просто кого-нибудь, а графа Ангуса, рыцаря Робера Микона и оруженосцев Никотена л`Эско и Джеймса Виллоугби, — ответил я.

Последнего, тяжелораненого, захватили мои бойцы. С графа весь выкуп достанется мне, потому что захватил его в индивидуальном бою, с остальных — треть, как командиру, а две трети будут поделены между бойцами отряда.

— Уступи мне графа Ангуса, дам пять тысяч, — потребовал коннетабль.

Я знал, что граф липовый, что за душой у него от силы тысяча ливров, награбленных в последнее время, но предупреждать Бертрана дю Геклена не стал. Во-первых, я могу недооценивать грабительские способности графа Ангуса; во-вторых, коннетабль — далеко не бедный человек, пять тысяч для него — не деньги; в-третьих, как я заметил, этот малорослый выходец из бедного бретонского рода дружит с манией величия, пока, на наше счастье, не в опасной форме, поэтому обожает брать в плен знатных и богатых. Сейчас он ведет переговоры об обмене Джона Гастингса, графа Пемброука, попавшего в плен под Ла-Рошелью, на свои владения и графский титул в Кастилии. У него теперь был титул французского графа де Лонгвиля, полученный от Карла Пятого. Говорят, коннетабль надеется получить за английского графа сто тысяч флоринов, но, думаю, дело не только в деньгах. Джон Гастингс — потомственный граф. Первой его женой, умершей во время родов, была дочь короля Эдуарда Третьего. И такой знатный сеньор будет пленником когда-то бедного бретонского рыцаря, теперь, правда, тоже графа.

— Он твой, — сказал я и поделился сообщением моих бойцов: — Вроде бы ни один англичанин не ускакал в сторону Ниора, а пешие доберутся не раньше утра. Там не знают, кто победил, а гарнизон должен быть небольшой, два-три десятка человек.

— И ты предлагаешь… — он запнулся, не договорив, потому что сразу начал просчитывать, как лучше воспользоваться ситуацией.

Бертран дю Геклен нравился мне тем, что не страдал рыцарскими комплексами, не стеснялся использовать хитрость. Вот и сейчас глаза его загорелись. Коннетабль посмотрел на солнце, прикинул, наверное, расстояние до Ниора.

— Если поспешить, приедете в сумерках, — подсчитал он. — Только вот откроют ли вам ворота?

— Возьму с собой командиров бригантов, которых гарнизон знает, — предложил я.

— Бери их знамена, переодень в их сюрко с гербами своих бойцов, которые поедут передними, — и вперед! — разрешил Бертран дю Геклен, а потом повернулся к стоявшему рядом Алену де Бомону и приказал: — Допивай вино и иди поговори с гарнизоном Сиврея. Скажи, что перебьем всех, если не сдадутся, а будут рассудительными, отпустим в Бордо с оружием, лошадьми и деньгами.

— Уверен, что они не захотят погибать! — с самодовольной усмешкой произнес мой дальний родственник.

С мокрыми от вина губами Ален де Бомон еще больше походил на трактирщика. Наверное, благодаря этому и пользовался расположением коннетабля Франции.

По словам бретонского рыцаря Тассара дю Шателя, одного из командиров бригантов, перешедших на нашу сторону, который сейчас скачет рядом со мной, Ниор остались охранять гасконцы. Лишь в замке несколько англичан, в основном выздоравливающие после ранений. Ему можно верить. Тассар дю Шатель знает, что подъедет к городским воротам первым. В его интересах, чтобы нас не разоблачили, иначе первым получит арбалетный болт в какую-нибудь важную часть тела. В случае удачи ему перепадет еще сто ливров, как пообещал коннетабль Франции.

Тассар дю Шатель еще не получил деньги за переход на нашу сторону, поэтому спрашивает:

— Надолго задерживают выплаты?

— Наградные обычно сразу дают, — успокаиваю я. — Аванс и расчет могут придержать недели на две-три.

— Это нормально! — весело произносит бретонский рыцарь.

Смотря с чем сравнивать. Если с задержкой почти на год, как сложилось сейчас у англичан, то три недели — действительно, ерунда. Меня же, привыкшего в двадцать первом веке получать день в день, любая задержка сильно раздражает. Никак не отвыкну от этой привычки, хотя от будущего меня отделяет уже черт знает сколько лет.

Мимо часовни опять ехали в сумерках. Она была как бы опутана толстой паутиной. Тассар дю Шатель перекрестился на часовню и тихо прошептал молитву, забавно шевеля заячьей губой. Сейчас будет самый ответственный момент операции. Если хотя бы один их спасшихся англичан добрался до города, нас ждет теплый прием.

Городские ворота были закрыты, мост поднят. На надвратной башне стояли человек пять, молча смотрели на нас. У меня появилось нехорошее предчувствие. Остановил коня метрах в десяти от того места, где будет край подъемного моста, и приготовился быстро развернуться. За спиной у меня висит надежный щит. Если не поймаю арбалетный болт грудью, есть шанс выбраться невредимым.

— Чего ждете?! Разве так встречают победителей?! А ну-ка, быстро опускайте ворота! — прикрикнул на стражу Тассар дю Шатель.

— Совсем обленились сукины сыны! — добавляю я на английском.

Не успел я закончить фразу, как мост начал опускаться. Видимо, люди уже стояли наготове. Цепи, на которых он висел, звякали так, будто брашпилем майнают якорь.

— Много взяли добычи? — на гасконском диалекте поинтересовался с башни стражник.

— Много! Одних только пленных сотни две! — крикнул повеселевший бретонец. — Завтра увидишь!

— Так им и надо, французским собакам! — произнес злорадно гасконец, который себя французом не считал.

Край моста тяжело ударился о дубовый брус, служивший ему опорой. Мой конь испуганно шарахнулся. Я натянул поводья, подождал, когда он успокоится, после чего направил на мост. Подкованные копыта моего жеребца гулко застучали по сухим дубовым доскам. У Тассара дю Шателя конь был не подкован, стучал копытами глуше. Такая роскошь, как подковы, особенно летом, пока не всем по плечу. Или по копыту?! Ворота окрылись наружу. Двое безоружных стражников, придерживающих створки, без особого интереса смотрели на нас. Они опознали бретонского рыцаря, приметного из-за заячьей губы, а я мог быть из гарнизона Сиврея или из какого-нибудь отряда, примкнувшего к армии перед самым сражением. Когда они поймут свою ошибку, будет поздно.

Впрочем, уже поздно, потому что мы с Тассаром дю Шателем миновали тоннель надворотной башни, выехали на городскую улицу, вымощенную булыжниками. Здесь стояли еще два безоружных стражника, придерживали створки внутренних ворот. Улица была пустынна. По словам бретонского рыцаря, англичане прошлой осенью перебили большую часть горожан. Зимой появились новые жители, заняли ставшее бесхозным жилье, но все равно больше половины домов пустовало. В некоторых дворах были нараспашку ворота, а в домах — двери. Такое впечатление, будто город разграбили всего несколько дней назад.

Убедившись, что половина отряда въехала в город, я остановился и громко крикнул:

— Начали!

Две пары стражников на воротах, наверное, так и не поняли, за что их убили. Те трое, что были в башне, сразу сдались, включая и гасконца, который обозвал нас собаками. Его опознали по голосу и повесили на бревне, выступающем с городской стены наружу и предназначенной именно для этого. Самое интересное, что даже его сослуживцы не возмутились, что казнят сдавшегося в плен. Сам виноват, не надо было оскорблять!

Отряды по двадцать человек поскакали к другим городским воротам, чтобы сменить караулы. Полусотня Мишеля де Велькура направилась к замку. Внутрь нас вряд ли пустят. Своих сеньоров англичане наверняка знают по голосу, а чужим ворота не откроют. Нам это и не надо. Всего лишь блокируем выход, чтобы сдуру не напали. Их там человек десять. Завтра утром выторгуют сносные условия и сдадутся.

— Где тут можно остановиться? — спросил я Тассара дю Шателя.

— Есть тут дом богатого купца в центре, у него обычно останавливались те, кому в замке места не хватило, — ответил он. — Лучше вряд ли найдешь.

— Показывай, — сказал я и, чтобы отблагодарить, предложил: — Если утром поскачешь в Сиврей и сообщишь, что Ниор наш, уверен, что Бертран дю Геклен выдаст тебе наградные сразу.

— Съезжу с удовольствием, если дашь человек десять сопровождения! — согласился бретонский рыцарь.

— Обязательно, — пообещал я.

Времена сейчас такие, что даже вооруженному рыцарю опасно ездить одному.

4

В Ниоре армия задержалась на четыре дня. Отдохнули, разобрались с пленными, разделили трофеи. Для многих сражение под Сивреем оказалось очень прибыльным. В том числе и для меня. В придачу Бертран дю Геклен отвалил лично мне пятьсот золотых за захват Ниора и еще тысячу разделили бойцы моего отряда. Кое-кто из моих арбалетчиков был уже богаче некоторых рыцарей. Впрочем, у большинства деньги надолго не задерживались. За нашей армией следовала вторая из девиц легкого поведения и маркитантов, которые быстро и ловко опорожняли карманы солдат.

Следующим захваченным городом стал Лузиньян. Он находился километрах в двадцати пяти от Пуатье в сторону Ла-Рошели. Мои разведчики километрах в трех от города встретили дозор горожан, которые сообщили, что мэр готов передать ключи от Лузиньяна лично Бертрану дю Геклену. Что и сделал, когда коннетабль Франции с небольшим отрядом подъехал к главным воротам. Лузиньянцы присягнули королю Франции и немного заработали, продав нам продовольствие и по дешевке скупив у солдат трофеи.

Потом мы отправились на юго-запад, где на дороге, связывающей Ангулем и Бордо находился замок Шатель-л`Аршер, а возле него обнесенный валом городок с таким же названием. Замок был окружен широким рвом и стенами высотой шесть метров. Башни имел круглые, недавно перестроенные. Гарнизон был человек сто солдат плюс часть горожан. Там мы задержались на шесть дней, но времени ушло не на осаду и штурм, а на ожидание, пока сеньора Жанна де Плэнмартен, жена Жискара д’Англа, находившегося в плену у кастильцев, повидается с Жаном, герцогом Беррийским. Ее проводил в Пуатье к герцогу эскорт из рыцарей. Там дама упала на колени перед братом короля и вымолила, чтобы ее не трогали до возвращения мужа из плена, поскольку без его ведома она не имеет права принимать решение, поклявшись, что не будет сражаться ни на чьей стороне, а также увеличивать гарнизон замка, его запасы и артиллерию. Вот такая вот странная война между сеньорами. Вполне возможно, что нам опять придется приходить к Шатель-л`Аршеру и штурмовать его, когда гарнизоном будет командовать муж, очень опытный воин.

Дальше был город Мортмер, в котором тоже засела дама, но на этот раз вдова сеньора де Мортмера. Этой пришлось самой принимать решение, поэтому она без колебаний присягнула королю Франции, передав под его власть и свой замок Дидон. Теперь Пуату, Сентонж и ЛаРошель были полностью освобождены от англичан и их союзников. Коннетабль Франции разместил гарнизоны в городах и замках, а остальных распустил.

— Я съезжу к королю, обсужу с ним дальнейшие действия (понимай: получу награду), после чего возобновим кампанию, — сказал он командирам рут, в том числе и мне, собрав нас в своем шатре и угостив отличным белым вином. — Вы свободны самое меньшее на месяц, а потом пойдем на север, в Бретань. Так что находитесь где-нибудь неподалеку от ее границ.

Я со своим отрядом отправился домой. ЛаРошель, конечно, находится не рядом с Бретанью, но и не далеко от нее. Может, мне так кажется из-за привычки к российским расстояниям.

Помню, в двадцать первом веке разговорился с голландцем, старшим механиком. Они за два года обучения в своих мореходках получают два диплома — штурмана и механика. Дослужившись до капитана, этот решил, что механиком быть лучше, и вскоре дослужился до старшего. В России на получение двух таких дипломов ушло бы больше времени, чем у него на учебу и две стремительные карьеры. И при этом голландцы считаются лучшими моряками, чем русские.

Так вот, как-то сидели мы с ним в кают-компании за пивком и марихуаной (на голландских судах разрешено и то, и другое), и он спросил:

— Где ты живешь?

— Недалеко от Москвы, километров четыреста, — ответил я.

— Четыреста?! — переспросил он.

— Да, всего четыреста, — повторил я и вспомнил, что Голландия в длину немного больше, а в ширину меньше.

— Я вырос в семидесяти километрах от Амстердама. Мой городок считался такой глухоманью! — сообщил он и зашелся от смеха: то ли дурь вставила, то ли осознал всю комичность своего комплекса провинциала.

Административный бальи Ла-Рошели, бывший ее мэр Жан Шодерон, побурчав немного, разместил на постой всю мою руту, обеспечив солдат не только жильем, но и бесплатным питанием. Может быть, щедрость его объяснялось известиями, что к нашим берегам направляется большая эскадра англичан. Командовал ей Вильям Монтегю, граф Солсбери. Я помнил первого графа Солсбери. Звали его Патрик Фиц-Вальтер. В бытность констеблем Солсбери он своевременно переметнулся на сторону императрицы Мод. Предательство было оплачено вновь созданным графским титулом. Эскадра последнего графа Солсбери сожгла стоявшие на рейде Сен-Мало семь кастильских кораблей. Не лишенные скромности ларошельцы были уверены, что Эдуард Третий вознамерился в первую очередь отомстить именно им, поэтому три сотни опытных бойцов, размещенных в городе, позволяли с пренебрежительной улыбкой поминать английскую эскадру и даже самого английского короля.

Пока мы отдыхали, до Ла-Рошели добрались важные известия. Умер король Шотландии, наш союзник. Детей у него не было, поэтому корону наследовал племянник Роберт Стюарт, у которого аж одиннадцать сыновей. Как ни странно это звучит для людей двадцать первого века, но многочисленность сыновей помогла их отцу стать королем, потому что считаются знаком божественного покровительства. Если бог невзлюбил кого-то, то детей не будет вовсе или родятся одни девки, что по меркам четырнадцатого века одно и то же. Я помнил, что Стюарты будут править Британией. Эти ли — не знаю. Второй новостью был очередной мир, заключенный между Карлом, королем Франции, и Карлом, королем Наваррским. Последний имел сомнительные права на трон и непомерные амбиции, что автоматически делало его врагом первого, и вполне реальные и немалые владения еще и во Франции, в основном в Нормандии, откуда его отряды постоянно нападали на соседей, которые отказывались признавать Наваррца своим королем. На этот раз ему пришлось оставить в заложниках двух своих сыновей, Карла и Пьера. Это назвали передачей дяде на воспитание.

Случилось и важное событие местного масштаба. Хайнриц Дермонд женился на молодой вдове-купчихе, племяннице Жана Шодерона. Она владела домом в центре Ла-Рошели, солеварней, большим виноградником с давильней неподалеку от города и долями в двух торговых кораблях. Я заметил, что местные купцы предпочитали владеть не целым кораблем, а частями в нескольких. Раскладывали яйца в разные корзины. Потерять корабль из-за шторма или пиратов можно запросто, а так был шанс что-то сохранить. Я не удивился, когда узнал, что рыцаря распределили на постой именно к родственнице бальи. Еще меньше удивился, когда узнал, что у порядочной вдовы вдруг начал увеличиваться живот. Наверное, ветром надуло. В этих краях частые и сильные западные ветры. Решение рыцаря жениться на вдове было и вовсе само собой разумеющимся. Он ведь тоже теперь не тот бедный оруженосец, который жил на милости земляка. Думаю, эта семейка в ближайшее время прикупит еще один виноградник или солеварню и вложится в несколько торговых кораблей.

Английская армия покидать Сен-Мало не собиралась, поэтому Жан Шодерон начал чуть ли не ежедневно напоминать мне, что пора бы рассредоточить пару сотен по другим городам. Новому его родственнику Хайнрицу Дермонду разрешалось вместе со своей сотней остаться в Ла-Рошели. Меня всегда поражало умение французов сочетать личные и общественные интересы. На счастье административного бальи вскоре пришел приказ от коннетабля Франции прибыть в Анжер, чтобы оттуда двинуться в Бретань и наказать ее правителя Жана де Монфора за измену.

5

Война становится скучной. Кампания больше напоминает прогулку Мы движемся в сторону Сен-Мало. Нам сдались без боя Ренн, Динан, Ванн. Я уже воевал в этих местах и примерно так же расслабленно, но на стороне Плантагенетов. Видимо, природа здесь не располагает к воинственности, поэтому жители предпочитают без угрызений совести переходить на сторону сильнейшего. Впрочем, не все такие.

Город Люзимон мой язык не поворачивался назвать крепкой крепостью. Стены ниже шести метров и давно не ремонтированные. Башен всего семь и те прямоугольные. Гарнизон малочислен. Не знаю, на что они надеялись или что хотели доказать. Верность своему сеньору, который, как до нас дошли известия, сбежал в Англию?! Поскольку мне надоела война без трофеев, за одну зарплату, я решил ночью испытать судьбу. К тому же, война — это самый тяжелый наркотик. Подсаживаешься на нее медленно, зато потом очень трудно соскочить. Если долго не бывает мощного выброса адреналина в кровь, начинается ломка. Жизнь из цветной превращается в черно-белую и такую тусклую, что хочется удавиться.

— Долго собираешься осаждать город? — спросил я Бертрана дю Геклена.

— Думаю, за неделю управимся. Засыплем ров, а потом начнем штурмовать. Твои арбалетчики будут прикрывать, — поделился своими планами коннетабль Франции.

— Осажденные могут раньше сдаться, — предположил я.

— Я не приму капитуляцию. Город захватить не трудно, а надо кого-нибудь жестоко наказать в назидание другим, — сказал он.

— Если я захвачу Люзимон раньше, центр города мой, — предложил я.

— Идет, — сразу согласился Бертран дю Геклен, даже не поинтересовавшись, как я собираюсь захватить город.

Да как обычно. Большинство крепостей захватывают не штурмом, а благодаря недочетам в обороне, среди которых главное место занимает человеческий фактор. Кому-то нужны деньги, кому-то не хочется голодать и умирать, кому-то надоедает в полной мере исполнять свои обязанности. Я обратил внимание, что на городских стенах было мало профессиональных военных, и те ушли, когда поняли, что штурм случится не скоро. Значит, ночью в карауле будут горожане, необученные и не привыкшие к службе.

В группу захвата я отобрал двадцать человек, самых опытных. Повел их сам. Пора встряхнуться. Короткая летняя ночь была безлунна и темна. Звезды казались ближе, чем в светлые ночи. Я по привычке, не знаю, зачем, нашел Большую Медведицу и с ее помощью — пять расстояний между двумя крайними звездами ковша и по линии, проведенной через них, — Полярную. Делаю это на автомате. Даже в двадцать первом веке находил, хотя тогда она была мне абсолютно не нужна. Наверное, срабатывал инстинкт, наработанный предками, среди которых, уверен, было много моряков. Точно так же мы, проходя мимо открытой двери в помещение, даже знакомое, каждый раз будем заглядывать в него. Не из-за чрезмерного любопытства, а бессознательно предполагая возможность нападения оттуда на нас. «Кошек» у нас было две. Третью где-то потеряли или забыли. Давно не пользовались — вот и сработал человеческий фактор. Собак на стенах не было. Мы бесшумно перебрались по сколоченному днем мостику через ров возле самой высокой и крепкой куртины, которую, как я надеялся, будут охранять хуже всего. Нападение здесь ожидают в самую последнюю очередь. Основные силы защитников сосредоточены в слабых местах. Деревянных галерей на стенах не было, поэтому обе «кошки» надежно зацепились за камни между зубцами. Два бойца в темной одежде полезли вверх по веревкам с мусингами. Наверху их никто не встретил. Я полез вторым. Шершавые камни стены еще сохранили дневное тепло, к ним было приятно прикасаться. Взобрался легко. Моему телу ведь сейчас всего лет тридцать или немного больше. Из доспехов на мне только шлем и кольчуга поверх стеганки. Вооружен луком, саблей и кинжалом. Стрел взял два колчана, но второй несет Жак Оруженосец, который поднялся вслед за мной.

Когда вся группа взобралась на стену, я жестами показал, чтобы следовали за мной, отставая метра на три. Впрочем, они и сами это знали. Столько раз отрабатывали на тренировках. Гонял их не зря — передвигались бесшумно. То ли сказывалось мое детство в подвалах, то ли зрение у меня такое, кошачье, но ночью вижу лучше, чем многие люди, и темноты не боюсь. Сторожевой ход был разбитый, в колдобинах. Такое впечатление, что по нему на телегах ездят. Чтобы не споткнуться, я двигался медленно и плавно.

Наверное, поэтому я первым заметил часового, который стоял полубоком ко мне, прислонившись плечом к зубцу, и смотрел на костры в нашем лагере. Короткое копье держит двумя руками и прижимает к правому плечу. Часовой без шлема, длинные волосы завязаны сзади конским хвостом. Одет то ли в короткую кожаную куртку, то ли стеганый жиппон. Я замер, ожидая, когда он повернется ко мне спиной. Наверное, часовой почувствовал мое присутствие, потому что резко повернулся ко мне всем телом и наклонил копье.

Упреждая его крик, произнес сурово:

— Спишь, негодяй?!

— Нет… мессир, — запинаясь, ответил он.

Судя по голосу, часовому лет шестнадцать-семнадцать. Опытный вояка уже бы заорал. Этот пытается сообразить, кто я такой. В осажденных городах собирается много народа, в том числе незнакомых. В первый день осады всех уж точно не знаешь.

Не даю ему время на воспоминания, сердито спрашиваю:

— А остальные где?

— Там, — кивает он в сторону башни.

— Веди! — властно приказываю я.

Часовой совершает вторую ошибку — подчиняется приказу и поворачивается ко мне спиной, чего бывалый солдат ни за что бы не сделал. Я быстро и бесшумно приближаюсь к нему и бью кинжалом в углубление на шее чуть ниже основания черепа. Левой рукой я подхватываю тяжелое тело, которое медленно оседает, бесшумно укладываю его. Копье схватить не успеваю, и оно падает, царапнув зубец. Вроде бы шум его падения не привлек ничьего внимания. Я жду несколько минут, чтобы убедиться в этом, после чего дважды негромко щелкаю пальцами: продолжаем движение.

В башне тускло чадит подвешенный под низким потолком, масляный светильник, наполняя помещение горьковатым запахом. Рядом с входом стоит широкая корзина, наполненная арбалетными болтами. В центре — стол, а возле него две лавки, на которых спали, подложив под голову котомки, еще два часовых, один постарше, с густой темной бородой, второй — ровесник убитого мною на куртине и с таким же конским хвостом, который свисал к полу. Я показал Жаку Оруженосцу на молодого. Старший проснулся сразу, едва я дотронулся до его плеча, словно ждал этого. В его глазах не было ни испуга, ни удивления, а сладкое прощание со сном. Я перевел взгляд на его шею. Меня учили не смотреть в глаза тому, кого убиваешь, иначе его душа запомнит тебя и будет преследовать, навещая во снах и наяву. Не знаю, так ли это, но на всякий случай взгляд отвожу. Левой ладонью я закрыл ему рот и нос. Усы и борода жесткие, колючие. Наверное, недавно подстриг. Убивал с тем же равнодушием, с каким отрезал голову живой рыбе. На войне быстро нарабатывается искренняя убежденность, что враг — это не человек. Наверное, защитная реакция. Левую ладонь потер о рубец столешницы, соскребывая чужие слюни. Жак Оруженосец перерезал гайтан на шее убитого им стражника и спрятал в кармашек в ремне серебряный крестик, запачканный кровью.

Часовой на верхней площадке надвратной башни спал, сидя в углу. Щит и копье стояли рядом, прислоненные к парапету. Если бы не копье, я прошел бы мимо, не заметив спящего. Этот был немолод и, скорее всего, из городской стражи. В стражники, которых в будущем будут называть полицейскими, идут те, кто хочет не просто лодырничать, а еще чтобы все боялись его. Те, кого действительно надо бояться, идут в бандиты. Я бужу его и убиваю. Пощелкав пальцами, подзываю своих бойцов.

Город можно считать захваченным. Даже если сейчас поднимется шухер, отсюда нас не смогут выкурить до рассвета, а там помощь подоспеет. Поэтому я отправляю пять человек дальше по стене, чтобы зачистить всю эту сторону, еще пять оставляю на верхней площадке башни, а десятерым приказываю спуститься вниз и разобраться с караулом. Сам тоже остаюсь наверху, кладу лук на парапет, обращенный внутрь города, а колчан прислоняю к каменной кладке у своих ног. Жак Оруженосец прислоняет рядом второй колчан со стрелами. Отойдя от меня вбок на пару шагов, кладет на парапет свой арбалет. Остальные четверо бойцов без приказа делают то же самое. Мы будем прикрывать сверху.

Приходит один из посланных в караульное помещение и докладывает, что оно зачищено.

— Как только начнет светать, открывайте ворота, — напоминаю я.

Вскоре возвращается пятерка, посланная дальше по стене. Они тоже успешно справились с поставленной задачей. Надо быть невезучим или совсем уж криворуким, чтобы сплоховать, убивая спящих. Я отсылаю их внутрь башни, к вороту, которым подымается и опускается мост.

Я прогуливаюсь по площадке, ожидая рассвета. Больше заняться нечем. Потрепаться со своими бойцами не позволяет статус. Разговаривать можно только с равным по социальному положению. Бойцы будут коротко отвечать на мои вопросы и молча слушать любой мой бред, а это не разговор. Подходя к краю башни, обращенному к нашему лагерю, останавливаюсь, смотрю на костры. Их всего два, и оба в расположении моего отряда. Как только небо начнет сереть, оставшиеся в лагере арбалетчики приведут с пастбища и оседлают лошадей, подъедут на них ко рву напротив ворот, чтобы первыми ворваться в город. Там, разбившись на десятки, займут тридцать самых богатых домов и выгребут из них все мало-мальски ценное. Заодно расслабятся с дамами и девицами, перебив их мужей, отцов, братьев. Женщины должны рожать от победителей — таков закон природы.

6

Во время осады тоннель в надвратной башне между внешними и внутренними воротами принято заваливать камнями, бревнами, землей. Люзимонцы не сделали это. Видимо, собирались несколько дней изображать из себя отчаянных парей, а потом сдаться. Никто не помешал нам открыть ворота и опустить мост. В эту эпоху многие жители встают с рассветом и начинают заниматься своими делами. Этим утром город казался вымершим. Каким-то образом люзимонцы поняли, что проиграли.

Мой отряд въехал в город строем, как на учениях. Бойцы из других отрядов нашей армии смотрели на них, не понимая, что происходит. Наверное, думали, что ночью город сдался. Я сел на Буцефала, приведенного Тома, поскакал впереди своих. Улица шириной метра три с половиной вымощена брусчаткой. По обе ее стороны одно-двухэтажные дома. Цокот копыт по камнях ударялся в стены домов, отражался, превращаясь в эхо, накладывался на новые звуки и напоминал негромкий праздничный перезвон. У кого-то сегодня точно будет праздник. Но не у всех.

На центральной городской площади напротив двухэтажной ратуши располагался трехэтажный дом с застекленными окнами, узкими, высокими и закругленными сверху. Над каждым окном была лепнина в виде виноградной лозы. Стены из ракушечника до второго этажа облицованы темно-серыми, тщательно отшлифованными плитами. Не мрамор, конечно, но стильненько. Широкие ворота полностью оббиты медью. На каждой створке барельеф в виде лошадиной головы. Сперва подумал, что это изображение шахматный коней. Нет, обычных лошадей. Наверное, эти животные любимы хозяином дома или приносят ему доход. Я приказал бойцам, чтобы открыли ворота. Этот дом будет мой. Следующим выбирает Хайнриц Дермонд, затем Ламбер де Грэ, оруженосцы и только потом простые бойцы.

Три другие стороны прямоугольного двора ограждали двухэтажные строения. На первом этаже в них располагались хозяйственные помещения. В конюшне стояли четыре верховые лошади, довольно приличные, и шесть рабочих. В соседнем помещении был сеновал. Дальше находился склад, наполовину заполненный большими бочками с вином. Видимо, хозяин — виноторговец, а может быть, еще и винодел. В свинарнике повизгивали нетерпеливо десятка два свиней. Вчера их не выгоняли на пастбище, сегодня тоже останутся дома. Впрочем, многие не доживут до вечера.

— Забейте парочку, — кинул я через плечо, не обращаясь непосредственно ни к кому из сопровождавших меня.

Они сами знают, кто лучше выполнит эту работу.

Как ни странно, птичника во дворе не было. Обычно даже у бедняков по двору и улице рядом с домом бегает несколько кур, а тут — ни одной. Амбар был доверху набит зерном нового урожая. В кладовой по соседству были сложены в три ряда и пять ярусов мешки с солью. Один, начатый, стоял рядом. Сверху на нем лежал деревянный ковшик. В следующем помещении стояли пустые дубовые бочки.

На первом этаже фасадного корпуса находилось что-то типа офиса. На помосте у стены — стол, кресло и большой сундук с расписками и накладными. Рядом с помостом — еще два стола и по лавке у каждого. У противоположной стены выстроены две полные бочки и две пустые. Образцов соли я не заметил. Видимо, используют ее в больших количествах на какие-то домашние нужды, может быть, заготовку солонины.

На втором этаже был большой холл с камином, выложенным темно-синей плиткой. На полках камина стояли бронзовые статуэтки лошадей, надраенные блеска. У дальней от входа стены располагался длинный двусторонний стол и две дюжины стульев с высокими спинками. Рядом на полках чего-то, отдаленно напоминающего буфет, выстроилась посуда, серебряная, бронзовая, медная, стеклянная. Возле буфета, словно защищая его, стояли мужчина лет сорока с широкой темно-русой бородой, одетый в котту из темно-синего сукна, застегнутую на золотые пуговицы, и пухлая блондинка, которая показалась мне старше его на пару лет, облаченная в розовую тунику из тонкой шерсти поверх белой льняной рубахи. Немного позади них — девица на выданье с длинной светло-русой косой, переброшенной вперед, конец которой, перевязанный алой ленточкой, нервно теребила. В ушах золотые сережки с красными камешками, скорее всего, рубинами. Личико тонкое, аристократичное, что ли. На ней была только белая льняная рубаха с алыми манжетами и краем подола. И то верно: всё равно скоро раздеваться. Смотрит в пол. Я приподнял указательным пальцем ее подбородок. В голубых глазах смесь испуга с любопытством и ожиданием. Видимо, засиделась в девках, никак ей не подберут богатого или знатного жениха. У купцов сейчас мода выдавать дочерей за рыцарей.

— Эту не трогать, — бросаю я через плечо и подхожу к окну, завешенному плотной темно-синей шторой.

На центральную площадь прискакали три всадника. Если не ошибаюсь, это люди Оливера де Клиссона. Значит, скоро прибудет и он сам в компании коннетабля Франции.

— Начинайте, — отдаю я последнее распоряжение и спускаюсь на первый этаж, в кухню.

Там у камина, в котором над огнем висят два котла, большой, литров на десять, и поменьше, на три-четыре, хозяйничает старуха в мятой рубаху из грубого, но беленого холста. Ей уже нечего бояться.

— Налей мне в таз теплой воды, помоюсь, — говорю ей.

— Сейчас, шевалье, — произносит она и продолжает помешивать большой деревянной ложкой с очень длинной рукояткой в меньшем котле.

Постучав ложкой по краю котла, кладет ее на стол и неторопливо снимает медный таз, висевший на деревянном штырьке, вбитом в стену.

— Давно у них служишь? — интересуюсь я.

— Сколько себя помню. Родители нынешнего господина взяли меня девочкой, когда моя семья перемерла с голоду, — отвечает старуха.

— Не было желания уйти? — спрашиваю я, потому что не смог бы прожить всю жизнь на одном месте, с одними и теми же людьми.

— А куда?! — произносит она в ответ.

И то верно. Здесь, по крайней мере, с голоду не умерла.

Тома приносит мыло и бритвенные принадлежности. Он, кстати, умеет брить, но я предпочитаю делать это сам. Становится не по себе, когда другой человек водит по горлу острой бритвой. Слишком много видел перерезанных глоток. И еще Тома, наверное, единственный, кого не удивляет моя чрезмерная по меркам данной эпохи чистоплотность. Он считает, что чистоплотность — один из признаков знатного и богатого человека.

Побрившись и помывшись, выхожу во двор. Там мои бойцы сортируют добычу. Самое ценное — золото, серебро, драгоценные камни, дорогие ткани, меха — будет отложена для меня. Как командир, я получу треть от всей добычи отряда и, поскольку делиться с Бертраном дю Гекленом не придется в силу нашей с ним договоренности, мне добавят еще и треть причитавшейся ему трети. Остальное бойцы поделят между собой. Двое арбалетчиков опаливают подожженными пучками соломы двух зарезанных свиней. Мертвые свиньи кажутся длиннее живых. Возле туш сидят шесть гончих, которых я взял в поход для несения сторожевой службы, провожают взглядами пучки горящей соломы. Собаки знают, что скоро им что-нибудь перепадет от этих туш.

Тома подводит моего коня, который ел сено, привязанный возле входа в конюшню. Я вскакиваю в седло, еду поприветствовать начальство. Постоянно зеваю, но спать, как ни странно, не хочу.

Коннетабль Франции Бертран дю Геклен уже прибыл на центральную площадь. Его сопровождают только командиры отрядов, которым не надо суетиться, и так получат свою долю. Остальные рыцари и оруженосцы разъехались по городу в поисках добычи. Город маленький, на всех не хватит, тем более, что самые жирные куски захватили мои бойцы. На крыльце ратуши стоит мужчина лет сорока пяти, с большой головой, покрытой черными с проседью, короткими, курчавыми волосами. Борода у него тоже курчавая и короткая. Желто-зеленое котарди не полностью зашнуровано. На ногах черные пулены с длинными, загнутыми вверх и назад носами, какие обычно носят молодые модники. Может быть, впопыхах сыновьи обул?! Скорее всего, это мэр города. Вчера он позволил себе высокомерно отказаться от нашего предложения сдаться. Сейчас стоит один, мнет в руках зеленую шапку. Бертран дю Геклен останавливается перед ним, что-то спрашивает. Из-за цокота копыт по брусчатке я не слышу ни вопрос, ни ответ. Ответ был неправильный, потому что Оливер де Клиссон, заехав на коне по трем каменным широким ступенькам на крыльцо, одним ударом меча сносит мэру голову. Она катится по крыльцу, разбрызгивая алую кровь, потом прыгает по ступенькам и замирает на брусчатке. Выглядит это действо очень комично. Голова, отделенная от тела, теряет значимость, приобретая что-то шутовское. Типа жестокой сценки «споткнулся-упал», которая у наблюдателей вызывает сперва улыбку. То, что упавшему очень больно, доходит во вторую очередь. Если доходит. Наверное, забавно и самой голове. Мозг ведь еще живет, пытается понять, почему окружающая обстановка так странно вертится, а когда осознает случившееся, умирает. А может быть, не успевает осознать. Жаль, уточнить не у кого. Зато тело очень серьезно, основательно, тяжело рухнуло вперед и съехало по углам ступенек к ногам жеребца коннетабля Франции. Конь, почуяв кровь, тревожно всхрапывает и перебирает передними ногами, словно не хочет запачкать их в растекающейся, красной луже. Бертран дю Геклен разворачивает его и замечает меня.

— Я не поверил, когда сказали, что ты уже в городе! — честно признается Бертран дю Геклен. — Как ты проник в него?

— Как обычно — божьими молитвами, — отшучиваюсь я.

— Ты обещал научить меня, — так же шутливо произносит коннетабль.

— Ты их и без меня знаешь, — отмахиваюсь я.

Польщенный Бертран дю Геклен говорит своему другу Оливеру де Клиссону:

— Уверен, что среди его предков были бретонцы!

Наверное, в арсенале бретонского рыцаря это высшая похвала.

— Ты разрешишь нам поселиться в каком-нибудь приличном доме? — ерничая, продолжает Бертран дю Геклен.

Мои арбалетчики наверняка уже выгребли все ценное из захваченных домов, поэтому говорю:

— Занимайте любой, кроме этого, — показываю на тот, который выбрал для себя. — Я прикажу солдатам, чтобы освободили.

— Спасибо за королевскую щедрость! — продолжает стебаться коннетабль Франции.

У него прекрасное настроение. В Париже Бертрана дю Геклена встречали, как самого знаменитого героя за все время существования королевства Франция. Щедрость короля Карла Пятого не имела границ. В пределах разумного. Зависть знатных придворных — тоже, причем без всяких пределов. Как подозреваю, худородному бретонскому рыцарю последнее было даже важнее. И новый поход развивается как нельзя лучше. До сих пор нам просто сдавались. Теперь есть еще и быстро захваченный город не из самых слабых. В нем проведут показательную экзекуцию, после чего население других городов по мере приближения нашей армии будет проникаться всё большей любовью к королю Франции.

— Сейчас закатим пир да такой, что враги позавидуют! — грозно обещает Бертран дю Геклен и оказывает великую честь: — Ты будешь сидеть по левую руку от меня!

По правую всегда сидит побратим Оливье де Клиссон. Это если с нами нет никого из герцогов, которые и так делают коннетаблю одолжение, разрешая сидеть в центре. Точнее, своему родственнику Карлу Пятому, который заставил их подчиняться бретонскому рыцарю.

— Вечером — с удовольствием! — говорю я. — А сейчас позволь мне поспать немного. Всю ночь на ногах, глаза слипаются.

— Конечно-конечно! — позволяет он и добавляет шутливо: — Можешь спать до тех пор, пока не доберемся до следующего города!

Командиры отрядов дружно гогочут, а потом едут вслед за своим предводителем к богатому дому, расположенному рядом с мэрией. Там во дворе мои арбалетчики грузят на телегу тюки с награбленным. Я крикнул им, чтобы уматывали с добычей оттуда, и вернулся в «свой» дом.

Во дворе заканчивают разделывать свиней. Арбалетчикам помогают двое слуг-мужчин, покорных и суетливых. В любой момент, за любую погрешность и даже кривой взгляд их могут убить, поэтому ведут себя крайне угодливо. На втором этаже правого крыла, где находятся комнаты слуг, раздавались специфические стоны. Может быть, это ублажают жену одного из тех, кто разделывает свиней. Если не хватило смелости погибнуть в бою, защищая свою семью, место тебе под кроватью, на которой победитель будет делать с твоей женой, что захочет. И, может быть, ей это даже понравится. Шесть гончих лениво вылизывали кровь из впадин в брусчатке, не обращая внимания на сваленные кучей кишки. Обычно кишки идут на колбасу, а у бедняков и так съедаются, промытые, порезанные и поджаренные с луком. Но захватчику позволено быть расточительным.

В холле меня ждал Тома.

— Сеньор изволит завтракать? — интересуется слуга.

Он упорно называет меня сеньором, хотя сеньории у меня пока нет, так, отдельные фрагменты.

— Есть холодное мясо, копченая рыба, сыр и прекрасное белое вино, — продолжает Тома.

Судя по его повеселевшим глазам, на счет качества вина можно не сомневаться.

— Давай сыр и вино, — говорю я и сажусь за стол, во главе его.

Обожаю сыр со сладким вином. Аборигенам это не кажется извращением. Они всё употребляют с вином, даже жидкую пищу, как русские всё едят с хлебом, даже макароны.

Хозяин дома с женой и дочерью продолжают стоять у «буфета», который опустел. С родителей сняли драгоценности и верхнюю одежду, но дочь не тронули. Лицо у виноторговца бледное. Наверное, видел в окно, что случилось с мэром.

— Садитесь, позавтракаем, — предлагаю я.

Виноторговец занимает место справа от меня, а жена и дочь продолжают стоять.

— Вы тоже садитесь, — предлагаю дамам.

Как им, таким перепуганным, отказать такому галантному кавалеру?! Жена садится радом с мужем, а дочь по моему знаку занимает место слева от меня. Тома и старуха с кухни ставят на стол глиняный кувшин с вином и плоское деревянное блюдо с головкой сыра, частично нарезанного ломтиками, а потом приносят холодное жареное мясо, копченую рыбу, хлеб и травы. Я не любитель всяких трав, хотя в салатах с удовольствием потребляю, а вот местные жители без них не могут обойтись. Впрочем, сейчас им не до трав и вообще не до еды. Хороший аппетит только у меня. Остальные налегают на вино. Наверное, от страха во рту пересохло.

Чтобы улучшить им настроение, делаю предложение главе семейства:

— Тысяча ливров — и тебя, и твою семью не убьют.

Наверняка мои бойцы перерыли уже весь дом и выгребли все ценное и наверняка не нашли тайники, в которых виноторговец припрятал еще более ценное. Его можно было бы допросить с пристрастием. Может быть, выдал бы один из тайников, самый маленький, а может быть, не успел бы. Мои бойцы уверены, что все такие же крепкие и здоровые, как они сами, должны выдерживать даже самые жестокие пытки.

— Мое слово верно, — добавляю я, заметив колебания виноторговца.

— Хорошо, сеньор, — смиренно соглашается он, обращаясь ко мне, как и Тома.

А что ему остается делать?! Если решили убить, все равно убьем, а так есть шанс выкарабкаться. Хочется верить в последнее, поэтому глава семьи приободряется и начинает есть копченую рыбу. Его жена берет двумя пухлыми пальцами кусочек холодного мяса. Дочь продолжает пить вино. Я предлагаю ей кусок сыра. Отказаться не решается, слегка надкусывает его. Она не смотрит на меня, но чувствует мой взгляд, моё желание, догадывается, что будет дальше. Не сказал бы, что испугана, скорее, напряжена, как перед прыжком в воду в неизвестном месте. Если она вообще когда-нибудь прыгала в воду. Воспитание девиц из богатых семей проходит дома, в церкви и на дороге между этими двумя объектами. Самым важным университетом оказывается как раз дорога. Отец уже махнул на дочь рукой, смирился с неизбежным, а мать поглядывает украдкой и с беспокойством то на меня, то на дочь. Защитить ее все равно не сможет, а выбор не богатый: или со мной, или с десятком солдат. В данном случае количество вряд ли перейдет в качество.

Закончив есть, говорю девушке, которая так и не смогла осилить кусок сыра:

— Пойдем, покажешь мне спальню.

Она покорно встает. Спину держит ровно, словно облачена в корсет. К счастью, это орудие пытки еще не придумали. Встают и родители.

Я машу им, чтобы продолжали кушать, и говорю Тома:

— Предупреди, чтобы их больше не трогали. Пусть ходят, где хотят.

Кода мы поднимались по крутой и темной лестнице на третий этаж, я спросил девушку, которая шла впереди:

— Как тебя зовут?

— Мария, — ответила она, не оборачиваясь.

Я собирался оказаться в спальне ее родителей, но понял, что привела меня девушка в свою. Интересно, о ком она мечтала в этой комнате? Наверняка не обо мне. Свет попадал в комнату через окошко шириной сантиметров двадцать пять и длиной не менее метра — эдакая бойница, через которую взрослый человек не пролезет, зато можно отстреливаться. Не знаю, от кого собирался обороняться хозяин дома, потому что выходило оно во двор. Окно было завешено полоской светлой ткани, на которой просвечивался вышитый светло-желтыми нитками силуэт какого-то святого с крестом в левой руке. Или я вижу с изнанки. Возле окна стоял большой, лакированный, красновато-желтый комод с разделенной на две части крышкой. На нем было овальное зеркало в раме и с ручкой из черного дерева. Когда-то я такие возил на продажу из Венеции. Рядом лежали две ленты, золотая и синяя. На невысоком деревянном помосте под темно-синим балдахином стояла широкая кровать, на которой могут поместиться пять девушек. Скорее всего, на ней раньше спали все дети или только девочки, смотря сколько детей и какого пола были у виноторговца. А может быть, дочь единственная, но предполагали, что будет больше, с расчетом на это и заказали кровать.

Мария остановилась у помоста, боком ко мне. Вся такая покорная. Только ровная спина, на которую переброшена коса, выдает напряжение. Я, присев на комод, разуваюсь. Деревянный пол приятно холодит ступни. Кстати, потолки, кроме самого верхнего, называют полом. Он ведь пол для верхнего этажа. На полу, как здесь заведено, разбросана пожухшая трава и цветы. Разбросали ее, скорее всего, позавчера, перед осадой. В богатых домах меняют каждый день, в бедных — от случая к случаю. Зачем это делают — не могу понять. Говорят, чтобы было чище и свежей, но у меня возникает чувство неубранности, неопрятности. Зимой пол усыпают соломой или устилают циновками. Мне пришлось отучать Серафину от этих посыпаний. Она смирилась только после того, как пол во всех комнатах был застелен коврами.

Раздевшись, подхожу к Марии. Под правой ногой раздавливается стебель, смачивает подошву липким соком. Вытираю ее о другую траву, подсохшую. Коса у девушки толстая и плотная. Я убираю ее с ложбинки между лопатками, открываю низ шеи, целую теплую нежную кожу над краем рубахи. Девушка вздрагивает от удовольствия и подается телом немного вперед. Правую руку кладу на ее упругий живот и прижимаю к себе, продолжая целовать в так называемый «кошачий треугольник». Мария начинает дышать чаще и глубже. Я перебираю правой рукой подол ее рубахи, поднимая его, а потом двумя руками снимаю через голову. Приходится повозить с длинной косой. После чего разворачиваю девушку лицом к себе. Потемневшие глаза Марии налились истомой, щечки порозовели, губы влажны и приоткрыты. Розовые соски на белых с голубоватыми прожилками грудях напряглись и торчат немного вбок, поднимаясь и опускаясь в такт учащенному дыханию. Внизу живота густая курчавая поросль обесцвеченных волос. На ощупь они мягкие, пушистые. Девушка сжимает бедра, не пуская мою руку дальше. Я продолжаю давить, и она медленно раздвигает их. Кладу средний палец на повлажневшую складку, а указательным и безымянным нежно сдавливаю большие губки и начинаю теребить их, ускоряя темп. Мария всхлипывает страстно и вроде бы удивленно, хватает двумя руками меня за плечи и всем телом прижимается ко мне. Я целую ее в губы, неумелые, но податливые и горячие. Затем беру Марию на руки и бережно укладываю на кровать. Девушка, нет, уже не девушка, всхлипывает еще раз, когда вхожу в нее.

7

Мы простояли в Люзимоне четыре дня. Ждали, когда подтянется обоз с осадными орудиями. Так и не дождались. Когда пришло сообщение, что он прибудет еще дней через пять, коннетабль Франции приказал двигаться дальше на север, в сторону Сен-Мало, в котором засел со своей армией граф Солсбери. За это время я отправил в ЛаРошель обоз с награбленным в Люзимоне. Охраняла его сотня Хайнрица Дермонда. Пусть покрасуется перед женой. Ничто так не возвышает мужчину в глазах женщины, как военная добыча. Я все эти дни проводил на пирах у Бертрана дю Геклена. В хлебосольности ему не откажешь. Бургунды утверждают, что скупее бретонских рыцарей только брабантские, но наш командир был, наверное, исключением из этого правила. Или, что скорее, стал исключением, когда на него полился дождь королевских щедрот.

Ночи принадлежали Марии. На ложе, огражденном балдахином от всего остального мира, создавалась своя реальность, очень зыбкая и невероятная, — реальность любви и безмятежности. Нам обоим так не хотелось покидать ее! Я вдруг почувствовал, что действительно молод, что умею не только думать, но и чувствовать, и, как следствие, быть счастливым и глупым. Счастье умным не бывает. И продолжительным. Возникала шальная мечта оказаться вдвоем на необитаемом острове, вдали от людей с их войнами и прочими подлостями, но что-то мне подсказывало, что там даже любимая женщина вскоре осточертеет.

— Забери меня с собой, — попросила Мария в последнюю ночь.

— У меня есть жена, — признался я.

— Знаю, — молвила Мария, хотя я не рассказывал ей о Серафине. — Я стану ее служанкой.

— Боюсь, что ей не понравится служанка, которая красивее, — возразил я.

— Я могу жить где-нибудь рядом, и ты будешь навещать меня, — предложила она.

— Такое возможно, — согласился я. — Куплю тебе дом в Ла-Рошели, буду содержать.

По иронии судьбы, деньги на это мне дал ее отец. Тысячи ливров хватит, чтобы содержать Марию несколько лет.

— Но ты хорошо представляешь себе, что тебя ждет, как к тебе будут относиться люди, кем тебя будут называть? — задал я болезненный вопрос.

Меня-то будут считать героем, а грязь и плевки достанутся ей.

— Мне важно, как ко мне будешь относиться ты, — ответила Мария.

— Если дождешься меня, — выдвинул я последнее условие. — До зимы наверняка буду воевать.

— Дождусь! — произнесла она дрожащим от накатывающих рыданий голосом.

Плакала долго. Не знаю, верила ли она сама себе?! Ведь понимала, что родители не отпустят ее, что придется выйти замуж за того, на кого укажут они. Сделают это в ближайшее время. И по финансовым причинам, чтобы избавится от лишнего рта, и по морально-этическим, если она вдруг обзавелась, ублажая меня, необязательным приданым. Я подарил Марии на прощанье золотой браслет с тремя черными агатами и перстень с коричневым топазом, которые были частью моей добычи. Кстати, браслет раньше принадлежал ее двоюродной тетке, отнесшейся несерьезно к предложению моего арбалетчика отдать драгоценности. Царство тетке небесное, богатым была человеком!

Следующим перешел на сторону короля Франции город Жюгон. Мэр встретил нас в половине дня пути от города и первым делом заявил, как лично он и все горожане счастливы сдаться своему земляку Бертрану дю Геклену. Коннетабль повелся на эту грубую лесть и запретил солдатам заходить в Жюгон. Дальше были замки Гой-ла-Форе и Ла-Рош-дерьен, а также города Герган, Сен-Маэ и цель нашего похода — Сен-Мало. За те двести с лишним лет, что я не видел его, этот город на острове в устье реки изменился не сильно. Если бы Сен-Мало не сдался, нам бы пришлось повозиться с ним, потому что атаковать можно только во время отлива, высота которого здесь метров семь. На наше счастье, граф Солсбери вместе со своим флотом перебрался в более надежное убежище — Брест. Мы отдохнули под стенами города три дня и пошли на юго-запад, чтобы очистить от англичан и их пособников так называемую Нижнюю Бретань.

Сначала продолжался парад лояльности Карлу Пятому. Города и замки переходили на нашу сторону один за другим. Пока не добрались до городка Кемперль, в котором засели оруженосец Джеймс Росс и три десятка английских лучников. Городок находился в месте впадения малых речушек Изоп и Эле в чуть большую Лаэту. Как мне сказал коннетабль, слово «кемпер» с бретонского переводится, как «слияние рек». Поскольку населенные пункты принято строить в месте слияния рек, чтобы иметь как минимум две дополнительно защищенные стороны, подобное название встречается в Бретани часто. Кемперль не производил впечатления крепкой крепости. Стены метров пять высотой, шесть прямоугольных башен, четыре из которых располагались на той стороне, которую не защищали реки. Скорее всего, оруженосец Джеймс Росс собирался проявить героизм, продержавшись дня три, а потом сдаться на приемлемых условиях. Он здорово просчитался.

К тому времени нас догнал обоз с осадными орудиями. Точнее, мы с ним пересеклись. Командир обоза получил приказ двигаться строго на запад от того места, где находился, и через два дня мы встретились. Все пять требюшетов и дюжину бомбард калибра миллиметров триста выстроили напротив стены с четырьмя башнями. Подготовка заняла световой день. Рядом с бомбардами вырыли ямы, в которых будут сидеть запальщики, к требюшетам натаскали камней. Со следующего утра начали обстрел города. Коннетабль Франции Бертран дю Геклен относился к осадным орудиям с пренебрежением. Он был уверен, что любую крепость можно захватить и без них. Яркий пример чему — Люзимон. Но поскольку требюшеты, бомбарды и их обслуга влетали коннетаблю, то есть королю, в копеечку, им предложили отработать зарплату или расписаться в своей бесполезности. Требюшеты били по башням и, то ли во время промахов, то ли преднамеренно, по жилым домам в городе. Бомбарды стреляли по стене. Шесть стояли напротив одной куртины, шесть — напротив другой. Сперва выстрелили по четыре пушки из каждой батареи. Целили под основание куртины. Выстрелянные камни выбили в куртинах глубокие оспины. Две оставшиеся пары бомбард попали в верхние части куртин. Следы от попаданий располагались на основаниях кривоватых трапеций. Как я понял, хотят подрубить куртины, а потом ударами в верхние части завалить. Что и случилось с одной из куртин в первой половине четвертого дня. Верхняя половина ее завалилась наружу, заодно засыпав ров. Когда рассеялось густое облако пыли, стали видны не только крыши крайних домов, но и стены до уровня первого этажа. В образовавшийся пролом сразу хлынули наши солдаты. Своих арбалетчиков я придержал. Все равно все ценное достанется другим.

Бертран дю Геклен и его побратим Оливье де Клиссон тоже не спешили в город. Их шатры стояли в приятном месте на берегу реки Лаэта, а свою часть добычи и так получат. Они только подождали, когда приведут пленных англичан — восемь лучников и оруженосца Джеймса Росса — мужчину лет двадцати трех, высокого, с длинными волосами пшеничного цвета и короткой бородкой. С него, как и с лучников, уже содрали все, кроме рубахи. Вчера вечером, поняв, что стены долго не продержатся, он запросил переговоры. Ему отказали. Надо было сдаваться раньше, пока не установили осадные орудия. В отличие от своих подчиненных, оруженосец держался бодренько. Уверен, что отпустят за выкуп. Джеймс Росс демонстративно отвернулся, чтобы не видеть, как убивают лучников. Делал это лично Оливье де Клиссон. Ехал вдоль строя на коне и рубил. У него вообще тяга убивать людей. И не скажешь, что садист, получающий удовольствие от убийства. Нет, делал это без эмоций, словно добирал до установленного количества, которое должны заплатить англичане за то, что отдали другому понравившееся ему владение. Разрубал людей спатой наискось — от правого плеча у шеи вниз через грудь. Голова с левым плечом и частью грудной клетки как бы съезжала с туловища, падала первой, брызгая кровью, а потом валилось укороченное туловище. Наблюдавшие за процессом солдаты пытались угадать, куда оно упадет: вперед, назад, влево или вправо? Чаще падали влево назад или влево вперед. Добравшись до оруженосца, Оливье де Клиссон занес спату для удара. Только тогда Джеймс Росс понял, что был слишком хорошего мнения о своих врагах. Удивление быстро сменилось возмущением. Оруженосец, подняв правую руку для защиты, собирался что-то сказать. Не успел. Спата разрубила руку в запястье и плечо, но застряла в груди. Оливье де Клиссон выдернул клинок и вновь занес его над английским оруженосцем, который еще был жив, хотя разрубленная рубаха почти вся пропиталась кровью, хлещущей из раны. Вторым ударом бретонский сеньор снес Джеймсу Россу голову.

— Эти англичане живучи, как свиньи! — поделился Оливье де Клиссон своим наблюдением с побратимом.

— Да уж, с некоторыми приходится повозиться! — согласился Бертран дю Геклен, после чего сказал мне: — Приезжай ко мне обедать.

— С удовольствием! — принял я приглашение.

Надеюсь, на обед будет не свинина.

8

Города Энбон мы взяли быстрее, несмотря на то, что он был больше, имел недавно отремонтированные, шестиметровые стены, крепкий замок и гарнизон из восьмидесяти человек, не считая жителей. Губернатором был назначенный герцогом Бретонским оруженосец-англичанин Томлен Убиш, но Роберт Ноллис, на которого Жан де Монфор оставил герцогство, прислал на помощь опытного рыцаря Томаса Приора.

Горожанам передали напыщенные слова коннетабля Франции Бертрана дю Геклена:

— Внемлите мне, вы, люди Энбона. Несомненно то, что мы должны вас завоевать, и что мы будем ужинать в вашем городе этим вечером. Поэтому, если кто-нибудь из вас будет достаточно храбрым, чтобы бросить камень, пустить стрелу или каким-нибудь иным образом повредить хоть самому меньшему из наших пажей так, что он будет ранен, то я даю обет богу, что всех вас предам смерти!

Наверное, именно напыщенность повергла энбонцев в уныние, после чего они спустились со стен и разошлись по домам. Восьмидесяти англичанам пришлось защищать довольно таки большой периметр. Бертран дю Геклен не стал ждать, пока установят требюшеты и бомбарды, послал свою армию на штурм. Мои арбалетчики обеспечивали огневое прикрытие. Занимались этим часа два. Англичан было слишком мало, чтобы сдержать хлынувшую на них лавину. Часть их погибла, остальные отступили в замок.

Когда открыли ворота города, коннетабль Франции Бертран дю Геклен произнес гордо:

— Герцог Карл не смог захватить этот город, а у меня получилось!

Он имел в виду своего предыдущего сеньора Карла Блуасского, герцога Бретонского.

Поскольку горожане последовали совету коннетабля, мы никого не тронули, даже грабежа не было. Обожрали, конечно, пока жили там пятнадцать дней, но не думаю, что это слишком уж расстроило горожан. В сравнение с английским гарнизоном, они отделались легким испугом.

Замок был невелик, крепок, с высокими стенами и башнями. Десятка три-четыре англичан, которые в нем засели, теперь могли держать весь периметр. Штурмовать замок — положить много бойцов. Поэтому решили сперва разрушить стену. Продержался так долго замок потому, что обстреливать его можно было только с одного места — улицы, которая вела к воротам. На ней помещалась только одна бомбард а. Сносить соседние дома и делать там позиции Бертран дю Геклен запретил. В придачу, куртины отходили от ворот под углом, поэтому стрелять по ним было бессмысленно, снаряды рикошетили. Били по воротам, которые гарнизон завалил камнями, бревнами, землей и всяким хламом, постоянно подновляя его. Время на это у англичан было. На перезарядку бомбарды уходило несколько часов. За день она успевала выстрелить от силы три раза. Коннетабль Франции никуда не спешил, поэтому и я не лез с советами. Неподалеку располагались с десяток деревень, которые принадлежали английским рыцарям. Их грабежом мой отряд и занялся.

Как я заметил, крестьян — кормильцев человечества — не уважали во все времена, вплоть до начала двадцать первого века. Сомневаюсь, что и позже что-то изменится. В четырнадцатом веке рыцари утверждают, что даже дьяволу в аду не нужны крестьяне, потому что сильно воняют. На счет того, кто сильнее воняет, я бы поспорил, но крестьяне, конечно, были погрязней сеньоров и священников и не пользовались благовониями и духами. Я не мог понять, что удерживает людей в деревнях? Экология? В небольших городах она не хуже, особенно в Средние века и ранее. Невозможность устроиться в городе? Тоже вряд ли, особенно в будущем, когда в больших городах не будет хватать именно неквалифицированный рабочей силы. Напрашивался только один ответ: в деревне больше шансов выжить во время голода. На асфальте ничего не растет, а в сельской местности знающий человек всегда найдет, чем прокормиться. А если рядом есть лес, река или озеро, то никакие голодоморы не страшны. Чем нестабильней ситуация в стране, тем цепче люди держатся за землю, и наоборот. Если не ошибаюсь, в двадцать первом веке в США, которые к тому времени не воевали на своей земле полторы сотни лет, в сельском хозяйстве было занято около трех процентов населения, а в беспокойной России — почти на порядок больше. Или, как утверждают некоторые ученые, крестьянами становятся люди, не имеющие энергии, способные выживать только в данном ареале, потому что научились подзаряжаться от природы ровно настолько, сколько надо, чтобы выполнять примитивную работу? И действительно, как только в деревне появляется энергичный человек, он сразу покидает ее. Среда выдавливает его по-хорошему или по-плохому.

О приближении нашей армии крестьяне знали заранее, поэтому успели подготовиться. Всё, что можно было спрятать, спрятали. Остальное продали или съели. Только вот грабили их бывшие крестьяне, не просто энергичные, но и осведомленные, где и что прячут. Пока одна моя сотня обрабатывала деревню, две другие прочесывали соседние леса и находили там много чего. Часть трофеев мы съедали сами, остальное продавали армейским интендантам.

Когда грабить поблизости стало нечего, я подумал, что пора бы двигаться дальше и дал артиллеристам совет:

— Вы бы зарядили все бомбарды и стреляли ими по очереди, выкатывая по одной на позицию. Это, конечно, труднее, чем возиться с одной, но и результат будет ощутимее.

Командовал артиллерией тот самый толстозадый генуэзец Алоиз Спинола. который собирался поучить меня, как стрелять из пушек. Он бы, наверное, послал меня подальше, поскольку действительно слыл самым сведущим пушкарем во всем королевстве, но при разговоре присутствовал Бертран дю Геклен, которого начала раздражать затянувшаяся осада. Тем более, что в Энбон прибыли со своими отрядами герцоги Анжуйский и Бурбонский, графы Алансонский и Перигорский, дофин Овернский и много менее знатных баронов. Коннетаблю Франции хотелось показать им, как он умеет воевать.

— Делайте, как он говорит! — приказал Бертран дю Геклен.

Когда кто-нибудь начинал упрекать генуэзца в слабых результатах стрельбы, Алоиз Спинола с улыбкой превосходства предлагал:

— Покомандуй сам! Может, у тебя лучше получится!

Желающих не находилось. Рыцари предпочитали обходить бомбарды стороной. Многие даже не стеснялись признаться, что побаиваются это «изобретение дьявола». Мне генуэзец не решился сделать такое предложение. Наверное, не забыл, что я знаю, в какой пропорции надо смешивать ингредиенты пороха.

Мой совет пошел на пользу. Пока дошла очередь до двенадцатого орудия, первое уже было почти готово к следующему выстрелу. Англичане не успевали латать бреши. К вечеру ворота и стены рядом с ними превратились в груду развалин. Мне показалось, что наших «снарядов» в этой груде было больше, чем всего остального. Рыцарь Томас Приор запросил мира.

— Сдавайтесь на милость победителя, без всяких условий! — потребовал коннетабль Франции.

В присутствии герцогов он становился кровожаднее.

На милость победителя — это значит, что рыцарю и оруженосцу сохранят жизнь, а всем остальным — по настроению. Поскольку остальные в большинстве своем были лучниками, от которых Бертран дю Геклен натерпелся в прошлом, угадать его настроение было не трудно. Томас Приор и Томлен Убиш понимали это, как и то, что, если не сдадутся, полягут вместе со своими бойцами. Они решили пожить еще немного. Рядовых англичан порубили латники — товарищи тех, кто погиб или был ранен во время штурма городских стен.

Такая же история с бомбардами повторилась и под стенами Конкарно. Это был морской порт, расположенный на вытянутом острове и связанный с материком деревянным мостом на каменных опорах. Деревянный настил горожане разобрали. Пришлось нам восстанавливать его. Впрочем, к острову можно было подойти и по дну бухты во время отлива. Коннетабль Франции решил не терять зря людей, посылая их на штурм в короткий отрезок времени между концом отлива и началом прилива. С восстановленной части моста начали обстреливать город из бомбард, меняя их на позиции. Били навесом, по городским домам. На третий день командир гарнизона английский рыцарь Джон Лэнги сдался на милость победителя. За это ему сохранили жизнь и отпустили собирать выкуп всего в пятьсот флоринов.

9

Брест тоже не сильно изменился за два с лишним века. Семибашенная стена все также грозно высится на берегу моря, защищая расположенный внутри и окруженный рвом замок. Разве что появился второй ряд городских стен, более низких и толстых, которые сильно осложнили работу нашей артиллерии. Сделать пролом в такой или обрушить часть куртины удастся не скоро. Штурмовать тоже нежелательно. В Бресте две сотни английских лучников с огромным запасом стрел и столько же латников. Плюс горожане, которых угрозы Бертрана дю Геклена не испугали. За такими крепкими стенами, под командованием опытных бойцов Роберта Ноллиса и Вильяма Невилла, горожане не боялись никого. Тем более, что мы не могли перекрыть подходы с моря. В порт постоянно приходили корабли с провизией, оружием, солдатами.

Коннетабль Франции Бертран дю Геклен собрал в своем шатре совет, чтобы обсудить, как лучше захватить Брест. Обычно на таких мероприятиях чукчи советуют таджикам, как справиться с сильной жарой, и дебаты идут жарче этой жары, вариантов предлагают на один больше, чем присутствующих. На этот раз совет прошел тихо. Вариант был всего один — брать измором. Внешнюю стену попробовать разрушить бомбардами и требюшетами или подкопами, а потом перейти к внутренней. На осадные орудия и подкоп никто не надеялся, но не сидеть же без дела несколько недель или даже месяцев?!

— И попросить кастильцев, чтобы перекрыли подходы с моря, — подсказал я.

— Кастильцы не скоро здесь будут! — пренебрежительно отмахнулся Оливье де Клиссон.

— Мы тоже не скоро захватим Брест, — сказал я.

— Попрошу короля, чтобы подключил кастильцев, — в кои-то веки встал на мою, а не на сторону побратима, Бертран дю Геклен.

Оливье де Клиссону быстро наскучило торчать под стенами Бреста. Он отозвался на просьбу герцога Анжуйского, отправился осаждать замок Ла-Рош-сюр-Йон, гарнизоном которого командовал рыцарь Роберт Генакри. Сам герцог отправился домой, пообещав снабжать его отряд всем необходимым. Оливье де Клиссон забрал с собой все требюшеты, которые под стенами Бреста, по его мнению, были не нужны. Еще один отряд в количестве четырех сотен бойцов отправился осаждать замок Дерваль, принадлежащий Роберту Ноллису. Это ведь так обидно — защищать чужую собственность, когда пытаются захватить твою! Командовал гарнизоном замка его кузен Хьюго Брок. По словам бретонцев, которые его знали, не самый отважный рыцарь. Так мягко говорили о знатных трусах.

К нашему удивлению кастильцы прибыли через три недели после того, как Бертран дю Геклен обратился с такой просьбой к королю. Пришли шесть галер под командованием Эрнандо де Леона, одного из участников морского сражения под Ла-Рошелью. Оказывается, они крейсировали возле устья реки Лауры, блокируя с моря Нант. Кастильский адмирал был курчав, черноволос, с длинной густой бородой, кряжист и невысок ростом, всего сантиметров на пять опережал коннетабля, а посему был принят благосклонно. На шее у Эрнандо де Леона висела толстая золотая цепь с овальным эмалевым образом Христа. Рукава его алой котты были разрезаны до локтей, и в прорези проглядывала черная шелковая туника. Смотрелось это стильно. Не удивлюсь, если вскоре многие бретонские рыцари обзаведутся чем-то подобным. Они, конечно, не такие отъявленные модники, как жители южных графств королевства Франция, но всё яркое обожают.

Поскольку сидеть в осаде было скучно, «английские» деревни в округе мы уже разграбили, я спросил коннетабля Франции:

— Нельзя ли мне поучаствовать в морской блокаде вместе с Эрнандо де Леоном?

— Ты не боишься моря?! — не без насмешки произнес кастильский адмирал, запустив короткие и толстые пальцы левой руки в густую бороду, словно хотел выдернуть клок из нее.

— У меня был свой корабль, на котором я плавал от Таны до Честера, — ответил я и не без насмешки спросил: — Ты знаешь, где находятся Тана и Честер?!

— Честер знаю, а Тану нет, — честно признался адмирал.

— А где Кафа, знаешь? — спросил я.

— Не бывал, но слышал о ней. Генуэзцам принадлежит, — ответил он.

— От Кафы до Таны на галере дня три-четыре пути, — рассказал я.

— Есть хоть что-то, в чем ты не разбираешься?! — восхищенно воскликнул коннетабль Франции.

— Разве что в блинах! — шутливо отвечаю я.

Бертран дю Геклен не понимает всей глубины моей шутки. Бретонцы уверены, что во всем мире только они одни пекут и едят блины. Делают их двух видов: из пшеничной муки, сладкие, с добавлением меда или сахара, который пока могут позволить себе только богатые, и из гречневой, соленые, которые едят с начинкой, самой разнообразной, начиная от ломтика копченого окорока и заканчивая огурцами. Сворачивают, как и русские, треугольником, но едят обязательно с угла. На этом не заканчивается их сходство с русскими. Еще бретонцы обожают ржаной хлеб, а также склонны к алкоголизму и матриархату. Мне кажется, у нас с ними были общие предки. Не славяне и не кельты, а те, кто первыми расселились по Европе после окончания ледникового периода. Может быть, арии или киммерийцы. Большую часть их предков перебили кельты, римляне, германцы, но осколок этноса выжил в этом и других углах Европы. Возможно, Бертран дю Геклен не сильно ошибался, когда говорил, что у меня в роду были бретонцы.

Днем кастильские галеры стояли с высунутыми на берег носами западнее Бреста. Я бы сказал, что это были немного уменьшенные копии больших венецианских галер. Двадцать четыре весла с каждого борта, по три гребца на весло. Две мачты, немного наклоненные вперед, с большими латинскими парусами, сшитыми из полос зеленого и оранжевого цвета. На носу и корме башни. В носовой стояли три бомбарды: в диаметральной плоскости большая, калибром миллиметров двести, а по бокам от нее две маленькие, «сотки». В кормовой башне располагались арбалетчики. Вдоль ее высоких бортов были сделаны вертикальные бойницы. Экипаж, включая гребцов, составлял около двухсот человек. Адмирал Эрнандо де Леон пригласил меня и десятерых моих арбалетчиков на свою галеру.

— Ты знаешь эти воды лучше нас, будешь подсказывать, — решил он.

Он, видимо, думал, что я давно здесь живу. Но эти воды я действительно знал лучше кастильцев. И в двенадцатом веке здесь побывал, и в двадцать первом. В будущем для захода в порт на большом судне приходилось ждать разводку моста Рекувранс — самого большого разводного моста в Европе. Он перекинут через устье реки Пенфельд, на левом берегу которой располагался город. Рядом с мостом будет стоять башня Тур-де-ла-Мот-Танги, которая есть и сейчас, но меньше, скромнее и без крыши. Более спокойное место для постановки на якорь, чем Брестский рейд, трудно найти на всем Атлантическом побережье Европы. С юга прикрывает полуостров Крозон, с севера — полуостров Леон, а шесть рукавов залива будто специально созданы природой для якорных стоянок разного типа судов. Зато подходы к порту — хуже не придумаешь. Вдоль материка разбросаны острова, скалы, подводные рифы, что в сочетании с сильными приливно-отливными течениями и туманами делает плавание в этих местах нескучным. На одной из безымянных скал, похожей на гнилой зуб и расположенной милях в тридцати от острова Уэссан, от которого, как принято считать, начинается Ла-Манш, будет установлен самый высокий и мощный в Европе маяк. Его свет временами будет виден на британских островах Силли — северной точке начала Ла-Манша, а это без малого сто миль. Впрочем, до строительства этого маяка придется подождать еще лет шестьсот. Пока что на высоких мысах материка и заселенных островов местные жители разводят костры. Для помощи своим и гибели чужих. Выброшенные на берег после кораблекрушения грузы и трупы принадлежат или хозяину этого отрезка берега, или тому, кто первым нашел. Этот бизнес иногда бывает очень прибыльным. Говорят, после разгрома английской эскадры многие местные жители стали сказочно богаты.

Узнав о прибытии кастильской эскадры, жители Бреста сразу прекратили сообщение с полуостровом Крозон. Может быть, ночью, несмотря на поочередное дежурство наших галер напротив крепости, и проскакивала какая-нибудь маленькая лодочка, но погоды она не делала. Мы в свою очередь сделали налет на расположенные на полуострове деревни, после чего возить оттуда стало нечего, некому и не на чем. Удача нам улыбнулась в конце второй недели. Днем в залив, не подозревая о присутствии кастильцев, зашли три торговых английских корабля. Это были одномачтовые с прямым парусом когги длиной за двадцать метров, шириной около семи и водоизмещением тонн около трехсот. Корпус собран внакрой. Форштевень резко скошен. На баке небольшая башня с зубцами. На мачте «воронье гнездо», довольно большое, на трех-четырех человек, над которым крест, покрашенный в золотой цвет. Кормовая башня или, точнее, боевая палуба, удерживалась на столбах и доходила почти до середины корабля. Руль навесной. Говорят, когги очень мореходны, выдерживают жестокие штормы, но плохо управляются и тихоходны. Сейчас их влекли к Бресту не столько паруса, сколько приливное течение.

— Не зря мы сюда пришли! — радостно произнес адмирал Эрнандо де Леон, когда ему сообщили, какая добыча движется прямо в руки.

Мы с ним сидели в его шатре на корме галеры, играли в шахматы. Адмирал даже во время продолжительных стоянок продолжал жить на борту судна. Как догадываюсь, на берегу он чувствовал себя незащищенным — чувство, присущее многим морякам во все времена. В шахматы он играл отлично. Чтобы проиграть, мне не надо было поддаваться, хватало одного «зевка».

Не зависимо от того, выиграл или проиграл, Эрнандо де Леон дергал себя за густую бороду и задорно предлагал:

— Давай еще партию!

Матросы с радостными криками столкнули галеры на воду. Отлично понимали, что кто-то из них обязательно погибнет, но все равно вели себя так, будто отправляются на долгожданный праздник. Впрочем, для тех, кто останется жив, будет праздник. Если захватим все три судна, на долю каждого матроса придется по несколько золотых, на которые можно нехило гульнуть. Наши маркитанты и проститутки не оставляют и кастильцев без внимания.

Галеры разделились на пары и устремились каждая к своему коггу. Адмирал Эрнандо де Леон атаковал флагмана, который был немного больше других двух кораблей. Англичане заметили нас, начали готовиться к бою. По палубам забегали люди, несколько человек поднялись в «вороньи гнезда». Мне чаще приходилось атаковать с высокосидящего судна низкосидящее. На этот раз было наоборот. Кастильцы же привыкли, что противник выше, поэтому приготовили лестницы с крюками на верхних концах и упорами, приделанными перпендикулярно, которые не давали прижаться к борту, благодаря чему удобнее лезть, а также «кошки» на веревках с мусингами и багры. Артиллеристы или, как их будут называть в российском флоте, комендоры зарядили бомбарды свинцовыми ядрами. На цель наводили поворотом галеры. Выстрелили с дистанции метров пятьдесят. Наши — по кормовой боевой палубе, на которой толпились лучники, а вторая галера — по носовой башне. От выстрела орудия главного калибра галера вздрогнула и словно бы присела на корму. Ядро попало в борт, выломав часть его, но не задев людей. Зато обе «сотки» разрушили часть фальшборта боевой палубы и убили и ранили по несколько человек. Вторая галера сшибла носовую башню, обломки которой вместе с людьми полетели в воду. Бомбарды больше не заряжали. Комендоры схватили мечи и топоры и приготовились к абордажу.

Я стоял рядом с адмиралом Эрнандо де Леоном на корме. Мы прикрывались щитами от стрел, которые летели с когга. Большинство лучников целили именно в нас. Щит у меня был пятиугольный цельнометаллический, но небольшой, поэтому не тяжелый, а у кастильца — прямоугольный и высотой метра полтора, изготовленный из дерева и окованный железными полосами. Такие были у каталонских копейщиков. От моего щита стрелы рикошетили, благодаря моим маневрам, а вот его вскоре стал напоминать дикобраза. Некоторые стрелы прошибли щит насквозь, но ни одна пока не задела адмирала. Мои арбалетчики вместе с кастильскими обстреливали врага. Пока счет был в пользу англичан. И на баке, и на куршее, и на корме галеры валялись убитые.

По команде адмирала весла правого борта были мигом убраны внутрь. Я уже предположил, что не успеют сделать это. Слаженные действия гребцов произвела на меня впечатление. Ребята на первый раз идут на абордаж. По инерции мы дошли до когга и врезались в него под острым углом. Затрещали доски, пронзительно завизжало дерево, трущееся о дерево, завоняло горелой древесиной. Теперь мы были под прикрытием высокого борта, вне досягаемости большинства английских лучников. Полетели «кошки», застучали по корпусу когга багры. Вторая галера врезалась в противоположный его борт. От сотрясения в нашу галеру свалился английский лучник, которого с остервенением порубали на куски. А не стреляй так метко!

Несколько лестниц повисло на борту когга, и по ним ловко полезли кастильские матросы, придерживая над головами щиты. Едва голова кастильца, который поднимался первым по ближней ко мне лестнице, поднялась над планширем, как ее пробила стрела. Окровавленный наконечник вылез из шеи ниже шлема. Матрос откинулся назад и словно бы сел на плечи поднимавшегося по лестнице вторым. Затем полетел вниз, на своих товарищей, стоявших у лестницы. Второй благополучно перебрался на когг, а вот третьему тоже не повезло. Стрела попала ему в грудь, пробила кожаный доспех, стеганку и тело и вылезла сантиметров на десять в районе левой лопатки. Английские лучники понимали, что в плен их брать не будут, бились до последнего.

Когда я поднялся на когг, его палуба была завалена трупами и залита кровью. Ни одного пленного, даже капитана убили. Он лежал на краю боевой палубы, свесив вниз правую руку, с указательного пальца которой на палубу капала кровь. Капли стремительно набухали, потом неохотно отрывались и беззвучно падали в темную лужицу на палубе. Четверо кастильцев стаскивали шлюпку с комингса трюма. Наверное, изнывали от любопытства, хотели узнать, какая добыча им досталась. Что-нибудь ценное вряд ли повезут в осажденный город. Скорее всего, продукты и стрелы для луков. Во Франции стрелы для больших английских луков не делали. Не знаю, почему, ведь от стрел для меньших луков они отличались только размером. Человек десять выносили барахло из кают на полуюте, а остальные матросы раздевали трупы и выбрасывали голые тела за борт.

С боевой палубы спустился адмирал Эрнандо де Леон и, подергав себя за черную бороду, хвастливо произнес:

— Остальные тоже захватили!

Я ожидал, что он сейчас произнесет «Давай еще!». Не произнес. И на вещи, которые вынесли из капитанской каюты, глянул без особого интереса. Он наслаждался победой. Ходил по окровавленной палубе и наслаждался. Наверное, и я, захватив судно, выглядел со стороны так же глупо.

10

Вопреки моим предсказаниям, большую часть груза коггов составляла овечья шерсть. Видимо, купцы были уверены, что осада Бреста — это ненадолго. Был на них и провиант, в основном овес и копченые селедки, и стрелы для больших луков. Первое продали интендантам нашей армии, а стрелы сожгли, хотя за них можно было бы получить кое-что. Слишком большими оказались из-за лучников наши потери во время захвата коггов. Суда и шерсть по моему совету перегнали в ЛаРошель, где и продали при посредничестве Джакомо Градениго. Мой внук уже укоренился в городе. Как ни странно, сошелся с генуэзцами. Это на Аппенинском полуострове они враждуют, а в Ла-Рошели, вдали от родины, почувствовали себя почти родственниками. Генуэзцы выделили Джакомо Градениго, точнее, моей протекции, часть банковского рынка, где он успешно богател, заодно приумножая и мое состояние.

За это время защитники замка Ла-Рош-сюр-Йон выторговали перемирие на месяц с условием, что, если им не придет помощь за это время, то сдадутся с правом свободного выхода в Бордо. Месяц прошел, помощь не прибыла, замок стал собственностью короля Франции, а гарнизон проследовал на юг, защищенный охранной грамотой. Окрыленный победой Оливье де Клиссон отправился помогать осаждавшим замок Дерваль. Туда же прибыли коннетабль Франции, герцог Бурбонский и другие знатные сеньоры, а вместе с ними и две трети нашей армии. Осаждать Брест остались две тысячи человек под командованием маршала Луи де Сансерра и кастильский флот. Мой отряд тоже остался. Предполагалось, что на помощь Бресту может прийти флот графа Солсбери. Мне хотелось поучаствовать в приеме английских гостей, посмотреть, что на сегодняшний день представляют их военно-морские силы.

Увидев под стенами такую большую армию, Хьюго Брок, кастелян Дерваля и кузен Роберта Ноллиса, запросил перемирие на два месяца, с условием сдать замок, если не придет помощь. Его условия приняли, взяв в заложники двух рыцарей и оруженосца. После чего армия отправилась к Нанту — столице герцогства Бретань. Там тоже умирать не собирались, причем не только за герцога, но и против него. Навстречу коннетаблю Франции выехала делегация именитых горожан, провела с ним переговоры. В переводе на российский, их предложение звучало так: «Ребята, вы между собой порешайте, кто нас будет крышевать, тому мы и будем отстегивать, а пока наш город с краю, ничего не знаем». Бертран дю Геклен согласился с разумными доводами, после чего был впущен в город, точнее, ему разрешили поселиться в замке герцогов Бретонских, расположенном на правом берегу Луары. Сам город находится на острове и частично рядом с замком. Когда я был в тех краях в двенадцатом веке, этого замка еще не существовало. Приезжавшие от коннетабля курьеры, говорят, что очень крепкий. Штурмовать такой пришлось бы долго.

Несмотря на то, что Брест был плотно обложен, Роберт Ноллис узнал о договоре своего кузена. Сам он не мог ни прийти на помощь Дервалю, ни позвать графа Солсбери. По слухам, последний увлекся захватом купеческих судов в Ла-Манше. Его можно было понять: дело очень прибыльное. Роберт Ноллис вызвал на переговоры маршала Луи де Сансерра и предложил перемирие на сорок дней и последующую сдачу, если граф Солсбери не придет на помощь. У маршала не было полномочий заключать перемирие, поэтому отправил делегацию англичан в Нант, к Бертрану дю Геклену. Оттуда они вернулись вместе с посыльным коннетабля Франции, который приказывал нам снять осаду Бреста и проследовать в Пикардию, где высадилась английская армия в составе трех тысяч латников и десяти тысяч лучников под командованием герцогов Ланкастерского и Бретонского. В Нант отправился лишь небольшой отряд, который повез заложников из Бреста.

Догнали мы англичан возле Суассона. Они шли тремя полками. Первым командовали графы Варвик и Саффолк, вторым — сами герцоги, а третьим, следовавшим в авангарде, лорд Деспенсер. Шли плотным строем, одолевая за день от силы километров пятнадцать, на ночь располагались рядом и выставляли три кольца охраны. Города не осаждают, чтобы не терять время. По моему мнению, зря. Так бы хоть что-то поимели со своего похода. Грабят неукрепленные городки, деревни, монастыри. Добыча у них не ахти, потому что население предупреждено о приближении англичан. Кто-то прячется со своим скарбом в крепостях, где усиленные, надежные гарнизоны, кто-то в лесах или на болотах. Король Франции ежедневными приказами напоминает, чтобы не вступали в бой с основными силами англичан. Только уничтожать мелкие отряды, не давать им удаляться от основных сил, чтобы уменьшить зону поражения. Так же будут действовать русские во время нашествия Наполеона.

— Пусть идут. Сжигая деревни, они не смогут лишить нас нашего королевства. Подобно ужасной буре, они пронесутся и исчезнут, не нанеся существенного вреда, — были слова короля Карла Пятого.

Говорят, очень образованный человек, поэзию обожает.

Мы попробовали нанести врагам ночной визит, потолковать со спящими, но нарвались на скрытый дозор, потеряли двух человек. Англичане, в отличие от французов, учатся быстрее. После чего я отказался от ночных нападений. Следуем то по пятам, то впереди, то на флангах англичан, убивая отставших и слишком смелых или глупых. У меня большое подозрение, что смелость и глупость — мать и дочь, которые меняются ролями.

11

Идет нудный холодный сентябрьский дождь. Создается впечатление, что капли не падают на землю, а висят в воздухе. Все вокруг мокрое и серое. Еще вчера, до дождя, деревья были выкрашены в «багрянец с золотом», а сейчас напоминают собственные тени. У такой погоды только один плюс — быстро отсыревают тетивы, даже навощенные, лишая англичан их грозного оружия. Впрочем, арбалетами тоже не воспользуешься, поэтому я со своим отрядом прячусь в лесу. Мы вступим в бой в последнюю очередь, ударим врагу в спину. Отправлять арбалетчиков в лобовую атаку на рыцарей глупо. Есть и без нас кому сделать это. Три сотни французских рыцарей и оруженосцев ждут в деревне, спрятавшись за строениями, когда к ним подъедут англичане.

Врагов человек сто двадцать. Все конные и ни одного лучника. Они неспешно едут в деревню, чтобы забрать то, что крестьяне не успели спрятать или унести с собой. Дождь им не помеха. Привыкли к таким в Англии. Впереди скачет капитан на крупном соловом жеребце. Всадник закутан в длинный темно-серый плащ с капюшоном. Баннер на копье прилип к древку, герб не разглядишь. За ним по двое-трое едут рыцари, человек двадцать, потом — с полсотни оруженосцев, а за ними — слуги. Все, как и командир, кутаются в плащи, поэтому слуг можно отличить только по отсутствию длинных копий. Наверняка, гонит их нужда. Рассчитывали питаться за счет трофеев, но следуют по узкой полосе, на которой на всю армию еды не наберешь. Эти решили рискнуть, удалиться от основных сил на несколько километров. Не учли, что наши дозоры внимательно следят за английской армией, или поверили в собственную непобедимость. Сейчас узнаем, чего они стоят.

Я предлагал нашим рыцарям напасть из засады, внезапно. На меня посмотрели так, будто произнес что-то до ужаса неприличное. Я решил не настаивать. Не мои люди погибнут из-за их дурацких принципов. Вот в деревне прозвучал горн — и французский отряд начал выезжать на поле перед деревней. Поскольку они знали, что к ним приближается конный отряд, и были уверены, что англичане примут вызов и сразятся, как подобает истинным рыцарям. Сражение превратится в десятки поединков одни на один. Мой отряд должен был перебить удирающих слуг. Я был лучшего мнения об англичанах — и не ошибся.

Англичане тоже начали трубить, но призывая на помощь своих, кто находится неподалеку. По данным нашей разведки таковых поблизости нет. И спешиваться и укорачивать копья, отсекая часть мечом или топором, чтобы удобнее было отбиваться в пешем строю. А вот это они зря делали. Лучников ведь с ними не было, так что подобное построение только снижало боевой потенциал английского отряда. Впрочем, в конных поединках французы сильнее, так что шансов выиграть верхом у англичан не было, а так, может, продержатся подольше и, глядишь, помощь подоспеет. Французские рыцари поступили не умнее. Вместо того, чтобы атаковать в конном строю, тоже спешились, хотя я советовал не делать этого. Поражения французов в последних крупных сражениях случились потому, что английские лучники останавливали конную атаку, убивая и раня лошадей. Но сейчас-то лучников не было! Обе стороны привыкли к шаблону и не решились отказаться от него, несмотря на то, что вводная изменилась. Французы построились и пошли в атаку по размокшей, вязкой земле. Еще одна ошибка. Метров триста в тяжелых доспехах и с оружием в руках вымотали их основательно. Англичане напали дружно и начали теснить, несмотря на то, что их было меньше.

Вот тут-то я и повел в бой свой отряд. Нам надо было преодолеть всего метров пятьсот, но я приказал не гнать лошадей. Скакали хлынцой, как на прогулке. Полусотня Мишеля де Велькура устремилась к слугам, которые охраняли лошадей, а остальные ударили в тыл сражающимся англичанам. Я орудовал пикой. Всадил ее одному слуге в спину между лопатками, легко пробив суконный плащ и доспех, если таковой был, затем другому. Третьим оказался оруженосец. Этот скинул плащ, чтобы не мешал. На нем осталась кольчуга из крупных плоских колец. Она не спасла от острого граненого наконечника пики. Следующим был рыцарь. Он услышал шум за спиной и развернулся. На нем шлем-бацинет с широкими щелями для глаз, бригандина поверх кольчуги с длинными рукавами. Левой рукой держит маленький рыцарский щит с рыжим оленем на зеленом поле, в правой — длинный меч, не очень удобный в пешем бою.

Я легонько ударил пикой по шлему и прокричал, преодолевая рев и звон оружия, традиционную фразу:

— Сдавайся или умрешь!

Не уверен, что рыцарь расслышал мои слова, но предложение понял и принял. Опустив меч, он шагнул к моему коню, укрывшись за ним от других бойцов моего отряда. Я с трудом развернул Буцефала и показал жестом англичанину, чтобы следовал за мной. Он и сам уже понял, что это единственный способ выбраться живым из мясорубки, поэтому не отставал. Я проводил его к отряду Мишеля де Велькура, который, согласно моему приказу, ждал возле захваченных английских лошадей. Там рыцарь отдал одному из арбалетчиков щит, меч и кинжал, снял шлем. Длинные рыжеватые волосы рассыпались по плечам. Надевая шлем, их зачесывают наверх, чтобы смягчали удары. Англичанину было лет двадцать шесть. Длинные усы ярко рыжие, а короткая борода рыжеватая, в тон волосам на голове. То ли он подкрашивает усы, что бывает, то ли по жизни такие.

— Лайонел Далтри, — представился рыцарь.

Я назвал свое имя.

— Для меня честь быть пленником такого известного рыцаря! — произнес с нотками иронии англичанин.

— Для меня не меньшая честь оказать тебе такую честь! — сказал я в тон.

— Можно мне! — кивнув на сражавшихся, вмешался в наш разговор Мишель де Велькур.

Там еще рубились, но теперь уже французы теснят англичан.

— Оставь десять человек — и вперед! — разрешил я.

Надо было видеть, как обрадовался оруженосец. С отрядом в сорок человек он поскакал навстречу Хайнрицу Дермонду и нескольким арбалетчикам, которые вели в нашу сторону пленных.

— Еще один отряд! — крикнул стоявший неподалеку от меня арбалетчик и показал в ту сторону, откуда приехали англичане.

Оттуда на нас неслись десятка три всадников. Впереди скакал рыцарь без шлема и бригандины, в одной только кольчуге, но с длинным копьем, на котором развевался красный треугольный пеннон. Сопровождали его конные лучники. Эти ребята в конном бою слабоваты, а спешиться мы им не дадим.

— Охраняй рыцаря! — приказал я арбалетчику, который первым их заметил. — Остальные — за мной!

Врагов приближалось в три раза больше, но я был уверен, что нам вскоре подоспеет помощь. Я скакал на рыцаря, командира отряда. Вспомнилась китайская стратегема «Бей в голову, а остальное само рассыплется». В данном случае ее надо было применить в прямом смысле слова. С короткой пикой против длинного копья не попрешь, поэтому, когда до английского рыцаря оставалось всего-ничего, я повернул влево и оказался от него справа. Копье на эту сторону не перенесешь быстро и коня не развернешь, если не ждал подобного маневра. Рыцарь-то думал, что все будет, как во время турнира. Я обманул его ожидания. Впрочем, огорчался он не долго. Я ударил пикой в лицо. Наше сближение произошло быстрее, чем я предполагал, поэтому попал в шею. Выдернуть не успел, сбросил петлю ремешка пики с руки и выхватил саблю. На лучниках доспехи были слабеньки, в основном кожаные. Такие лучше рубить. Первому всаднику отсек руку с фальшионом. Второму, ударившись коленом о бок его коня, рассек туловище наискось от правого плеча до позвоночника. Лезвие саблю все покрылось кровью. То ли ее вид, то ли потеря командира, то ли спешившая к нам помощь, то ли всё вместе охладили пыл английских лучников. Оставшиеся в живых начали разворачивать коней. Следующему я рассек шею, догнав и ударив сзади сбоку. Голова в шлеме без назатыльника склонилась вперед, а из раны толчками забила густая бурая кровь. Восемь англичан сумели удрать. За ними не стали гнаться.

Мы взяли в плен пятнадцать рыцарей и четырнадцать оруженосцев. Два рыцаря и шесть оруженосцев достались моему отряду. Наверное, им было удобнее сдаваться нам. Слуг порубили. Здешние рыцари были не так беспощадны к врагам, как сражавшиеся в Бретани, просто не считали слуг за людей. На поле боя не задерживались. Быстро обобрав трупы, поскакали в сторону небольшого городка Суси. Пленных сдали королевским интендантам. Таков был приказ короля. За каждого нам заплатили по установленному тарифу: баннерет — тысяча ливров, башелье — пятьсот, оруженосец — двести пятьдесят. На известных командиров, виконтов, графов и герцогов были особые расценки, но нам таковые на этот раз не достались.

12

Уже третий месяц мы сопровождаем английскую армию. Она теперь движется плотно, не растекаясь в стороны. Мне кажется, герцог Ланкастерский уже забыл, что пришел сюда сразиться с французами, нанести им непоправимый урон. Сражаться с ним, несмотря на многочисленные приглашения, никто не хочет. Такова воля короля Карла Пятого. Теперь цель Джона Гонта, герцога Ланкастерского — всего лишь повторить поход своего старшего брата, Черного Принца, добраться до Бордо.

Из Бретани пришли новости, не очень приятные. Как только коннетабль Франции отправил часть армии в Пикардию, а остальных распустил, в Брест прибыл флот графа Солсбери. Англичане прислали к Бертрану дю Геклену герольда с требованием или сразиться с ними под стенами Бреста, или отпустить заложников. Видимо, закрепились на выгодной позиции, имея за спиной крепкую крепость, куда можно удрать, если ситуация будет развиваться вопреки справедливости и божьей воли. Старый бретонский лис сразу всё понял и потребовал, чтобы, как искони заведено, сражение произошло в том месте, где о нем договорились, то есть, неподалеку от Нанта.

Через четыре дня герольд вернулся и сообщил:

— Монсеньор, я повторил моим сеньорам те слова, что ты в меня вложил. Мои сеньоры сказали, что так как они были назначены нести морскую службу, то не привезли с собой лошадей, и они не привыкли ходить пешими. По какой причине они сообщают, что если ты пришлешь им своих коней, то они безотлагательно придут в любое место, которое тебе будет угодно им назначить, чтобы сразиться.

— Мой добрый друг, — произнес Бертран дю Геклен с той любезной улыбкой, с какой он любил говорить гадости, — слава богу, мы еще не настолько расположены к нашим врагам, чтобы должны были посылать им наших лошадей. К тому же, это должно будет рассматриваться рыцарями, как оскорбление.

— Воистину, мои сеньоры не вложили в меня больше ничего, чтобы я мог к этому добавить. Всего лишь то, что если ты не примешь их предложение, то, как они сказали, у тебя нет никакой причины удерживать заложников, и что, вернув их, ты поступишь справедливо, — добавил герольд в свое оправдание.

Герольдов, вообще-то, не принято убивать или калечить, но в этом правиле уже было столько исключений.

— Передай своим сеньорам, что я не хуже их знаю, что такое клятва и ее соблюдение. Я жду их на том месте, где они должны быть, согласно уговору. Там и будем сражаться, — отрезал коннетабль Франции, теперь уже без улыбки.

Ведь герольд передаст не только слово в слово, что ему говорили, но и как вел себя говоривший, где принимал, во что был одет. Люди этой эпохи, не утонувшие в потоке информации, запоминают и оценивают все мелочи. По крайней мере, до нас переговоры дошли из третьих, если не четвертых уст, но были переданы так, будто рассказчик присутствовал при них. Еще одна характерная черта — никаких импровизаций, домысливаний. Я слышал этот рассказ потом еще несколько раз, и они совпадали слово в слово. Разными бывали только выражения рассказчиков по поводу такого наглого нарушения порядка, заведенного в стародавние времена. Действовать по древнему обычаю — основа жизни людей Средневековья.

Подождав до условленного дня, англичане, нарушив договор, вошли в Брест. Мало того, образец рыцарства Роберт Ноллис приехал в свой замок Дерваль, усилил его гарнизон и передал коннетаблю Франции и герцогу Анжуйскому, что договор был заключен без его ведома, поэтому не имеет силы, и даже потребовал, чтобы вернули заложников. Это было настолько наглым нарушением древнего обычая, что Бертран дю Геклен и Людовик Анжуйский лично привели армию к замку в тот день, когда должна была бы совершиться сдача его. Роберт Ноллис, который в это время находился в замке, подтвердил через герольда, что соблюдать условия договора не собирается. Герцог приказал привести заложников, двух рыцарей и оруженосца. Их поставили перед воротами замка на колени, как простолюдинов (рыцарь может встать только на одно колено, произнося клятву), и отрубили головы. После чего Роберт Ноллис приказал привести на надвратную башню трех пленных французских рыцарей и одного оруженосца, привезенных из Бреста, специально, наверное, для такого случая. Всем четверым отрубили головы. Мало того, тела их бросили в ров, причем головы в одну сторону, а туловища в другую. Так можно поступать с клятвопреступниками. Роберт Ноллис переложил свою вину на ни чем неповинных пленных. Клятвы и раньше нарушали, но никто не осмеливался поступать так с благородными пленными. Сомневаюсь, что хоть кто-то теперь поверит в клятвы англичан и захочет быть от них заложником. Поняв, с кем имеют дело, коннетабль Франции и герцог Анжуйский сняли осаду Дерваля и пошли в Шампань, где в то время находилась армия под командованием Джона Гонта.

Мне кажется, именно этот день можно считать окончанием эпохи рыцарства. Что забавно, именно с этого периода из рыцаря начнут создавать идеал мужчины. Романтики утверждают, что из говна можно сделать конфету. При этом сами отказываются кушать такие конфеты.

Мой отряд движется то впереди, то рядом, то позади англичан. Становится все холоднее, особенно в горах, где мы сейчас находимся. Климат во второй половине четырнадцатого века намного холоднее, чем будет в этих местах в начале двадцать первого. Конец ноября, а здесь уже выпал снег и не растаял. На ночь мы обычно останавливаемся в каком-нибудь городе или замке, где нас встречают очень хорошо. Большинству англичан приходится ночевать в поле. Мало того, что они мерзнут, так еще и голодают. Соответственно, и дисциплина катастрофически ухудшается. Солдаты отказываются слушать командиров, небольшими группами уходят из колонн, чтобы раздобыть съестное. И натыкаются на небольшие отряды французской армии, которые в плен берут только рыцарей.

Последние два дня мы двигались впереди англичан. Добравшись до очередного пересечения дорог, я подумал, что пора бы как-то разнообразить наш поход. Убивать голодных солдат стало скучно. Да и взять с них по большому счету нечего. Я решил оторваться от вражеской армии на день пути и подготовить для нее сюрприз. В двух узких местах по обе стороны от очередного перекрестка подрубили деревья и приготовили камни, а возле него устроили засаду. План мой был прост. Обоз англичан следовал в начале арьергарда, который обычно отставал на пару километров от второй колонны. Весь обоз нам не по зубам, но часть его отхватить можно и нужно.

Я расположился на склоне горы над дорогой. Переминаюсь с ноги на ногу под высоким дубом, чтобы согреться. Температура около ноля, но дует холодный, пронизывающий ветер. Конь привязан рядом. Он скубет сухую бледно-желтую траву, которая торчит из снега. На дороге снег смешали с грязью, превратили в светло-коричневую кашу, а здесь, между деревьями, он лежит слоем толщиной сантиметров пять. Ниже меня полтора десятка бойцов прячутся за подрубленными деревьями. Еще столько же арбалетчиков на противоположном склоне ждут мой приказ. По дороге медленно ползут груженые арбы, запряженные волами. На каждой по два англичанина. Сидят, закутавшись в плащи и тесно прижавшись друг к другу. Они не похожи на бойцов победоносной армии.

Вот из-за поворота долго не появляется следующая арба, в колонне образуется брешь. Я машу рукой — и на дорогу падет длинная сосна, перегораживает проезжую часть. Ездовые арбы, последней проехавшей мимо этого места, даже не оборачиваются, чтобы посмотреть, что случилось. Их волы продолжают месить светло-коричневую грязь, двигаясь к перекрестку. Отставшая от них метров на пятьдесят арба останавливается перед упавшей сосной. Волы принюхиваются к хвое, решая, наверное, не пожевать ли? Оба ездовые тупо смотрят на упавшее дерево, но слезать с арбы не желают. Следовавшие за ними тоже останавливаются и чего-то ждут. И я жду, когда передняя часть обоза окажется на перекрестке и остановится, потому что впереди дорога тоже завалена. Оттуда доносится звук горна — три продолжительных сигнала.

— Валим! — командую я.

На дорогу падают остальные подрубленные деревья, перегораживая ее основательно. По возничим остановившихся рядом с нами арб летят болты. Уцелевшие англичане спрыгивают на землю и, прячась за арбами, бегут назад.

— Уходим! — командую я, отвязываю коня и сажусь на него.

Мы спускаемся на дорогу и направляемся в сторону перекрестка. Впереди еду я на коне, за мной вышагивают арбалетчики. Движемся, не спеша. Погоня за нами будет не скоро. Зато навстречу бегут четверо англичан. Нас принимают за своих.

— Засада! Засада! — кричит бегущий первым, мужчина лет тридцати, который придерживает левой рукой полу длинного шерстяного плаща.

Он замечет арбалетчиков, идущих за мной, останавливается. Его соратники замирают рядом с ним. Поняв, что мы не англичане, мужчина озирается по сторонам, а потом произносит:

— Я сдаюсь! — и отпускает полу плаща, которая нижним краем касается складки грязи на дороге.

Я молча проезжаю мимо него и остальных англичан. Слышу, как сзади меня арбалетчики рубят всех четверых фальшионами. Крики боли, ругань на английском — и всё.

Вскоре мы догоняем хвост передней части обоза. На передке уже сидит арбалетчик, погоняет волов. На обочинах дороги валяются трупы. С них сняли всё, даже рубахи. Я подъезжаю к арбе, смотрю, что она везет. Сверху лежала лодка с остовом, сплетенным из ивы и обтянутым кожей, типа каноэ, только шире. Англичане используют их не для переправ, а для постановки рыбацких сетей. Ловят рыбу в прудах, озерах, реках, которые попадаются по пути. Сеть лежала рядом. Она была влажная, хотя в последние два дня водоемов для рыбалки не было. Рядом с сетью находился большой медный котел, закопченный снаружи. От него шел запах дыма и подгоревшей овсяной каши. Впрочем, на счет овсяной я могу ошибиться. Рядом с котлом располагались ручная мельница и духовка для выпечки хлеба, под которыми лежали перевязанные пучки стрел, в каждом с сотню. На перекрестке арба повернула направо, вслед за остальными.

— Сколько всего? — спрашиваю я Хайнрица Дермонда, который командует движением транспорта на перекрестке.

— Сорок шестая, — отвечает саксонский рыцарь.

Мы едем вслед за захваченным обозом километра полтора, после чего останавливаемся на месте следующей засады. Эта на случай погони. Я, правда, сильно сомневаюсь, что таковая будет. Первые две колонны, когда узнают, что случилось, будут уже далеко, вряд ли захотят возвращаться, а третьей, после того, как расчистит завалы, надо будет догонять их и отбиваться от наседающих со всех сторон французов. Арбы под командованием Мишеля де Велькура движутся дальше, а две сотни арбалетчиков занимают позиции на склоне горы, поросшей лесом. Я с рыцарями и оруженосцем Анри де Халле останавливаемся в ложбине рядом с дорогой. Для нас разводят костер, на котором мой слуга Тома начинает разогревать копченый свиной окорок. Нарезав большими ломтями окорок и хлеб, нанизывает их по очереди на палочки, которые втыкает одним концом в землю и наклоняет к огню. Жир будет вытекать из сала и пропитывать хлеб. Очень романтичное блюдо.

— Я думаю, тысячи на полторы ливров взяли, — говорит Хайнриц Дермонд.

После женитьбы деньги стали значить для него больше, чем даже оружие. Я давно уже не видел, чтобы он развлекался с двуручным мечом.

— Не меньше, чем на две, — не соглашается Ламбер де Грэ.

После чего оба замолкают. Наверное, подсчитывают, сколько им перепадет.

Анри де Халле тоже молчит. Ему, как оруженосцу, не положено встревать в разговор рыцарей, только отвечать на вопросы, если зададут. Пожалуй, пора его и второго оруженосца посвящать в рыцари. Чтобы разговоры у костра были продолжительнее и содержательнее.

13

В середине декабря мы довели потрепанную и вымотанную английскую армию до города Бержерака, который пока принадлежал им. Там и попрощались. Коннетабль Франции и герцог Анжуйский разместились на зиму в графстве Перигор. У них были на это особые причины. В последнее время между нашей армией и английской засновали переговорщики, которых возглавлял архиепископ Руанский. Прислал легатов Папа Римский Григорий Одиннадцатый, чтобы добились заключения мира между двумя христианскими королями. Поскольку Григорий был ставленником французской короны, не удивлюсь, что подсказали ему эту мысль из Парижа. Французы не только отвоевали все, что потеряли по позорному мирному договору после поражение под Пуатье, но и отхватили изрядный шмат английских территорий на материке. Пора было остановиться, пережевать проглоченное. Тем более, что обе стороны устали от многолетней войны. Переговоры шли трудно. Англичанам не хотелось юридически закреплять такие потери, а у французов не было веских причин отказываться от завоеванного.

С моим отрядом расплатились по контракту и разрешили отдыхать до лета, то есть, до Пасхи. Две сотни бойцов считались на службе в гарнизонах Ла-Рошели и пригородах, поэтому вместе со мной последовали туда, а остальные разъехались по другим городам. Им было, на что провести зиму. Этот год был не самым удачным на трофеи, но каждый рассудительный арбалетчик обеспечил себя не на одну зиму. Мы скакали весь световой день, чтобы успеть домой до Рождества. Даже самые отъявленные богохульники два раза в году — на Рождество и Пасху — обязательно ходили в церковь исповедаться и причаститься. Эти два праздника как бы очерчивали границу мирной, домашней жизни. На Рождество благодарили за то, что не погибли и обогатились летом, а на Пасху просили заступничества и хорошей добычи в предстоящей летней кампании.

ЛаРошель встретила нас колокольным звоном. Мы теперь были частью города, поэтому ларошельцы вместе с нами гордились нашими победами. Я заставил своих бойцов построиться в колонну по три и проехать от ворот до центральной площади. Несмотря на морозный день и пронизывающий западный ветер, горожане высыпали на улицы, чтобы поглазеть на нас. Обычно отряды едут толпой, кому как вздумается, ничем не отличаясь от банды разбойников, каковыми, в принципе, и являлись. Средневековье склонно к символизму. Двигавшиеся строем бойцы были как бы проявлением строго регламентированного ПОРЯДКА. Восторженные возгласы зевак быстро смолкли. На нас смотрели с уважением и легкой опаской, как на строгого, но справедливого родителя. Мои бойцы тоже прочувствовали момент. Скакали молча, не приветствуя знакомых, не обмениваясь с ними шутливыми репликами. Сейчас они были не обычными воинами, а частью единого целого, королевской власти, данной, как здесь считали, от бога. Четыре полусотни выехали на площадь перед мэрией, остановились, развернувшись лицом к ней. На крыльцо мэрии вышли бальи, мэр, мелкие чиновники. Такого представления они раньше не видели.

Я занял место между крыльцом и своим отрядом, лицом к последнему, толкнул короткую речь:

— Мы славно повоевали этим летом, верой и правдой послужили своему королю и народу. Убили много врагов, взяли богатую добычу. От имени короля, коннетабля и себя лично благодарю вас за службу!

Троекратного «ура» не дождался. Не знают они еще такой ритуал. Не успел научить.

— Командиры — ко мне, а остальные — свободны! — закончил я.

Бойцы загомонили радостно, будто случилось то, чего они ждали всю жизнь. Построение распалось, расползлось по площади и прилегающим улицам. Хайнриц Дермонд, Ламбер де Грэ, Мишель де Велькур и Анри де Халле подъехали, чтобы выслушать последние наставления по несению службы в городе и окрестностях.

В это время ко мне подошел бальи Жан Шодерон и, смущенно покашливая, будто посмел нарушить священный ритуал, поздоровался и сказал:

— Мы решили отметить завтра ваше возвращение с войны. Приглашаем сеньора и его командиров. Будут все именитые граждане, как положено.

— Мы принимаем приглашение, — важно, все еще не выйдя из роли безликого представителя законности и порядка, произнес я.

В отличие от Серафины, я еще не привык к своему ларошельскому дому. Всё время кажется, что арендую его, что в любой момент могут показать на дверь. Радуюсь не столько возвращению домой, сколько окончанию скитаний, тревог. Въехав во двор, как бы расстаюсь с войной, убываю в зимний отпуск. Дома меня ждал сюрприз. На крыльце рядом с Серафиной стояла Мария. Обе счастливо улыбались. У меня еще не до конца стерлись условности из двадцать первого века, поэтому первым делом начал соображать, как вести себя с любовницей, чтобы не обидеть ее, но и не поссориться с женой.

— Мы уже заждались тебя! — обнимая и целуя меня, произнесла Серафина.

Следом за ней меня обняла и поцеловала Мария. С тех пор, как мы не виделись, у нее заметно вырос живот. В годы моей юности по такому поводу говорили: «С ней пошутили, а она надулась». Судя по всему, моя жена была в курсе того, кто пошутил с Марией. Видимо, ее это не напрягало. Может быть, потому, что и сама внебрачный ребенок.

— Ты как здесь оказалась? — спросил я Марию.

— Отец хотел выдать меня замуж за своего помощника, но я продала перстень, что ты подарил, и тайно уехала сюда! — рассказала она с тем восторгом, с каким женщины говорят о любви.

Серафину ее рассказ приводил в такой же восторг. Ее нисколько не смущало, что это любовница мужа. Любовь и приключения — это так романтично, прямо из рыцарского романа! Для данной эпохи поступок, действительно, не типичный. Я, человек, выросший в другой культурной среде, не до конца, наверное, осознавал решительность и смелость Марии.

Ночью, позанимавшись любовью с Серафиной, когда мы оба лежали расслабленные, ублаженные, я предложил:

— Если хочешь, поселю Марию в другом месте.

— Зачем?! Нам вдвоем интереснее, — сказала Серафина. — Знаешь, как скучно ждать тебя месяцами?!

Не знаю и знать не хочу. Поэтому и родился мужчиной. Или наоборот?!

14

На пиру я сидел в центре стола. Справа от меня — Серафина; Хайнриц Дермонд с женой, довольно таки симпатичной брюнеткой, улыбчивой и дерзкой, стреляющей глазами во всех мужчин; Ламбер де Грэ и оруженосцы; богатые горожане с женами. Слева — бальи Жан Шодерон с женой-толстушкой, важной и сонной; новый мэр города, имя которого я постоянно забываю, с тощей и кислой второй половиной; Джакомо Градениго с женой-блондинкой, коренной венецианкой, не красавицей, но симпатичной; и опять-таки сливки города. Сначала подавали мясо птицы: куры, утки, гуси. К каждой свой соус. Французская кузня уже начала набирать обороты. Точнее, вспоминать наследство римлян, усовершенствуя его. Далее было мясо животных, приготовленное по-разному. Затем подали рыбу: соленую, копченую, жареную. Не было только вяленой, которая считается едой бедняков. Кстати, устрицы и мидии тоже пока что пища низших слоев общества. Как и модный в двадцать первом веке французский луковый суп. Видимо, со временем низы прорываются наверх и приносят с собой дурной вкус. Такая же ситуация будет и с черной и красной икрой. В тринадцатом веке она считалась на Руси едой голодранцев, у которых не хватало денег купить саму рыбу. Через семьсот лет у голодранцев иногда будет хватать денег на выпотрошенную, дешевую, красную рыбу, но никогда — на икру. На десерт подали выпечку разных видов, в том числе и бретонские сладкие блины. Запивали все белым сладким вином. Оно здесь ценится выше местного красного. По моему мнению, красное вино здесь слишком кислое, но я бы не взял себя на должность сомелье в приличный ресторан.

Когда начались танцы, я разок прошелся с женой по центру зала туда-сюда и потопал ногами, как умел, после чего разрешил Мишелю де Велькуру послужить Прекрасной Даме. Они тут начитались рыцарских романов, точнее, наслушались, потому что большинство читать не умеет, и начали изображать галантность так, как ее понимают. В двадцать первом веке понимать будут по-другому. Эта галантность не мешает рыцарям колотить жен и любовниц. При этом приговаривают, что бог создал женщину из ребра Адама, а кость не чувствует ударов. Я хотел подсказать, что в ребре еще и мозгов нет, но люди этой эпохи пока не додумались, что думает человек мозгами, хотя уже знают, что травмы головы лишают человека памяти и других интеллектуальных способностей.

Возле меня сразу оказались Жан Шодерон и Джакомо Градениго. Поскольку они принадлежали к разным кланам, разговор обещал быть интересным.

Начал его бальи, проинформировав меня:

— Пьер де Молеон, сеньор Ре, погиб этим летом в Бретани, воюя на стороне англичан.

— Царство ему небесное! — даже не перекрестившись, пожелал я.

Оба мои собеседника сочли нужным сделать это, а мой пофигизм приняли за ненависть к врагу.

— Перед этим он попал в плен к кастильцам во время морской битвы. Жена выкупила его за две с половиной тысячи ливров, — продолжил Жан Шодерон.

Я никак не мог понять, к чему он клонит, поэтому спросил:

— И какое это имеет отношение ко мне?

— Деньги эти были взяты в долг. На них проценты набежали… — начал отвечать бальи.

— Большие проценты, — вставил Джакомо Градениго.

— …Я пытался помочь вдове — она мне кузиной приходится, — но доходов с сеньории не хватает даже на погашение процентов. Надо бы продать ее, — закончил Жан Шодерон.

Видимо, я — самый перспективный покупатель. Богатые горожане пока опасаются покупать сеньории целиком. Уж больно беспокойный бизнес!

— А твой интерес в чем? — спросил я Джакомо Градениго.

— Я выкупил часть долга, — ответил мой внук. — Эта сеньория — очень выгодное вложение денег. Она приносит почти тысячу ливров в год.

Так понимаю, встрял он в эту сделку, уверенный, что я куплю сеньорию, а он наварится.

— Вот и купил бы ее сам, — посоветовал я.

— Мне она ни к чему. Собираюсь через несколько лет вернуться в Венецию, — ответил Джакомо Градениго.

Я подумал, что сеньория пригодится мне. Не столько, как источник дохода, сколько для статуса. Александр, сеньор де Ре, — это звучит серьезнее, чем Александр Венецианец.

— Какова сумма долга? — поинтересовался я.

— Немногим более четырех тысяч ливров, — ответил мой внук.

— А сколько хотят за сеньорию? — спросил я.

— Восемь тысяч, — ответил бальи.

Сошлись на шести. Вдова была бездетна и имела дом в Ла-Рошели, так что две тысячи ей хватит, чтобы достойно встретить старость. Если, конечно, в свои сорок с небольшим не выскочит еще раз замуж. Наверняка найдется желающий помочь ей потратить эти две тысячи.

Сеньория занимала большую часть острова Ре, который был километров тридцать в длину и около пяти в ширину. Остальное принадлежало цистерцианскому монастырю Богоматери. Я стал собственником четырех деревень, двух солеварен и леса. В лесу имел право охотиться только на зайцев и кроликов. Таков был договор, заключенный крестьянами с одним из предыдущих сеньоров лет двести назад. В то время в лесу водились олени, охотясь за которыми сеньор со свитой вытаптывал крестьянские поля и виноградники. За отказ от охоты на оленей, крестьяне платили по десять су с каждой четверти собранного винограда и сетье пшеницы. По преданию, остров появился после землетрясения, которое поглотило римский город Антиош, но придет время, и город появится вновь, а остров исчезнет. Поскольку я знал, что случится это не раньше, чем в двадцать первом веке, пророчества этого не боялся. Отсутствие моста, соединяющего остров с материком, тоже не огорчало. Меньше непрошеных гостей будет. Впрочем, жить на острове я не собирался.

15

Все мои надежды на заключение мира с англичанами не оправдались. В начале апреля прискакал гонец от коннетабля Франции с приказом после пасхи прибыть в Перигё. Этот город располагался на террасе низкой горы или высокого холма, на правом берегу реки Иль. Защищен вылом, сухим рвом и двумя кольцами стен. Видимо, место здесь не самое спокойное. Издалека был виден высокий собор в честь местного святого Фронта, пятикупольный, в византийском стиле, похожий на венецианскую базилику святого Марка, которая, как мне говорили, в свою очередь являлась импровизацией на тему константинопольского храма Двенадцати апостолов. Может быть, имя святого было виной, что именно в этих местах постоянно проходила линия фронта: то между галлами и римлянами, то между римлянами и франками, то между французами и англичанами. Здесь собралась огромная для данного региона и периода армия: около шести тысяч латников, пятнадцати тысяч пехотинцев и двух тысяч генуэзских арбалетчиков, которых наняли, чтобы противостоять английским лучникам. Видимо, французы решили напрячься в последний раз и столкнуть англичан в Бискайский залив. Вся эта орава в середине мая двинулась на запад. В кои-то веки западноевропейцы направились в нужную сторону.

Мой отряд занимался разведкой и поставками продуктов, то есть, грабежом деревень. Грабить по большому счету было нечего. Урожай прошлого года был уже съеден, оставленное на семена использовано по назначению, а скот спрятан в крепостях или лесах. Большую часть времени мы охотились в лесах на домашний скот, используя моих собак, которых я взял с собой в поход. Серафина после свадьбы вдруг разлюбила псовую охоту. Нужного ей зверя она уже затравила.

Первым городом на нашем пути был Сен-Сильвер, сеньором которого был аббат. То ли сан, то ли количество осаждавших принудили его вступить в переговоры, которые закончились быстро. Город не участвовал в войне ни на одной из сторон, пока граф де Фуа, сюзерен аббата, не определится, на чьей он стороне. Граф отказывался совершать оммаж как королю Англии, так и королю Франции. Нам были выданы заложники, которых препроводили в темницу Перигё.

Следующим был город Лурд. Горожане согласились сдаться, но губернатор Арно де Вир сообщил, что сдаст город только самому графу де Фуа, который его сюда назначил. Поскольку город был слабо укреплен, а позиция графа до сих пор не ясна, коннетабль Франции Бертран дю Геклен приказал своей армии идти на штурм. Действовал по привычной схеме — в начале кампании захватить и наказать слабый город, после чего сильные начинали сдаваться быстро. Горожане в обороне не участвовали, поэтому захвачен Лурд был за день. Арно де Вир, как подобает рыцарю, погиб в бою. Захваченных в плен воинов гарнизона перебили, а вместе с ними и нескольких влиятельных горожан, сочувствовавших англичанам. Имущество их было разграблено, семьи изгнаны из города.

Поход закончился под стенами крепкого города Со. Его защищал вал с палисадом, затем ров шириной метров двенадцать, затем стены высотой шесть метров и с двенадцатиметровыми пятиугольными башнями. Как только мы осадили город, прибыли послы от графа де Фуа с просьбой выдать охранные грамоты его вассалам, которых он приглашал на совет. Само собой, грамоты были выданы. К графу приехали сен-сильверский аббат, виконт Шательбон, сеньоры де Марсен и де л`Эскю. Совещались не долго. Решение было предсказуемо: они предлагали перемирие до дня святого Лаврентия (десятого августа), а потом совершат оммаж тому, кто окажется сильнее перед Монсаком — небольшим городком возле Бержерака. В качестве залога в выполнении этого договора граф де Фуа и другие сеньоры выдали заложников. Наша армия сняла осаду и вернулась в Перигё.

Лето я провел, охотясь в окрестностях Перигё. Леса здесь были густые, с преобладанием дуба и пиний. В известняковых холмах много пещер. В одной из них мы прятались от дождя, и я заметил на стенах рисунки, изображавшие сцены охоты. Не знаю, кто их нанес, может быть, детишки, но приказал завалить вход в пещеру камнями. Глядишь, доживут до просвещенных времен, и археологи и историки, которые обнаружат их, помянут меня добрым словом или хотя бы не кинут в меня один из тех камней, которыми мы завалили пещеру.

Коннетабль Франции Бертран дю Геклен и его племянник Оливье де Манни посвятили это время обмену своих владений в Кастилии на английских сеньоров, захваченных во время морского сражения под Ла-Рошелью. Первый за свое графство получил графа Пемброука, а второй за сеньорию — Жискара д`Англа, его племянника Гийома, Одо де Грансона, Жана де Гриньера и сеньора де Таннейбуто. Кастильцы доставили пленных в Перигё. Оказалось, что коннетабль Франции в финансовых делах не такой удачливый — или именно такой же?! — как в военных. За своего пенника он запросил те самые сто тысяч, которые были заплачены когда-то за него самого. Граф Пемброук оказался не таким богатым, как думал Бертран дю Геклен. У него не нашлось даже десяти тысяч на залог, чтобы освободиться из плена и отправиться собирать выкуп. Помогли миланские купцы из Брюгге. Они согласились заплатить сто двадцать тысяч ливров, когда граф прибудет к ним. По слухам, с ними он должен был рассчитаться прямыми поставками английской овечьей шерсти, которая сейчас вся шла через Кале и облагалась высоким налогом. Не успел граф Пемброук покинуть Перигё, как заболел и в городе Аррасе помер. Зато племянник коннетабля обменял Жискара д`Англа на находившегося в английском плену сеньора де Руайе, в благодарность за что получил руку единственной дочери сеньора и хорошее приданное. Остальных своих пленников отпустил, согласовав сумму выкупа. Никто их них не умер по пути домой.

Людовик, герцог Анжуйский, вел переговоры с Джоном, герцогом Ланкастерским. Закончились они в конце июля. Результатом переговоров стало заключение перемирия между двумя герцогами до конца августа. Они договорились встретиться в конце сентября в Пикардии и продолжить переговоры о заключении мира между королевствами Франции и Англии. После чего герцоги Ланкастерский и Бретонский с большей частью английских рыцарей и лучников отплыли из Бордо в Англию.

А Людовик Анжуйский не спешил распускать свою армию. В начале августа мы пошли к городу Монсаку. Простояли там шесть дней, ожидая англичан. Те сочли, что заключение перемирия отменяет другие договора, и не пришли. Граф де Фуа и его вассалы так не считали, поэтому совершили оммаж французскому королю.

В Монсаке мы постояли восемнадцать дней. Ждали, когда закончится срок перемирия. Я решил как-то разнообразить ожидание и предложил коннетаблю Франции произвести в рыцари двух моих оруженосцев. К ним пристегнули еще десятка полтора молодых людей. Процедура была скромной. В кои-то веки они помылись и провели ночь в одних рубахах в церкви. Утром их одели празднично, привели к Бертрану дю Геклену, который врезал каждому по шее. После чего вновь испеченных рыцарей опоясали мечами и украсили позолоченными шпорами. Дальше была пьянка, точнее, продолжение ее, только с большим количеством рыцарей.

Первого сентября мы отправились захватывать другие владения англичан и их сторонников. Город Ла-Реоль сдался после трех дней осады. Им надо было время, чтобы сообразить, что гарнизон Бордо слишком мал, чтобы прийти на помощь, а герцог Ланкастерский со своей армией уже в Англии. Дальше были Лангон, Сен-Макер, Кондом (приятное название!), Базиллк, Молеон, Ла-Тур-де-Прюденс, Ла-Тур-де Дро… Стоило большому отряду приблизиться к городу или крепости, как гарнизон сдавался и совершал оммаж королю Франции. За короткий срок на сторону французов перешло сорок городов и замков. Было бы и больше, если бы Карл Пятый не отозвал брата Людовика в Париж, чтобы проинструктировать перед переговорами с англичанами. После чего с моим отрядом рассчитались сполна и отправили нести службу в Ла-Рошели.

16

Дома меня ждало пополнение семейства. Ровно через неделю после моего отъезда Мария родила сына. В эту эпоху большой детской смертности крестили через несколько дней после рождения, чтобы, не дай бог, младенец не умер некрещеным, поэтому моего возвращения ждать не стали. Ни один из дедов не стоил того, чтобы в честь него называть малыша, поэтому мы договорились с Марией, что назовет мальчика Жаном, а девочку Жанной. Эти имена очень нравились моей любовнице, а мне было без разницы. Увлекает выбор имен для первых десяти детей. Потом становится скучно.

Второй новостью была беременность Серафины. Забеременела она примерно за неделю до похода, и теперь была с большим животом и равнодушным отношением к сексу. За нее с усилившимся после родов энтузиазмом отдувалась Мария. Всё-таки две жены — это в полтора раза лучше, чем одна.

До зимы было время, поэтому я занялся строительством корабля. Раз уж мы бриганты, будет строить твиндечную бригантину. Киль заложили двадцатипятиметровый. Шириной корабль будет в пять метров, чтобы соотношение к длине было, как один к пяти. Я не знал, измеряется ли длина по килю или наибольшая. Если наибольшая, то соотношение будет еще лучше, как у клипера. На фок-мачте будут прямые паруса, фок и фок-марсель, на грот-мачте — грота-трисель и топсель. К ним добавятся стаксель и кливер, так что при хорошем ветре в балласте должна будет бежать легко и быстро. Решил поставить на нее штурвал, чтобы легче было управлять рулем. Механизм придумал самый простой. Чем проще, тем меньше поломок и тем легче ремонтировать. На всякий случай оставил место и для румпеля. В себе, как инженере-подражателе, я не очень уверен. До холодов успели сделать набор и обшить до твиндека. Остальное отложили до тепла. Здесь не Италия или Португалия, где зимы были, когда я там жил, сравнительно теплые.

Второй вопрос, которым я занимался и в холода, была артиллерия. Пора было обзавестись пушками. Делать, как все, бомбарды из полос железа я не стал. Заказал бронзовые у литейщика колоколов. Объяснил ему, что металл должен быть не звонким, а крепким, то есть олово должно составлять в сплаве не четверть, а десятую часть. Стволы изготовил с цапфами по бокам, чтобы можно было регулировать угол стрельбы, поднимая и опуская только ствол, а не вместе с лафетом, как делают сейчас. Калибр выбрал миллиметров сто пятьдесят. Ядро из такого пробьет борт любого нынешнего судна, расшибет городские ворота и некрепкую стену. Всего мне отлили шесть обычных пушек и одну с более длинным стволом. Я решил, что сделаю по шесть пушечных портов с каждого борта. Двумя бортами редко стреляют, а на поворот оверштаг или бакштаг уходит больше времени, чем на заряжание и перетаскивание пушек. Да и приходится отвлекать на работу с парусами часть экипажа. Седьмая пушка будет стоять на баке и называться погонной. От слова «погоня». Надеюсь, нам будет за кем гоняться. Кузнецам заказал чугунные ядра, а литейщику — свинцовую картечь, до которой пока не додумались. Заодно литейщик изготовил мне ружейный ствол с нарезами, которые поворачивались на пол-оборота, калибра миллиметров пятнадцать. Отлил он и пули свинцовые, конические и длиной три калибра. Всё-таки по броне придется стрелять, пуля должна быть тяжелой, и, благодаря такой длине, будет сжиматься в стволе, заполнять нарезы и закручиваться. Я понятия не имел, как делается кремниевый замок, поэтому винтовка получилась фитильная. То есть я знал, что в кремниевом замке такой же принцип, как и зажигалке с кремнием, но как его присобачить у отверстия, как соединить с курком — понятия не имел. Меня хватило только на систему прижимания горящего фитиля к запальному отверстию. Отталкивался от арбалетного замка. В отличие от жигана, запальное отверстие сделал сбоку, чтобы не мешало целиться, и добавил к нему чашечку, чтобы порох не высыпался, и легче было поджигать.

На свиноферме построил барак с большой печью, в котором занялся изготовлением пороха. Я смешивал состав в нужной пропорции, замачивал его, после чего передавал рабочим. Они перемешивали, зернили, сушили и расфасовывали по гильзам из навощенной бумаги. Методом проб я определил количество, необходимое на хороший выстрел. Потребовалось больше пороха, чем я предполагал. Качество пороха было хуже, чем у того, что я делал в юности, но намного лучше того, что делали сейчас другие. Селитра отличалась от той, какую я использовал в двадцатом веке, а как ее улучшить, я не знал. Только очищал от посторонних примесей, растворяя в воде, а потом выпаривая. Начал производить и собственную селитру. Для этого навоз со свинофермы сгребали в яму, над которой на решетку накладывали солому, перемешанную с известняковой крошкой. На них и образовывался белый налет селитры. Правда, зимой дело шло плохо. Как мне сказали, надо, чтобы в яме было жарко и сыро. Пока больше использовал покупную селитру. Сперва местную, а потом перешел на кастильскую, которая, как и индийская, оказалась немного лучше, но последнюю здесь было трудно достать.

Зиму провел в обучении комендоров. Сперва не было желающих связываться с дьявольским творением, но, когда я сказал, что будут получать, как оруженосец и даже рыцарь-башелье, быстро набрались добровольцы. Я взял с запасом, а потом лишних, самых тупых, перевел в резерв. На каждое орудие назначил трех человек: наводчика, который будет получать, как рыцарь, заряжающего и подносчика ядер, которые будут иметь ставку оруженосца. Черт оказался не так страшен, как малюют. Уже на второй день бойцы не боялись пушек и не забывали открывать рот во время выстрела, чтобы не сильно било по барабанным перепонкам. Меткость сильно страдала, что не мудрено с гладкоствольными пушками и малоопытной обслугой. Главное, что научились быстро заряжать и стрелять.

Всё это время до нас с запозданием на несколько дней, а то и недель, доходили новости. В середине октября, когда в Брюгге уже шли переговоры между герцогами Ланкастерским и Анжуйским, третий герцог, Бретонский, приплыл в свою вотчину с английской армией из двух тысяч латников и трех тысяч лучников, которым было заплачено за полгода вперед. Поступили так потому, что с вернувшимися из прошлогоднего рейда лучниками до сих пор не расплатились, и желающих повоевать на халяву не нашлось. Бретонские города с поразительной быстротой начали переходить на сторону своего старого сеньора. Их можно понять. Какая им разница, кому отстегивать?! Лишь бы не грабили. Правда, не все так поступали. Те, в которых стояли гарнизоны сторонников Карла Пятого, сражались до последнего.

Получилось так, что англичане осадили Оливера де Клиссона в городе Кемпере. Обложили плотно и начали рыть подкоп. Понимая, что долго не продержится, Оливер де Клиссон начал переговоры, предлагая сдать замок с правом свободного выхода без имущества и даже с выплатой выкупа. Герцог Бретонский требовал сдачи без всяких условий. Для побратима коннетабля Франции, так любимого англичанами, это значило верную смерть. Они с трудом выпросили отсрочку на восемь дней, надеясь на чудо. И оно свершилось. Именно в это время в лагерь герцога Бретонского приехали два английских рыцаря и привезли договор о перемирии на год, подписанный в день Всех Святых (первого ноября) герцогами Анжуйским и Ланкастерским. Говорят, Жан де Монфор, узнав о перемирии, так покраснел от злости, что боялись, как бы с ним не случился удар. В сердцах он бросил свою армию, заехал в замок Орэ за женой и вместе с ней уплыл из Бреста в Англию. Оливье де Клиссон якобы даже предлагал герцогу проводить его до Бреста. Впрочем, Жан де Монфор вряд ли слышал это предложение.

Несмотря на перемирие, французы настояли, чтобы соблюдались договора, заключенные до него. По одному из таких договоров под власть французского короля перешел замок Сен-Совьер-ле-Виконт. Карл пятый отдал его в лён своему коннетаблю Бертрану дю Геклену. Наверное, в утешение за графа Пемброука.

В январе я стал отцом дочери, которую назвали Адель в честь бабушки по матери, умершей от чумы, когда Серафина было два года. Еще через неделю состоялись три свадьбы. Три моих рыцаря — Ламбер де Грэ, Мишель де Велькур и Анри де Халле — обзавелись лучшими половинами. В материальном плане действительно лучшими. Одна была дочерью бальи Жана Шодерона, а две другие принадлежали к Оффре и Фуше — самым богатым семействам Ла-Рошели. Самое забавное, что у меня спросили разрешением на браки, поскольку я — командир этих рыцарей. Я, конечно, разрешил. Теперь они вряд ли перейдут служить другому баннерету. Переженились на горожанках и многие рядовые бойцы моего отряда. Ребята они по местным меркам не бедные, имеют очень хорошую работу и зарплату. Сейчас получали наполовину меньше, чем в походе, но все равно больше, чем зарабатывает ремесленник средней руки. В общем, мой отряд безболезненно влился в коммуну Ла-Рошели. Горожане этому обрадовались. Теперь их уж точно будут защищать, не щадя живота своего.

17

Дует крепкий северо-западный ветер. Он срывает седые гребешки с высоких волн, швыряет россыпью брызг на палубу бригантины, которая с зарифленными парусами несется курсом ост-зюйд-ост за небольшим суденышком. Это двухмачтовый гукер. Поскольку передняя мачта выше задней, называются они грот и бизань. К длинному бушприту прикреплен грот-стень-стаксель и кливер. На обеих мачтах косые паруса со свободной нижней шкаториной, без гика. Здесь часто бывают сильные, резкие порывы ветра, которые могут опрокинуть судно, а такое решение позволяет быстро раскрепить парус, снять давление на него. Как проинформировал мой шкипер-ларошелец Эд Фессар — коренастый сорокадвухлетний мужчина с мясистым красным носом, длинной черной бородой с проседь и без передних зубов, выбитых в пьяной драке в одной из таверн Лондона, — обычно гукеры используют рыбаки, но этот шел от английского берега с грузом, в том числе и палубным, накрытым шкурами, скорее всего, шерстью. Вывоз шерсти из королевства Англия строго регламентирован и обложен высокими пошлинами. Кто-то пытался заработать на нарушении королевского указа. Мы гонимся за гукером уже часа три. Дистанция между судами сокрашается медленно, но верно. Не то, чтобы мне так уж нужна эта дешевая добыча, а просто надо было сделать зачин, поднять настроение экипажу. Мы уже две недели в море. Три рыцаря, полсотни арбалетчиков и полсотни матросов последние дни сморят насуплено и говорят мало. Бунта, конечно, не будет, но репутация удачливого командира пострадает.

Я стою на полубаке рядом с погонной пушкой. Она примерно на полметра длиннее остальных и с более толстыми стенками, чтобы выдерживала усиленный заряд. Впрочем, все пушки проверены тройными зарядами. Ни одна не подвела. С другой стороны возле орудия стоит Жак Пушкарь — мужчина двадцати девяти лет с длинными темно-русыми волосами, завязанными в конский хвост засаленной, темно-красной лентой, длинным тонким носом, большим узкогубым ртом и короткой бородкой, которая растет как-то кустиками, разделенными узкими проплешинами. Он единственный из всех комендоров получил прозвище Пушкарь, потому что самый лучший наводчик. Сперва он внимательно слушал мои объяснения и стрелял плохо, а когда я оставил его в покое, Жак начал целиться по-своему и попадать метко. До гукера кабельтова три, может, больше, потому что море скрадывает расстояние.

— Добьем? — спрашиваю Жака Пушкаря.

— Может, и добьем, — вяло отвечает он.

Жак никогда не противоречит мне. Истинный ответ надо выковыривать из интонации, темпа речи.

— Подождем еще, — соглашаюсь я.

Мы смотрим, как гукер, переваливаясь с одного низкого борта на другой и принимая воду на палубу, стремится к показавшемуся на горизонте пикардийскому берегу, к мелководью, где мы не достанем его. На палубе три человека в длинных кожаных плащах с капюшонами: одни — на румпеле, двое — возле мачт, готовые в любой момент освободить или перенести паруса. Они не оглядываются, не смотрят на нас. Видимо, не впервой убегать.

— Пожалуй, надо бы попробовать, — чуть живее произносит Жак Пушкарь.

Он снимает с запального отверстия лоскут просмоленной материи, придавленной свинцовой картечиной. Заряжающий засыпает в отверстие затравку из бычьего рога с медной крышкой, проталкивая ее толстой бронзовой иглой. Наводчик приседает позади пушки, проверяет прицел. Гукер правее от нашего курса. Жак Пушкарь не меняет угол наклона ствола, ждет, когда нос судна начнет опускаться в ложбину между волнами. Выпрямившись и став сбоку, берет чадящий фитиль, прикрепленный к концу полуметровой палки. На конце фитиля сероватый пепел, напоминающий сигаретный. Наводчик сдувает его, открыв красный огонек, который быстро становится серым. Фитиль, как нос птицы, опускается в запальное отверстие. Порох вспыхивает с хлопком. Несколько секунд томительной тишины — и резкий грохот бьет по ушам. Из пушки вылетают клочья пыжей. Мне кажется, что замечаю и вылет ядра. На самом деле замечаю его в сотнях метров от бригантины, когда ядро отталкивается, как плоский камешек, от одной волны, второй, третьей, пролетая рядом с гукером.

Пушка отъезжает назад метра на полтора и останавливается, удерживаемая двумя канатами. К ней сразу подходит заряжающий, прочищает ствол банником, намоченным в воде с уксусом. Такой раствор гасит недогоревшую селитру и лучше снимает нагар. Подносчик дает гильзу с порохом. Его засыпают в ствол, забивают пыж, закатывают ядро и добавляют еще один пыж. Пушку выкатывают на позицию. Жак Пушкарь прицеливается, а заряжающий засыпает затравку в запальное отверстие.

— Возьми выше, — советую я.

— Угу, — мычит с азартом наводчик.

Второе ядро сносит парус с бизани. Лохмотья его напоминают широкий и короткий вымпел.

Заряжающий начинает банить ствол, а подносчик достает из деревянного ящика следующую гильзу с порохом. Они уложены в ячейки, которых пять в длину и четыре в ширину.

— Не надо, — говорю я, — и так догоним.

Поняли это и на гукере. На нем опустили грот, а потом и кливер, оставив только стаксель, чтобы иметь движение, не развернуться бортом к волне.

Мы догоняем гукер, швартуем лагом, левым бортом к нашему правому. По моему приказу шкипер поднимается на бригантину. Ему лет пятьдесят. Кожаный плащ и высокие сапоги, темные от воды, впитавшейся в них. Лицо у шкипера красное, обветренное. Длинная, наполовину седая борода всклокочена. Его обыскивают, забирают кожаный кошель с дюжиной золотых английских флоринов, которые в народе называют «леопардами», потому что этот зверь — герб английских королей — изображен на монетах. Шкипер с интересом рассматривает парусное вооружение бригантины. Создается впечатление, что оно интересует пленника больше, чем собственная судьба. Я не тороплю его, жду, когда налюбуется.

— Меня никто раньше не догонял, — говорит он глухим, сорванным голосом на северном диалекте французского.

— Когда-то это должно было случиться, — философски произношу я и спрашиваю: — Фламандец?

— Да, — отвечает он.

Графство Фландрия не участвует в войне, собирая пригласительные подарки с обеих враждующих сторон. Их правителя Людовика Второго не смущает, что его единственная дочь и наследница замужем за Филиппом, герцогом Бургундским, братом короля Франции. Впрочем, в последнее время, после того, как англичане обложили экспортируемую шерсть высоким налогом, чем помогли собственным производителям тканей и подложили свинью фламандцам, графство начало склоняться на сторону Франции.

— Везешь беспошлинную шерсть? — продолжаю я допрос.

— Надо как-то зарабатывать на жизнь, — уклончиво отвечает шкипер.

— Да, это выгоднее, чем рыбу ловить, — соглашаюсь я и приказываю своим матросам: — Перегружайте шерсть в твиндек.

Грузоподъемность этого гукера тонн пятнадцать-двадцать. Груз шерсти потянет на три-четыре тонны, так что на остойчивость бригантины сильно не повлияет.

— Чем быстрее перегрузим, тем быстрее отпущу, — говорю я напоследок шкиперу.

Он, конечно, не верит, но, спустившись на борт гукера, приказывает своим двум матросам поспешить. Шерсть связана в тюки одинакового размера. Стрелой поднимаем по четыре, отправляем в твиндек. Шерсть, перевозимая на палубе, подмокла, с нее капает морская вода. Приказываю сложить ее в кормовой части твиндека.

Часа через два заканчиваем грузовые работы.

Я приказываю отшвартовать гукер, советую напоследок шкиперу:

— В следующий раз не пытайся убежать, пожалей паруса.

Он что-то бормочет в ответ, не веря, что отделался только потерей груза. Мне его суденышко ни к чему. Возни с ним будет больше, чем денег получишь.

— На какую сумму потянет груз? — спрашиваю своего шкипера.

— Смотря, где продавать, — отвечает Эд Фессар. — Если в Ла-Рошели, то ливров на двести.

С учетом того, что две трети добычи принадлежат мне, как капитану и судовладельцу, на каждого члена экипажа выйдет меньше ливра. Лиха беда начало!

18

Временами погода в Ла-Манше бывает восхитительной. Светит солнце, дует мягкий северо-восточный ветер, море спокойно и миролюбиво. Разве что цвет воды даже в такие дни сероватый. Может быть, из-за того, что глубины здесь небольшие. Бригантина медленно рассекает почти гладкое море, двигаясь на запад. Четвертый день мы крейсируем севернее Нормандских островов. Впрочем, пока что их так не называют. Острова существуют по отдельности, потому что принадлежат разным сеньорам. Я провожу на палубе занятия по навигации с Ламбером де Грэ, Мишелем де Велькуром, Анри де Халле, Эдом Фессаром и пятью опытными и наиболее сообразительными матросами. Рыцари слушают в пол-уха. Все, что не связано непосредственно с войной, их мало интересует. Зато шкипер и матросы не пропускают ни слова. Во-первых, я учу их тому, чего они ни от кого другого не смогут узнать; во-вторых, для них, особенно для матросов, это возможность подняться по социальной лестнице. Здесь, конечно, не Португалия, где капитан приравнивается к рыцарю, но все равно это переход на более высокий уровень. В эту эпоху капитан — не просто наемный работник, а компаньон. Он имеет долю с прибыли, иногда сам торгует. Я учу этих ребят пользоваться картой и компасом, не бояться отрываться от берега. Схватывают на лету. В отличие от рыцарей, море — их дом родной, правда, не всегда уютный и безопасный.

— Вижу судно! — доносится из «вороньего гнезда».

Наблюдатель показывает на северо-запад.

— Большое? — спрашиваю я.

— Большое и не одно! — радостно кричит наблюдатель.

— Ложимся на курс норд-вест! — приказываю я.

Матросы начинают работать с парусами, меняя их положение. В полветра и так небольшая скорость бригантины становится еще меньше. Арбалетчики готовят доспехи и оружие, словно бой вот-вот начнется. Никак не привыкнут, что между обнаружением противника и боем может пройти несколько часов.

Догнали караван под вечер. Это были три большие, «круглые» корабля с высокими бортами, одномачтовые, но с марселями выше грота и стакселями и кливерами. Начали перенимать опыт у итальянцев и фламандцев. Пока получаются странные ублюдки. На баке и корме башни для лучников. Пушек нет. По словам Эда Фессара, которому доводилось служить на английских кораблях, длинные луки считаются лучшим оружием, чем пушки. Если сравнивать с теми, можно сказать, одноразовыми для быстрого морского боя бомбардами, которые используются сейчас, лучник с длинным луком, действительно, более эффективен.

Я приказываю перекатить все шесть пушек на правый борт, четыре зарядить ядрами, две — картечью. Сам перехожу на полубак, где Жак Пушкарь готовит к стрельбе погонную. Рукавом стеганки он стирает белесые пятна соли, оставленные высохшими каплями морской воды на надраенном до золотого блеска орудийном стволе. Это не я заставляю драить пушки, инициатива самих комендоров. Они чувствуют себя военной элитой и держатся соответственно. Пока что на их боевом счету только порванный парус. Но ведь как грохотали!

Купеческий караван приближение бригантины не испугало. Используя благоприятный ветер, продолжают идти прежним курсом, строго на юг, чтобы пересечь Ла-Манш по кратчайшему расстоянию, зацепиться за бретонский берег и дальше пойти вдоль него. По словам Эда Фессара, направляются «купцы», скорее всего, в Бордо. Там нагрузятся вином, которое самый востребованный и прибыльный товар в Англии.

— Даже если из Англии ничего не везти, все равно будешь с хорошей прибылью, — рассказал шкипер.

Из погонной пушки начинаем стрельбу с дистанции два с половиной кабельтова. Пусть Жак Пушкарь попрактикуется. Целился он в носовую башню, но не сделал упреждение и взял низко, поэтому попал в борт выше ватерлинии. Ни тебе большой пробоины, ни тебе щепок в разные стороны! Ядро просто исчезло в корпусе. Наверное, застряло в грузе. Если захватим судно и откроем трюм, найдем ядро. Второе угодило под основание башни, отчего она покосилась на левый, ближний к нам борт. После этого на «купце» забеспокоились, начали менять курс вправо, уклоняться от встречи с нами. Третье ядро попало в наклоненную башню, с которой ушли лучники. С дистанции метров восемьдесят трудно было не попасть. В это время по нам начинают стрелять лучники с кормовой башни, и я приказываю всем спрятаться. Лучники продолжают обстрел. Теперь их цель — такелаж. Наконечники на стрелах в виде полумесяца. Канаты разрезают легко. Стаксель уже залопотал на ветру третьим углом.

— Полборта влево! — приказываю я рулевому.

После недолгого раздумья бригантина начинает поворачиваться правым бортом к купеческому кораблю, который в свою очередь поворачивается к нам кормой. «Англичанин» чуть выше, но не намного. Сейчас дистанция между судами метров пятьдесят — можно сказать, подошли на пистолетный выстрел. Стрелы летят в нас непрерывно. Хотя всем приказано спрятаться, есть уже убитые и раненые. Одного матроса пришпилило стрелой к переборке полуюта. Он отламывает оперенный конец, который торчит из живота, и подается вперед, освобождаясь. Наверное, в горячке не чувствует боли и не понимает, что долго не протянет. Я стою за грот — мачтой, противоположная сторона которой утыкана стрелами так, что похожа на расческу, поставленную на попа.

— Цель — кормовая башня! Стреляют только пушки, заряженные ядрами! — приказываю я. Подождав, когда наводчики прицелятся, командую: — Огонь!

Бригантина вздрагивает, смещается влево. Между ней и купеческим кораблем возникает облако черного дыма, через которое не видно ни черта. Может быть, поэтому и стрелы в нас больше не летят.

Дым рассеивается, и я вижу раскуроченную, кормовую башню. Ядра сшибли бортовые щиты, прикрывавшие лучников. На палубе валяются убитые и раненые. Те, что уцелели, потихоньку приходят в себя, поднимают луки. В них летят болты моих арбалетчиков, которые, стоя на коленях, стреляют через щели в фальшборте

Я вижу, как комендоры двух заряженных картечью пушек, поворачивают стволы, наводя на цель, как бы уходящую вправо, потому что бригантина обгоняет английский корабль.

— Огонь! — командую им.

Залп двух орудий сшибает с кормовой башни стоявших там лучников. Одного буквально разорвало пополам. Верхняя часть улетела за борт, а нижняя свалилась на палубу. Бригантина бесшумно, как кажется из-за звона в ушах, опережает «купца», который кажется вымершим. Если кто из английских лучников и остался жив, боится высунуться из укрытия. Теперь преимущество на стороне моих арбалетчиков, которым не надо подставляться, чтобы выстрелить.

Второе купеческое судно мы как бы проскочили, оно осталось позади траверза, поэтому курсом крутой бейдевинд приближаемся к третьему. Оно чуть меньше и ниже и находится в паре кабельтовых от нас. Лучники на нем видели, что случилось с собратьями, поэтому часть ушла с башен. Два человека собираются стрелять из «вороньего гнезда».

— Тома, подай винтовку! — приказываю слуге.

Я научил его заряжать винтовку, но стрелять не разрешаю. Тома оченьхочется поучаствовать в сражении, что я тоже запретил. Не хочу потерять хорошего слугу и получить плохого воина. Винтовка непривычно тяжелая. Я сдуваю с тлеющего фитиля пепел, вставляю в зажим из медной проволоки. Пришлось изобретать самому, а вместо пружины использовать стальную пластинку, слишком тугую. Подождав, когда расстояние до вражеского корабля сократится метров до двухсот, кладу ствол на планширь шлюпки, которая стоит на рострах, прицеливаюсь в лучника в «вороньем гнезде». Большинство моих арбалетчиков не видели винтовку в деле, поэтому наблюдают за мной с интересом. Привычно задержав дыхание, нажимаю на курок. Фитиль подается к запальному отверстию, но малехо не дотягивается. Надавливаю сильнее. Краем заслезившегося глаза вижу, как вспыхнул затравочный порох. Не сводя мушку с размывшегося силуэта лучника и все еще не дыша, напряженно жду. В тот момент, когда у меня заканчивается терпение, раздается резкий, громкий выстрел. Плотно прижатый приклад толкает плечо. В ноздри бьет ядреный запах сгоревшего пороха. Жадно вдыхаю воздух и тру левой рукой слезящийся правый глаз. После чего смотрю на «воронье гнездо». Человек в нем выронил лук и прижал обе руки к нижней части груди. Этот отстрелялся. Сквозь звон в ушах прорываются радостные крики моих бойцов. Они радуются моему попаданию, как собственному. Моя удача — это еще и символ того, что бог на нашей стороне, что победа будет за нами.

— По носовой башне ядрами, — начинаю я, делаю паузу, чтобы наводчики проверили прицел, после чего заканчиваю приказ, — огонь!

Четыре пушки грохочут вразнобой. В башню попадают всего два ядра. Одно сносит бортовые щиты, второе разламывает продольный брус, из-за чего часть верхней палуба башни наклоняется в нашу сторону, два живых лучника и один убитый или раненый вываливаются за борт.

— Картечью, огонь! — командую я.

На этот раз дистанция больше, поэтому картечь разлетается шире, сшибает шкоты косых парусов, кливера и стакселя. Оба паруса начинают полоскаться на ветру. Когда не надо, попадаешь точно. Ход у нас малый, сближаемся медленно. Комендоры успевают перезарядить пушки и посматривают на меня. На носовой башне, за обломками, прячутся трое лучников. Этих добьют арбалетчики. Не стоит тратить на них дорогие заряды.

— Целиться в кормовую башню! — приказываю я.

Следующим залпом четырех пушек разрушаем кормовую башню. Дистанция теперь всего метров сто, поэтому в цель попадают три ядра, а четвертое ниже, наверное, в каюты. Вверх и в стороны летят щепки и обломки досок и чья-то рука, причем голая. То ли кто-то из англичан сражался топ-лесс, то ли рука в начале полета освободилась от рукава. Залп картечью окончательно зачищает кормовую башню. Арбалетчики продолжают постреливать по прячущимся англичанам, которые перестали сопротивляться.

Бригантина проходит мимо расстрелянного корабля. Я командую поворот оверштаг. Мы меняем правый галс на левый. Только маневр, приводящий к смене гласа, считается на парусниках поворотом. Маневр вроде бы не сложный, но на самом деле не так уж и прост. Нос судна приводится к ветру и замирает, не желая пересекать направление. Тянутся томительные секунды, минуты. Кажется, что бригантина передумала менять галс и сейчас начнет уваливаться. Нет, или ветер немного изменился в нашу пользу, или нос по инерции все-таки пересек направление, и мы повернули. Первыми переносятся носовые, косые паруса, затем прямые на фок-мачте, и следом — грот.

Бригантина начинает медленно набирать ход, устремляясь за купеческим судном, которое шло в караване вторым. Оно, наплевав на остальные два, продолжает двигаться на юг. Видимо, надеются, что нам хватит уже захваченных судов. Ошибаются. Мне нужно триумфальное возвращение из первого пиратского рейда. Его обязательно запомнят. Как бы плохо потом не шли у меня дела, все будут считать, что это временное невезение, что можно и нужно выйти на одном корабле с сотней отважных парней и возвратится с добычей, которая сделает богатым даже юнгу.

Я выхожу на полубак. Жак Пушкарь стоит возле погонного орудия и неотрывно смотрит на «купца», до которого с полмили. Затем поворачивает голову, замечает меня, спрашивает:

— Заряжать?

— Не надо, не будем портить собственное имущество, — шутливо говорю я.

В кои веки на губах Жака Пушкаря появляется легкая улыбка. Он дергает одни из кустиков своей плешивой бороды, словно наказывает себя за такое непростительное проявление эмоций.

Мы догоняем английский корабль примерно через полчаса. С дистанции метров сто расстреливаем кормовую башню, затем носовую. Комендоры бьют точнее, чем в предыдущие разы. Мы подходим еще ближе, убираем марсель, стаксель и кливер. Теперь оба корабля движутся с одинаковой скоростью. На воду спускаем ял и шлюпку, в которые грузятся абордажные команды под командованием Ламбера де Грэ и Мишеля де Велькура. Несколько взмахов веслами — и они у борта купеческого судна. Никто не мешает подняться на борт. Команды рассыпаются по захваченному судну, вытаскивают из шхер спрятавшихся англичан. Пленных раздевают и выбрасывают за борт. Плавать умеет только один. Он плывет за своим кораблем и что-то кричит. Может быть, просит убить. До берега ведь вряд ли дотянет. Хотя я бы попробовал. До ближайшего острова всего миль десять. Это меньше, чем Ла-Манш в самом узком месте, в котором его в будущем переплывет много людей, даже инвалиды и женщины.

На захваченном корабле остаются десять матросов во главе с Эдом Фессаром и в помощь им дюжина арбалетчиков под командованием Ламбера де Грэ. После чего корабль ложится на курс зюйд-вест, на северо-западную оконечность Бретани. Мы возвращаемся к двум другим кораблям, высаживаем на них группы захвата, которые добивают раненых и выбрасывают за борт живых, а потом оставляем призовые партии под руководством опытного матроса и рыцаря.

Не торопясь, останавливаясь на ночь, за пять суток добираемся до Ла-Рошели. Два приза оставляем на рейде, а самый крупный заводим в гавань, швартуем к пока что деревянному молу. Рядом занимает место бригантина. Из нее быстро выгружают шерсть, после чего выводят на рейд. Место бригантины у причала занимает второй приз. У обоих опорожняют трюма. В них шерстяные ткани разного цвета и хорошего качества, но похуже итальянских или фламандских, овечья шерсть, овчины, олово, свинец.

Металлы я сразу забираю себе. Привожу Серафину, чтобы отобрала ткани. В хозяйстве пригодятся и не самые лучшие. Нам ведь надо одевать много слуг. Я замечаю, что жена словно бы не замечает зеленые ткани, которых большинство.

— Почему не берешь их? — интересуюсь я.

— Нам зеленые не нужны, — отвечает она.

— Почему? — не унимаюсь я.

— Зеленый — это цвет новой любви, а нам нужны голубые — символ верности, — отвечает она тоном, каким недалекие училки вдалбливают прописные истины бестолковым ученикам.

Я сразу вспомнил школьные годы, класс седьмой или восьмой. Все наши девочки вдруг стали знатоками любовной символики. Одна беда — мальчики никак не хотели в нее врубаться. Так что поигрались и бросили. Ладно, эти соплюшки были, а в Лос-Анжелесе познакомился с одинокой дамой за тридцать, которая пыталась сделать карьеру в моей судоходной компании. Она мне помогла решить вопрос с утерянным сертификатом, и я пригласил ее в ресторан. Официантка посмотрела на нас «с пониманием». Дама тоже пялится на меня и чего-то ждет, а я никак не врублюсь, в чем дело? Действуя по системе поручика Ржевского и наплевав на американскую боязнь сексуальных домогательств, тупо предложил ей перепихнуться. Хотите верьте, хотите нет, но подобные предложения никогда не оскорбляют женщин, просто иногда бывают несвоевременны. Мое оказалось в масть. Уже в постели она мне сообщила, что в ресторан пришла в специальной одежде для свиданий, чтобы я не боялся домогаться. Только вот не учла, что я краем уха слышал о такой одежде, но понятия не имел, как она выглядит, потому что не собирался заводить роман с американкой: мне нужна жена, а не партнер по бизнесу. Символизм — это жевательная резинка, когда нечего есть. Женщинам на диете она подойдет, а вот мужчины предпочитают поискать кусок мяса. Поскольку для существования символизма нужно активное участие двух сторон, как в теннисе, иначе будешь сражаться со стенкой, долго он не живет. Я посоветовал Серафине не махать ракеткой в одиночестве, а брать все цвета.

19

Иногда мирное время становится хуже военного. Тысячи бригантов, оставшихся без дела, начали добывать на жизнь, как умеют. Раньше они грабили только вражеские деревни, а теперь все подряд. Повторялась ситуация, сложившаяся после подписания предыдущего мирного договора между Францией и Англией. Тогда бриганты превратились в бич божий даже для Папы Римского. Пришло известие, что они захватили монастырь цистерцианцев на северо-восточной границе моего бальяжа, из которого совершают рейды на деревни. По сообщению добравшегося до Ла-Рошели монаха-цистерцианца бригантов было около сотни. Командовал ими лангедокец по прозвищу Верзила Мешен, недавно перешедший на сторону французов. О его боевых подвигах я ничего не слышал. Видимо, один из тех командиров рут, которые добычу предпочитали славе. Удаление непрошеных гостей входило в обязанности сенешаля, поэтому пришлось отложить следующий морской поход на неопределенное время.

Мы к тому времени уже продали и поделили добычу. На свою долю каждый член экипажа мог купить домишко на окраине города, или несколько лет побездельничать, или поиграть с мошенниками в кости несколько часов. Каждый выбирал то, что ему интереснее. По моему совету рыцари взяли свои доли не деньгами, а паями в захваченных кораблях. Я тоже владел в каждом третьей частью. Остальные доли выкупили ларошельские богачи, в том числе бальи Жан Шодерон и мой внук Джакомо Градениго. Корабли будут отремонтированы и отправлены с грузом вина в Бристоль или Глостер, где вряд ли встретятся со своими бывшими владельцами, если их не было на борту во время захвата. Богатые купцы теперь все реже рискуют жизнью, предпочитают сидеть дома, доверив корабль и груз капитану.

Мы выехали рано утром. Три рыцаря, сотня арбалетчиков. Хайнриц Дермонд, комендант Ла-Рошели, был оставлен защищать город. Добраться до монастыря до темноты мы не успели, заночевали в деревне. Я, само собой, спал во дворе. Подкармливать в крестьянских хатах клопов и вшей не собирался. Вот уж кто плодился и размножался в деревнях на зависть! У некоторых крестьян волосы на голове шевелились — столько там всякой живности было. Самое удивительное, что они считали вшей хорошей приметой: чем их больше на тебе, тем больше денег будет. Лень и нечистоплотность умеют найти себе красивое оправдание. Тем более, что денег в этом году у крестьян много не будет. Лето выдалось более жаркое и засушливое, чем в предыдущие два года, которые тоже были неурожайными. В этом году сена заготовили еще меньше, а урожай зерновых по прогнозам будет совсем плохой. В воздухе витало грозное слово «голод». Цены на зерно и муку стремительно ползли вверх. Зато урожай винограда обещал быть славным и вино хорошим. Жаль, что на одном вине долго не протянешь, хотя у некоторых алкашей получается.

Утром двинулись дальше. Примерно в часе езды от деревни встретили одного из разведчиков, высланных к монастырю в предыдущий день. Он был из тех, кто начинал со мной. Я не помню их всех в лицо, догадываюсь по тому, как ведут себя — как «деды» советской армии.

— Отряд ускакал куда-то, наверное, грабить. В монастыре осталось девять человек, — доложил разведчик.

Считать ни он, ни остальные разведчики не умели, поэтому я спросил:

— Откуда ты знаешь, что девять?

— Монах сказал, — ответил он. — Пришел в лес за дровами, мы его и прихватили.

— Надеюсь, не убили? — поинтересовался я.

— А зачем?! Что с него взять?! — искренне удивился разведчик.

— Он старый, беззубый? — спросил монах, который сообщил нам о нападении на монастырь.

— Точно! — подтвердил разведчик. — Еле ноги передвигает.

— Брат Теодор, — сообщил цистерцианец. — Ему поручают легкую работу.

Цистерцианцы «специализируются» на сельском хозяйстве. Считают, что богу надо служить, выращивая богатые урожаи и подкармливая сирых и убогих. В цистерцианцы обычно идут крепкие и работящие. Отношусь к ним с уважением за то, что трудятся больше, чем молятся, и сами себя содержат, а не сидят на шее, как остальные «попрошайки».

Пока добирались до монастыря, у меня созрел план. Я решил не ждать до ночи, захватить монастырь, пока большая часть бригантов отсутствует. Вот только днем захватить врасплох очень трудно. Как мне сказал монах, вокруг монастыря поля, огороды, виноградники, незаметно не подкрадешься. Если бриганты успеют закрыть ворота, мы понесем большие потери. Хотя их всего девять, биться будут отчаянно, потому что поймут, что живыми все равно не выберутся.

Спешившись на лесной дороге перед поворотом, после которого был виден монастырь, с небольшой свитой и обоими монахами я прошел к опушке. От этого места до монастыря по прямой было метров восемьсот, а по дороге чуть больше. Сначала грунтовка шла между виноградниками, потом начинался огород, засаженный чахлыми тыквами с такими маленькими листьями, что больше напоминали огуречные. Только капуста, которая росла рядом с узким прудом, расположенным с нашей стороны возле монастыря и служившим заодно и рвом, поражала своей сочностью и размерами. Наверное, ее регулярно поливали водой из пруда. Подозреваю, что в этом году монастырю придется забыть о благотворительности и сосредоточиться на самовыживании.

— Снимайте рясы. Мои люди пойдут в них в монастырь, — сказал я обоим монахам, а своим бойцам приказал: — Наберите две большие вязанки хвороста.

Под рясами ничего больше не было, даже власяниц. Мода на них в последнее время стала проходить. Тот монах, что добрался до Ла-Рошели, был упитан, даже с небольшим животиком. Должность обязывает — он числился келарем, то есть заведовал продуктами питания. Брат Теодор был тощим, с большой розоватой лысиной, окаймленной на висках и затылке редкими седыми волосами, влажными от пота, с бурыми от загара лицом и шеей и бледным туловищем с обвисшей кожей, щедро украшенной коричневыми пигментными пятнами. Трясущимися руками он передал свою соломенную шляпу, мятую, словно ее пожевала и выплюнула корова, и темно-коричневую рясу из грубого холста арбалетчику, который вызвался идти в монастырь. Я пообещал добровольцам рыцарскую долю в добыче. Пришлось отбирать из трех десятков желающих тех, кто подходил по комплекции. В вязанки спрятали фальшионы, арбалеты и болты. Кинжалы прикрепили к левой руке, скрыв широкими рукавами ряс. Монахи закутались в выданные им одеяла. Жарковато, конечно, но хоть как-то предохраняет от туч оводов и мух, которые кружились возле нас.

— Снимите охрану и держитесь, не давайте закрыть ворота, — проинструктировал я ряженых, догадываясь, что шансов остаться живыми у них ноль.

Две темные фигуры с большими вязанками хвороста поплелись по дороге. Издали ничем не отличаются от настоящих монахов. Надеюсь, стражу не насторожит, что из леса возвращается не один монах, а два. Незадолго до этого из ворот вышли три монаха с мотыгами, отправились на дальнее от нас поле. Несмотря на присутствие оккупантов, монастырь продолжал жить привычной жизнью. Солдаты без жалости и страха божьей кары грабили монахов, но обычно не убивали. Ведь кое-кому из них, если не погибнет, придется доживать последние годы в монастыре. Некоторые старые солдаты не скрывали, что собирают деньги на взнос. В хороший монастырь просто так не возьмут, а в плохой лучше не попадать.

В тот момент, когда псевдомонахи вошли в ворота, я махнул рукой Ламберу де Грэ, чтобы выезжал с отрядом из леса. Набирая скорость, всадники проскакали по лесной дороге, а потом понеслись галопом между виноградниками. Тома подвел моего коня.

— Идите к монастырю, — сказал я монахам, и сам поскакал туда в сопровождении Мишеля де Велькура и Анри де Халле.

Оба хоть и стали рыцарями, но еще не забыли привычки оруженосцев. Их мечта стать рыцарями исполнилась, а служба по большому счету не изменилась. Самое интересное, что они сами не хотят ее менять. Могли бы податься к знатному сеньору и попытаться схватить за хвост жар-птицу. Предпочитают синицу в руке. Точнее, жирную курицу. Они из нового поколения рыцарей, для которых рыцарские прибамбасы, конечно, важны, но деньги — важнее.

Ворота охранял всего один человек. Остальные в трапезной играли в кости. Часового сняли без шума. Когда я въехал во двор, он сидел на земле, прислонившись спиной к стене сторожки. Голова в соломенной шляпе, одолженной у монахов, склонена на грудь. Рубаха на животе пропиталась кровью. Рядом валялись две вязанки хвороста. С остальными восемью пришлось повозиться. Услышав стук копыт и увидев въезжавших в монастырь всадников, бриганты закрылись в трапезной. К моему приезду бой уже закончился. Дверь в трапезную была разбита в щепки. На крыльце лежали два моих бойца, убитых арбалетными болтами. Один из них — в монашеской рясе. Еще пятерых раненых перевязывали. В трапезной лежали восемь тел в одних рубахах и с отрубленными головами. В дальнем правом углу было свалено награбленное: сундуки, узлы, тюки, свернутые ковры. В дальнем правом — не очень искренне ревели шесть молодых девок, тоже в одних рубахах. Судя по зашуганным лицам, деревенские, захваченные для утех. Обозные проститутки разбитные, ни солдат, ни крови не боятся.

— Похороните убитых, а девки пусть наведут здесь порядок, — приказал я бойцам. — Потом разберитесь с трофеями, отдайте монастырское.

Ко мне подошел настоятель — мужчина лет пятидесяти пяти, упитанный и с одухотворенным лицом, какое больше подошло бы бенедиктинцу. Ряса на нем была льняная. Крест нашейный отсутствовал. Наверное, был из благородного металла, которым, по мнению бригантов, не пристало владеть духовным лицам.

— Шевалье из Ла-Рошели? — осторожно спросил настоятель монастыря.

— Сенешаль Александр, сеньор де Ре, — представился я и поймал себя на том, что слово «сеньор» произношу с чувством. — Твой келарь сообщил нам о нападение.

— Бог услышал наши молитвы! — перекрестившись, произнес настоятель. — Но это не все. Большая часть ушла грабить соседнюю деревню.

— Мы их видели. Подождем здесь, — сказал я.

Заодно отберем награбленное. Должны же бойцы поиметь что-то сверх жалованья.

Бриганты вернулись вечером. Впереди скакал на мощном вороном жеребце долговязый мужчина в возрасте немного за тридцать, без головного убора, с длинными густыми каштановыми волосами, которые придавали ему благородства, и длинной бородой, которая это благородство компенсировала. Поверх алой шелковой рубахи бригантина с верхом из черного бархата. Без щита и копья, но на поясе висит меч с золоченой рукояткой, а справа к седлу приторочен топор с небольшим округлым лезвием и нетипично длинной рукоятью, наверное, изготовленной под рост бойца. За ним скакали еще десятка три всадников, не латников, а копейщиков и арбалетчиков, которые использовали лошадей только для перемещения к месту сражения. Остальные человек пятьдесят шли пешком или ехали на телегах. Вооружены и защищены плохо. Скорее всего, пьянь и трусы. Хороших бойцов хорошие командиры забирают с собой, когда их назначают кастелянами. Французы за последние годы захватили множество крепостей, и в каждую требовался отряд для охраны. Должность кастеляна не получили только самые никудышные командиры. Вслед за четырьмя телегами, нагруженными всяким барахлом, включая деревянные лопаты и вилы, шло небольшое стадо коз, овец и свиней и две девки. Наверное, плохо прятались в лесу или любопытство подвело.

Я выстрелил из лука прямо в лицо Верзиле Мешену, когда он остановился возле лестницы, ведущей на второй этаж, к покоям настоятеля. В этих покоях я и находился, у приоткрытого окна, в свинцовую раму которого были вставлены круглые мутно-зеленые стеклышки диаметром сантиметров двенадцать. Моя стрела попала в переносицу и вылезла сзади из шеи. Мешен издал громкий звук, что-то среднее между стоном и хрипением, и сник и словно бы расплылся в высоком седле, но не выпал из него. Следующими стрелами я поразил семерых его бойцов. Впрочем, кроме стрел в них попали и болты моих арбалетчиков. Отряд бригантов был перебит за пару минут.

— Всего два раза успел выстрелить! — то ли хвалясь, то ли огорчаясь, воскликнул у соседнего окна арбалетчик.

— Прости их, господи! — перекрестившись, произнес настоятель и поцеловал серебряный крест, который теперь висел у него на шее на серебряной цепочке.

День закончился пиром. Настоятель выкатил большую бочку вина, а мы зарезали пригнанных бригантами свиней, зажарили и сварили. Заодно и монахов угостили. На их счастье день был скоромный.

Утром одна полусотня отправилась в ЛаРошель, а вторая под командованием Ламбера де Грэ осталась по просьбе настоятеля в монастыре охранять эту часть моего бальяжа от непрошеных гостей. Он только попросил, чтобы едой их снабжали за счет казны.

— Голодная зима ждет нас, — произнес он тоном пророка.

Чтобы сделать такой вывод, не надо быть семи пядей во лбу, но люди, видимо, подготавливают себя морально, предрекая явные и неизбежные неприятности.

20

Проблема с бесчинствующими бригантами решилась в конце лета. Король Франции в очередной раз показал себя мудрым правителем. К нему обратился за помощью сеньор де Куси, который имел права на герцогство Австрийское. Бароны Австрии, правда, так не считают. Карл Пятый одолжил сеньору де Куси шестьдесят тысяч ливров, чтобы отстоял свои права на герцогство и заодно увел из Франции бригантов, оставшихся без дела. На зов сеньора де Куси собралось тысяч двадцать желающих повоевать и пограбить. В день святого Михаила (двадцать девятого сентября), отслужив молебен, эта орава двинулась в сторону Австрии, грабя деревни и монастыри, которые попадалось им по пути. Прохождение бригантов ничем не отличалось от рейдов англичан.

Узнав, что больше нападений на вверенный мне бальяж не будет, я опять вышел в море. Рыцари, матросы и комендоры были те же, а арбалетчиков взял других, чтобы и эти приобрели опыт морских боев и подзаработали на зиму. Мне сказали, что сейчас должны идти мимо Ла-Рошели караваны из Бордо с молодым вином, поэтому решил не уходить далеко от базового порта. Крейсировали возле острова Олерон. Я предполагал, что суда из Бордо не будут здесь прижиматься к берегу, чтобы не нарваться на неприятности. Перемирие между Францией и Англией хоть и заключено, однако его не сильно-то соблюдают обе стороны. И не ошибся.

На восьмой день нашего крейсирования дул преобладающий в этих местах западный ветер силой балла четыре, сырой и холодный. Вроде бы дождя нет, а паруса, мачты, фальшборт, палубы влажные. Волны высотой метра полтора били в правый борт как-то аккуратно, почти без брызг. Арбалетчики и свободные от вахты матросы сидели в твиндеке. Я запретил на борту азартные игры, но сомневаюсь, что приказ строго исполняется. Возле люка в твиндек обязательно сидит боец и что-то тихо говорит вниз, если я приближаюсь. Наказывать у меня нет желания, поэтому стараюсь в ту сторону не ходить, прогуливаюсь по полуюту.

Только что закончились занятия с рыцарями и кандидатами в шкипера. Поняв, что рыцари не готовы обучаться морскому делу, разделил обязанности. Шкипера будут управлять кораблем, а рыцари — командовать в бою. Первых учил навигации и работе с парусами, вторых — тактике ведения морского боя. А перед этим тренировал будущих комендоров. Они засыпали в ствол песок из гильзы, забивали пыжи, заряжали ядро или картечь, выкатывали пушку на позицию, а потом разряжали ее, банили — и так несколько раз, чтобы в бою работали на автомате. Готовил кадры для трех новых бригантин, которые собирался построить следующим летом.

Караван «англичан» шел плотной группой, находясь на подветренной стороне. Одиннадцать судов длиной от двадцати до тридцати пяти метров, одномачтовые, некоторые с марселями, стакселями и кливерами, но два самые меньшие только с одним прямым парусом. Сидели низко. Видимо, нагружены бочками с вином под завязку. Скорее всего, делают последний рейс в этом году. Для кого-то станет и последним в жизни.

Я повел бригантину на самый большой корабль, который шел мористее остальных. Грузоподъемность тонн семьсот-восемьсот, если не больше. Паруса синего цвета с бледными разводами, отчего напоминали «вареные» джинсы. Наш маневр поняли правильно и засуетились. Запели горны. На носовой башне, украшенной на углах деревянными позолоченными полуголыми бабами с мечом в руке, появились люди. Наверное, лучники. Остальные корабли начали подворачивать в сторону самого большого, собираясь помочь ему отбить атаку.

— Пушки на левый борт! — приказал я и перешел на полубак.

Комендоры перекатили орудия к портам левого борта, вынули дульные пробки, подожгли фитили. Подносчики принесли ящики с пороховыми зарядами, а потом вместе с заряжающими подтащили корзины с ядрами и картечью. В каждой корзине пять ядер или пять зарядов картечи. Назначенные для этого арбалетчики будут подносить из кладовой замену израсходованным.

— Заряжай ядрами! — отдаю приказ всем комендорам, а Жаку Пушкарю персональный: — Бей по башням, когда сможешь!

Наводчик погонного орудия меланхолично кивает головой и что-то тихо говорит заряжающему. Тот только что закончил забивать затравку. Они оба смотрят на цель, после чего Жак Пушкарь приседает, целится. Подносчик и заряжающий, выполняя его тихие команды, поворачивают ствол немного влево. Наводчик встает, лениво машет рукой. Заряжающий наклоняет палку с фитилем к запальному отверстию. Первый выстрел всегда кажется самым громким. Облако черного дыма, подгоняемое ветром, ненадолго закрывает вражеский корабль. Попало ядро в башню или нет, сказать не могу, но в парус угадало. Он просто исчез. Как и не бывало.

В ответ в нашу сторону полетел камень округлой формы и весом килограмм десять. Выстрелили его катапультой, установленной на носовой башне. На наше счастье, камень пролетел мимо. Неправильно выбрали упреждение.

Жак Пушкарь успел сделать еще один выстрел, теперь уже попав точно в башню и, видимо, в катапульту, потому что больше она не стреляла. Вскоре мы повернули немного вправо и произвели с дистанции метров сто залп из шести орудий по носовой башне вражеского корабля. Я заметил, как выше клубов черного дыма подлетели деревянные обломки. И еще заметил стрелу, которая пролетела в нескольких сантиметрах от моей головы. Эта стрела показалась мне необычно длинной. В очередной раз выстрелила погонная пушка, теперь уже по кормовой башне, откуда, скорее всего, и прилетела стрела. Пробив защитный фальшборт, ядро разорвало одного лучника и зацепило второго, который сразу присел. Бортовой залп по кормовой башне сделать не успели, потому что комендоры не все еще заряжали орудия.

— Целимся по следующему кораблю! — командую я.

Этот длиной немного менее тридцати метров. Несет стаксель, но кливера нет. Может быть, потому, что бушприт короткий. Зато носовая башня у него шире, выступает за борта. На ней тоже стоит катапульта, которая метает в нас камень. Он попадает в носовую часть выше ватерлинии. Судя по треску, имеем пробоину или вмятину. Погонная пушка отвечает, но попадает выше башни, опять по парусу, порвав его.

На этот раз я приказываю опустить фок и взять рифы на гроте, чтобы уменьшить скорость. Бригантина постепенно замедляется и хуже слушается руля. Она как бы нехотя поворачивает вправо, чтобы смогли выстрелить бортовые орудия. По моему приказу грохочет залп. Когда дым рассеялся, носовую часть купеческого корабля было не узнать. Такое впечатление, будто великан ударом огромного меча сзади вперед и вниз отсек ее вместе с башней. Строят башни из легкой и не толстой древесины, только для защиты от стрел и болтов. Опытным путем уже пришли к выводу, что повышение центра тяжести увеличивает склонность судна к опрокидыванию, поэтому стараются не утяжелять башни.

Мы медленно приблизились к кормовой части корабля, откуда стреляли лучники, успешно поражаемые моими арбалетчиками. Комендоры успели перезарядить пушки и произвели второй залп. На этот раз получилось не так эффективно, но башню разломали основательно. Теперь с нее не постреляешь.

— Заряжаем картечью! — командую комендорам, а матросам кричу: — Готовимся к повороту оверштаг!

Разворачиваясь на ветер, бригантина теряет передний ход. Сейчас на нас можно было бы напасть, обстрелять или даже попробовать взять на абордаж, но «англичане» не собираются это делать. Корабли каравана дружно уходят на север, оставив на растерзание двух подбитых собратьев. Нос бригантины тяжело переваливает направление ветра. Поднимается стаксель и резко увеличивает скорость поворота. Фок придает движение вперед. Я не разгоняю бригантину. Понятно, что два подбитых корабля никуда от нас не денутся, так что можно не спешить. Мы медленно догоняем второй. Залп из шести орудий, перекатанных на правый борт, зачищает палубу «купца». Держась рядом с ним, посылаю абордажную партию. Кто-то там пытается сопротивляться, убивает одного нашего бойца, но и его самого быстро ликвидируют и выбрасывают труп за борт. Половина абордажной партии остается на захваченном корабле, находит запасной парус и начинает ставить его, остальные возвращаются на бригантину. Догоняем самый большой корабль, обстреливаем и его картечью, после чего берем на абордаж. На этотраз наши потери двое убитых и двое раненых.

— Сильно повредили? — спрашиваю я боцмана — пожилого моряка с непропорционально широкими ладонями, напоминающими совковые лопаты.

— Дыра выше ватерлинии. Сейчас тот борт подветренный, волна не захлестывает. Две доски надо менять, — отвечает он.

— Поставь жесткий пластырь изнутри, — приказываю я.

Матросов я обучил борьбе за живучесть. По моему заказу изготовили и загрузили на бригантину мягкие и жесткие пластыри, деревянные пробки, клинья, упоры, доски и цемент для изготовления цементных ящиков. Я показал, как всем эти пользоваться. Впрочем, опытные матросы и без меня знали многое.

Я смотрю вслед купеческому конвою и решаю не жадничать. Хватит нам двух кораблей. Погода здесь меняется быстро. За пару часов может раздуть до шторма, и, если не успеем спрятаться в заливе, придется бороться за живучесть не понарошку, а всерьез.

— Идем домой, — озвучиваю свое решение.

Рыцари, арбалетчики и матросы тоже смотрят на купеческий караван. Наверное, прикидывают, сколько золотых и серебряных монет удирает от них. Потом переводят взгляд на захваченные корабли и начинают производить более приятные подсчеты.

Оба корабля были проданы вместе с грузом. Часть бочек была разбита ядрами, вино вылилось. В трюмах стоял ядреный аромат. Поврежденные бочки заменили целыми и полными. За неделю подлатали оба корабля и отправили в Англию, несмотря на то, что уже похолодало. Экипажам были обещаны солидные премиальные. Обратно ведь повезут зерно и бобы, цена на которые растут у нас каждый день. В центральной и северной Англии, благодаря более жаркому лету, урожай как раз удался. Перефразируя Лескова, кажется, можно сказать: «Что для Англии хорошо, то для Франции смерть».

21

Зима была тяжелой. К голоду добавились сильные морозы. Правда, с наступлением холодов прекратилось распространение чумы, которая двигалась с юга Европы. Видимо, засуха повысила мобильность людей, которые, ослабленные недоеданием, сами быстрее заболевали и передавали болезнь другим. Участились случаи людоедства. Одинокий путник или небольшая группа невооруженных паломников имела шанс принести себя в жертву спасения других, которых людьми назвать трудно. Я уверен, что людоедству нет оправдания. Оно есть выбор более легкого решения тяжелой проблемы. Всегда найдешь, чем набить желудок: травой, кореньями, корой деревьев, насекомыми, червями… Да, пища будет невкусная, непривычная и, в сравнении с человечинкой, малокалорийная, только приглушит чувство голода, но этого хватит, чтобы продержаться до лучших времен, и намного лучше, чем пожирать себе подобных. Школьная учительница рассказывала нам, как во время послевоенного голода она вместе с другими детьми ела сухую траву. От этого были жуткие запоры. Дети помогали друг другу справиться с ними, выковыривая палочкой. Этот рассказ трудно назвать педагогическим, но именно натуралистические подробности заставили нас, двенадцатилетних, бережно относиться к бесплатному хлебу в школьной столовой, которым мы ради потехи швырялись во время обеда.

Уличенных в людоедстве казнили. За городскими стенами у Пуатьеских ворот было лобное место — деревянный помост с перекладиной на трех столбах, способной одновременно принять шесть человек, и плахой. Раньше были и другие интересные приспособления, но я приказал убрать их. Нам не надо бороться за повышение рейтинга шоу. У наших казней другие задачи. Людоедам отрубали голову, которую накалывали на крючья на городской стене, а туловище вверх ногами подвешивали на перекладине. К утру туловище исчезало. Охранники божились, что не знают, куда оно делось. Мол, нечистая сила утащила своих адептов: по слугам — и господин. Интересно, как называются людоеды, пожирающие людоедов? Людоедоеды? Квазилюдоеды? Антилюдоеды?

Весной, ожидая начала навигации, я занимался строительством новой бригантины. Она будет такой же, как предыдущая, только доски внешней и внутренней обшивки корпуса в полтора раза толще. Это уменьшит грузовместимость судна, зато увеличит прочность корпуса, которому, как подозреваю, не раз придется выдерживать попадания камней и ядер. Скоро пушки будут на всех кораблях. Успешные действия моего флота поспособствует этому. Заодно убрал штурвал со старой бригантины. Инженер-конструктор из меня не получился. Руль и штурвал дружить не хотели. Рулить с помощью румпеля было легче и, что важнее, надежнее.

После Пасхи пришло известие, что сеньору де Куси не удалось убедить австрийских баронов и прочих подданных в своих правах на герцогство. Используя тактику выжженной земли (все равно бриганты разграбят и сожгут), австрийцы отступили в горы и в крепкие города и замки. Орда, приведенная де Куси, штурмовать твердыни отказывалась, а грабить было нечего. Поскольку припасов с собой не везли, рассчитывали, что война будет кормить войну, начался голод, падеж лошадей и, как следствие, массовое дезертирство. Многие вернулись в знакомые места и возобновили грабежи. С теми, кто не сбежал, сеньор де Куси тоже вернулся во Францию. Долг отдавать было нечем, поэтому из двух своих сеньоров, Карла Пятого и Эдуарда Третьего, выбрал первого, отправив в Англию жену-англичанку и младшую дочь, получившую там воспитание. Его отряды разослали по гарнизонам Нормандии и Бретани. Зимой перемирие было продлено на полгода, но все понимали, что война вскоре возобновится. Обе стороны отдохнули, набрались сил, заскучали по ратным подвигам и добыче.

Мне заскучать не дал тесть. От него прискакал гонец с предложением помочь расправиться с шайками бригантов, которые наводнили графство Овернь и соседние территории. Отказать родственнику я не мог, хотя предпочел бы заниматься пиратством: и легче, и прибыльнее. К тому же, вторая бригантина пока не была готова. Заканчивали внутреннюю обшивку трюма, а потом надо будет настелить главную палубу. С этим справятся и без меня. Хайнриц Дермонд с полусотней арбалетчиков остался поддерживать порядок во вверенном мне бальяже, хотя рвался повоевать. В море он выходить не любил, укачивался, а вот посражаться на суше всегда был рад. Только, где мне достать второго такого толкового командира гарнизона?! Его немецкая педантичность, невозмутимость и настойчивость заставляли и солдат, и горожан четко соблюдать законы и обычаи города ЛаРошель. Многие поругивали его, но никто даже не заикался, чтобы сменили коменданта.

Людовик, герцог Бурбонский, находился в своей резиденции — замке Бурбон-л’Аршамбо. В отличие от остальных знатных сеньоров, он не рвался в Париж, поближе к королю, а предпочитал жить в собственных владениях, заниматься их развитием. Уже само его присутствие с многочисленной свитой способствовало развитию графства. Им ведь требовалось так много всего и было, на что купить. На лугу возле замка расположились несколько отрядов, которые раньше нас прибыли на зов герцога. В расставленных без какого-либо порядка палатках и шалашах обитали солдаты. Их командирам предоставили стол и ночлег в замке.

— Сколько ты привел людей? — первым делом поинтересовался мой тесть.

— Полторы сотни конных арбалетчиков и семь бомбард с расчетами, — ответил я, называя пушки привычно для него.

— Маловато. Лучше бы ты вместо бомбард взял побольше арбалетчиков. Крепости мы штурмовать не будем, — не скрывая разочарования, произнес герцог Бурбонский.

— Как знать, может, и пригодятся, — возразил я. — Много бригантов?

— Поблизости тысячи две-три. Их трудно подсчитать, все время перемещаются, — ответил Людовик Бурбонский. — На наше счастье, они разделены на отряды по сотне-две человек, а в некоторых и того меньше.

— Было бы лучше, если бы они собрались вместе, — опять не согласился я. — Мы бы быстрее расправились с ними.

— С ними не так-то просто справиться! — возразил тесть.

Его дядя, младший брат отца, Жак де Бурбон, граф Ла Марш, и кузен Пьер де Бурбон погибли, пытаясь усмирить бригантов в предыдущий мирный период. В их армии было в два, а по некоторым данным в три раза больше воинов, причем много конных латников, что не помешало им позорно продуть пехотинцам. Бриганты выбрали удобную позицию на склоне горы, где и разгромили недисциплинированное рыцарское войско, бездумно и вразнобой поскакавшее в атаку. С тех пор французские рыцари не поумнели. Мне кажется, единственный рыцарь, который сделал правильные выводы из того поражения, — мой тесть, который в то время находился в плену у англичан.

— Недели за две здесь соберется большое войско — и займемся ими. Будем уничтожать маленькие отряды, — поделился своим планом Людовик, герцог Бурбонский.

— А если они соберутся в большой отряд? — поинтересовался я, сдержав язвительность.

— Тогда подумаем, как их разделить. Скорее всего, самых сильных переманим деньгами на свою сторону и натравим на остальных, — ответил он.

— Лучше потрать эти деньги на мой отряд, и мы их разобьем, — предложил я.

— У тебя слишком мало для этого бойцов, — засомневался герцог Людовик.

— Да, не помешали бы еще полсотни арбалетчиков и пара сотен копейщиков, — согласился я. — Надеюсь, ты дашь их мне?

— Конечно! — сразу согласился тесть и спросил недоверчиво: — Ты справишься с ними такими силами?

— Не справлюсь, вы поможете, — не стал я выпендриваться. — Мне не хочется сидеть две недели в замке. Попробую уничтожить несколько отрядов бригантов. Твоей армии будет легче разогнать остальных.

— Делай, как считаешь нужным, — согласился герцог Бурбонский. — Завтра арбалетчики и копейщики будут в твоем распоряжении.

Вместе с пополнением прибыл и Николя Лефевр с помощниками. Они пересчитали моих бойцов, проверили и записали приметы и стоимость наших лошадей, чтобы возместить ущерб в случае их гибели. Деньги выплачивались по предъявлению лошадиной шкуры с совпадающими приметами. Впрочем, за небольшую мзду любая шкура обладала такими приметами. Со мной был заключен контракт. Мой отряд теперь служил на две ставки — королевскую мирного времени и герцогскую военного. Ни интенданта, ни герцога это не смущало, а нас — и тем более. Приданными нам пехотинцами командовал рыцарь-башелье Дютр де Шарне — тридцативосьмилетний мужчина с кустистыми черными бровями и густой бородой, которые делали его вытянутое лицо чересчур суровым. Бригандина, кольчуга и шоссы на нем не новые, но и не самые дешевые. Конь тоже ливров на пятьдесят — средний. Чувствовалась в Дютре де Шарне смиренность с судьбой младшего сына богатого сеньора. Он уже понял, что лавры великого полководца или жена с богатым приданым ему не светят, поэтому служил исправно, но безынициативно. Такие составляют не самую большую, но самую надежную и верную часть свиты знатного человека. Я до вечера погонял их по полю, показал, как они должны будут действовать в разных ситуациях и взаимодействовать с остальными бойцами, в том числе с артиллеристами. Они мне и нужны были для прикрытия пушек.

Утром мы вышли в поход. Впереди скакала разведка. За ними — конные арбалетчики под командованием Ламбера де Грэ. Следом шагала сотня копейщиков, за которыми ехал обоз с пушками, боеприпасами, провиантом, палатками. Замыкали колонну вторая сотня копейщиков и полусотня пеших арбалетчиков. Я расположился между первой сотней копейщиков и обозом, на передних телегах которого везли пушки. Только я знал, как использовать пушки в сухопутном сражении, поэтому старался быть поближе к ним. На суше пушки пока используют только во время осад. Рядом со мной гарцевали Мишель де Велькур и Анри де Халле, показывали мастер-класс по джигитовке. Я предложил командиру пополнения присоединиться к молодым рыцарям, но он предпочел скакать позади обоза, вместе с большей частью своего отряда.

Первую банду бригантов обнаружили в деревне километрах в сорока от резиденции герцога. Они наверняка знали о том, что собирается армия, но, видимо, не принимали ее всерьез или не сомневались, что успеют смыться.

— Большая деревня? — спросил я разведчика, привезшего это известие.

— Не очень, — ответил он.

Меня забавляло нежелание людей, не умеющих считать и читать-писать, скрывать это. Я тоже иногда разглагольствую с умным видом о том, о чем имею довольно смутное представление. Видимо, в нас заложено неистребимое желание казаться выше, вставать на мысочки. Высокие каблуки у дам в будущем из той же, наверное, оперы. Поэтому я перевожу фразу «не очень» в цифру тридцать домов. Деревня, в которой больше тридцати, считается большой и частенько защищена палисадом, а если больше пятидесяти, то это уже почти город, и палисад, а то и стены, пусть и низкие, обязателен.

— Собаки есть? — интересуюсь я.

Бриганты не любят это животное. Отвлекает от приятных процессов. Начав грабеж, собак убивают первым делом.

— Вроде бы не слышно, — отвечает разведчик.

Я отпускаю его и подзываю рыцарей для ознакомления с приказами. Они просты: подготовить тридцать групп из арбалетчиков и копейщиков, которые в час между волком и собакой войдут в деревню, окружат дома и по сигналу начнут зачистку. Ночи сейчас прохладные, поэтому бриганты наверняка спят в домах или сараях. Резать их там спящими трудно. К тому же, будет много жертв среди мирного населения, а я не совсем средневековый воин, иногда вспоминаю будущее. Еще два отряда будут контролировать с двух сторон дорогу, которая проходит через деревню. Артиллерия и обоз будут ждать завершение операции в лагере.

Моим рыцарям все понятно. Не впервой такое делают. Зато Дютру де Шарне ничего не ясно. Он приучен, приблизившись к врагу, протрубить в трубы, построиться для боя и смело кинуться в атаку.

— Мы не с рыцарями будем сражаться, поэтому можно отбросить некоторые ритуалы, — успокаиваю его совесть и напоминаю остальным командирам: — Поручите трем отрядам, чтобы захватили по одному живому бриганту. Остальных уничтожить.

Этот приказ не вызывает аллергии даже у Дютра де Шарне. Выкуп за бригантов никто не заплатит, а чем меньше конкурентов, тем дороже будут ценить нас. В последнее время развелось слишком много безработных наемников, и оплата начала падать.

Ночь выдалась темная. Мы провели ее в лесу, километрах в трех от деревни. Палатки не ставили. Расстелили их на земле и легли. Мне почему-то не спалось. Не то, чтобы предчувствие было плохое, а просто сон не шел. Вспоминал свое прошлое, которое для окружающих меня — далекое будущее. Если рассказать им, что в этих местах будет через семьсот с лишним лет, не поверят. Впрочем, если жителям двадцать первого века рассказать, что будет на месте Франции через семь веков, тоже не поверят. Интересно, на каком языке будут тогда говорить в этих краях? Арабском, китайском, каком-нибудь из африканских или неизвестном пока? Что-то мне подсказывает, что стремительное развитие технологий или вернет человечество в лоно природы, значительно сократив и упростив до минимума, необходимого для выживания в союзе с ней, или окончательно оторвет от природы, превратив в биологическое дополнение к пластико-силиконовым гаджетам. Даже не знаю, какую из этих двух бед предпочел бы. Наверное, все-таки первую. С чем и задремал.

Меня разбудили, когда небо начало сереть. Я как раз собирался во сне поцеловать жену Серафину, у которой почему-то было тело любовницы Марии. Наверное, типичный сон для типичной французской, «треугольной» семьи. У скандинавов «треугольник» кверху основанием, на углах которого находятся по мужчине. Видимо, в холодном климате так устойчивее. У русских вообще без основания, разомкнутая фигура, вытягивающаяся в линию, чтобы потом разорваться на две части, причем располовиненным может быть как мужчина, так и женщина. У китайцев и северокорейцев — четырехугольник с коммунистической партией в самом тупом углу. У латиноамериканцев — многоугольник, постоянно меняющий конфигурацию. У папуасов подобный многоугольник превращается в круг, символизируя одновременно начало и конец развития семейных отношений.

Разбившись на группы, бойцы уходят в сторону деревни. Говорят шепотом, словно враг рядом, тихо смеются. Бой предполагается легкий. Какая-никакая добыча перепадет. Да и всё веселей, чем нести караульную службу в крепости.

Тома подает мне флягу с вином. Оно холодное, ломит зубы, словно вода из родника. Глотнуть перед боем стало для меня традицией. Не для храбрости. Вино легкое, вставляет слабо. Это не водки принять и озвереть. Просто наработанный ритуал скрашивает ожидание. Дав бойцам фору минут двадцать, сажусь на коня и шагом направляюсь к деревне. За мной скачет небольшая свита. Проезжаем мимо артиллеристов и обозников, которые запрягают в телеги лошадей, а в арбы — волов. Они торопятся, надеясь на добычу, хотя убитых к их приезду уже оберут, а крестьян я запретил грабить. Это подданные моего тестя или его вассалов.

На выезде из леса к полям и виноградникам, окружающим деревню, стоит отряд под командованием Дютра де Шарне. Бойцы переминаются с ноги на ногу, согреваясь. Может, действительно, замерзли, потому что утро прохладное, а может, мандраж бьет перед боем.

— Начнем? — спрашиваю Дютра де Шарне.

— Пожалуй, пора, — говорит он. — Крестьяне уже проснулись.

— Труби, — приказываю я новому горнисту — юноше лет шестнадцати, довольно хилому, но с отменным музыкальным слухом и исполнительским мастерством.

Тихое сонное утро как бы разбивает вдребезги звонкая громкая бодрая мелодия. Деревня сразу наполняется криками и звоном оружия. Я вижу, как между домами бегают люди. Кажется, что их слишком много.

— Поехали, — говорю я Дютру де Шарне.

Мы трусцой въезжаем в деревню. Приземистые темные деревянные дома с соломенными стрехами напоминают русскую деревню моего детства. Только вот собаки не лают и домашней птицы нет во дворах и на улице. Прибитая росой пыль на дороге глушит стук копыт. На этом краю деревни бой уже закончился. Бойцы выносят из домов оружие и узлы с окровавленным тряпьем. В одном доме истошно воет баба. То ли успела влюбиться в кого-то из бригантов, то ли ее мужа или сына прибили по ошибке. В дальнем конце деревни еще слышится звон оружия и крики, но, когда мы туда добираемся, становится тихо.

Я возвращаюсь в центр деревни, на небольшую площадь с колодцем-журавлем в центре. Боец вытягивает из него мокрое деревянное ведро, ставит на край деревянного сруба и, наклонив немного на себя, пьет воду. У его ног на утрамбованной земле лежит на грязном лоскуте холстины початая головка твердого сыра. Арбалет стоит, прислоненный к колодезному срубу. Тетива уже снята. Из арбалета, наверное, сегодня не стреляли.

Ко мне подводят двоих пленных. Оба в чем мать родила. Скорее всего, их захватили тепленькими, прямо в постели, с деревенскими девками под боком. Ничто не делает человека таким слабым, униженным, как нахождение голым среди одетых. Им немного за двадцать, худые, но жилистые. Оба боятся смотреть мне в глаза, чтобы не прочесть в них смертный приговор.

— Разве вы не знаете, что герцог Бурбонский поклялся очистить от вас свои владения? — спрашиваю я.

Пленные молчат. Наверное, каждый надеется, что ответит другой.

Не дождавшись, отвечают одновременно:

— Знаем.

— Так почему не ушли до сих пор? — продолжаю я допрос.

— Думали, не скоро придете, — на этот раз быстро отвечает один из пленных, который выглядит поглупее.

— Я вас отпущу с условием, что передадите всем встречным бандам, чтобы убирались с территории герцогства Бурбонского и графства Овернь, — предлагаю им.

— Обязательно передадим, шевалье! — заверяет пленный, с трудом сдерживая счастливую улыбку.

— Так и скажите им, что я, зять герцога Бурбонского, сеньор де Ре, известный также, как Венецианец, завтра со своим отрядом проследую за вами и уничтожу всех, кто не уберется в Бургундию, а еще лучше — в Савойю, — медленно, с расстановкой, произношу я. — Запомнили?

— Да, сеньор! — в один голос подтверждают пленные.

Судя по любопытству в глазах, они что-то слышали обо мне.

— Убирайтесь к черту! — отпускаю их.

Бриганты нерешительно разворачиваются, медленно идут по улице, загребая грязными босыми ногами темно-серую пыль и перемешивая влажную верхнюю с сухой и более светлой нижней. Миновав последние постройки, понимают, что их и вправду отпустили, припускают бегом.

— Бриганты не уйдут, — уверенно произносит Дютр де Шарне. — Соберутся все вместе и нападут на нас.

— Надеюсь, — говорю я. — У меня нет желания гоняться за мелкими отрядами.

22

Мы уничтожили еще два мелких отряда, которые не успели отступить. Остальные, как и предсказывал Дютр де Шарне, собрались вместе, чтобы дать нам бой. От них прибыл герольд — безусый юноша с нагловатым лицом, судя по всему, бастард рыцаря-башелье, которому от отца досталась старая бригандина с прорехами, будто побитая большой молью, и шлем с гребнем из выкрашенных в красный цвет, конских волос. Гребни и фигуры на шлеме уже не в моде. Некоторые сеньоры еще присобачивают сверху на бацинет какую-нибудь фигуру, чаще всего крест, но подобное считается придурью. Фигура может помешать вражескому мечу или топору соскользнуть со шлема и таким образом погубить воина. Герольд застал нас в деревне, в которой мы собирались заночевать.

Важным тоном юноша произнес:

— Мои сеньоры приказали мне передать, что вызывают тебя, Венецианец, на бой. Они будут ждать в дне пути на запад.

— Передай своим голодранцам и самозванцам, что послезавтра я буду там и тех, кого не убью, перевешаю. Тебя повешу выше всех, чтобы издалека был виден твой дурацкий шлем, — произнес я.

Герольд побагровел от смущения и обиды, но сумел справиться с эмоциями и заверить:

— Я передам слово в слово, как ты сказал.

— Не забудь про шлем, — напомнил я, чтобы разозлить его еще больше.

— Не забуду! — прошипел он.

— Проводите его до леса, чтобы кто-нибудь случайно не отнял лошадь у этого сопляка, — приказал я.

Герольда прислали еще и на разведку. Разозлившись, он уменьшит численность моего отряда, придумает какие-нибудь подробности, чтобы сражение обязательно состоялось. Ведь ему так хочется мечом заткнуть мне в глотку мои слова.

Видимо, среди бригантов были те, кто участвовал в разгроме армии графа Бурбонского. Опять расположились на склоне горы, перед которой была широкая и почти ровная долина, пригодная для конной атаки. Именно на эту атаку они и рассчитывали, приняв моих конных арбалетчиков за рыцарей. Разведка бригантов в последний день сопровождала нас, но на удалении. С флангов построение бригантов прикрывали густые кусты. Перед фронтом наверняка вырыли ямы-ловушки. Не удивлюсь, если за первыми рядами спрятаны вкопанные в землю под углом, заостренные колья, за которые бриганты отступят во время нашей атаки. Их было тысячи две, может, больше. Ширина фронта человек двести с небольшим. В первой шеренге стояли спешенные латники с укороченными копьями и большими щитами-павезами. Может быть, и во второй тоже, за передними не видно, а дальше еще четыре или пять — точно не могу сказать, они плохо держали строй — шеренг копейщиков в легких доспехах. За ними, не так плотно, расположились четыре шеренги лучников и арбалетчиков. Склон давал им возможность вести стрельбу одновременно. Так обычно строились для боя англичане. Я научил их этому два века назад, а сам вычитал в будущем из книг о средневековых сражениях. Попробуй теперь пойми, кто из нас кого научил. Что ж, командиры у них опытные и не глупые. В отличие от французских рыцарей, которые из сословных предрассудков обожали по многу раз наступать на одни и те же грабли, бриганты быстро перенимали успешный опыт противника. Сегодня они еще кое-чему научатся. Те, кто выживет.

Я построил свой отряд метрах в четырехстах от первой шеренги бригантов. Они кричали нам что-то веселое, но слов не разберешь. Наверное, радовались, что нас так мало. Впереди, по фронту метров в сто, заняли позиции семь пушек, между которыми были поставлены телеги и арбы. С них сгрузили не только пушки, но и ящики с провощенными матерчатыми картузами с порохом, по сорок зарядов на орудие, корзины с ядрами и мешочками с картечью, и того, и другого по двадцать. В деревянных ведрах развели с водой уксус, чтобы банить стволы. За арбами стояли арбалетчики, а за ними копейщики Дютра де Шарне. На флангах расположились мои конные арбалетчики. У бойцов герцога вид был не очень радостный. Во-первых, они побаивались находится так близко к пушкам. Во-вторых, не понимали, что я задумал, но явно не желали атаковать расположившихся на склоне бригантов, которых было в несколько раз больше. На конных арбалетчиков поглядывали с неприязнью, не понимая, чему те радуются. Предполагают, наверное, что арбалетчики ускачут, бросив их на растерзание бригантам. Задние пехотинцы оглядывались на лес, прикидывая, сколько до него бежать? Невесел был и их командир, который сидел на саврасом коне по левую руку от меня, позади орудия Жака Пушкаря, которое стояло в центре наших позиций.

— Предлагаешь отступить? — произнес я с улыбкой, угадав его мысли.

Дютр де Шарне был рыцарем до мозга костей, которому не положено бояться черни, но и опытным солдатом, который не хотел погибнуть зазря. Сейчас эти две ипостаси боролись в нем, подыскивая компромиссный ответ.

— Не могу понять, как ты собираешься победить их, — уклончиво ответил он.

— Вот поэтому ты до сих пор всего лишь командир руты, — говорю я без издевки, всего лишь констатируя факт. — Готов Жак? — спрашиваю я своего самого меткого наводчика.

— Да, сеньор! — бодро отвечает Жак Пушкарь.

— Поорудийно, слева направо, огонь! — командую я.

Выстреливает крайнее левое орудие. Испуганные лошади арбалетчиков ржут, но, уже приученные к стрельбе, не уносятся, обезумев от страха, куда глаза глядят. Дютр де Шарне справляется со своим испуганным коней, возвращается на нем на прежнее место. Ядро попадает ниже первой шеренги бригантов, рикошетит от склона и поражает стрелков, убив несколько человек. Наводчик второго орудия взял выше и сделал просеку в строю вражеских копейщиков. У остальных получилось немного хуже. Пока пушки банили и перезаряжали, наводчики водили поправку в угол наклона ствола, выбивая из-под глухого конца клин. Чем глубже клин забит под ствол, тем ниже угол наклона. Делали всё не спеша, потому что знали, что перерыв будет минут пятнадцать-двадцать. Бриганты не должны знать, как быстро мы можем перезарядить пушки. Пусть думают, что этот процесс занимает у нас лишь немного меньше времени, чем у осадных бомбард. На самом деле пушки у нас небольшие, порох лучше и расфасован по картузам, ядра нужного диаметра, поэтому подготовка к следующему выстрелу занимает три-пять минут, причем около половины этого времени уходит на возвращение орудия на позицию и прицеливание.

Так думает и Дютр де Шарне, и его бойцы. Они поглядывают на меня, ожидая приказ к атаке. Я спокойно сижу на Буцефале, который уже общипал молодую зеленую траву рядом с собой и норовит продвинуться вперед, где есть притоптанная, но не объеденная. День сегодня солнечный, с легким северо-западным ветерком, который гонит по голубому небу белые облака. Мне кажется, что небо голубее и облака белее, чем в двадцать первом веке. Может быть, это признак старости. В очередной раз пытаюсь подсчитать, сколько мне сейчас лет? Каждый раз цифра другая.

— Зарядить ядра! — командую я и через пару минут кричу: — Поорудийно, огонь!

На этот раз стреляют метче. Каждое ядро убивает или ранит по несколько человек. Особенно забавно смотреть, как разносит в щепки щит-павезу, сбивает его владельца и тех, кто стоял за ним. Представляю, как сейчас звереют бриганты. Нет ничего обиднее, чем погибать, не имея возможности нанести ответный удар. Зато наши пехотинцы повеселели. Они поняли, что в атаку на склон идти не придется, а нет ничего приятнее, чем безнаказанно уничтожать врагов.

В третий раз пушки стреляют залпом, сделав семь новых просек в построении бригантов. Залповый огонь наносит вреда не больше, а психологически действует сильнее. Погибает примерно столько же, сколько при поорудийной стрельбе, но одновременная гибель нескольких десятков человек более угнетающа. Во вражеских рядах началось брожение. Они пришли сюда побеждать, а не погибать понапрасну. Наверное, командиры рут, а точнее, банд сейчас совещаются.

Следующий залп подталкивает их к правильному, как они думают, решению. Латники бросают громоздкие, тяжелые павезы и начинают спускаться по склону. За ними движутся остальные, сужаясь по фронту. Под гору идут быстро, а потом замедляют шаг, сужая фронт до ширины нашего, уплотняясь. Они полны решимости отомстить за погибших соратников.

— Зарядить картечью! — приказываю артиллеристам. — Арбалетчики стреляют по готовности!

Бриганты идут без строя, толпой. В большинстве своем это опытные вояки, много повидавшие на своем веку. В них не осталось ни капли жалости. Ее место заняло умение убивать. Их всё ещё в несколько раз больше, поэтому не сомневаются, что сотрут нас в порошок. Метрах в ста пятидесяти от нас бриганты начинают орать, используя психологический прием англичан, который те в свою очередь позаимствовали у шотландцев, валлийцев и ирландцев. Кричат каждый свое, поэтому разобрать трудно, что именно. И ускоряют шаг, чтобы потом перейти на бег и врезаться в наше построение.

— Батарея, огонь! — командую я.

Пушки выстреливают почти одновременно. Перед нашей позицией вырастет черная туча, через которую почти не видно атакующих. Из-за гула в ушах и слышно их плохо. Впрочем, они больше не орут воинственно. Их стоны и крики прорывались даже сквозь гул от пушечного залпа, который все еще наполнял мои уши. Ветерок уносит черный дым, открыв остолбеневших бригантов. Тех, кто не пострадал. Потому что сотни две лежали на земле, неподвижно или корчась от боли. Словно гигантская коса прошлась по передним рядам и уложила почти всех, несмотря на то, что возглавляли атаку опытные бойцы в надежных доспехах. Прекратили стрелять и арбалетчики из отряда Дютра де Шарне. Они поражены увиденным не меньше бригантов. Зато конные арбалетчики продолжают поражать врагов, а артиллеристы быстро заряжают пушки.

Не могу сказать точно, сколько продолжалось оцепенение бригантов. Может быть, минуту, может, больше. Очнувшись, они присели и закрылись щитами, образовав сплошную стену, будто готовились отразить атаку. Бриганты понятия не имели, что можно и нужно противопоставить пушкам, поэтому сделали так, как привыкли встречать другую опасность — лучников. Они не понимали, что время работает против них.

Среди бригантов нашелся человек, который понял это и взял на себя командование:

— Они не скоро выстрелят! Вперед! Отомстим!

Не тут-то было. Мне кажется, бриганты просто боялись приблизиться к полосе из убитых товарищей, думая, что именно за ней находится смертельная опасность. Новый их вожак призывал, уговаривал, угрожал. Никто ему не повиновался. Не знаю, понял ли он, что пугает остальных его соратников или случайно получилось, но он пошел вперед, точно собирался напасть на нас в одиночку. Бригантам потребовалось еще какое-то время, чтобы справиться с шоком и страхом, после чего сперва несколько человек и медленно, потом всё больше и быстрее двинулись на нас, яростно крича. К тому времени очнулись арбалетчики Дютра де Шарне и возобновили стрельбу. Казалось, что они мажут — так незначителен был урон, наносимый арбалетчиками. Сейчас лавина бригантов накатится на нас и поглотит.

В это время заражающий самой нерасторопной пушки поднял вверх банник, сигнализируя, что готовы к стрельбе. Остальные пушкари уже нетерпеливо поглядывали на меня. Прицел менять не надо, цель большая, не промахнешься, поэтому перезарядка заняло меньше времени, чем в предыдущие разы. Да и страх подгонял. Когда врагов в несколько раз больше и они совсем близко, начинаешь работать быстрее и точнее.

— Батарея, — начинаю я и замечаю, что все наводчики уже поджигают запалы, — пли!

Залп раздается почти сразу. Черный дым опять частично скрывает бригантов от нас и нас от бригантов. Слышны только стоны и крики, которые сливаются в протяжный вой, громкий, надрывный, истеричный. Такой вой вызывает ужас, порожденный столкновением с непонятной и непреодолимой силой.

Дым рассеивается. Поле перед нами, поросшее невысокой молодой зеленой травой, устлано человеческими телами, словно окрашенными в красный цвет. Некоторые шевелятся, пытаются встать или уползти подальше от опасности. Уцелевшие бриганты стремительно убегают. Врассыпную, каждый сам по себе.

— Теперь наш черед, — говорю я Дютру де Шарне, который никак не может поверить в увиденное. — Все в атаку! — кричу я и пришпориваю Буцефала.

Мы быстро догнали удирающих бригантов. Я бью пикой в спину бегущему, выдергиваю ее, настигаю следующего. У меня богатый опыт в подобных преследованиях. Рядом орудуют мечами и булавами рыцари и пиками и фальшионами конные арбалетчики. Пехотинцы бегут за нами и добивают раненых. Удрать удается нескольким бригантам, успевшим нырнуть в густые кусты, и обозникам и табунщикам, которые ускакали на лошадях, оставив нам большую часть табуна. Возле этого табуна рыцари и конные арбалетчики прекращают преследование. Не сговариваясь, они вопят от радости и потрясают в воздухе оружием. Победители всех времен и народов ведут себя одинаково.

Остаток этого дня и весь следующий потратили на сбор и дележ трофеев. Второе мероприятие заняло больше времени. Поделили все, включая грязные обмотки. По договору с герцогом Бурбонским, вся добыча наша. Он не надеялся, что трофеи будут, и не подозревал, что такие богатые. Бриганты успели награбить нам на несколько лет хорошей жизни. Среди добычи было много, так сказать, предметов культа, которые принято в эту эпоху изготавливать из благородных металлов. Наверное, подчистили богатый монастырь и не один. Мне принадлежала треть добычи, и я взял ее золотыми и серебряными сосудами из монастырей. Не для того, чтобы вернуть мошенникам в рясах, как подумали бойцы, а потому, что занимали меньше места. Командиры отрядов Ламбер де Грэ и Дютр де Шарне получили по пять долей, а рыцари и наводчики пушек — по три. Никого не возмутило, даже рыцарей, что наводчикам досталось, как рыцарям. Эти ребята сделали работу за всех.

Людовик, герцог Бурбонский, был сразу оповещен о разгроме бригантов. Если бы вместо них была английская армия, я бы стал национальным героем Франции. На мое счастье, сражение отнесли к событиям местного масштаба, а тесть и так относился ко мне с уважением, иначе бы не сделал родственником. К нашему возвращению в Бурбон-л’Аршамбо, там уже не было многих отрядов. Герцог распустил их. Зачем тратить деньги, если есть такой зять?! Зато моему отряду было заплачено в тройном размере. Поскольку прослужили они всего чуть больше недели, общая сумма оказалась не такой уж и непосильной. Так, скромная добавка к захваченной добыче. Мне тесть отстегнул тысячу золотых франков, а его мать подарила своей внучке Серафине золотое колье с тремя изумрудами и двумя рубинами. Старушка, видимо, уже не надеется, что дождется законных детей от своего сына. Мне кажется, невестка еще не достигла половой зрелости. При ее худосочности это не мудрено.

23

В Ла-Манше дует редкий для этого пролива восточный ветер. Он сухой и не очень сильный. Течение в проливе сейчас, видимо, встречное, потому что волны образовали толчею. Они короткие и крутые, но не высокие. Две бригантины идут курсом крутой бейдевинд правого галса. Второй, точнее, старой бригантиной, командует Ламбер де Грэ. За пределами Ла-Рошели он становиться моим заместителем. Я командую новой бригантиной, построенной с учетом замечаний по первой. У нее фок-мачту сдвинули немного к корме и удлинили бушприт и утлегарь, благодаря чему стала более ходкой. В балласте при свежем попутном ветре разгоняется узлов до пятнадцати. Сейчас, при противном ветре, делает не больше трех. Мы движемся в сторону Па-де-Кале. Надеемся встретить купеческий караван, английский или фламандский.

На главной палубе комендоры отрабатывают навыки заряжания пушек. Командует Жак Пушкарь, которого я назначил старшим комендором. Половина их — новобранцы. Ламберу де Грэ тоже ведь нужны опытные. Наверное, даже больше, чем мне, потому что впервые командует кораблем. Арбалетчики отрабатывают приемы рукопашного боя с фальшионами и пиками. Для тренировок в стрельбе на бригантине не самые подходящие условия. Я провожу занятия со шкиперами. Небо чистое, скоро полдень, поэтому учу их определять с помощью квадранта широту по высоте солнца. У каждого есть карта Атлантического побережья Европы и северных морей с параллелями, скопированная с моей, купленной еще в шестом веке. Карты четырнадцатого века пока не дотягивают до нее. Шкипера сомневаются, что моя карта правильная, хотя побережье совпадает.

— Вижу судно! — доносится из «вороньего гнезда».

Экипаж сразу прекращает тренировку, все смотрят на впередсмотрящего.

— Что за судно? — спрашиваю я, потому что размениваться на рыбаков не собираюсь.

— Галера! Большая! — Впередсмотрящий показывает на ост-норд-ост. — И не одна!

Галер три. Они гребли от английского берега к французскому. Заметив нас, изменили курс, пошли на сближение. Все три одномачтовые, с прямыми парусами, которые сейчас наполнены попутным ветром. Передняя длиннее и шире остальных, примерно пятьдесят пять метров на десять. На высокой, метров пятнадцать, составной мачте, покрашенной в темно-красный цвет, парус в красно-черную вертикальную полосу, а с топа свисает почти до воды черно-серебряный вымпел. Восьмидесятивесельная. На баке платформа с низкими фальшбортами и двумя катапультами. На платформу вышла обслуга орудий и лучники. Готовятся к стрельбе. На корме шатер тех же цветов, что и вымпел. Там стоят латники, человек двадцать. Вторая галера с красно-синим парусом и сине-золотым вымпелом идет на шестидесяти веслах. Она взяла правее, нацелившись на бригантину под командованием Ламбера де Грэ, которому я приказал увалиться на ветер, чтобы разделить врагов. Третья галера с красно-белым парусом и пока неразличимым вымпелом, сорокавесельная, сильно отстала.

— Начинай, как подойдут, без приказа, а потом перейдешь на палубу, — говорю я Жаку Пушкарю, который наводит погонное оружие. По пути с бака на корму приказываю остальным комендорам: — Пушки на правый борт!

Арбалетчики и матросы уже в доспехах, в основном в ватных стеганках, которые трудно пробить стрелой. Первые готовят арбалеты и короткие пики, вторые — алебарды.

Тома и мой новый оруженосец вынесли на палубу мою стеганку, бригандину, шлем, лук, колчан со стрелами, пику, саблю, кинжал и винтовку. Мне оруженосец был не нужен, но поскольку сеньор обязан был иметь, как минимум, одного, я не стал отказывать Госвену де Бретону, который появился в начале зимы в моем доме в Ла-Рошели. Это был младший сын моего приятеля Карне де Бретона от первого брака. Этот пятнадцатилетний юноша не страдал пока высоким давлением и вообще мало походил на отца, то есть, на мясника, а казался недоучившимся священником. Видимо, в мать пошел. При хрупком сложении он был довольно бойким, непоседливым. Сейчас он сразу позабыл, что обязан помогать мне облачаться в броню, принялся заряжать винтовку. Я научил его стрелять из винтовки, и сейчас оруженосцу не терпелось попробовать ее бою.

Я разрешил, но предупредил:

— По рыцарям не стреляй. Они нам нужны живые.

Первый выстрел из погонной пушки звучит, когда я с помощью слуги заканчиваю надевать доспехи. Ядро попало в людей на носовой платформе галеры, разметало их, а потом угодило в парус, продырявив его и оборвав снасти. На галере сразу засуетились, убирая парус, а с носовой платформы полетел камень, выпущенный из катапульты, который упал с недолетом. Погонное орудие успело выстрелить еще раз, но результат я не заметил, потому что спустился с полуюта на главную палубу. В нас уже полетели стрелы.

— Лево на борт! — командую рулевым.

Их двое. Одному человеку трудно передвигать тяжелый румпель.

— Цедиться в верхнюю часть галеры, по гребцам, а двум носовым пушкам — в шатер на корме! — приказываю я комендорам.

Наводчики присели возле пушек, что-то говорят заряжающим и подносчикам, которые деревянными молотами забивают клинья под ствол, уменьшая угол наклона, а потом поворачивают лафеты.

Когда бригантина повернулась бортом к галере, я командую рулевым:

— Так держать! — потом матросам: — Убрать паруса! — и в заключение комендорам: — Батарея, огонь!

Галера несется прямо на нас, словно собирается протаранить. До нее две трети кабельтова. Носовая платформа сильно повреждена. На ней только трупы и обломки катапульт. Лучники расположились на палубе правого борта, которая над головами гребцов. Не самое удачное место, потому что мы намного выше.

От залпа шести пушек бригантина вздрагивает и кренится на левый борт. Черный дым быстро уносится за корму, открыв галеру, на которой свалило шатер и перестали грести. Весла правого борта опущены в воду, из-за чего галера медленно поворачивает вправо, несмотря на все старания кормчего. На корме, рядом с упавшим шатром, корчатся два раненых латника. Остальные перешли на палубу, готовясь к абордажу. Не боятся, уверены, что наши пушки выстрелят не скоро. Потом замечаю пробоины в правом борту, и понимаю, почему весла не гребут. Впрочем, инерции хватит галере, чтобы поравняться с бригантиной, если та будет стоять на месте. Только вот таранить не получится, потому что сбилась с курса.

— Заряжаем картечью! — командую я.

У бригантины инерция меньше, останавливается быстрее. Галера оказалась метрах в пятидесяти от нас и немного в корму. На ней убрали убитых гребцов и лишние весла, поворачивают, чтобы подойти левым бортом к нашему правому. Латники и матросы, прикрываясь большими щитами от арбалетных болтов, переходят на левый борт, а лучники остаются на правом, стреляют в ответ.

На галере успевают сделать два гребка длинными черными веслами с красными лопастями. В это время по моей команде все шесть пушек стреляют по ней картечью. Свинцовые шарики поражают людей не только на палубах, но и прошибают тонкую обшивку бортов, убивают гребцов. Те, кто остались живы, попрятались. Галера прошла по инерции несколько метров и замерла совсем рядом.

— Четный пушки заряжать ядрами, нечетные — картечью! — приказываю я и оборачиваюсь на грохот пушек бригантины под командованием Ламбера де Грэ.

Замечаю, как летят обломки досок, как падает мачта. Галеру они подпустили слишком близко. Она успевает по инерции дойти до бригантины, ткнуться в нее носом. Надеюсь, не сильно. Но в атаку англичане не идут. То ли больше некому, то ли попрятались от страха. Думаю, Ламбер де Грэ справится с ними и без нашей помощи.

Третья галера передумала атаковать. Она развернулась и, убрав парус, шустро погребла всеми сорока веслами против ветра. Гнаться за ней бесполезно.

— Сдавайтесь или умрете! — кричи я на английском языке экипажу галеры, атаковавшей нас.

— Мы сдаемся! — слышится из трюма.

— Рыцарям и оруженосцам выйти на корму галеры и приготовится к перевозу на мой корабль! — приказываю им, а своим матросам: — Спустить на воду ял!

Ял большой, шестнадцативесельный. Во время перехода он стоит на крышке трюма между мачтами. Есть еще трехместный тузик, закрепленный возле грот-мачты.

Пока мои матросы раскрепляют ял, поднимаюсь на полуют. Оттуда лучше видно, что делает вторая бригантина. Она в дрейфе, подтягивает к борту шестидесятивесельную галеру. Я предупреждал Ламбера де Грэ, чтобы без необходимости не подходил к вражеским судам вплотную, переправлял призовую команду и пленных на шлюпках. Будем надеяться, что и на той галере экипаж сдался.

С первой партией привозят командира эскадры — пожилого рыцаря с чисто выбритым лицом. Поверх кольчуги на нем черное сюрко длиной до коленей, на котором изображены три серебряные бычьи головы.

— Генри Норбери, — представляется он.

Я называю свое имя и не без удовольствия замечаю, что оно знакомо. Чем дальше живу в Средневековье, тем тщеславнее становлюсь. Или в двадцать первом веке у меня приличных поводов не было, чтобы раздуваться от осознания собственной значимости.

— Куда направлялись? Или просто поохотиться? — интересуюсь я.

— В Париж. Сообщить королю Карлу, что в Троицыно воскресенье умер его вассал, герцог Аквитанский, принц Эдуард, — отвечает он.

— Черный принц умер?! — не верю я своим ушам.

— Он сильно болел последнее время, почти не вставал с постели, — рассказывает Генри Норбери.

— Души убитых по его приказу лиможцев встретят его по дороге в ад! — не сдерживаюсь я.

— Принц поступил с ними, как и положено с вассалами-предателями, которые отвергли своего богом назначенного господина. Ибо сказано во Второзаконии (пятая книга Ветхого Завета): «А в городах сих народов, которые бог твой дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души», — цитирует английский рыцарь.

В Библии есть оправдание любой мерзости, причем в двух вариантах. Если хочешь отомстить кому-то, то «око за око, зуб за зуб», а если хотят отомстить тебе, то «ударили по левой щеке — подставь правую». Читать атеистическую лекцию я не стал. Не поймут, не оценят, не простят. И не только пленные, но и мои бойцы, ведь обидно слушать, когда тебе объясняют, что ты дурак.

Всего мы взяли в плен девять рыцарей и семнадцать оруженосцев. Английских лучников в плен не берут в силу их высокой военной квалификации — царство им небесное! За матросов и гребцов никто нечего не заплатит, поэтому пообещал им, что будут отпущены на свободу, если без проблем доведут галеры до Руана. Плен не должен помешать послам выполнить свою миссию.

24

Руан почти не изменился за двести с лишним лет. Разве что обзавелся второй стеной и прирос пригородами на левом берегу Сены. В ней все еще ловят рыбу. Я сам видел, как рыбак вытягивал сеть, в которой запуталась большая щука, метра полтора длиной. Не преувеличиваю, хотя я тоже рыбак! По всей реке, до самого устья, стояли на якорях или ошвартованные к пристаням корабли, галеры и парусники. Было их очень много, под сотню. Я слышал, что в Руане по приказу Карда Пятого в срочном порядке строится флот, но не ожидал, что он уже такой большой. Догадываюсь, что король Франции не верит в продолжительный мир и готовится перенести войну на английскую землю.

В бывшей резиденции герцога Нормандского теперь обосновался Жан де Вьен — адмирал, ни разу не выводивший в море свой флот. Путешествовал по морю только, как пленник, в Англию и обратно. Адмиралом его назначили за прекрасные организаторские способности. Ему тридцать пять лет. Среднего роста и сложения. Темно-русые волосы длиной до плеч. Спереди небольшая лысина, которая визуально увеличивает лоб, из-за чего сухопутный адмирал кажется умнее, чем есть на самом деле. Впрочем, он не глуп и хорошо, по меркам своего времени, образован. На нем поверх белой шелковой камизы пурпурная котта с узкими рукавами, перехваченная черным матерчатым поясом, к которому подвешен кошель в черно-золотую косую полосу. Ноги в синих, облегающих шоссах и черных сапожках, причем левое голенище приспущено до ступни, как сейчас носят парижские щеголи. У адмирала, видимо, хватает времени и желания не отставать от парижской моды. Я сразу вспомнил советских «дембелей», у которых голенища сапог для шика были собраны «гармошкой», но не до ступни. Мода, повторяясь, обязательно меняет какую-нибудь деталь. Мы пересекались с адмиралом в походах. Друзьями не стали, но и не враждовали. Боец он смелый и осторожный, что среди французских рыцарей встречается редко.

— Я готов купить у тебя обе галеры, — сразу заявил Жан де Вьен. — Большую после ремонта сделаю флагманской.

— Не возражаю, — сказал я, потому что цену будет назначать интендант, с которым за небольшой откат договорюсь о приемлемой сумме. В этом плане средневековая Франция была копией ельцинской России. — А что с пленными?

— Как обычно: за оруженосца — двести пятьдесят ливров, за рыцаря — пятьсот, за баннерета — тысяча, — ответил сухопутный адмирал.

— Генри Норбери не простой баннерет. Он как бы тоже адмирал и королевский посол, — возразил я.

— В том-то и дело, что он — посол. Короля так обрадует привезенная им весть, что отпустит всю делегацию, — улыбнувшись, объяснил Жан де Вьен.

У него были личные счеты с Черным принцем. Теперь баланс обнулился.

— Интересные у тебя корабли. Впервые вижу такие, — переменил сухопутныйадмирал тему разговора. — Купил у венецианцев? Или захватил?

— Построил в Ла-Рошели по собственному проекту, — ответил я.

— Не думал, что на торговом корабле можно захватить боевую галеру, — сказал он.

— Это боевой корабль. Скоро все на такие перейдут, — предсказал я.

— Не думаю, — уверенно произнес сухопутный адмирал. — У них скорость меньше и без ветра превращаются в неподвижную мишень.

Я только усмехнулся.

— Переговоры в Брюгге идут плохо. Думаю, скоро опять придется воевать, — опять переменил Жан де Вьен тему разговора.

Из него получится хороший царедворец. Видимо, умение чувствовать напряжение в разговоре и менять тему сыграло важную роль в назначении Жана де Вьена адмиралом.

— Повоюем. Нам не впервой, — произнес я.

— Только теперь воевать будем на том берегу пролива. Твои корабли нам пригодятся, — сказал он.

— Я не против. Только согласуй этот вопрос с Бертраном дю Гекленом и моим тестем, — предупредил его.

— Король не будет возражать, — дал понять Жан де Вьен, что решает вопросы напрямую с самим Карлом Пятым. — К нам на помощь прибыл флот из Кастилии под командованием адмирала Фернандо Сосса.

— Видел их галеры, когда поднимался по Сене к Руану. На каждой установлены бомбарды, а на французских — ни одной, — сказал я.

— У нас нет маленьких бомбард, а большие ставить опасно. Обойдемся катапультами, — легкомысленно отмахнулся сухопутный адмирал.

— Англичане тоже так думали — и попали в плен, — сообщил я.

— Ты бы захватил их и без помощи бомбард! — продолжая улыбаться, сделал комплимент Жан де Вьен, но глаза были серьезными.

Ему не хотелось вот так сразу отказываться от своих слов, однако был достаточно умен и осторожен, чтобы понять свою ошибку и исправить ее.

— Бронзовые литые бомбарды надежнее железных сварных, а свинцовые ядра лучше каменных, — поделился я опытом.

— Поговорю в Фернандо, чтобы помог переоснастить наши корабли, — произнес Жан де Вьен и добавил шутливо: — Кастильский адмирал сейчас от скуки воюет с нашими дамами. Волочится за всеми подряд! Не брезгует даже горничными!

— Они свежее! — процитировал я русского классика, который еще не родился.

Сухопутный адмирал оценил шутку веселым смехом.

Я вспомнил, как учил английский на Мальте вместе с испанскими студентами. Там я сделал вывод, что молодые испанцы или идут, или целуются. Стоит парочке остановиться хотя бы на мгновенье, как сразу присасываются друг к другу. Помню, гулял ночью по Ла-Валетте, а потом пошел пешком в своей отель в Слиме. Возле марины, заставленной сотнями роскошных яхт, на автобусной остановке тусовались испанские студенты. Поскольку не все имели пару, некоторые просто болтали. Остальные, как положено, обменивалось жидкостями. Рядом с остановкой находилось здание с широким и высоким окном на первом этаже. За окном в темной комнате сидели на стульях старушки-божьи одуванчики, десятка три. Их было еле видно в свете уличного фонаря, отчего напоминали зрителей в кинотеатре в первых рядах перед ярким экраном. Сидели неподвижно, как мумии, и молча смотрели на целующуюся молодежь. Бледные лица застыли, никаких эмоций. Это были обитательницы дома престарелых, в котором можно смотреть мальтийский вариант шоу «За стеклом».

Мы опять отправились на промысел. На этот раз пошли на северо-запад, чтобы поджаться к английскому берегу Ла-Манша, а потом пройти вдоль него. Я надеялся поймать там какой-нибудь купеческий караван. Ветер теперь дул юго-западный и свежий. Временами ветер стихал и шел мелкий и нудный, «английский» дождь. Видимо, ветер тоже не любил такие дожди. Мне кажется, поганая погода — причина больших колониальных захватов Британской империи. Каждый нормальный англичанин готов был податься на край света, лишь бы избавиться от нудных дождей, а так как в те времена путешествовать в одиночку и без оружия было опасно, отправлялись целыми армиями. Заодно завоевывали новые территории.

Это судно мы заметили, когда приближались к островам Силли. Я собрался возле них лечь на обратный курс. Не пришлось. Впередсмотрящий радостно проорал:

— Вижу судно! — и добавил еще радостнее. — Очень большое!

Оно оказалось длинной почти пятьдесят метров и шириной шестнадцать. Водоизмещение тон семьсот-восемьсот. Судя по низкому надводному борту, в полном грузу. Три мачты. На двух передних — по большому прямому парусу, на бизани — маленький латинский. «Воронье гнездо» на гроте могло вместить человека три-четыре. Паруса желто-серо-белые, из плохо выделанной и некрашеной парусины, с многочисленными латками. Купцы, способные купить такой большой корабль, обычно красили паруса и мачты, а на этом явно экономили на всем. На баке не было башни. От форштевня и до бизани палуба была ровная. Затем начиналась невысокая надстройка. На палубе между мачтами стояли поперек судна три большие лодки. Я никак не мог определить, что это за судно? В двадцатом веке увлекался парусниками, посещал те, что сохранились, в разных портах мира, так что хорошо разбирался в них. Судя по парусному вооружению, это каракка. Я был на каракке «Мэри Роуз», которая стоит в сухом доке в Портсмуте. Она была намного выше этой и имела высокую и длинную кормовую и носовую надстройки. Впрочем, какие только уроды не встречаются на морских просторах. Некоторые судовладельцы лучше судостроителей знают, каким должно быть идеальное судно. Иногда диву даюсь, увидев полет человеческой фантазии, который вопреки всем научным теориям не переворачивается и не тонет.

Команда — человек семьдесят-восемьдесят, но лучников всего с десяток. Стрелки собрались на кормовой надстройке, а остальные, вооруженные короткими пиками, стоят на главной палубе, готовятся отбить атаку. Мы проходим мимо судна на расстоянии метров пятьдесят. По моему приказу никто не высовывается, поэтому стрелы английских лучников особого вреда не наносят. Ранили всего двух человек из обслуги пушек, которые выстрелили залпом. Палуба на надстройке сразу очистилась от лучников. Только один поднялся и, прижимая к груди окровавленные руки, медленно спустился на главную палубу. Там живых осталось побольше, но они при приближении второй бригантины сразу попрятались. У Ламбера де Грэ хватило ума не выстрелить, а развернуться носом на ветер и лечь в дрейф.

Я развернул бригантину на обратный курс и подошел к английскому судну с подветренной стороны. От него прямо-таки разило тухлой рыбой. Видимо, загрузился свежей рыбой и не смог вовремя доставить ее на берег. К тому времени на борту приза уже хозяйничали бойцы Ламбера де Грэ. Я отправил шлюпку, чтобы привезли капитана вонючки. У меня пропало желание подняться на борт захваченного судна и посмотреть поближе, что оно из себя представляет.

Привезли коренастого и большерукого мужчину со спутанными, длинными, светло-русыми волосами, которые торчали из-под маленькой шерстяной шапки, такой же спутанной бородой, покрывавшей большую часть бурого, обветренного лица. Он был в короткой кожаной куртке, штанах и высоких сапогах. Все засаленное. Воняло от него так, что мне пришлось сдерживать рвотные позывы.

Прикрыв нос платочком, я спросил:

— Капитан?

— Нет, — ответил пленник. — Гарпунёр. Капитан мертвый. — Он перекрестился и пожелал: — Царство ему небесное, сукину сыну!

— Что везете? — поинтересовался я.

— Ворвань (топленый китовый жир), — сообщил гарпунер.

Китов разделывают на палубе и там же перетапливают жир в чанах на кострах, используя вместо дров этот самый жир. Говорят, вонь такая, что глаза слезятся.

Работал со мной матрос, который делал рейс на китобойной базе. Тогда на китобоях была самая высокая зарплата. Жир уже не перетапливали на кострах, но вони было не намного меньше. Рассказывал, что вернулся на берег через семь месяцев худой, как щепка, и проклял все заработанные деньги. С того дня, как начался промысел, почти ничего не ел и даже воду пил с трудом. От одной только мысли о еде подступала тошнота. Так бы и помер на промысле, если бы старые китобои не сжалились и не посоветовали ему спускаться в машинное отделение и кушать рядом с коптящим двигателем. Аромат выхлопных газов был за счастье.

— Если доведете судно до Ла-Рошели без приключений, там всех отпущу, — сказал я гарпунеру.

— Доведем, — пообещал он. — Что нам остается?!

Своих бойцов я к ним не посылал. Пожалел. И обе бригантины шли так, чтобы призовое судно было с подветренного борта. К моему удивлению, покупатель нашелся не только на ворвань, которую использовали много где, начиная с заправки светильников, но и на китобойную базу. Причем претендентов было аж трое. Оказывается, охота на китов — очень выгодный бизнес. Их сейчас много. Встречал даже у берегов Португалии. Выигравший аукцион тут же нанял английских матросов, отпущенных мною, пополнил экипаж французами и отправил судно на промысел.

25

В двадцать первом веке запах сосны у меня ассоциировался с гробами, смертью. Теперь это один из самых приятных, потому что сосной пахнут новые корабли. И еще смолой. Просмолено все, что можно. Смола защищает не только от влаги, но и от гниения и червей. Просмолены и все тросы, а их на паруснике несколько десятков, а на больших — несколько сотен. И у каждого свое название. Из-за смолы они стали менее гибкими, зато более долговечными. Всеми этими запахами я наслаждаюсь на палубе третьей бригантины, недавно спущенной на воду и поставленной на якорь на рейде возле острова Ре. Командует ей Мишель де Велькур. Он гордо расхаживает по палубе и, наверное, подсчитывает будущие доходы. Капитан получает треть от захваченной добычи. Следом за ним ходит его оруженосец, четырнадцатилетний кузен Робер де Велькур, но не из богатых де Велькуров, у которых Мишель когда-то служил, а из самой младшей ветви. Весть о том, что бедный родственник стал рыцарем и богаче богатого, добралась до Оверни, и юноша прибыл на старом коне вместе с купеческим обозом в ЛаРошель, чтобы с помощью удачливого кузена и самому выбиться в люди. Вроде бы парень толковый. Лучше иметь дело с выходцами из низших слоев, заряженных на движение вверх. Те, кто вырос в высших, имеют привычку опускаться, причем быстрее, чем бедные поднимаются.

Рядом с нами на рейде становятся на якорь суда купеческого каравана, который вернулся из Бристоля и Глостера. Мне принадлежат доли в четырех судах. Два я вижу. Они отдали якоря, выходят на канат. Сидят неглубоко. Значит, нагружены шерстью. Часть этой шерсти будет переработана в Ла-Рошели, а остальная отправится вглубь страны. На купеческих судах заметили меня, замахали руками, привлекая внимание. Обычно я нужен, когда что-то случилось. От флагмана каравана отошла шлюпка. В ней Шарль Оффре — представитель одного из самых богатых семейных кланов Ла-Рошели, которая имеет доли почти во всех судах каравана. На голове у него шляпа с алой лентой вокруг черной тульи. Длинные хвосты ленты развеваются на ветру, придавая шляпе сходство с бескозыркой. Уверен, что скоро в таких шляпах будут ходить все, кто мечтает, но не может стать богатым. Потому и не могут, что способны только подражать.

Шарль Оффре поднялся на борт бригантины. Ему двадцать три, поэтому и шляется по морям. Станет постарше, будет сидеть в офисе на берегу, подсчитывать, сколько ему и его родственникам заработали другие. Лицо мягкое, сладковатое, но все знают, что в этом сиропе легко завязнуть и утонуть.

Обменявшись приветствиями, он переходит к делу:

— Позавчера возле Бреста на нас напали англичане на пяти галерах. Захватили пять судов. В двух ты имеешь доли.

Мог бы и не говорить о моих долях. Я бы в любом случае не оставил нападение без ответа.

— Они пошли в Брест? — спросил я.

— Нет, в сторону Англии, — ответил Шарль Оффре.

Это усложняло решение задачи. В Бресте, конечно, были свои трудности, но он рядом, а так придется искать, куда увели захваченные суда. Надежда была на то, что движутся они медленно и на ночь становятся на якорь или заходят в порт.

Вышли на следующее утро. Три бригантины были набиты моими арбалетчиками, матросами и добровольцами. Желающих отомстить англичанам и заодно разбогатетьнашлось больше, чем требовалось. Отобрали лучших. Сразу начали обучать работе с парусами и правилам ведения морского боя. Вряд ли чему-то научатся за короткий срок, зато не будут без дела шляться по кораблю, мешать матросам.

— Как ты думаешь, в какой порт поведут захваченные суда? — спрашиваю я Эда Фессара.

— Кто его знает! — отвечает шкипер. — Если им надо побыстрее продать добычу и вернуться за новой, то в Плимут. Он ближе.

— Когда там будут? — задаю второй вопрос.

— Ветер эти дни был западный и свежий, так что завтра или послезавтра должны добраться, — отвечает он.

— Пойдем сразу на Плимут, — решаю я.

Мы на ночь не останавливались и шли намного быстрее, поэтому добрались до рейда Плимута на следующий день. Мне показалось, что город совсем не изменился с тех пор, как я бывал здесь в двенадцатом веке. Может быть, потому, что Плимут по-прежнему защищает только вал с частоколом и деревянными башнями. Да и от кого им здесь защищаться?! Разве что от собственных баронов. Был отлив и на песчаном грунте лежали несколько торговых и рыбацких суденышек. Я не стал подходить близко. Убедившись, что ни наших судов, ни боевых галер здесь нет, легли на обратный курс. Могли ведь ночью обогнать и не заметить.

До наступления сумерек шли на юг, а потом повернули на северо-северо-восток. Я решил пройти вдоль северного берега Ла-Манша, «заглядывая» во все порты. Если не найдем свои суда, на обратном пути заберем те, которые приглянутся. Утром мы были возле Дартмута. «Мут» переводится, как устье, а первая часть — название реки. По такому принципу названы многие английские порты. Дартмут располагался на правом берегу реки. Защищал его такой же ненадежный вал с частоколом, как и Плимут, только в дальнем от моря и реки углу — видимо, самом атакоопасном по мнению жителей — высилась не деревянная, а каменная башня высотой метров восемь. На реке стояли на якорях пять «наших» судов и пара чужих, а у пристани — пять галер. Они были ошвартованы лагом, три выше по течению, две ниже. Все большие, весел на шестьдесят, двухмачтовые. Мачты покрашены в темно-красный цвет, а корпуса — в темно-коричневый. Наверное, наложили красную краску поверх черной смеси, которой покрывают корпуса, предохраняя от гниения и червей-древоточцев. С топов мачт двух галер свисали длинные вымпелы. Один был черно-синим, другой — зелено-желтым. Реи латинских парусов опущены и положены одним концом на кормовые ростры, напоминающие хвост ласточки. Весла на борту. В ближайшее время галеры в поход не собирались.

Я приказал убавить ход и позвал капитанов кораблей. Ламбер де Грэ и Мишель де Велькур прибыли на шлюпках. У обоих радостный азарт на лицах. В случае удами купеческие суда будут принадлежать нам. У обоих капитанов в этих судах была небольшая доля. Теперь доли увеличатся. В том, что так и будет, рыцари не сомневались.

— Сейчас примерно половина прилива, — начал я инструктаж. — Заходим в реку, следуем мимо галер, обстреливая их. На шлюпках отправляем десант на корабли, что стоят на рейде, а потом палим по берегу, если кто-то вздумает помешать нам дождаться отлива и выйти в море. На всякий случай будьте готовы в конце прилива буксировать шлюпками купеческие суда в море, чтобы побыстрее выбрались.

— Можно и галеры захватить, — предложил Мишель де Велькур.

— Можно, только где взять гребцов на них?! — произнес я. — Обстреляем их и, если не утонут, подожжем.

На берегу нас давно уже заметили, но сперва не приняли всерьез. Командиры галер, может, и рискнули бы напасть на нас, но не захотели грести против сильного приливного течения, а потому и не собирали команды, которые, как понимаю, были отпущены на берег отмечать удачный поход. Добыча им подвалила немалая. Правда, ненадолго.

Бригантина под моим командованием шла первой, Мишеля де Велькура — второй, Ламбера де Грэ — замыкающей. В начале отлива последний станет первым. От его маневров будет многое зависеть, поэтому назначил на эту позицию более опытного капитана. Впрочем, я посоветовал обоим капитанам не выпендриваться и слушать своих шкиперов, которые лучше освоили управление бригантинами.

На галерах, видимо, не верили, что мы сунемся в пасть тигру. Только когда моя бригантина вошла в устье реки, на них началась суета. Командиры стоявших крайними галер сзывали на них гребцов и бойцов с соседних, чтобы напасть на нас. Из города через ворота, одна створка которых была прикрыта, бежали к пристаням люди. Наверное, члены экипажей галер. Пока что их было маловато, чтобы отойти от пристани и напасть на нас.

Поравнявшись со стоявшими выше по течению тремя галерами, мы произвели залп из шести орудий. Били в упор, с расстояния метров двадцать. Четыре пушки были заряжены ядрами и целили в корпуса, а две — картечью, по людям. Ядра легко прошивали относительно тонкие борта галер. Их пока делают однослойными. Куски бортов и щепки полетели в разные стороны. Когда дым рассеялся, оказалось, что гребцов и лучников, которые собирались помешать нам взять галеры на абордаж, смело картечью. Убитые, раненые и живые оказались в трюме. В крайней галере ядра вышибли такие большие дыры, что начала набирать воду и тонуть. Наверное, и остальные две пострадали не намного меньше, но это пока не видно.

Бригантина под командованием Мишеля де Велькура сделал залп по стоявшим ниже двум галерам. Результат был не хуже. Дым не мешал мне видеть, как разлетались разорванные тела вместе с обломками обшивки. Зрелище впечатляющее. Начинаешь чувствовать себя богом. Недаром артиллерию в будущем будут называть богом войны. Бригантина под командованием Ламбера де Грэ из двух пушек выстрелила ядрами по двум галерам, а из четырех — по трем. Эти ядра были явно лишними. Галеры медленно, но верно, тонули прямо у пристани. Моряки, которые бежали к ним от ворот, теперь еще быстрее неслись в обратном направлении. Когда они забежали в город, закрылась и вторая створка ворот, а потом подняли мост. Дартмутцы готовились к обороне, а не нападению.

Мы отдали якоря. Приливное течение развернуло бригантины и купеческие суда носами на выход в море. Мои комендоры перетащили пушки на правый борт и приготовились к стрельбе. Впрочем, стрелять было не в кого. Все уцелевшие враги попрятались. Экипажи каждой бригантины подтащили к борту по две шлюпки, которые буксировали за кормой, погрузили на них абордажные группы. На купеческих судах защищаться было некому. На них несло вахту по несколько человек. Остальные были на берегу. Многолетняя мирная жизнь отучила англичан от элементарных мер предосторожности. За что и поплатились. Мы захватили все семь стоявших на рейде судов. Призовые партии сменили на них абордажные, которые подошли к пристани, собрали на тонущих галерах трофеи, после чего подожгли те части, которые еще не утонули. Жители города наблюдали за ними из-за острых верхушек частокола, но не обстреливали из луков. Наверное, понимали, что подобные действия им дорого обойдутся.

Часа полтора-два мы ждали, когда начнется отлив. После чего снялись с якорей и вышли в море. На прощанье я приказал разрядить пушки в частокол. Хотел посмотреть, как он держит ядра. Плохо держит. Пара бревен завалилась, а остальные наклонились внутрь города так, что стали видны крайние дома. Будь у меня людей побольше, можно было бы захватить город. Придется отложить до лучших времен, потому что сейчас в нем экипажи галер, несколько сот человек, которые, наверное, горят желанием отомстить за сгоревшие суда и погибших товарищей.

В Ла-Рошели нас ждал приказ быть готовыми выйти в поход на Бретань. Позже выяснилось, что приготовления к войне были задуманы, чтобы склонить англичан к уступкам во время переговоров. В начале зимы пришло сообщение, что перемирие продлено до первого мая тысяча триста семьдесят седьмого года. Вроде бы собирались прекратить войну, женив наследника английского трона одиннадцатилетнего Эдуарда, сына Черного принца, на дочери Карла Пятого, но без права на французскую корону и с признанием всех захваченных земель собственностью французского короля. Мне показалось, что слишком большой калым запросили за невесту.

26

Я оказался прав. В начале июня, когда ждал завершение работ на новой, четвертой бригантине, в ЛаРошель прибыл королевский гонец с приказом выставить от города пять торговых кораблей с командой для переброски воинов в Британию. Командовать кораблями предлагалось мне. Поскольку мой флот состоял из четырех бригантин, ларошельским купцам пришлось снаряжать всего один когг. Я удлинил его бушприт, чтобы мог нести не только стаксель, но и кливер, и нарастил грот-мачту, чтобы могла нести марсель, и добавил позади нее вторую мачту. Поскольку она была ниже передней, называлась бизанью и несла косой парус, трисель. Корабли с таким расположением мачт и парусным вооружением будут называть бомбардами. Наверное, потому, что появятся в эпоху бомбард, которыми будут вооружены. Этот класс кораблей являлись естественным усовершенствованием коггов с их расположенной посередине мачтой. Надо было увеличивать количество парусов, а для этого добавлять мачту. Ставить ее впереди грот-мачты — уменьшить роль стакселя и кливера. Поэтому ставили позади и делали ниже. Парус на бизань-мачте не только добавлял скорости, но и улучшал управляемость корабля.

Когда мы в середине июня прибыли на рейд порта Онфлер, расположенного в устье Сены, там уже собралось сотни полторы кораблей — галер и парусников, то есть, по старой терминологии, длинных и круглых или военных и торговых. Мачт было столько, что казалось, будто попал в лес, в котором с деревьев облетели не только листья и хвоя, но и большая часть веток.

Резиденция Жана де Вьена располагалась в городской ратуше. Я попал на совещание. Присутствовали командиры флотов, в том числе кастильские адмиралы. Главный из них — Фернандо Сосса — оказался высоким и плотным мужчиной в котте из золотой парчи, на которой висели золотые бубенчики, позвякивающие при каждом его движении, и с золотыми перстнями на каждом пальце, кроме больших. В каждом перстне камень величиной с небольшую сливу. С такими украшениями и кастеты не нужны. Мой старый знакомый Эрнандо де Леон, на шее которого по-прежнему висел на толстой золотой цепи эмалевый образ Христа, выглядел скромнягой в сравнение со своим командиром.

— Тебе морской бог еще не выщипал бороду, старый бродяга?! — вместо приветствия спросил я.

— Ему некогда: за тобой гоняется! — отбился Эрнандо де Леон и объяснил остальным кастильцам: — Это тот самый Венецианец, с которым мы захватили англичан возле Бреста.

— И тот самый, который в прошлом году захватил самую большую галеру, ставшую моим флагманским кораблем, — добавил Жан де Вьен.

Видимо, ему очень хотелось показать, что и французы умеют воевать на море. Только зря он старается, потому что кастильцы воспринимают меня, как венецианца. Французы, по их мнению, — не морской народ. Знали бы они, что будет лет через триста!

— Мы обсуждаем, с какого города начать нападение на англичан, — продолжил сухопутный адмирал. — Что скажешь?

— С такой большой армией надо начинать с Лондона! — шутливо произнес я и закончил серьезнее: — Или хотя бы с Саутгемптона. Говорят, очень богатый город. Добычи на всех хватит.

— Добычи на всех никогда не хватает, — философски заметил адмирал Фернандо Сосса.

— В Саутгемптоне очень большой гарнизон за крепкими стенами. Пока будем его осаждать, на помощь придет король Эдуард, — высказал свое мнение Жан де Вьен. — Я предлагаю начать с небольших, слабо укрепленных городков. Посмотрим, как отреагируют англичане, и решим, на кого дальше нападать.

— Саутгемптон стоит десятка маленьких городов, — продолжал я продавливать свой вариант. — Там не готовы к нападению, так что у нас будет шанс захватить его. Англичане вряд ли быстро соберут армию.

— Наши шпионы сообщают, что она уже собрана. Готовятся высадиться в Кале и совершить еще один шевоше, — сообщил Жан де Вьен.

Шевоше французы называли рейды английских армий по территории Франции. Произносили это слово с ноткой презрения. Правда, я так и не понял, кого презирали больше: врага или себя?

— Тогда надо нападать подальше от Лондона, — согласился я.

— Высадимся на том берегу пролива и на месте посмотрим, что делать. Если там большая армия, захватим остров Уайт и будем действовать с него, — предложил адмирал Фернандо Сосса.

Других предложений не было. Кастильцы привыкли починяться своему командиру, а у французов пока что нет опыта в проведении морских десантов. Обычно совещания командиров проходят по одному их двух вариантов: или всем не нравятся чужие варианты и отстаивают до хрипоты свой, или опять-таки чужие не нравятся, но предложить нечего, а потому быстро соглашаются. Решили высадиться западнее Саутгемптона и разграбить всё, что сможем и успеем до прибытия английской армии. Дальше — по ситуации.

Моим кораблям было назначено охранять на переходе флот с запада. С той стороны вроде бы некому нападать, поэтому и доверили мне. С востока, откуда вероятнее нападение, прикрывали кастильцы. Впрочем, никто на нас не собирался нападать. Англичане, скорее всего, знали, что собирается большой флот, но настолько привыкли безнаказанно нападать на французов, что не поверили в серьезность угрозы, не предприняли никаких мер.

Мы высадились на английский берег возле маленького порта со скромным названием Рай. Он был защищен земляным валом высотой метров пять с четырехметровым частоколом. Со стороны моря вал был без частокола. Во время отлива с той стороны и напали французы с кастильцами. Горожане сопротивлялись не больше часа. Они бы, наверное, предпочли сдаться, но никто им не предложил. Мои бойцы не участвовали в штурме. Я запретил. Справились и без нас, а в таком зачуханном городке большую добычу не захватишь, только передерутся из-за старого тряпья. После окончания штурма отправился на шлюпке на берег, чтобы узнать, каковы планы у Жана де Вьена. На суше он более решительный командир.

Улицы в Рае не мощеные. Дома деревянные. Многие с крышами из соломы или дранки. Только в центре два дома каменные и крытые коричневой черепицей. Рядом с одним из них был двухэтажный деревянный дом, возле которого врыт в землю высокий шест с большим ивовым венком. Предназначение этого здания я угадал по сильному запаху скисшего пива. Видимо, ивовый венок заменял надпись «Пивная». Внутри здания орудовали французские солдаты. Оттуда слышался надрывный женский плач, который внезапно стих. Сегодня Рай превратится для местных жителей в ад. Французы возвращали англичанам долги. Убивали всех: мужчин, женщин, детей. Даже спрятавшихся в церкви не пожалели. Наверное, и для этой жестокости есть оправдание в Библии. Типа «мне отмщение, и аз воздам». Я поймал себя на мысли, что радуюсь этому варварскому торжеству справедливости.

Жан де Вьен расположился в ратуше, в зале на первом этаже, одном из каменных домов. Свет в помещение попадал через узкие и высокие окна, в которые вставлены растянутые в деревянных рамах, промасленные листы бумаги. Сидел он за столом, рядом с которым на каменном полу стояла открытая бочка с элем — пивом, изготовленным без хмеля, — и валялись пучки серой и черной овечьей шерсти. Видимо, ее смахнули со стола. Эль пил сухопутный адмирал. Вообще-то французы презирали этот напиток. Его считали вином для нищих. Видимо, Жан де Вьен, проведя много лет в Нормандии по соседству с англичанами, а потом них в плену, перенял дурные привычки.

— Выпьешь «английскую радость»? — предложил он, не особо надеясь на положительный ответ.

— Не откажусь, — удивил его я.

Оруженосец адмирала зачерпнул мне эля глиняной кружкой объемом с пинту прямо из бочки. Эль был светлый, со сладковатым привкусом и запахом можжевельника. Эль, который будут подавать в пабах в двадцать первом веке, если и напоминал, то отдаленно, разве что тем, что похож на выдохшееся пиво, однако стал намного лучше того, что я пил у валлийцев. Впрочем, я уже с трудом вспоминал вкус не только пива, но и валлийского эля. К своему удивлению, напиток мне показался приятным. Наверное, стосковался по настоящему пиву, хотя пил его не часто. Разве что, когда работал под голландским флагом. Пиво там было халявное. Если не выпьешь, такое чувство, будто тебя обворовали.

— У нас приятная новость, — начал Жан де Вьен и сделал паузу, чтобы новость дозрела и стала еще приятнее. — Пять дней назад умер король Эдуард! — торжественно объявил он, после чего отсалютовал глиняной кружкой с элем и пожелал: — Упокой, господи, его душу!

— Аминь! — произнес я и тоже выпил эля.

— Всем судам запретили выходить в море, чтобы мы не узнали о его смерти, пока не коронуют наследника, — продолжил сухопутный адмирал. — Я приказал самой быстрой галере без остановок грести в Париж. Уверен, что наш король наградит их по-королевски за такую приятную новость!

— Да уж, англичане лишились своего самого талантливого короля-полководца за все время существования королевства. Если не считать Вильгельма Завоевателя, — поделился я личным мнением.

— Согласен, — произнес Жан же Вьен, — хотя Ричард Львиное Сердце мне больше нравится.

— Ричард был рыцарем, а не королем, — возразил я.

— Вот за это он мне и нравится, — произнес сухопутный адмирал и пожелал и второму покойному английскому королю: — Упокой, господи, его душу!

— Аминь! — повторил и я и опять приложился к кружке с элем. — Что будем дальше делать? Английской армии, как понимаю, сейчас не до нас. Двинем на Саутгемптон?

— Сначала ограбим все, что западнее его, а потом посмотрим, — решил Жан де Вьен.

— Для таких городков наша армия слишком велика, — сказал я.

— Разделимся на несколько отрядов, — предложил он. — Так больше вреда нанесем и добычи захватим. Я хочу, чтобы каждый наш солдат вернулся домой, одетый в шелка и с полным заплечным мешком добычи, как когда-то возвращались из шевоше англичане.

— Не сомневаюсь, что солдаты с радостью выполнят такой приказ! — весело произнес я и предложил: — Если придашь мне адмирала Эрнандо де Леона, мы захватим Дартмут и Плимут.

— Поговорю с Фернандо Сосса, — пообещал Жан де Вьен. — Надеюсь, он будет не против. Кастильцы считают, что ты почти такой же хороший моряк, как они, — лукаво произнес он.

Я не стал спрашивать, комплимент это или повод для ссоры с кастильцами.

27

В Дартмуте если и сделали выводы после нашего прошлогоднего нападения, то не успели претворить в жизнь. Заваленные нами бревна частокола вернули на место, но больше ничего не сделали для укрепления города. У пристани стояли под погрузкой два купеческих корабля, большие, двухмачтовые, и еще один, поменьше и одномачтовый, ожидал на якоре, когда освободится место. Мои бригантины узнали сразу и, как только увидели их, заколотили в полошный колокол. От пристани и от морского берега, где рыбаки выгружали улов из лодок, побежали люди к городским воротам.

Кастильцы идут к берегу, торопясь, пока начавшийся отлив не набрал силу, а мои бригантины заходят в реку и становятся на якорь. Частокол находится от нас на дистанции пистолетного выстрела. Нам потребовалось сделать всего по два залпа, чтобы наделать в защитном укреплении города широких прорех. Со стороны реки частокол теперь похож на рот старика, у которого осталось несколько зубов, тонких и острых. Со стороны моря прогрохотал нестройный залп галерных бомбард. Что там у них получилось, не было видно. Под начавшимся мелким дождем мои бойцы стали переправляться на шлюпках на берег, готовясь к атаке. Высадке никто не мешал. Как и штурму. Мои арбалетчики быстро взобрались на вал, выстрелили оттуда по несколько болтов по целям на городских улицах, после чего открыли ворота и опустили мост.

Я зашел в Дартмут через ворота в сопровождении своих рыцарей и оруженосцев. Мы прошли по немощеной улице, утопая в грязи, к центральной площади. Все шесть домов по периметру ее были с каменным первым этажом и деревянным вторым. Таких домов в Дартмуте было немало. Значит, добычи будет больше, чем в Раю, даже несмотря на то, что почти все жители сбежали через дальние от реки и моря ворота. Остались лишь старики, калеки и домашние животные. В домах уже шуровали мои арбалетчики и кастильцы.

К нам подошел адмирал Эрнандо де Леон со своими капитанами. На нем была бригандина, обшитая темно-красным бархатом, а под ней кольчуга с длинными рукавами, у которых «манжеты» были из надраенных до блеска бронзовых колец. На портупее, украшенной золотыми шестиугольниками, висел короткий и широкий меч с золотым навершием в виде шара. Судя по тому, как топорщилась его густая черная борода, адмирал был в приподнятом настроении.

— Мне нравится так воевать! — заявил он. — Подошли, пальнули из бомбард — и грабь без помех! Жаль только, что бабы все сбежали! Надо будет в следующий раз перекрыть им путь к отступлению.

— Когда врагу некуда удирать, он становятся намного сильнее, — напомнил я.

— Ладно, пусть бегут! — позволил Эрнандо де Леон. — Мои парни мне дороже баб!

— Мне тоже, — согласился я.

— Надеюсь, у них тут найдется приличное вино, чтобы отметить нашу победу? — произнес адмирал.

— Судя по количеству каменных домов, должно быть, — сказал я.

Дом, как понимаю, самого крупного городского торговца вином выходил на центральную площадь. У него был просторный двор с большим погребом, в котором в центре, как и во французских, была круглая оцементированная яма для стока вина, если вдруг разобьется бочка. Погреб был почти пуст. Всего с десяток бочек осталось. В ближней к каменной лестнице, наполовину пустой, мы и обнаружили приятное белое вино, скорее всего, из Бордо. В наземных помещениях хранились пустые бочки, еще не растерявшие специфический запах подкисшего вина, запасы муки и зерна, а также располагались конюшня, сейчас пустая, хлев, в котором была только свиноматка с дюжиной поросят, и курятник, обитатели которого разгуливали по двору, не подозревая о грядущих переменах в их жизни. Тома уже набрал зерна в карманы, чтобы подманить кур, свернуть головы и приготовить для нас обильную трапезу. На первом этаже дома располагалась контора, в которой для покупателей вместо табуреток были маленькие бочонки, кухня и кладовые. В одной висели три копченых окорока, от которых шел такой приятный запах, что у меня рот моментально наполнился слюной. На втором этаже были четыре темные маленькие коморки-спальни, едва вмещающие по кровати под балдахином и сохранившие резкий запах своих обитателей, и холл с большим камином, украшенным голубыми плитками, на полке которого стояли фигурки зверей из цветного стекла, в большинстве мутно-зеленого, и массивный бронзовый подсвечник в виде креста с распятым Иисусом Христом. Три наполовину оплавленные восковые свечи разместились на верхушке вертикальной перекладины и на концах горизонтальной. Создавалось впечатление, что последние две держит в руках распятый. Посередине холла стоял стол со стулом с высокой резной спинкой во главе и табуретками по бокам. Табуреток было двенадцать. Я сел на стул, предоставив сопровождавшим меня стать апостолами. Мои рыцари сели слева от меня, Эрнандо де Леон и его свита — справа, а двое, которым не хватило места, перешли на левую сторону. Оруженосцы подали взятые с «этажерки» рядом с камином кубки, бронзовые, медные и стеклянные, а слуги принесли вино в глиняном кувшине емкостью литров пять. Я посмотрел на лица кастильцев и подумал, что провожу совещание в Каталонской компании. Вроде бы Афинское герцогство еще держится.

— Англичане частенько бывали непрошеными гостями в наших домах. Теперь наступил их черед принимать гостей. Давайте выпьем за то, чтобы наша очередь наступила не скоро! — предложил я тост.

Его поддержали громкими одобрительными криками.

В отличие от них, я знал, что чаще все-таки жителям материка придется принимать непрошеных гостей. И не только Европы. Наступит период, когда англичане отхапают всё, до чего дотянутся их загребущие руки. Впрочем, обитатели захваченных земель в конечном итоге отомстят, перебравшись на жительство в метрополию вместе со своими обидами, испортят англичанам спокойное проедание награбленного в предыдущие века.

28

У пристани стоит один из купеческих кораблей, отбитых нами здесь в прошлом году. Заканчивает погрузку трофейной шерсти. Ее в Дартмуте обнаружили столько, что хватило на полтора десятка судов. Они пришли из Ла-Рошели по моему приглашению, переданному через Ламберта де Грэ, который командовал караваном, перевозившим первую партию награбленного. Погрузка идет быстро. Шерсть легкая и занимает много места. В трюм опускают последний тюк. Сверху кидают охапки овечьих шкур, свежих, невыделанных. Их содрали в предыдущие дни. Мои бойцы, кастильцы и экипажи купеческих судов обжирались бараниной. Мы захватили много отар, больших и не очень, в деревнях рядом с Дартмутом. Я заметил, что в конце четырнадцатого века овца стала основным домашним животным в крестьянских хозяйствах англичан, потеснив корову, коня и даже коз со свиньями. Подозреваю, что в ближайшие годы, благодаря нашим стараниям, экспорт шерсти из Англии заметно упадет. Экипаж купеческого судна еще только закрывает трюм, а капитан уже командует отдать швартовы. Спешит, чтобы успеть выйти в море с отливом.

Я тоже командую своему экипажу вирать якорь. На палубе перед фок-мачтой находится вертикальный шпиль — барабан, насаженный на бревно, нижний конец которого опирается на палубу трюма. Матросы вставляют восемь вымбовок длиной метра по два и, схватив двумя руками, налегают грудью на каждую втроем, вращают шпиль, который пронзительно скрипит. Мокрый, толстый, просмоленный, пеньковый канат, роняя капли и время от времени спрыскивая, медленно выбирается из воды. Вскоре якорь встает, и бригантину начинает сносить отливное течение, разворачивая параллельно берегу.

— Руль лево на борт! — командую я двум рулевым.

Бригантина медленно, неохотно разворачивается кормой к берегу. Все усиливающееся течение подхватывает ее, несет в открытое море.

Я вспомнил, как молодым старпомом работал в каботаже. Стояли мы на рейде порта Килия на реке Дунай, ошвартованные бортом к другому судну нашей конторы и носом по течению. Мое судно передавали Ждановскому (ныне Мариуполь) филиалу нашей конторы. Прислали капитана принимать его. Я должен был остаться на перегон, списаться в Жданове. Был приятный летний солнечный день. Я, находясь на вахте, сидел на крыле мостика и наблюдал, как ниже по течению завозят якоря землечерпалке. У нее их несколько на толстых тросах, из-за чего напоминает огромного паука с длинными лапами. Потягивая и потравливая определенные тросы, перемещается, как вдоль, так и поперек, в нужное место. Из-за этого штурманов-багермейстеров, которые управляли землечерпалкой, называли штурманами поперечного плавания. Они углубили один участок, начали перемещаться на другой. На наш мостик поднялись оба капитана. Они завершили передачу судна и отметили это дело. Утром матрос привез старому капитану с берега бутылку коньяка.

— А почему так стоите, а не на якоре? — поинтересовался новый капитан, имя которого я не помнил, но обратил внимание, что он в очках.

В то время судоводитель обязан был иметь очень хорошее зрение, не ниже чем 1,8 на оба глаза. Представил, во сколько ему влетает ежегодная медкомиссия. Врачи тогда брали взятки с опаской и только крупные.

— Да брашпиль у нас иногда вырубается, лучше якорь пореже отдавать, — признался старый капитан, фамилию которого называть не буду.

— Так тоже стоять опасно, — сделал вывод новый капитан. — Мало ли что ночью случится?!

Судном до полуночи командовал старый капитан, а утром мы без него должны были сняться в рейс. Ничего бы за ночь не случилось. По этому рукаву Дуная не так уж и много судов проходило, особенно ночью. Но старый капитан решил уважить коллегу и приказал готовить главные двигатели. Зачем он это делал — понятия не имею. Наверное, выпедриться хотел. Ведь надо было всего лишь отшвартоваться, спуститься сплавом ниже по течению и отдать якорь, после чего течение развернуло бы нас носом в обратную сторону.

— Пусть старпом сделает, — предложил новый капитан.

— Покажу ему напоследок, как это делается! — заявил старый капитан.

И показал. Он не учел, что судно, имея малую скорость, долго не сможет развернуться носом против течения, что его снесет вниз и к противоположному берегу, где стояла землечерпалка. В итоге мы навалились на завозню — небольшойбуксирчик с экипажем два человека, надстройкой в носовой части и плоской кормой, на которой крепили якорь землечерпалки. Навалились кормой на корму. Завозня сделала свечку, задрав кверху нос и уронив якорь землечерпалки. До сих пор помню перепуганное лицо матроса, который крепил якорь, но вовремя оценил ситуацию, отскочил к надстройке и схватился за что-то двумя руками. Несколько секунд он висел на этом чем-то, как на турнике, и, наверное, прощался с жизнью. На его счастье завозня оказалась крепкой и плавучей. Мы слезли с нее и закончили разворот против течения, после чего встали на якорь. За подобный фокус в то время можно было остаться без диплома и отправиться на несколько лет в края не столь отдаленные. Я хотя и был на вахте, но оказался ни при чем, поскольку все произошло в присутствии свидетеля — нового капитана, который тоже еще не вступил в командование судном. Килия была для меня по-своему удачным портом. В рейс мы снялись через два дня. За это время старый капитан замазал рты всем, кто пострадал или мог наказать, назанимав денег у кого только мог. В Советском Союзе самой главной валютой был алкоголь. Один только я дал столько, сколько хватило бы на ящик коньяка. Совместная пьянка делала невозможное возможным и наоборот. Утром третьего дня ни капитан и матрос завозни, ни капитан землечерпалки, ни новый капитан нашего судна, которому придется объяснять, откуда на корме ниже ватерлинии появилась вмятина, не могли вспомнить, за что они сердились на старого капитана. Разруливать ситуации он умел лучше, чем рулить судном.

Бригантина поймала парусами западный ветер и побежала к остальным купеческим судам, которые снимались с якорей на дальнем рейде. От берега отходили кастильские галеры. Город Дартмут провожал нас огнями пожаров и клубами дыма. Я много раз видел подобную картину во Франции и других местах. Английская выглядела торжественнее.

До вечера мы шли вместе, а потом купеческие корабли повернули на юг, а бригантины и кастильские галеры — на северо-запад, в сторону Плимута. Через несколько дней мы там встретимся после того, как «купцы» разгрузятся в Ла-Рошели и вернутся за новой партией товаров. Когда им еще выпадет возможность купить шерсть за четверть цены, а то и дешевле?! Мы награбили так много, что купцы забирали только самое ценное. Остальное пришлось сжечь. Надеюсь, Плимут окажется к нам так же добр.

29

Пока мы орудовали в западной части северного берега Ла-Манша, вторая половина нашей армии захватила и разграбила Портсмут и весь остров Уйат. Сунулись на Саутгемптон, но получили отпор. Город был хорошо укреплен и имел усиленный гарнизон. Армия под командованием Жана де Вьена отступила в Портсмут. Там мы и встретились.

Я расположил свой флот на рейде Спитхед. В свое время частенько там стоял. Если приходишь в Саутгемптон в выходные, то обычно ждешь постановки к причалу до утра понедельника. Стоишь и любуешься, как мимо пробегают паромы судоходной компании «Red Funnel» («Красная труба»). Они работают круглогодично, кроме Рождества. У англичан трепетное отношение к праздникам.

Адмирал Жан де Вьен, который теперь был не совсем сухопутным, принял меня на флагманской галере, когда-то захваченной мной. Ее украсили, покрыв золотой краской корму, на которой соорудили постоянное жилое помещение в форме восьмиугольного шатра, как бы сплюснутого с боков. Снаружи стены были оббиты кожей, а внутри — синей материей в золотую полоску. Большую часть «шатра» занимали две широкие кровати, застеленные лисьими одеялами и два больших сундука из черного дерева с рукоятками из слоновой кости и углами, оббитыми надраенной до блеска медью. Раньше я не видел у адмирала эти сундуки. Видимо, трофейные. Угощал он красным вином из Бордо и порядком надоевшей бараниной.

— Я решил не тратить время на Саутгемптон, — произнес Жан де Вьен небрежно, будто причиной такого решения была его прихоть, а не сопротивление англичан. — В других местах мы за то время, что потратим на его осаду, возьмем больше добычи и меньше потеряем людей.

На счет потерь я согласился, а на счет добычи у меня были сомнения. Богаче Саутгемптона на побережье пролива разве что Лондон, который нам и тем более не по зубам.

— Пойдем на восток. Будем грабить всё на своем пути, — продолжил адмирал.

— Если идти на восток, то сразу на восточное побережье Англии. Там города богатые и плохо защищенные, потому что на них давно никто не нападал, — предложил я.

— Может быть, и туда дойдем. Наши шотландские союзники с удовольствием помогут нам разорить те края, — сказал Жан де Вьен. — Но пока займемся южным берегом острова. Король приказал не уходить из Пролива, мешать англичанам переправиться на наш берег. Да и Фернандо Сосса считает, что нашему флоту безопаснее оставаться здесь.

Я всё время забываю, что галерам штормовая погода противопоказана. Как только волна понимается выше одного метра, сразу ищут бухту для укрытия или вытаскивают суда на берег. При этом кастильцы упорно заявляют, что галеры круче парусников.

Сто двадцать судов, по большей части галеры, с солдатами на борту двинулись на восток. Остановку сделали возле аббатства Льюис. Пленные сообщили, что там хранятся несметные сокровища, награбленные во Франции. Мол, каждый солдат, возвращавшийся с противоположного берега пролива, жертвовал часть добычи аббатству. Церковь никогда не гнушалась брать подаяния из окровавленных рук. Не важно, как добыты деньги, важно, кем и на что будут потрачены.

На берегу нас ждала небольшое войско, тысячи три-четыре. Их не пугало, что нас больше раза в три. Англичане уверились, что победят французов при любом соотношении сил. У них были для этого веские доводы. Войско построилось в форме месяца, рогами к нам, на поле, поросшем овсом. В этом году хозяин поля соберет урожай не зерном, а костьми. Зато удобрено будет поле на славу. Говорят, на крови растет лучше, чем на навозе. В центре стояли спешенные рыцари, вооруженные укороченными копьями, и копейщики с большими щитами. На флангах — лучники в легких доспехах, перед которыми врыты в землю заостренные колья. Стрелки составляли процентов шестьдесят войска. Против кого они приготовили колья — непонятно, потому что кавалерии у нас практически нет. Имели всего с сотню трофейных лошадей, причем не самых лучших. Англичане не мешали нам высаживаться. Наверное, решили перебить нас всех вместе, а не по частям.

— Построим здесь основную часть нашей армии и пошлем два отряда в обход, чтобы напали на лучников с флангов, — принял решение Жан де Вьен, который на суше превращался в толкового полководца.

— Давай сначала я покажу, на что способны мои бомбарды, а потом, если не получится, сделаем так, как ты говоришь, — предложил я.

До адмирала дошли слухи, что я с помощью пушек разгромил превосходящие силы бригантов, поэтому возражать не стал. Я объяснил ему, как расположить войска на случай атаки англичан, чтобы не пострадали мои артиллеристы. Вдруг англичане окажутся резвее бригантов?!

По моему приказу сняли все пушки с двух бригантин и добавили к ним погонные, как самые дальнобойные, с двух других. Расставили орудия по длине фронта англичан, на расстоянии метров четыреста от них. После чего начали пристрелку. Пушки стреляли по очереди, слева направо. Не очень точно, чаще с перелетом, однако некоторые ядра попадали в самую гущу воинов и делали в их строе кровавые просеки. Потом не спеша заряжали, убеждая врага, что у него хватит времени добежать до пушек между выстрелами. Впрочем, пока такого намерения не было. Видимо, в диковинку было применение пушек против пехоты. Раньше из бомбард все больше по крепостным стенам палили. Вторые пристрелочные выстрелы были намного точнее. Англичане не дрогнули. Они еще не поняли, что пришел конец их преимуществу в вооружении, что эра длинных луков заканчивается. Не знали и как противостоять пушкам. Поэтому ничего не предпринимали.

В третий раз выстрелили залпом. Густое облако черного дыма, повисшее между нами и врагом, добавило элемент мистики. Где-то там, за черной пеленой, орали от боли и страха наши враги, а нас это словно бы и не касалось. Дым рассеялся, и мы увидели англичан, утаскивавших в тыл раненых, которых было очень много. Не меньше было и трупов, но их как бы не замечали. Я ждал, что французы и кастильцы радостно заорут, увидев, какой урон нанесен противнику. Не тут-то было. Они с не меньшим, чем англичане, ужасом смотрели на артиллеристов, которые сноровисто перезаряжали пушки. Я предупредил, что после первого или какого-нибудь из последующих залпов враг бросится в атаку. Никому ведь не охота погибнуть, даже не схватившись с врагом. Обидно это. Запыжевав пороховой заряд, пушкари начали посматривать на меня, ожидая команду: ядра или картечь? Ответ должен был дать противник.

Я подождал минут пять, после чего понял, что англичане не знают, как правильно действовать в данной ситуации, поэтому не делают ничего, чтобы не получилось еще хуже. Не понимают, что бездействие и есть худший вариант.

— Заряжаем ядрами! — скомандовал я, а когда этот приказ выполнили, отдал второй: — Залпом, пли!

Сквозь звон в ушах я услышал крики и стоны англичан и звон оружия. Враг пришел в движение. Я решил, что они бросились в атаку и приготовился дать команду артиллеристам оставить пушки и отступить за пехотинцев. Мы свое дело сделали. Теперь черед рыцарей, копейщиков и арбалетчиков.

— Они бегут! — заорал радостно Жан де Вьен, который сидел на коне немного позади и сбоку от меня. — Бегут трусливые англичане!

Бежали враги стадом, но каждый сам по себе. Так удирают, а не заманивают.

— Пора бы конницу подключить, — громким голосом, потому что в ушах еще звенело, посоветовал я адмиралу.

— Я сам поведу их в атаку! — сразу согласился он и позвал: — За мной, рыцари!

— Нотр-Дам де Вьен! — разнеслось над овсяным полем.

Первыми понеслись по нему всадники, а за ними побежали пехотинцы. Всем не терпелось догнать и покарать трусов. Ломанулись и мои арбалетчики. С конкретной целью — захватить побольше добычи в аббатстве. Издалека оно напоминало усиленный манор богатого сеньора, возле которого расположены несколько каменных строений для разных хозяйственных целей. Артиллеристы начали готовиться к переезду. Если монахи закроются в монастыре, перевезем туда пушки на телегах и вышибем ворота или разломаем стену. Вскоре стало понятно, что аббатство захвачено нашими, и я приказал артиллеристам вернуть пушки на бригантины. К тому времени, когда они закончили перевозку, вернулись арбалетчики с добычей. Она была не так богата, как ожидали, наслушавшись рассказов об аббатстве. Всегда кажется, что у соседа член на семь сантиметров длиннее.

30

Дувр расположен в самом узком месте пролива Па-де-Кале. Отсюда до французского берега всего тридцать четыре километра. Именно в этом месте чаще всего стартуют или финишируют пловцы, пересекающие пролив. Рядом с городом белые меловые скалы высотой метров сто. Говорят, они видны с французского берега. На холме неподалеку от берега стоит древний маяк, похожий на донжон, а немного дальше — большой и крепкий замок с массивным прямоугольным донжоном с четырьмя башнями на углах. По слухам, это самый большой замок Англии. Я подумал, что мои пушки будут слабоваты против его стен. Зато город смогли бы захватить. Если бы нам не мешали. А мешать было кому. На берегу возле города выстроились латники и лучники, по данным разведки, около ста тысяч, под командованием графов Кембриджского и Бекингемского. С последним мне воевать не хотелось, потому что его потомок будет героем романа «Три мушкетера». Вот такой вот я сентиментальный.

Жан де Вьен тоже не хотел воевать с намного превосходящим противником. Высадится спокойно на этот раз нам вряд ли дадут, и пушки использовать не получится. Можно, конечно, пострелять с бригантин, но враг выйдет из зоны обстрела, а перевезти пушки на берег не позволит. Да и не стал бы я ими рисковать. Ночь мы остались дрейфовать на глубоководье, а утром направились к противоположному берегу, к порту Кале, принадлежавшему сейчас англичанам.

Там нас не ждали, поэтому и не обрадовались, приготовились отразить нападение. Почивший недавно король Эдуард Третий захватил этот город после годичной осады, после чего укрепил его еще лучше, с учетом личного опыта и последних технических достижений. Адмирал Жан де Вьен знал это и, хотя мечтал, наверное, о лаврах освободителя Кале, осаждать его не решился. Мы высадили десант, который почистил окрестности, но большая часть армии оставалась на кораблях. Как догадываюсь, по ночам шли переговоры о количестве ослов с золотом, которые смогут открыть городские ворота. Видимо, мнения сторон по этому вопросу слишком не совпадали, поэтому вскоре Жан де Вьен оставил Кале в покое. Посчитав, что и так сделал за лето много, он вернулся в Онфлер, справедливо рассчитался со всеми и отпустил мой флот на зиму.

Мы провели зиму в Ла-Рошели. Перед Новым годом я в очередной раз пополнил ряды французских бастардов. Мальчику дали имя Тьерри по просьбе его матери Марии. Зима выдалась с продолжительными оттепелями. То есть, была примерно такой, какой будет в двадцать первом веке. Всю зиму мы готовились к экспедиции в Северное море. Я решил пощупать англичан с востока. Вроде бы на восточное побережье давно уже не нападали иноземцы.

Мои планы спутал Карл, король Наварры, об одном из потомков которого, Генрихе Четвертом, я когда-то взахлеб читал романы Генриха Манна и Дюма-отца. Разведка короля Франции прознала, что его хочет отравить Жак де ла Рю, гофмейстер старшего сына короля Наваррского, тоже Карла. Помочь ему в этом должен был Пьер дю Тертр, канцлер графства Эврё, принадлежавшего королю Наваррскому. Эти ребята сопровождали Карла-сына в его путешествии в графство Эврё, полученное в ленное владение. Их перехватили в Немуре. Заодно в руки французов попала переписка Карла-отца с англичанами. Король Наваррский предлагал им в аренду на три года Шербур. Оба подозреваемые сознались прилюдно, что собирались отравить Карла Пятого, короля Франции, после чего были казнены. Я не шибко верю в признания под пытками, но Карл Наваррский, во-первых, имел в послужном списке пару громких отравлений; во-вторых, постоянно предлагал свои услуги англичанам и постоянно предавал их, как и французов; в-третьих, притязал на французский трон. Повод для войны с ним рано или поздно должен был появиться. Лучшее время для этого, чем правление несовершеннолетнего английского короля, трудно было придумать. Король Франции приказал Бертрану дю Геклену напасть на нормандские владения короля Наварры и отобрать их все. В свою очередь коннетабль Франции призвал меня со своим отрядом присоединиться к его армии. Что я и сделал, прихватив с собой две батареи по шесть орудий.

Присоединились мы к армии Бертрана дю Геклена возле замка Пон-о-демер, который был защищен рвом шириной метров восемь и стенами высотой метров пять, сложенными из светлого известняка, с семиметровыми прямоугольными башнями на четырех углах и двумя круглыми десятиметровыми по обе стороны ворот. Внутри находился прямоугольный донжон высотой метров пятнадцать и с двумя башенками, расположенными по диагонали на углах. Осада замка продолжалась уже вторую неделю. Французы привезли с собой пять бомбард калибра миллиметров триста пятьдесят и три требюшета, которые уже изрядно потрудились над стенами и башнями. Обычно гарнизон после такой трепки сдавался, но эти держались. Наверное, ждали помощь от своего короля или англичан.

— Бомбарды у тебя маленькие, — сделал вывод Бертран дю Геклен, осмотрев мою артиллерию, и спросил недоверчиво: — Это с ними ты разбил бригантов и англичан?!

— Именно с этими, — подтвердил я.

— Против замка они слабоваты, — решил он.

— Посмотрим, — произнес я. — Может, и они на что сгодятся.

— Будем надеяться, — небрежно молвил коннетабль Франции. — Стреляй, не жалея зарядов. Всё будет оплачено.

На следующий день его интенданты проверили вооружение и экипировку моего отряда, переписали приметы и оценили лошадей, пересчитали заряды к пушкам. После чего был подписан контракт на службу «до зимы» и нам сразу были выдан аванс в сумме месячного оклада. Наверное, за время перемирия у короля Франции накопилось много денег.

Я расположил свои пушки напротив юго-западной башни, которая выглядела самой крепкой и наименее пострадавшей. Мне она таковой не показалась. Камень из требюшета или бомбарды угадал чуть выше основания и оставил глубокую вмятину. Надо всего лишь еще немного поработать над этим местом. Три пушки я поставил против южной стороны башни, три — против западной. Вторая батарея сменит их завтра. Стреляли залпами. Я стоял напротив угла и видел, куда попадали ядра всех пушек. С расстояния в двести пятьдесят метров промазать трудно. Били по вмятине, а на другой стороне — на ее уровне. При попадании ядер в башню, в разные стороны летели обломки камней и образовывалось облачко светло-коричневой пыли. Потребовалось девять залпов, после чего башня вдруг осела, расплылась в стороны и как бы испустила дух — выбросила густое и большое облако пыли. Груда камней, в которую она превратилась, была примерно на метр ниже стен. Заодно обломки камней частично засыпали ров на том участке. Осталось скинуть в ров несколько бревен и корзин с камнями и землей — и можно идти в атаку.

Это поняли и защитники замка. Вскоре над воротами замахали флагом, предлагая переговоры. На следующий день гарнизон Пон-о-демера был препровожден в Шербур, а сам замок разграблен. Возле него оставили отряд саперов, которые должны были сравнять стены, башни и донжон с землей.

Армия двинулась к городу Мортэну. Я скакал на Буцефале впереди своих арбалетчиков, а за нами, впереди обоза, ехали на телегах пушки и боеприпасы к ним. День был жаркий. Вокруг лошадей кружили рои тяжелых оводов. Ко мне подъехали Бертран дю Геклен и его побратим Оливье де Клиссон. Оба на вороных жеребцах, бабки которых для красоты были перемотаны белыми лентами. Свиты командиров немного отстали, чтобы не мешать нашему разговору.

— Ты знаешь, я всегда считал, что все малое недооценивают. В случае с твоими бомбардами и сам сплоховал, — признался коннетабль Франции.

— С кем не бывает! — шутливо произнес я.

— Да уж, — согласился Бертран дю Геклен и посмотрел мне в глаза так, будто хотел прочитать что-то на дне глазниц. Вот только читать он не умел. Поэтому расстроено гмыкнул негромко и произнес без эмоций: — Странный ты какой-то. С одной стороны как бы не от мира сего и место тебе в келье, а с другой — воюешь уж больно хорошо. Другой с такими способностями уже бы мое место занял, а ты вроде бежишь от славы.

— Тебе бы радоваться этому! — пробовал шутить я дальше, а сам подумал о том, что некоторые люди с сильной интуицией разгадывают то, на что у других не хватает ума.

— Да я и не печалюсь, — сказал он. — Стараюсь понять, в чем твоя сила.

— Может быть, в том, что другие считают слабостью? — подсказал я.

— Пожалуй, есть такое, — согласился Бертран дю Геклен, — но это не всё. Что-то еще должно быть.

— Когда узнаешь, скажи. Поверь, мне будет интересно! — произнес я с наигранной шутливостью, потому что стало немного не по себе.

Не хотелось мне, чтобы малограмотный бретонец догадался, кто я такой на самом деле. Не уверен, что он сумеет нести такую ношу в одиночку, а мне не хотелось покидать эту эпоху. У меня здесь пока всё хорошо, а что-то мне подсказывало, что чем дольше задержусь в ней, тем дальше «прыгну» во времени. Хотелось побыстрее вернуться в двадцать первый век.

31

Мортэн сдался без боя. Вслед за ним то же самое проделали и все остальные замки и города графства Эврё. В них были разрушены стены, чтоб впредь было неповадно воевать против короля Франции. В графстве ввели административное управление короля Франции, рассадили во всех городах его чиновников и обложили население теми же налогами, что и на других территориях.

В это время в королевство Наварра по просьбе Карла Пятого вторглись кастильцы. Впрочем, у них и у самих были претензии к Карлу Наваррскому. Если человек привык гадить, он делает это везде, отключив ради такого приятного процесса даже инстинкт самосохранения. По доходившим до нас сведениям, кастильская армия грабила королевство без всяких помех. Англичане не спешили помогать ветреному союзнику.

Армия под командованием коннетабля Бертрана дю Геклена осадила Шербур — последний оплот Карла Наваррского во Франции. Этому городу стены построили еще римляне, которые умели возводить надежные укрепления. Не только мои пушки, но и более мощные бомбарды вряд ли причинили бы серьезный ущерб толстым и высоким стенам, за которыми прятались гарнизоны из замков и городов, захваченных нами в графстве Эврё, и пятьсот латников и пятьсот лучников под командованием рыцаря Роберта ле Ру, присланных Ричардом, малолетним королем Англии. Коннетабль Франции понял это и отказался от штурма, приказал обложить город и взять измором. Вот только со стороны моря доступ был свободен. Складывалась та же ситуация, что и два с лишним века назад, когда я помогал захватить Шербур.

— Нужен флот, чтобы перекрыть снабжение города морем, — подсказал я Бертрану дю Геклену и предложил: — Могу привести свои четыре корабля. Они надежно закроют подходы с моря.

— Обойдемся без кораблей, — небрежно отмахнулся коннетабль Франции, который, как и его побратим Оливье де Клиссон, недолюбливал море, несмотря на то, что оба были бретонцами.

Поскольку небрежность в военных вопросах не была ему свойственна, я заподозрил, что главной целью Бертрана дю Геклена был не захват Шербура, а что-то другое. Что именно — спрашивать не стал, а он не захотел делиться. Странным было и то, что осажденный город не окружили валом с палисадом. Наша армия расположилась несколькими отрядами на удалении с километр от городских стен. Скорее всего, мы здесь для того, чтобы отвлечь внимание англичан от Наварры, которую сейчас громят кастильцы. Или демонстрируем силу для решения каких-то дипломатических вопросов. Поэтому я сразу выкинул из головы планы ночного захвата стен и ворот. Подождем и узнаем, что задумал хитрый бретонец.

Осада шла не так вяло, как обычно бывает. Часто устраивались поединки, одиночные или групповые. Рыцари договаривались и сражались на нейтральной полосе. Чаще побеждали французы, поэтому вскоре поединки прекратились. Шербурцы постоянно делали вылазки, как днем, так и ночью. В первую ночную вылазку вырезали две руты бригантов, которые не позаботились о ночных караулах. После чего наши на ночь выставляли по две линии дозорных. Мой отряд стоял далеко от стен. Я заставил вырыть вокруг нашего лагеря ров и насыпать вал, по верху которого сделали частокол, наклоненный наружу. Со мной, как обычно, были собаки. На ночь их привязывали на валах. Теперь проснуться с перерезанным горлом у нас было мало шансов. Стоило днем отряду французов оказаться недалеко от каких-либо городских ворот, как они открывались, выбегали воины гарнизона и начинали сражение. Иногда увлекались и отходили от городских стен на значительное расстояние. Чем я и решил воспользоваться.

Бертран дю Геклен жил в своем роскошном шатре на вершине холма, вокруг которого располагались шатры и палатки других командиров. Вместе с ним в шатре жил его племянник Оливье де Манни. За последние годы племянник набрал килограмм пятнадцать-двадцать и из стройного превратился в толстого. Заодно стал щеголем. На его красно-золотом котарди висело несколько золотых колокольчиков, мелодично сообщающих о богатстве их хозяина, а длинные носы пуленов казались заготовкой для лыж. Мы втроем сели за стол, овальный, из красного дерева, и слуга подал нам шампанское в серебряных кубках. Оливье де Манни обожал шипучие вина и пил их даже по утрам, несмотря на то, что, согласно русской теории, не был ни язвенником, ни трезвенником. Дядя относился к этим винам спокойно. У меня было подозрение, что Бертран дю Геклен разбирается в винах еще хуже меня. Сказывалось тяжелое детство в бедной бретонской семье, где эль был за счастье. Поданное нам шампанское я бы назвал полусладким и напоминающим то, которое пил в Советском Союзе. Во Франции двадцать первого века шампанское имело другой вкус.

— Появилась у меня идея заманить англичан в засаду. Они частенько увлекаются и далеко отходят от города. Подошел бы к воротам небольшой наш отряд, а потом отступил в нужном направлении. Мы бы встретили врага залпом из замаскированных бомбард, а уцелевших добили бы конные латники, — поделился я своей задумкой.

— Действуй, — разрешил коннетабль Франции. — Я выделю тебе латников, сколько скажешь.

— Думаю, хватит полусотни. Большее количество будет трудно спрятать, — сказал я.

— Поучаствую я со своими, — сразу предложил Оливье де Манни. — Разомнемся немного. От безделья мои бойцы уже роптать начали.

С чего бы это им роптать?! В нашей армии рута племянника коннетабля получает больше всех. Радоваться бы надо, что загребают такие деньги за то, что целыми днями охотятся или играют в триктрак и втихаря в кости. Азартные игры запрещены, но во время затянувшихся осад Бертран дю Геклен упорно не замечает нарушителей.

Пришлось подождать пять дней, когда кончатся дожди. Мне кажется, англичане возят их с собой в разные страны. Вот бы почаще ездили в Сахару! Ночью следующего дня мы перетащили четыре пушки поближе к городу, установили за каменной кладкой, ограждающей виноградник, сейчас вытоптанный. В кладке сделали отверстия для орудийных стволов, замаскировав пучками сена. Отряд латников под командованием Оливье де Манни спрятался в ложбине метрах в ста пятидесяти от нас, ближе к городу. На роль приманки вызвались гасконские копейщики. Они не стеснялись удирать и вызывались добровольцами на любое мероприятие, где могли захватить хоть какую-нибудь добычу. И ведь не скажешь, что Гасконь — самый бедный район Франции. Было их три десятка. Я надеялся, что на них нападет не больше сотни англичан. Залп картечью из четырех пушек с расстояния сто метров сократит количество преследователей примерно на половину, а остальных добьют конные латники.

Едва отряд гасконцев подошел к городским стенам, изображая мародеров, желающих обобрать трупы погибших два дня назад, как обнаружилась первая моя ошибка. Из быстро открывшихся ворот по опустившемуся мосту выбежало не меньше двух сотен англичан и наваррцев. Гасконцы не стали изображать из себя героев, затрусили в заданном направлении. Только пара человек сдуру ломанулись в сторону лощины. К счастью, за ними никто не погнался. Обоих срезали лучники, которые двигались в хвосте. Они будут прикрывать отступление своих.

Я решил, что две сотни мы потянем. Рядом с артиллеристами спрятались два десятка арбалетчиков, которые дадут возможность перезарядить пушки. Не думаю, что англо-наваррцы выдержат два картечных залпа. На пути отступления гасконцев стояла вешка — шест с ивовым венком. В этом месте мы собирались напоить врага, но не их любимым элем.

Сначала всё шло по плану. Гасконцы неторопливо убегали, увязая в раскисшей после дождей земле. Шербурцы догоняли их. Впереди скакали десятка два латников, а за ними бежали копейщики и лучники. Вот гасконцы достигли вешки. Они должны были пробежать дальше, а после залпа развернуться и действовать по обстановке. Они и пробежали. Но из лощины вдруг выехал отряд Оливье де Манни. Мало того, они понеслись на врага, оказавшись вскоре между нами и врагом. Эта моя ошибка была посерьезней. Я несколько раз объяснял племяннику коннетабля, что их черед придет после залпа и возможно не одного. Не учел, что Оливье де Манни настолько туп и не дисциплинирован. Англо-наваррцы сразу остановились, к всадникам подтянулись копейщики и лучники. Последние, с полсотни, сделали несколько залпов по лошадям бретонцев, моментально спешив их и убив несколько человек. Остальных сноровисто перебили или взяли в плен всадники и копейщики. Гасконцы не вмешались в сражение, решив четко выполнить приказ. Залпа не было, значит, соваться им нельзя. Стрелять из пушек я не решился, чтобы не попасть в своих, захваченных в плен. Посылать на гибель своих арбалетчиков тоже не стал. Они выпустили по несколько болтов в оказавшихся в зоне поражения врагов, даже кого-то ранили и убили. Остальные быстро отступили в город, уводя пленных и унося трофеи — снятые с убитых доспехи и оружие. Среди пленных оказался и Оливье де Манни. Лучше бы он погиб.

В конце дня к нам прибыл герольд — юный паж, осознающий огромную важность своей миссии, — и срывающимся, звонким голосом сообщил коннетаблю Франции:

— Мой сеньор сэр Роберт ле Ру передает тебе, Бертран дю Геклен, что если ты поведешь свою армию на штурм Шербура, твой племянник Оливье де Манни будет казнен!

— Передай этому Роберту Ру, что я считал, что воюю с рыцарем. Теперь буду знать, что ошибался, — презрительно произнес Бертран дю Геклен.

Паж, видимо, начитался, а скорее, наслушался, рыцарских романов, потому что смутился.

— Я передам твое сообщение слово в слово, — заверил он менее торжественным голосом.

Коннетабль Франции видел, как и почему его племянник попал в плен, поэтому ни в чем не обвинял меня. Зато остальные бретонцы считали, что я струсил и не помог Оливье де Манни. В лицо мне это никто не говорил, но всячески давали понять, что я теперь не из их муравейника. Поскольку уже начались холода, пока, правда, не сильные, я попросил Бертрана дю Геклена отпустить меня.

— Все равно от моего отряда здесь никакого толка, только вред приношу, — объяснил я свою просьбу.

Коннетабль Франции знал, в чем истинная причина, поэтому сразу приказал рассчитать нас и отпустить домой. Расставаясь с ним, я подумал, что теперь меня не скоро вызовут на войну. О чем нисколько не пожалею.

32

На Пасху ларошельские купцы устроили в ратуше ежегодный пир. Само собой, я с женой седел во главе стола. По правую руку занимал место бальи Жан Шодерон со своей лучшей половиной, при взгляде на оплывшее тело которой вспоминался огарок свечи. От рыцарских пиров купеческие отличались, скажем так, большим вниманием к «старшим». Стоило мне заговорить, пусть даже обменяться с соседом репликами по поводу очередного блюда, как все сразу замолкали. Причем не постепенно от ближних к дальним, а почти одновременно. Многие, в основном молодежь, уже освоили вилку и даже научились держать ее в левой руке. В отличие от рыцарей, купцы быстрее заимствовали все новое. Когда начались танцы, я вместе с бальи и представителями богатых семейств, включая Джакомо Градениго, перебрался в дальний от оркестра из семнадцати человек угол. Мой внук органично вписался в местную элиту, все реже заводя разговоры о возвращении в родной город. Наши жены заняли другой угол, где принялись обсуждать, закончатся ли танцульки женитьбой для каждой отдельной пары? Серафина опять на сносях, поэтому не рвалась танцевать.

Я уже привык, что людям не заводят со мной разговор просто так, чтобы поболтать, убить время. Всем от меня что-то надо. Разница только в том, что одни просят рыбу, а другие — удочку. Первых я отправляю к жене. У нее паталогическая любовь раздавать милостыню. Наверное, сказывается тяжелое детство, когда самой приходилось выпрашивать подачки. Мария в этом плане более рациональна, поскольку была избалована родителями. Кстати, ее отец приходил на поклон в начале зимы. Попросил помочь протиснуться между ларошельскими виноторговцами к торговым операциям с фламандцами и немцами, на которых по случаю войны с Англией переключились французы. Я не отказал и даже помог с оборотным капиталом. Судя по тому, как поглядывают на Жана Шодерона остальные купцы, просьба будет существенной. Бальи не спешит, ждет удобный момент.

— Что вам надо от меня? — помогаю ему.

— Я же говорил, что он сам догадается! — лизнул Жан Шодерон, после чего спросил: — Летом ты вроде бы не пойдешь воевать?

— Скорее всего, нет. По крайней мере, мне бы не хотелось, — ответил я.

— Если тебя не будет в городе, то и позвать не смогут, — подсказывает бальи.

— И где ты мне предлагаешь быть? — спрашиваю я.

— Время сейчас трудное, на море стало так неспокойно. Даже большому каравану трудно пройти проливом без потерь, — начал издалека Жан Шодерон. — Вот если бы у нас была сильная охрана. Мы бы ничего не пожалели на нее.

— Переходи к цифрам, — подталкиваю я.

— Десять процентов от прибыли, — озвучивает он.

— Это несерьезно! — цитируя я героя советской кинокомедии. — Я на захвате английских судов больше заработаю.

— Пока мы будем торговать в Брюгге, ты сможешь поохотиться на море, — подсказывает старший клана Оффре — сухой старик с белесыми, словно покрытыми бельмами, глазами, длинными седыми усами и редкой козлиной бородкой.

— Все равно мало, — говорю я.

Купцы никогда не начинают с той цифры, на какой согласны остановиться. Профессия у них такая. В итоге сходимся на двадцати процентах от прибыли при условии, что охранять будут все четыре бригантины — по пять процентов на каждую. Убытки в случае потери судна делим в такой же пропорции. С чем я сразу согласился на удивление купцов. Обычно рыцари всячески открещиваются от ответственности.

— Венецианец, — одним словом объяснил мое поведение Джакомо Градениго, хотя лучше остальных знал, что я к его городу имею косвенное отношение.

Конвой состоял из двадцати одного судна. Все, включая бригантины, нагружены вином. В связи с тем, что возобновилась война, а большая часть герцогства Аквитания стала французской, поставки вина в Англию заметно сократились. Теперь вино шло не напрямую, а через Брюгге и другие фламандские порты, что, само собой, удорожало его. Шли мы не вдоль берега и не останавливаясь на ночь, как привыкли купцы. В Ла-Манше дул западный ветер силой балла четыре. Все четыре бригантины прикрывали торговые суда со стороны английского берега. Один раз, на траверзе Саутгемптона, появились две большие галеры, но то ли сами были купеческими, то ли не решились нападать, легли на обратный курс. Вдоль белых скал на северном берегу пролива Па-де- Кале прошли днем. Напасть на нас никто не отважился. Впрочем, в море было всего несколько маленьких рыбацких суденышек.

Брюгге располагался километрах в пятнадцати от моря. Я бывал в нем в двадцатом веке. Стояли в новом порту Зеебрюгге рядом с городом. Пришли сюда после Роттердама. Между этими городами напрямую полторы-две сотни километров, а ритм жизни настолько разный, словно не меньше пары тысяч. Голландцы все время в поиске, где бы сэкономить или срубить пару центов, а бельгийцы — где бы расслабиться. В четырнадцатом веке порт расположен под стенами города, в двух гаванях, берега которых укреплены камнем или дубовыми бревнами. Обе гавани заполнены купеческими судами. Сам город по средневековым меркам огромен. Мне показалось, что больше Парижа и Венеции, но меньше Константинополя. Стены разной высоты, но не ниже восьми метров. Башни все круглые, возле ворот по две, а перед воротами — мощные барбаканы. У всех башен конические крыши, покрытые позеленевшей медью. Улицы шириной метра четыре-пять, мощеные. Дома в большинстве своем с первым этажом из камня и вторым из дерева. Одноэтажных почти нет. Видел несколько пятиэтажек. Много соборов в готическом стиле и колоколен, причем некоторые высотой метров сто. В центре города четырехугольная торговая площадь. На одной ее стороне шла большая стройка. Поражало количество иностранцев, которые выделялись на фоне местных жителей, одевавшихся в яркое сукно, и нищих, которые по виду ничем не отличались от тех, что видел в других городах, зато вели себя нагловатее. Одному парализованному, приставшему ко мне, я так двинул ногой по голове, что сразу вылечил: возвращаясь в сознание, он сильно дергал парализованными ногами. Ни его наглость, ни мое жесткое с ним обращение, ни чудесное излечение не вызвали у местных жителей никаких эмоций. Брюггцы слишком заняты своими делами. Это были пока что не будущие бельгийцы, а скорее будущие голландцы.

Мою бригантину выгрузили за три дня, после чего вывел ее в море и поставил на якорь неподалеку от берега. Продавать привезенное нами вино будут купцы, заплатив нам за доставку. Вскоре выгрузились остальные три бригантины, и мы пошли к восточному побережью Англии. В будущем здесь на мелководье будут леса из высоких металлических ветряков, вырабатывающих электроэнергию, а по всему Северному морю раскиданы хутора и небольшие деревеньки из буровых вышек, действующих и законсервированных. Проходя мимо последних, у меня возникала мысль пожить в какой-нибудь вдали от цивилизации, почувствовать себя робинзоном двадцать первого века. От вышек к разным берегам проложат трубопроводы. Их нанесут на морские карты, чтобы кто-нибудь ненароком не отдал там якорь. Если добавить к трубопроводам всевозможные подводные кабели, то кажется, что Северное море оплетено металлической паутиной.

На подходе к порту Ярмут мы встретили купеческий караван из четырнадцати судов. Они довольно резво неслись в нашу сторону, подгоняемые свежим северо-западным ветром, а за ними гнались две галеры. Возглавляли эскадру три больших судна с таким же, как у нас, парусным вооружением, только задняя мачта, бизань, была короче передней, грота, — то есть, бомбарды, а не бригантины. Видимо, этот тип судов завоевывает признание у англичан. Остальные были одномачтовыми коггами с прямым парусом и стакселем. Галеры были сорокавесельные, с прямым парусом на одной мачте, не очень широкие и с высоким наводным бортом. Они напоминали немного увеличенные драккары викингов. Отличались от них высокой башней в носовой части.

Я повел бригантину в атаку на флагмана купеческой эскадры. «Англичанин» не испугался. Мне показалось, что преследовавшие их две галеры купцам страшнее, чем наши четыре бригантины. Наверное, думали, что с нами легче совладать. Жак Пушкарь вторым ядром повредил им носовую башню, а потом, поравнявшись с флагманом и сбавив ход, мы подчистили его палубы картечным залпом левого борта с дистанции метров пятьдесят. Не уцелели даже те английские лучники, которые прятались за фальшбортом. Заодно картечь порвала бегущий такелаж, и грот-рей рухнул на палубу вместе с продырявленным во многих местах парусом, как саваном накрыв лежащие там трупы. Мы подрезали флагману корму, развернулись, догнали его и вторым залпом перебили тех, кто уцелел после первого. Две шлюпки с абордажными партиями подошли к борту флагмана, зацепились за него кошками. Прикрываемые тремя арбалетчиками, которые находились на увеличенной марсовой площадке, абордажные партии поднялись на вражеское судно, добили раненых. Сопротивляться там уже было практически некому. На призовом судне осталась команда, чтобы довести его до порта, а обе шлюпки вернулись к бригантине. Их взяли на буксир и пошли за новой добычей.

В это время остальные три мои бригантины заканчивали захват других вражеских судов. Ламберу де Грэ и Мишелю де Велькуру досталось по бомбарде, а Анри де Халле — когг. Остальные купеческие суда поняли, что мы опаснее галер, и ломанулись на юго-восток, надеясь на полную катушку использовать попутный ветер. К берегу им пришлось бы идти слишком круто к ветру, что с их парусами невозможно. Галеры догнали отстающее судно и прижались к его бортам. Я заметил, что галерники, используя благоприятный ветер, обильно сыплют во врага светлый порошок, как догадываюсь, негашеную известь. Средство простое, но на короткой дистанции очень эффективное против лучников. Попав в глаза, она надолго выводит бойца из строя. Правда, к тому времени лучники уже успели убить несколько человек.

Мы догнали когг с сине-зелеными парусами и длиннющим вымпелом таких же цветов. Когда когг кренился на правый, подветренный борт, конец вымпела оказывался в воде. Жан Пушкарь успел вогнать два ядра в кормовую башню и изрядно повредить ее. Поэтому, когда мы догнали когг, по корме выстрелили картечью всего две пушки, а остальные четыре обстреляли носовую башню. Лучники с этой башни успели сбить с марсовой площадки двух арбалетчиков. Один свалился за борт и сразу утонул, а второй грохнулся на палубу и залил ее кровью, которая на светлых, надраенных досках казалась необычайно алой. Когг, которым никто не управлял, начал разворачиваться бортом к ветру. На него высадилась абордажная партия, быстро разобралась с выжившими.

Моя бригантина успела захватить и третий приз, но остальным я запретил гнаться за убегающими в сторону Голландии купцами. Слишком далеко мы удалились от первых захваченных судов. Надо было выяснить, кто был соучастником нападения. Эти отчаянные ребята захватили два когга, потеряв при этом человек двадцать, если не больше. Галеры прижались в борту второго захваченного ими когга, с палубы которого в море летели голые трупы. Заметив приближение моей бригантины, обе отошли от приза, приготовились к бою. Мне понравилась их смелость. Я приказал поднять флаг французского короля — синий с золотыми лилиями. На одной из галер появился синий флаг с белым Андреевским крестом — шотландский. Оказывается, союзники. Я выслал к ним шлюпку с Госвеном де Бретоном. Оруженосец должен был пригласить на бригантину командира шотландцев и остаться на галере заложником.

На бригантину приплыл мужчина лет тридцати восьми с длинными, густыми, спутанными, каштановыми волосами, перехваченными широкой черной лентой, которая закрывала почти весь лоб. Голубые глаза прищурены и смотрят так, будто знают о тебе всё. Борода небольшая и аккуратно подстрижена, из-за чего казалось, что принадлежит другому человеку. Поверх длинной, до коленей, кольчуги надет толстый шерстяной плащ в черную и темно-красную клетку. Юбка, если и была, пряталась под кольчугой, которая частично закрывала и голенища мокрых сапог из толстой кожи.

Я представился.

— Джон Мерсер, — назвался и он, как бы между прочим поглядывая на пушки, которые чистила обслуга.

— Они получше выводят из строя английских лучников, чем известь, не правда ли?! — произнес я.

— Где ты купил их? — сразу поинтересовался шотландец.

— Их отлили в Ла-Рошели под моим руководством, — ответил я.

— Не продашь мне несколько? — спросил Джон Мерсер.

— Сейчас лишних нет, но, может быть, в другой раз будут, — сказал я и пригласил его в свою каюту.

Она была шириной два с половиной метра и длиной четыре с половиной. В дальнем конце находились кровать и сундук, а ближе к двери стояли стол и семь банок, как на флоте называют много чего, в том числе и табуретки. Снизу к сиденьям была прикреплена цепочка, на другом конце которой имелся крючок, зацепляемый за скобы на палубе. Благодаря такому нехитрому приспособлению, банки во время шторма не носились по каюте, но и сдвинуть их с места, пока не отцепишь, тоже нельзя.

Тома подал нам серебряные кубки, наполнив их сладким белым вином из серебряного кувшина емкостью литра три с половиной, на боках которого были два барельефа с рыцарями, скачущими, наклонив копье, навстречу друг другу. На закуску подал сладкое овсяное печенье. Я думал, овсянка сидит в печенке у шотландца, но он налег на печенье с не меньшим аппетитом, чем на вино.

— Этот караван идет из Нориджа, — сообщил он после второго кубка вина. — Везут шерстяные ткани. Я их поджидал полторы недели.

— А что, в Норидже делают хорошее сукно? — спросил я.

Насколько я знал, пока что лучшее шерстяные ткани изготавливают в Италии. Фландрия занимает второе место. Третье пустует, потому что слишком велик отрыв от лидеров в качестве продукции.

— Король Эдуард — чтоб он вечно горел в аду! — переманил в Норидж фламандских ткачей. Они и наладили там производство шерстяных тканей, — рассказал Джон Мерсер.

— Нам остается только поблагодарить его, что обеспечил нас такой богатой добычей! — изрек я.

— Это не самая богатая добыча. Вот перехватить бы караван с Балтики! Там одних мехов будет на целое состояние! — мечтательно произнес он.

— Давай его встретим, — предложил я. — Где и когда он будет проходить?

— У них охрана будет покрепче, чем у этих. Вот если бы я имел бомбарды… — стараясь казаться простаком, молвил шотландец.

— Получишь три, — пообещал я.

— Четыре: по две на каждую галеру. И зелье к ним, — потребовал Джон Мерсер.

Дай шотландцу палец — отхватит руку.

— Если караван окажется не таким богатым, как ты говоришь, заберу бомбарды, — предупредил я.

— Не сомневайся, добыча будет знатной! — заверил он.

— Где и когда они будут идти? — задал я вопрос.

— В прошлом году пришли сюда на Рождество Богородицы (восьмое сентября). Они идут вдоль Фризских островов, до Тексела, а потом сразу сюда, напрямую, — сообщил Джон Мерсер. — Только вот выйти могут и севернее.

— Так, может, лучше их возле острова Тексел встретить? — предложил я.

— Если нас будет так много, то можно и там встретить, — согласился шотландец. — На двух галерах туда опасно соваться.

Мы договорились встретиться возле Брюгге в конце августа, после чего разошлись в разные стороны. Шотландцы отправились к себе домой, а мы — в Брюгге, чтобы продать там часть добычи, а потом провести свой караван в ЛаРошель.

33

Остров Тексел — самый большой во Фризском архипелаге. На нем располагается несколько деревень, причем одна, расположенная в юго-восточной части, — большая, защищенная палисадом и рвом. Остров невысокий, с длинными песчаными пляжами и дюнами. Некоторые пляжи шириной с километр. Местные жители разводят овец и ловят рыбу, сбывая продукцию на материке. Архипелаг отделяет Северное море от залива Ваддензе, который дважды в день, во время отлива, превращается почти весь в сушу. Мы встали на якорь у северной оконечности острова, а Джон Мерсер вытащил свои галеры на песчаный пляж. У него теперь были новые суда, шестидесятивесельные и двухмачтовые. На баке оборудованы башни нового типа — ниже, что улучшило мореходность, и с крепкими переборками и подволоком, что улучшило защиту бойцов в них. Впереди и по бортам было по два порта для пушек. Как и договаривались, я дал ему по две на галеру. Их отлили из бронзы в Ла-Рошели по моему заказу. Калибр такой же, как у моих, чтобы не было проблем с боеприпасами. Порох, ядра и картечь тоже дал я. Если наше совместное мероприятие удастся, Джон Мерсер заплатит за все втридорога.

Сейчас Жан Пушкарь обучал шотландцев стрельбе из пушек, а я в своей каюте за бокалом приятного вина рассказывал их командиру тактику ведения морского боя с использованием огнестрельного оружия:

— Подходи носом к борту вражеского судна и расстреливай в упор. Не только ядра, но и картечь пробьет любой доспех и фальшборт. Не спеши брать на абордаж, береги людей.

— Новых найму, — отмахнулся Джон Мерсер и заявил хвастливо: — После того, как мы поделили прошлую добычу, нет отбоя от желающих отправиться со мной в поход!

Вот за эту хвастливость англичане будут недолюбливать шотландцев, а те — насмехаться над зажатыми, боящимися проявлять чувства, южными соседями. Обычно, чем южнее, тем люди общительнее, эмоциональнее, но в Британии будет наоборот. Англичане и шотландцы будут уверены — и это единственное, в чем их мнения будут совпадать, — что виноваты в этом, как и во всем остальном, дожди и иностранцы, но под иностранцами будут подразумевать друг друга. Впрочем, пока что англичане, особенно незнатные, такие же хвастливые и эмоциональные, как шотландцы.

Мы прождали у Тексела полторы недели. Заранее договорились, что население островов грабить не будем. Мы сюда пришли не за мелочевкой. Местные жители сперва прятались за палисадом, но потом поняли, что на них нападать не собираются, вернулись в свои дома. Правда, девок и молодых баб на всякий случай оставили за оградой. Никогда ведь не знаешь, что у женщин на уме. Мы покупали у крестьян свежие продукты, платили звонкой монетой. Предыдущая совместная операция сделала нас богатыми. Даже юнги с моих кораблей получили столько, сколько городской ремесленник средней руки зарабатывает за пару лет. Если дело и дальше так пойдет, в Ла-Рошели будет самое большое количество богачей на душу населения.

Караван мы заметили во второй половине дня. Двадцать девять судов, в основном одномачтовые когги водоизмещением тонн двести-триста. Подгоняемые редким в этих краях восточным ветром силой балла три, они неспешно продвигались к острову Тексел. Как догадываюсь, собирались возле него заночевать на якорях, а поутру рвануть напрямую к своему большому острову. Шотландцы на веслах обогнали нас и первыми напали на купцов. Как и в предыдущий раз, они атаковали с двух сторон, только теперь одна галера обстреливала носовую башню когга, а вторая — кормовую.

Я напал на второе судно. Действовал по наработанной схеме. Сначала ядрами разрушаем носовую настройку, картечью зачищаем ее от людей, потом то же самое проделываем с кормовой, а в заключение обстреливаем главную палубу и берем судно на абордаж. Перебив экипаж, абордажная партия гребла к другому судну, которое мы брали в оборот. Остальные три бригантины действовали так же. Опыт у всех уже был, поэтому получалось неплохо. До темноты мы успели захватить по пять коггов. Остальные четыре купеческих судна рванули с попутным ветром в сторону Британии. Уже в темноте мы закончили постановку на якорь призов.

Утром приплыл на лодке Джон Мерсер. Он и раньше не любил похвастаться, а теперь его и вовсе распирало от самодовольства.

— Один когг твой! Выбирай любой! — сделал шотландец широкий жест.

— Мне без разницы, — сказал я. — Пусть будет ближний.

— Как мы их, а?! Никто из шотландцев не захватывал такую богатую добычу! — провозгласил он и весело загоготал. Затем начал делиться планами на будущее: — Куплю себе неприступный замок в горах и буду хранить там самую ценную добычу, а сам буду жить в Эдинбурге, в центре города.

— Не получится, — уверенно заявил я.

— Почему?! — удивленно спросил он. — Денег у меня хватит на всё!

— Не сомневаюсь, — произнес я. — Только я еще не встречал человека, который мог жить вдали от своих сокровищ. Они, знаешь ли, требуют глаз да глаз. Не ровен час, окажутся в руках более внимательного хозяина.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Джон Мерсер. — Ладно, буду хранить их в своем доме в Эдинбурге, но замок все равно куплю. Там будет жить старший из моих сыновей. Он сейчас присматривает за моим манором.

— Сколько у тебя сыновей? — поинтересовался я.

— Пятеро, — ответил он. — И три девки. Теперь будет из чего дать им приданое и породниться со знатными семьями.

— Надо бы и остальным сыновьям купить по замку, — шутливо подсказал я.

— Пусть сами покупают, — серьезно произнес Джон Мерсер. — Трое здесь, со мной. Получат свою долю — и пусть покупают замки в горах или дома в городе. А младшие подрастут, тоже возьму в поход.

Экипажей на все призовые суда не хватало, поэтому каждая бригантина тащила на буксире по коггу. Ночью встали на якоря. К вечеру следующего дня, добрались до Брюгге. Там на рейде рассортировали трофеи. Когги везли меха, янтарь, серебро, оружие, доспехи, льняные ткани, пеньку, воск, мед, шкуры. Самый ценный груз и лучшие суда мы забрали с собой, а остальное продали, обрушив цены на многие товары.

34

Самое главное — не захватить добычу, а дотащить ее до своего убежища. Сразу появляется множество негодяев, которые хотят отнять ее у тебя. Конвой из тридцати трех торговых судов растянулся по проливу Ла-Манш мили на три-четыре. Шли курсом галфвинд правого галса. Северо-восточный ветер был силой балла четыре. Мы были примерно на траверзе острова Уайт. Бригантины, нагруженные самой ценной добычей, шли с наветренной стороны, прикрывая от нападения из Саутгемптона. Впрочем, нападать с той стороны на нас никто не собирался. Опасность приближалась с противоположной. Впередсмотрящие в «вороньих гнездах» по очереди, от флагмана конвоя к замыкающему судну, замахали красными флагами, показывая на юго-запад. Оттуда приближалась эскадра из полусотни галер и круглых кораблей.

Во время стоянки в Ла-Рошели, а потом в Брюгге, я узнавал последние новости. Их трудно было не услышать. Каждая рыночная площадь — место встречи журналистов-международников, работающих на общественных началах. Новостей в эту эпоху мало, поэтому каждая обсуждается долго и со смаком. Во время наших стоянок обсуждалась высадка англичан под командованием Джона, герцога Ланкастерского, возле Сен-Мало и осада ими данного города. Туда же прибыл и коннетабль Франции Бернар дю Геклен. Всех интересовало, будет ли сражение и совершит ли потом герцог еще одно шевоше? В том, что англичане победят, не сомневались не только в Брюгге, но и в Ла-Рошели, хотя последние предпочли бы, чтобы выиграли французы. Поскольку данные вопросы обсуждались и в Брюгге, я понял, что Бертран дю Геклен от сражения уклоняется. Видимо, герцог Ланкастерский понял, что битвы не будет, и решил вернуться в Англию. Как-никак он сейчас первое лицо в королевстве, управляет вместо несовершеннолетнего племянника и не имеет возможности подолгу находиться вдали от Лондона.

Когда мои бригантины прошли между купеческими судами и оказались с подветренной стороны, десятка полтора вражеских галер уже устремились в атаку, намереваясь захватить богатую добычу. Наверное, думают, что им здорово повезло. Не удалось захватить Сен-Мало, зато на обратном пути подвернулась добыча получше. Четыре бригантины, идущие навстречу, англичан не насторожили.

Чем я и воспользовался. Ближняя галера оказалась широкой, двухмачтовой и сорокавосьмивесельной. Оба паруса были опущены, а реи лежали на рострах. С грот-мачты свисал всего лишь до палубы лазурно-серебряный вымпел. Весла покрашены в лазоревый цвет, а лопасти темно-красные. Когда между нами оставалось около кабельтова, а повернул бригантину вправо, чтобы оказаться к врагу бортом, и произвел залп из шести орудий. Все шесть ядер попали в цель, но всего два ниже того места, которое в будущем будут называть ватерлинией. Досталось и гребцам. По крайней мере, три весла правого борта остались опущенными в воду, за них зацепились соседние, пошла цепная реакция. Весла левого борта сделали еще два гребка, в результате чего галера резко развернулась вправо. Мы прошли у нее по носу, не успев всадить второй залп. Мне кажется, он и не нужен. Экипаж на галере засуетился, забегал по куршее. Лучники перестали обстреливать нас. То ли поняли, что особого вреда не причиняют, потому что все мои люди попрятались, то ли забеспокоились о собственной шкуре. В левом борту немного выше ватерлинии ядра вышибли доску обшивки. Это место казалось более светлой полосой на фоне черного борта. Наверняка при крене на этот борт вода затекает внутрь галеры мощным потоком.

Следующей галере, однотипной предыдущей, наш бортовой залп достался с дистанции две трети кабельтова. На этот раз и наводчики прицелились лучше, и галера на волне наклонилась от нас, поставив корпус ниже ватерлинии. Сквозь клубы дыма я заметил, как, подобно камешкам-блинам, ядра подпрыгнули на волнах метрах в двадцати от галеры и, пролетев под поднятыми темно-синими веслами с черными лопастями, прошили борт, выбросив в разные стороны обломки досок. Ниже ватерлинии образовался пролом шириной местами в одну, а местами и в две доски, и длиной метров пятнадцать. Галера накренилась на этот борт и словно бы замерла, раздумывая, крениться на противоположный борт или нет? Все-таки накренилась, но не сильно и резче, после чего опять завалилась на продырявленный борт и надолго замерла в таком положении. Я решил, что с нее хватит, после чего направил бригантину на третью галеру, чуть поменьше, одномачтовую и тридцатишестивесельную.

Следовавший за мной Ламбер де Грэ добил первую атакованную нами галеру. Она теперь лежала на борту, медленно уходя под воду. На баке и корме толпились лучники, размахивали руками и что-то кричали. Наверное, плавать не умеют. То ли зовут на помощь, то ли проклинают своих командиров, которые на большой и маленькой шлюпках гребли к другим галерам. За этими шлюпками и погнался Ламбер де Грэ, позабыв об остальных вражеских судах. С потопленных галер что возьмешь?! А на шлюпках удирают рыцари и оруженосцы, то есть, выкуп. Зато Мишель де Велькур и Анри де Халле успешно расколошматили по большой галере и направились к следующим.

Третий залп оказался менее удачным. Одно ядро вообще пролетело выше цели. Еще одно угодило ниже ватерлинии. Остальные попали в борт ниже того места, где по моим прикидкам сидят гребцы. Я приказал повернуть на ветер, чтобы сбавить ход и дать время комендорам на перезарядку и второй залп в эту галеру. На ней почему-то перестали грести, продолжая идти по инерции. С нее летели тучи стрел, которые метали лучники, выстроившиеся на носовой и кормовой платформах и на куршее.

— Первая и шестая пушка, зарядить картечью! — приказал я.

О том, что целить надо по лучникам, наводчики и сами уже знали.

Бригантина развернулась почти против ветра. Фок лег на мачту, то есть, прижался к ней, заставляя судно идти в обратную сторону. Бригантина еще двигалась вперед, но все медленнее. Ее корпус располагался под острым углом к курсу галеры, которая медленно выходила на наш траверз и вроде бы оседала все глубже. В ближнем к нам ее борту пробоины казались неопасными, а что еще натворили ядра, не было видно.

— Батарея, огонь! — крикнул я.

Каждый раз во время залпа мне кажется, что бригантина подпрыгивает тяжело, как грузный старый человек. На самом деле ее всего лишь немного смещает в сторону противоположную направлению выстрела. Этот залп с дистанции метров восемьдесят оказался очень удачным. С кормовой палубы и с куршеи словно сдуло лучников, а в борту галеры на уровне воды образовалась длинная и широкая пробоина. Видимо, точно такая же появилась и в противоположном борту, потому что галера перестала крениться и начал довольно быстро тонуть. К ее корме начали подводить баркас, который тащили на буксире.

Я оглядел «поле боя», чтобы оценить действия подчиненных и выбрать новую цель. Три другие бригантины добивали по галере. Остальные враги, развернувшись, стремительно гребли к своим «круглым» судам, которые сбивались в кучу, теперь уже готовясь не к нападению, а защите. Нападать на них я не счел разумным. Слишком большим куском можно подавиться. Нам бы доставить в ЛаРошель то, что уже захватили. Я приказал дать сигнал остальным бригантинам, чтобы оставались на месте, охраняли наши суда, которые, поняв, что опасность миновала, вновь заняли места в строю «линия» и пошли рекомендованным мной курсом.

Мы догнали шестнадцативесельный баркас, в котором сидело десятка два человек. Судя по доспехам, на веслах сидели и оруженосцы с рыцарями. Они поняли, что не смогут удрать, и сразу перестали грести.

Один из тех, кто сидел на баке и не греб, встал и, сложив руки рупором, крикнул:

— Мы сдаемся!

— Подойти к нашему борту! — приказал я.

Когда баркас ошвартовался лагом к нашему подветренному борту, мои матросы приладили штормтрап. По нему поднялись два рыцаря и пять оруженосцев. Остальные, незнатные, остались в баркасе. Их ведь не приглашали.

— Продырявить баркас, — приказал я своим матросам.

Один с топором спустился по штормтрапу и сноровисто, будто всю жизнь только этим и занимался, прорубил в днище дыру. После чего быстро поднялся на борт бригантины. Швартов баркаса смотали с утки и кинули оставшимся на нем людям. Плывите, ребята, куда сможете. Они стояли в носовой части баркаса и молча смотрели, как в него стремительно, фонтанируя, набирается вода. Бросив своих на тонущих галерах, они оказались в худшей ситуации, потому что их галера, скорее всего, тонуть будет дольше.

Мы догнали еще две лодки поменьше, с которых сняли двух рыцарей и шестерых оруженосцев. Остальным предложили продолжать плавание на продырявленных плавсредствах. Если сообразительные, додумаются заткнуть пробоины одеждой и догребут до своих, а дуракам на море делать нечего.

Я подошел поближе к остальным бригантинам, дал сигнал привезти ко мне захваченных в плен рыцарей. Взамен отправлю им оруженосцев. Слишком много пленников на одном корабле может подтолкнуть их к бунту. Самым знатным оказался лорд Томас Эрпингем. Это он командовал первой атакованной нами галерой. На его лазоревом сюрко была изображена серебряный сокол с золотой короной. Я не силен в геральдике, не могу сказать, что это значит, но смотрелось красиво. Второго баннерета, как рассказали пленные, разорвало ядро. Миланская бригандина не спасла его, что даже им, видавшим виды воякам, показалось удивительным. Остальные рыцари были башелье.

— Тома, угости рыцарей вином, — приказал я слуге. — У них сегодня выдался не самый удачный день.

— Да уж, — согласился Томас Эрпингем, поглядывая на английскую эскадру, которая не спешила их вызволить. — Пошли за шерстью, а вернемся стриженными.

— Вами командует Джон Гонт? — спросил я.

— Герцог Ланкастерский, — уточнил лорд.

— На каком он судне? — задал я вопрос.

— Не помню, — мило усмехнувшись, ответил Томас Эрпингем.

— Я не собираюсь его атаковать. У меня нет желания тащить вас в ЛаРошель и долго ждать выкуп. Хочу договориться с ним об обмене пленными, — сказал я.

— Вон та той, самой большой галере с золотыми мачтами, — сразу показал лорд, которому тоже не хотелось тащиться со мной в ЛаРошель.

Мои люди спустили на воду восьмивесельный ял, на котором я в сопровождении оруженосца Госвена де Бретона отправился на переговоры с Джоном, герцогом Ланкастерским, регентом несовершеннолетнего короля Англии. Гонт — это английское произношения города Гент, в котором будущий герцог соизволили появиться на свет. Титул ему достался через первую жену.

Флагманская галера была длиной метров семьдесят и шириной около двенадцати. Семьдесят два весла, каждым из которых гребли трое. Две мачты, немного наклонённые вперед. Борт снизу черный от смеси смолы со всякой гадостью, а сверху выкрашен в коричневато-желтый — цвет детской неожиданности, который, наверное, должен был казаться золотым, но то ли потускнел, то ли краски смешали неудачно. На юте, напоминая шатер, располагалась прямоугольная надстройка высотой метра два с половиной, оббитая белой материей с красными крестами, между которыми застыли в прыжке золотые леопарды. Там стояло несколько рыцарей. На носовой платформе и куршее толпились лучники с длинными луками.

Штормтрапа у них не было, пришлось подниматься на борт по концу с мусингами. Я подождал, когда заберется Госвен де Бретон, после чего поднялся по трапу на ют. Джон Гонт, герцог Ланкастерский, был среднего роста и сложения, черноволос, с карими, немного раскосыми глазами, длинным тонким носом и смугловатой кожей. Если бы я не знал, что он англичанин, принял бы за испанца или даже араба. Лицо его выражало уверенность, что он знает всё и лучше всех. При нахождении на верхних ступеньках социальной лестницы не мудрено подхватить такую болезнь. Надеюсь, она протекает в легкой форме. На голове шлем-черепник с золотой каймой по краям и пристегнутой снизу кольчужной бармицей. И шлем, и бармица покрыты черным блестящим лаком. Бригандина длинная, до коленей. Верхний слой из шелковых тканей: красной с вышитыми золотом леопардами и синей с вышитыми золотом лилиями, которые расположены в шахматном порядке. Центральное место в верхнем ряду занимал красный, а по бокам — узкие синие, а в нижнем — наоборот. На руках стальные наручи и наплечи, а на ногах — поножи, тоже покрытые черным лаком. Слева на приделанных к бригандине двух позолоченных цепочках висел рыцарский меч в черных с золотом ножных, а справа — кинжал. Так понимаю, черный и золотой — любимые цвета герцога. Наверное, подражая в юности старшему брату Черному принцу, до сих пор не заметил, что и сам уже взрослый. Рядом с ним стояли несколько рыцарей, среди которых я узнал двух, побывавших у меня в плену, — так называемого графа Ангуса и Генри Норбери, неудачливого посла.

— Александр, сеньор де Ре, известный также как Венецианец, рад приветствует тебя, Джон, герцог Ланкастерский! — приложив правую руку к груди и склонив голову, произнес я.

— И я приветствую тебя, хотя не скажу, что рад нашей встрече! — с легкой иронией молвил он. — Что-то я слышал о тебе, не могу вспомнить.

— Во время твоего последнего шевоше уничтожил пару отрядов и отхватил половину обоза, — подсказал я.

— Так уж и половину?! — улыбнувшись, не согласился Джон Гонт.

— Не будем мелочиться! — улыбнувшись в ответ, предложил я.

— Что-то я еще слышал… — попытался он вспомнить.

— Наверное, что с пленными рыцарями я обращаюсь, как с рыцарями, а с остальными — как того заслуживают, — высказал я предположение и обратился к одному из членов его свиты: — Не правда ли, Генри Норбери?!

— Истинная правда! — подтвердил рыцарь, а самозваный граф Ангус засопел сердито.

— Так это он захватил тебя в плен? — обратился герцог к Генри Норбери.

— Я не знал, что на него лучше не нападать! — шутливо признался рыцарь.

— Теперь не только ты это знаешь, — сделал вывод герцог Ланкастерский и обратился ко мне: — С чем ты прибыл ко мне?

— С предложением обмена. Вы захватили в прошлом году и увезли в Англию Оливье де Манни. Готов обменять его на захваченных мной Томаса Эрпингема и тринадцать башелье, — ответил я.

— Щедрое предложение. Разве он приходится тебе родственником? — поинтересовался Джон, герцог Ланкастерский.

— Нет, — ответил я. — Кое-что должен его дяде Бертрану дю Геклену.

— К сожалению, обмен невозможен, — сказал Джон Гонт.

— Почему? — поинтересовался я.

— Потому что Оливье де Манни заплатил выкуп и вернулся домой, — сообщил герцог. — Слишком он никудышный воин, чтобы долго держать в плену.

— С этим трудно не согласиться, — признался я. — В их семье все воинские таланты достались Бертрану дю Геклену.

— С этим трудно не согласиться! — весело повторил мои слова герцог Ланкастерский.

— Что ж, придется отпустить их за выкуп, — решил я. — Заберете их сейчас?

— Если ты их отпустишь, — сказал Джон Гонт.

— Отпущу, если поклянутся, что заплатят, — заверил я. — Надеюсь, под твоим командованием служат настоящие рыцари, а не презренные людишки?!

Теперь герцог проследит, чтобы выкуп заплатили все.

— Вспомнил, что мне о тебе говорили! — воскликнул он, разгадав мой маневр. — Что ты хитрее трех ростовщиков-генуэзцев!

— Трех — это чересчур, но на двоих соглашусь! — отшутился я.

— Не хочешь перейти ко мне на службу? — спросил герцог Ланкастерский. — Возьму весь твой отряд и заплачу больше, чем ты получаешь у французского короля, награжу землями.

— Спасибо за предложение, но у меня уже есть всё, о чем мечтал, и я не люблю воевать против своего сюзерена и своих друзей, — отказался я и, чтобы подсластить пилюлю, добавил: — Но могу присоединиться к твоей армии против какой-нибудь третьей страны.

— Ответ, достойный рыцаря, — произнес Джон Гонт.

— «Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых и не сидит в собрании развратителей», — изрек Генри Норбери.

Для людей Средневековья Библия — источник цитат на все случаи жизни, как собрание сочинений Пушкина для «совков» (так называли граждан Советского Союза). Послеперестроечному поколению для этих целей служила телевизионная реклама.

Мы обговорили детали передачи пленных. Подойдет одна галера и заберет их. Остальные будут продолжать дрейфовать.

— Опасаешься, что нападем? — поинтересовался герцог Ланкастерский.

— У меня нет оснований не доверять тебе, но, как сказано в Библии, не вводи во искушение, — похвастался и я знанием древних текстов.

Джону Гонту понравились мои слова.

— Пожалуй, мы еще повоюем с тобой на одной стороне, — сказал он.

35

Следующее лето в Бретани шла вялотекущая война. В Шербуре, который Карл Наваррский продал англичанам, высадился их десант и начал грабить всех без разбора. Складывалось впечатление, что англичане распрощались с надеждами удержать эти земли. Хапнуть напоследок — и черт с ней, с Бретанью! Французы пользовались этим, уничтожая небольшие отряды, занятые грабежом.

Я сделал две ходки с купеческим караваном на Брюгге. Ожидая, когда купцы закончат свои дела, пиратствовал на северном море. В первый раз захватили семь небольших галер с шерстью, овчинами и кожами, которые направлялись в Кельн. Захваченную шерсть мы отвезли в ЛаРошель, а все остальное, включая галеры, продали в Брюгге. Никто даже не поинтересовался, откуда у нас эти суда. Пока что пиратство — такой же бизнес, как и торговля. Разве что более рискованный, а потому и более прибыльный в случае удачи. Во второй раз, в сентябре, возле Фризских островов захватили «балтийский» караван. На этот раз действовали одни. Джон Мерсер свирепствовал в Ла-Манше, где шторма послабее, не так опасны для его галер. Я предположил, что в этом году английские купцы не станут идти до острова Тексел, повернут на Британию раньше, поэтому встретил их восточнее. В караване было семнадцать судов, все одномачтовые когги грузоподъемностью тонн сто-двести пятьдесят. Товар везли тот же, что и в прошлом году. Мы их заметили в первой половине дня, поэтому захватили почти все. Удрал только один когг, самый последний, который первым лег на обратный курс и с западным, почти попутным ветром устремился к устью реки Эльба. Там, как меня предупредили шкипера, которые в свою очередь слышали это от других шкиперов, обычно дежурят несколько немецких военных галер, которые борются с пиратами. Я решил не приближаться к устью слишком близко. Не то, чтобы испугался немцев, а пока незачем было напрягать с ними отношения. Ларошельские купцы поговаривают, что пора бы наладить торговые связи и с Гамбургом, который расположен на берегу этой реки.

Пока я шлялся по морям, жена Серафина родила второго сына, которому дали имя его прадедушки Пьера, герцога Бурбонского, погибшего в битве при Пуатье. Так что у меня теперь было четыре сына. Если в приданое дочери можно дать деньги, то сыновьям желательно иметь еще и земельную собственность. Поэтому я прикупил еще одну сеньорию в своем бальяже и две для бастардов в соседнем Сентоже. Благо посвирепствовавшая в последние два года в наших краях Черная Смерть, последовавшая за неурожайными годами, выкосила часть населения. ЛаРошель, благодаря успешным торговым операциям купцов и моим пиратским рейдам, выглядела на фоне соседних земель райским уголком. Почти все мои арбалетчики и матросы обзавелись хорошими домами и стали совладельцами или владельцами кораблей, солеварен, доходных домов, виноградников. Многие могли бы теперь бросить службу, больше не рисковать жизнью, но уж больно доходной была. На хорошем питании и болели реже. К тому же, я объяснил отцам города, что переносчиками чумы являются крысиные блохи, что надо завести в каждом доме по кошке. У меня жили кот и кошка. Плюс на бригантинах по одному коту. Это животное не пользуется во Франции любовью, считается прислужницей ведьм. Поскольку все женщины во все века и у всех народов постоянно колдуют, как умеют, а без помощников справиться не могут, у бедных кошек, наверное, работы невпроворот. Про крысиных блох ларошельцы не очень-то и поверили, но на всякий случай богатые семьи кошек завели. То ли кошки помогли, то ли богатые чистоплотнее и питаются лучше, а потому и меньше болеют, но почти никто из них не пострадал во время эпидемии. После чего цены на кошек подскочили в несколько раз.

Дошло до нас известие, что турки захватили Адрианополь. Ларошельцам это название ничего не говорило. Какой-то там город неподалеку от Константинополя. Они с трудом представляли, где находится Константинополь. Считали, что на Святой земле. Иначе как бы его захватили крестоносцы?! Про захват, кстати, знали многие. До сих пор ходят легенды, сколько сокровищ оттуда привезли крестоносцы. Мне же сразу вспомнились болгарский царь Иван Асень и Каталонская компания. Теперь не скоро побываю в тех краях. Становиться мусульманином в мои планы не входило. Не нравится мне биться лбом о землю, стоя на коленях. Религия должна быть гуманной к своим адептам.

Вторая новость зацепила всех ларошельцев от мала до велика. Умер папа Римский Григорий Одиннадцатый. После него выбрали Урбана Шестого. Что-то новый Папа не поделил со своими кардиналами. Они объявили его душевнобольным, отлучили от церкви и избрали Климента Седьмого. Урбан не захотел расставаться с должностью главного мошенника и сам в отместку отлучил кардиналов. В итоге у католиков стало два Римских Папы: в Риме сидел Урбан, а в Авиньоне — Климент. Верующие разделились на два лагеря. По странному стечению обстоятельств первого поддерживали Англия, Фландрия, Италия и некоторые другие, не важные для нас страны, а второго — Франция, Шотландия, Кастилия… Оба предали анафеме друг друга, создали собственные администрации и начали требовать денег со своих сторонников. Из-за денег, как подозреваю, всё и началось.

Третья новость — смерть французской королевы — прошла незамеченной. Умерла и умерла. Женщины в эту эпоху жили не долго. Телевизора не было, заняться по ночам нечем, кроме как зачатием детей, вот и рожали часто, и умирали из-за послеродовых осложнений или инфекций. Или муж забивал до смерти. Официально разрешалось бить жену до тех пор, пока из нее, бессознательной, не начнут выходить газы. Это же как надо любить ее!

36

Тысяча триста восьмидесятый год начался для меня так же, как и предыдущий. Я решил, что коннетабль не может мне простить пленение его племянника, а потому не призывает меня под свое знамя, и отправился с купеческим караваном в Брюгге. Пока добрались туда, пока разгрузились, в город прискакали гонцы с приказом Бертрана дю Геклена присоединиться к его армии в Лангедоке. С собой привести как можно больше артиллерии. Он собирался, так сказать, сократить английское присутствие в Лангедоке. Приказ пришел через день после нашего отплытия из Ла-Рошели. Пришлось мне пересадить на свою бригантину сотню арбалетчиков. Погрузить на нее еще три погонные пушки и, оставив купеческий караван под охраной трех бригантин, срочно вернуться в ЛаРошель.

В поход я отправился с сотней конных арбалетчиков и двумя батареями орудий: в одной — шесть обычных пушек, в другой — четыре погонные, более длинные. Пушки везли на телегах, укрыв просмоленным холстом, а на четырнадцати фургонах — боеприпасы, еду, походное имущество. Шли быстро, потому что давно уже должны были присоединиться к армии. Мне не хотелось, чтобы Бертран дю Геклен принял мою задержку за нежелание воевать под его командованием. Незачем ссориться с таким влиятельным человеком. В эту эпоху можно быстро разбогатеть и прославиться, но и также быстро попасть в немилость и стать нищим, а то и вовсе короче на голову. По пути попадалось много брошенных деревень и запущенных полей, садов, виноградников. В этих местах уже несколько лет не было войны, зато были чума и голод. В заселенных деревнях крестьяне поглядывали на нас как-то не по-божески. Так понимаю, если бы нас было поменьше или вооружены похуже, то до следующей деревни не доехали бы.

Армия коннетабля Франции Бертрана дю Геклена стояла под городом Шатонеф-де-Рандон, который располагался на невысоком плоском холме. Рядом, на другом холме, меньшем и с крутыми склонами, скорее всего, искусственном, высился массивный замок с донжоном в форме ромба, высотой под двадцать метров, окруженном шестиметровыми толстыми стенами с семью круглыми башнями. Две башни стояли рядом и между нами находились ворота. Вокруг второго холма и расположилась французская армия. Город Шатонеф-де-Рандон для них словно бы не существовал. Горожан тоже не было на стенах, хотя ворота закрыты и мосты подняты. Не трудно догадаться, что горожане заключили сделку с Бертраном дю Гекленом: если он захватит замок, они сразу совершат оммаж королю Франции. Армия тоже была в расслабленном состоянии. Скорее всего, с гарнизоном замка договорились, что сдастся, если до определенного дня не подоспеет помощь. Подоспеть ей было неоткуда. Гарнизон это отлично понимал, но должен был изобразить отчаянное сопротивление. Сдались бы быстро — превратились бы в предателей, а через месяц их никто не упрекнет.

Возле шатра коннетабля Франции толпились знатные сеньоры и баннереты. Судя по кислым физиономиям, собрались не на пирушку. Я подошел к Оливье де Клиссону, поздоровался.

— Прибыл со своим отрядом и пушками, — сообщил ему и, упреждая упреки в опоздании, добавил: — В плавании был, узнал поздно. Надеюсь, коннетабль простит за опоздание.

— Он уже всех просил: третьего дня причастился, — с болью произнес Оливье де Клиссон.

— Что с ним случилось? — спросил я. — Ранен?

— Заболел. День был жаркий. Он после штурма искупался в холодной воде — и слег, — рассказал побратим коннетабля. — Врач ему сейчас кровь пускает.

Этот коновал и добьет Бертрана дю Геклена. Я хотел вмешаться, сказать, что потеря крови только усугубит болезнь, но сдержался. Если коннетабль не выживет, меня же и обвинят в его смерти. Мол, помешал врачу вылечить. Тем более, что, по мнению многих, у меня был повод отомстить Бертрану дю Геклену. Ведь это я из-за него якобы оказался в опале. Им не объяснишь, что мне служба в армии в тягость. С большим удовольствием занимался бы морским разбоем и охраной купеческих караванов.

Коннетабль Франции Бертран дю Геклен умер утром тринадцатого июля. В обед пришли парламентеры из замка, чтобы уточнить детали передачи его французской армии. Они положили символический ключ от замка на свежий сосновый гроб, в котором лежал покойный. Тело собирались отвезти в Бретань и там похоронить. Из-за сильной жары уже к вечеру оно начало сильно вонять. Утром следующего дня повозка с гробом тронулась в путь. Над ней кружилась огромная черная туча мух. Солдаты говорили, что это души убитых врагов провожают Бертрана дю Геклена в последний путь.

Поскольку военная компания на этом и закончилась, я вместе с отрядом в тот же день отправился в обратную дорогу. Ехали позади телеги с гробом, на приличном удалении от нее, чтобы не нюхать вонь и не подвергаться атакам мух. На территории графства Пуатье к нам прибыл королевский гонец с приказом вести труп Бертрана дю Геклена в Париж. По повелению Карла Пятого коннетабль будет похоронен в королевской усыпальнице в монастыре Сен-Дени. Большая честь для бедного бретонского рыцаря, который вернул королю значительную часть его королевства.

Я успел к выходу купеческого каравана во второй рейс на Брюгге, по возвращению из которого узнал, что вслед за коннетаблем умер и король. Он почил шестнадцатого сентября, в возрасте сорока двух лет. Как сказал какой-то поэт, а вслед за ним с придыханием повторяли многие, в этот день лилии отпечаталась в сердце каждого француза.

37

Новым королем Франции стал Карл Шестой — двенадцатилетний юноша. Обеими воюющими королевствами теперь управляли несовершеннолетние. В ноябре Карл был произведен в рыцари и коронован в Реймсе. По этому случаю были устроены гулянья во всех городах, через которые юный король возвращался в Париж. В столице тоже оттянулись на славу. Три дня там поводили турниры, на улицах играли оркестры, а из фонтанов лилось вино и молоко. Правда, я так и не встретил ни одного человека, который пил вино или молоко из этих фонтанов, хотя некоторые утверждали, что видели своими глазами, но не смогли протолкаться. Гулянья влетели казне в копеечку. Говорят, что старший из дядьев Людовик Анжуйских под это дело грабанул казну на семнадцать миллионов франков. Видимо, взял аванс за предстоящее ему регентство.

Впрочем, меня вся эта суета не касалась. Новым коннетаблем Франции стал Оливье де Клиссон, который с одной стороны не имел причин недолюбливать меня, потому что недолюбливал Оливье де Манни, а с другой завидовал моим успехам. Я намекнул ему, когда королевский гонец вместе с приказом везти тело Бертрана дю Геклена привез и второй о назначении коннетаблем побратима покойника, что буду рад, если меня оставят в покое, не будут вызывать на службу из-за всякой ерунды.

— Нападут англичане — и я послужу, а месяцами осаждать замки — это не для меня, — сказал ему.

— Да мне и самому не нравится, — признался новый коннетабль, — но я теперь не смогу отказаться.

После чего он перестал вызывать меня с отрядом для участия в мелких сражениях в Бретани и Лангедоке. Я полностью сосредоточился на флоте. Зимой на стапелях внес некоторые конструктивные изменения в корпус бригантин, увеличил перо руля, сделал фальшборт выше и толще, чтобы надежнее закрывал пушкарей от английских лучников.

В начале весны, за две недели до Пасхи, Мария родила дочь, которую назвала Серафиной. Моя жена и любовница относятся друг к другу уже лучше, чем ко мне. По крайней мере, ссорятся чаще, чем со мной. Теперь количество и качество детей у жены и любовницы совпадало, поэтому я решил, что хватит им рожать. Черт его знает, может быть, четвертый ребенок и их убьет.

Когда потеплело, большой купеческий караван, нагруженный бочками с вином и другими товарами местного производства, отправился под охраной четырех бригантин в Брюгге. Не только арбалетчики, но и рыцари уже так свыклись с этой прибыльной и не очень напряжной работой, что больше не заикались о сухопутных сражениях.

Выгрузившись в Брюгге, вернулись в пролив Па-де-Кале. В это время между Дувром и Кале сновали корабли, нагруженные шерстью, которую настригли весной. Английская шерсть, не считая контрабандной, шла только через Кале. Так королю было удобнее взимать высокие пошлины. На второй день мы заметили у английского берега караван из девяти небольших одномачтовых судов грузоподъёмностью тонн пятьдесят каждое, которые шли с запада. Шерсть — груз легкий, а эти суда сидели в воде основательно. И паруса у них странного темно-серого цвета с черными разводами. Экипажи на этих судах были небольшие, десятка по полтора человек. Сопротивления они не оказывали, сразу спустили флаг и убрали парус, сдаваясь. Я положил бригантину в дрейф возле флагмана, отправился на шлюпке посмотреть, что они везут.

Если ты вырос в Донбассе, то о каменном угле знаешь почти всё, даже если не работал шахтером. Там угль не только под землей и возле шахт, но и практически везде. Угольная пыль покрывает листья деревьев, отчего они кажутся серыми. И белая рубашка за пару часов превращается в серую, поэтому в Донбассе белый цвет не в моде. Одного взгляда на палубу судна и одежду моряков мне хватило, чтобы понять, какой груз в трюме и откуда его везут.

— Куда везли уголь? — спросил я старого, беззубого шкипера с траурными каемками под толстыми плоскими ногтями.

— В Лондон, — ответил он на английском с валлийским акцентом.

— Печи топить? — поинтересовался я.

— Печи, да только литейные, — ответил шкипер с ухмылкой, будто я жутко лоханулся.

— Литейщики есть и в Брюгге, — сказал я. — Туда теперь и повезем уголь.

Оказалось, что в Брюгге высокий спрос на уголь. Не такой, конечно, как на шерсть, но у нас быстро забрали весь груз. Без проблем продал и суда. Их, конечно, придется долго отмывать, зато дешевые. Как раз для купцов, которые уже приподнялись, но не настолько богатые, чтобы купить большой когг.

Во время второго рейса на Брюгге отправились к Фризским островам в надежде перехватить там «балтийский» конвой. То ли он прошел в этом году раньше, то ли английские капитаны предпочли от Датских проливов идти к Британии напрямую, через Северное море, но прождали мы напрасно. Захватили шесть суденышек со шпринтовыми парусами, которые везли бочки с соленой рыбой, пойманной на Даггер-банке. Улов и суденышки продали в Брюгге, рыбаков отпустили.

В следующем году, не получив вызов на войну, я после Пасхи повел в Брюгге купеческий караван, который с каждым годом становится все больше. Добрались благополучно, захватив между делом в проливе Па-де-Кале два когга с шерстью. Как обычно, мои бригантины вошли в гавань и стали под разгрузку, чтобы налегке отправиться на промысел в Северное море. На захваченные когги положили глаз наши купцы, а шерсть собирались продать в Ла-Рошели. Как ни странно, порт был пуст. Обычно к нашему приходу здесь уже стояла пара судов из Нормандии.

Шарль Оффре в своей шляпе с развевающимися на ветру лентами первым сошел на берег. Путешествовать в Брюгге и обратно он предпочитает на моей бригантине. Считает, что так безопаснее. В сопровождении слуги — туповатого малого с комковатым, бледным лицом, будто слепленным из прокисшего теста, — купец пошел к пакгаузу, расположенному на причале, высокому, одноэтажному зданию, сложенному из красновато-коричневый кирпичей и крытому красно-коричневой черепицей, чтобы арендовать помещение. Продавать привезенный товар купцы будут долго, чтобы выжать максимальную цену. Большую часть французского вина купят их английские коллеги, продав взамен товары из Британии. Война не мешает им вести дела, разве что заставляет отстегивать фламандцам за посредничество. Матросы в это время снимали с крышек трюмов брезент, открывали их и снаряжали грузовые стрелы крюками, шкив-блоками, талями.

Меня удивило, что в порту не было грузчиков. В предыдущие разы они сразу подходили к судну и предлагали свои услуги. Иногда мы нанимали несколько человек катать бочки до пакгауза. Я решил, что в городе праздник какой-нибудь или другое зрелищное мероприятие типа казни. Один раз мы слышали, как казнили фальшивомонетчика. Его медленно, ногами вниз опускали в чан с кипящей водой. Я сразу вспомнил ощущения, когда медленно заходишь в холодную воду, особенно погружение низа живота. Погружение в кипяток, наверное, вызывает больше эмоций. Мероприятие происходило за воротами с противоположной стороны города, но и нам было очень хорошо слышно.

Из открытого трюма сразу пошел густой запах вина. Обычно все бочки благополучно переносят плавание, потому что в сильные шторма мы прячемся в укрытиях, но из трюма всегда идет такой аромат, будто несколько разбилось или дало течь. Чтобы матросы не воровали вино и не портили бочки, одну им купцы выставляют на палубе. Пей, сколько хочешь, но если будешь плохо выполнять свою работу, в следующий рейс не пойдешь. А за лето обычный матрос зарабатывает столько, что хватает содержать семью весь год. Им ведь разрешается приторговывать, каждый матрос может перевозить двенадцать фунтов собственного груза. Про матросов с бригантины я вообще молчу. Эти за удачный сезон становятся обладателями дома в Ла-Рошели. Из-за этого недвижимость и земельные участки в городе резко подорожали.

Обратно Шарль Оффре шел слишком быстро, растеряв обычную степенность. Тормозной слуга на этот раз не отставал от своего хозяина, буквально наступал ему на пятки. Это было настолько необычно, что даже матросы перестали заниматься своими делами, молча уставились на купца, который взлетел по трапу на судно.

— Что случилось? — поинтересовался я.

— Горожане восстали против Людовика де Маля, своего графа, — выдохнул купец и, перекрестившись, добавил с нотками бабьего кликушества: — Что теперь будет?!

— Нам-то какое дело?! — не сразу въехал я.

— Граф обратился за помощью к нашему королю, — ответил Шарль Оффре.

Тут и я понял «комичность» ситуации. Если король Франции — союзник графа, значит, можно грабить французских купцов. Тем более, дураков, которые сами приперлись. Правда, пока никто не пытался сделать это. Я подумал, что нам, как старым торговым партнерам, решили простить такую оплошность, дали время на ее исправление.

— Передать на остальные суда: убираем трап, отдаем швартовы, выходим в море! — приказал я, а потом на всякий случай добавил: — Пушки приготовить к бою!

Оказалось, что я слишком хорошего мнения о горожанах. Видимо, они не ожидали, что мы не в курсе последних новостей. Потребовалось время, чтобы набрать достаточно сильный, по их мнению, отряд. Это было городское ополчение, сотни три человек. На головах шлемы из кожи, натянутой на каркас из металлических прутьев или пластин. Тело защищено кольчугой или стеганкой, лишь у человек десяти сверху еще и бригандины. На руках перчатки с нашитыми пластинами из китового уса, а на ногах кожаные поножи. У многих большие щиты-павезы. Вооружены арбалетами, копьями, топорами с узким лезвием и — большинство — годендагами. Это дрын длиной примерно в средний рост людей этой эпохи, расширяющийся кверху, где он окован железом и имеет железное острие разной формы и длиной сантиметров от пятнадцати до тридцати-сорока. То есть, им можно и колоть, как пикой, и бить, как булавой или дубиной. Брюггцы настолько быстро, насколько позволяли доспехи и оружие, шагали к бригантинам, которые отдали швартовы, но были рядом с причалом. К счастью, шлюпки, которые заводили суда в гавань, все еще были на воде. На них опять крепили буксирные тросы, чтобы вывели бригантины в море. Первой уходила бригантина под командованием Анри де Халле, зашедшая в гавань последней. По гребцам ее буксировочной шлюпке брюггские арбалетчики начали стрельбу. Остальные ополченцы, прикрывшись павезами, остановились на причале, что-то или кого-то ожидая. Скорее всего, лодок, чтобы добраться до нас. Вид у них был мирный. Такое впечатление, что собрались на прогулку по реке.

— Батарея, по арбалетчикам целься! — скомандовал я, а после паузы, когда наводчики прицелились: — Огонь!

Залп пушек отодвинул бригантину от причала еще на пару метров. Легкий теплый юго-западный ветерок отнес густой черный пороховой дым. Расстояние между бригантиной и брюггцами было слишком маленьким, картечь разлетелась широко и поразила многих, но стоявших спереди нашпиговали основательно. Щиты их не спасли. Залп шести орудий буквально выкосил всех арбалетчиков и ближний к ним фланг годендагамцев. На причале лежал слой окровавленных тел. Некоторые еще копошились, стоная, вопя, ругаясь. Уцелевшие и легкораненые какое-то время смотрели на них, осмысливая произошедшее. Затем, как по команде, развернулись и, побросав щиты, толпой понеслись к воротам. Мои арбалетчики послали им вдогонку несколько болтов, которые добавили трупов на причале, а матросы засвистели и заулюлюкали, показывая разные замысловатые жесты. Как только последний брюггец забежал в город, ворота сразу закрылись.

В это время на реке прогрохотал еще один залп. Стреляли пушки бригантины под командованием Анри де Халле. Били по лодкам, заполненным вооруженными людьми, которые плыли к гавани сверху. После залпа судно начало поворачивать вправо, на выход в море. Через несколько минут бригантина под командованием Мишеля де Велькура тоже выстрелила из пушек и пошла в море. Следом вывел корабль Ламбер де Грэ. Этот не стал переводить понапрасну порох и свинец. Только его арбалетчики постреляли немного вдогонку уплывающим лодкам. Когда моя бригантина вышла из гавани, мимо нас медленно проплыла, влекомая недавно начавшимся отливным течением, перевернутая вверх дном плоскодонка длиной метра три с половиной. К черному днищу были прибиты два параллельные, светлые сверху бруска, напоминающие полозья. Остальные лодки, большие, средние и малые, заполненные вооруженными людьми, быстро удалялись вглубь материка.

Выйдя в море, мы легли в дрейф рядом со стоявшими на якорях судами нашего каравана. К моей бригантине сразу устремились шлюпки с купцами и капитанами. Они по звуку пушечных выстрелов догадались, какой прием нам оказали в Брюгге. Поскольку места в моей каюте на всех не хватало, совещание провели на главной палубе. Шарль Оффре сообщил, какие изменения произошли во внешней политике за то время, пока мы добирались до Брюгге. Точнее, изменения произошли раньше, но не успели добраться в Ла-Рошели до нашего отплытия.

— Что будем делать, мессиры? — закончил свою речь Шарль Оффре.

Купцы и капитаны загомонили, обсуждая варианты. Основных было три. Самый плохой — вернуться в ЛаРошель. Второй чуть лучше — плыть в Шотландию. Только вот народ там бедный и везти оттуда по большому счету нечего. Самым лучшим сочли порты, расположенные восточнее, в герцогстве Нижняя Лотарингия или графстве Голландия. Там тоже народ не самый богатый, но и не такой бедный, как шотландцы.

— А может, отправимся в Гамбург? — предложил я, вспомнив, как гонялся за английскими купцами в тех краях. — Доведу вас туда.

Никто из собравшихся на совещание не бывал в Гамбурге, но многие покупали в Брюгге товары оттуда и продавали немцам вино. Из герцогства Саксония поставляли изделия из разных металлов: железа, меди, бронзы и серебра. После короткого совещания купцы приняли мое предложение. В его пользу было то, что цены на вино в Гамбурге выше, чем даже в Брюгге, и на металлических изделиях можно неплохо заработать.

С рекой Эльбой у меня связаны приятные воспоминания. В Северном море, особенно зимой, шторма случаются часто. Качка, удары волн и прочий дискомфорт в больших дозах раздражают. Но вот ты приближаешься к устью Эльбы — и узнаешь, что между адом и раем всего несколько миль. На реке ни волн, ни качки, и даже ветер вроде бы не дует. Эльба широка и глубока, на многих участках можно идти на авторулевом. А можно нанять матроса-рулевого. В двадцать первом веке экипажи были сокращены до минимума, только офицеры и кок, поэтому некоторые нанимали для прохода по Эльбе рулевых. Чаще заходил в нее, чтобы пройти Кильским каналом в Балтийское море. Вход в канал ниже Гамбурга. Запомнился канал речными трамвайчиками, которые пересекают его поперек у тебя под носом, и лебедями и дикими гусями и утками, которые как бы нехотя, делая большое одолжение, отплывали с пути судов, абсолютно не боясь их. Прется. понимаешь, какой-то гусь лапчатый непомерных размеров! Так и быть, уступлю ему дорогу. Бывал и в самом Гамбурге. Тогда он располагался на обоих берегах реки и на островах, застроенных закопченными, краснокирпичными, пяти-шестиэтажными складами. Мостов в нем было, говорят, больше, чем в Венеции и Лондоне вместе взятых. Так ли это — сказать не могу, но что много — подтверждаю.

Сейчас Гамбург располагается только на правом берегу, возле впадения в Эльбу притока Альстер. Видимо, именно эта часть будущего Гамбурга будет называться Старый город. Мостов в нем пока что мало. Зато есть крепостные стены высотой метров восемь с круглыми башнями. Над всеми воротами изображена дева Мария — покровительница города и герб — кусок стены с тремя башнями, средняя из которых увенчана крестом, потому что город епископский, а над крайними — шестиугольные звезды покровительницы. Улицы в городе вымощены, широкие и чистые. Дома в основном каменно-деревянные, крытые черепицей или даже медью, но на окраинах попадаются деревянные с камышовыми крышами.

Шарль Оффре арендовал склад для хранения привезенных нами товаров. Сразу приступили к выгрузке.

— Придется надолго задержаться здесь. Вторую ходку в этом году не успеем сделать, — пожаловался купец. — Местные всё не заберут, если цену не скидывать. Придется ждать, когда о нас узнают купцы из городов выше по течению и приплывут за товаром.

— Что ж, подождем, — сказал я.

Мы договорились о предполагаемой дате возвращения в ЛаРошель, после чего, выгрузившись, вывел бригантины в море. Вышли и сразу вернулись на реку, потому что на море штормило. Возвращаться — дурная примета. Если бы были возле Ла-Рошели, я бы отменил поход. Постояли шесть дней на якорях, ожидая у моря погоды. Наловили сетями рыбы речной. Чужим запрещают ловить рыбу сетями, но нам никто не отважился сделать замечание. Даже на двух военных галерах, которые стояли у пристани неподалеку, делали вид, что не замечают браконьерство. Оно им надо — связываться с нами?! Не их собственную рыбу ловим, а епископ, которому принадлежал этот участок Эльбы, не обеднеет.

Поскольку фламандцы объявили нас своими врагами, я повел эскадру к Брюгге. Каждый наш заход в этот порт у меня появлялась мысль, что в Брюгге можно взять очень хорошую добычу. Теперь был шанс проверить это. На рейд пришли вечером. На ночь встали на якоря. Поутру снялись. Дрейфовали, ожидаю добычу или нападение фламандского флота. У графства большой торговый флот. С Францией они сейчас не торговали, значит, многие остались без дела.

Добыча пришла со стороны Англии. Караван из четырнадцати коггов медленно приближался к нам, не подозревая об опасности. Они приняли нас за купцов, ожидающих, когда освободится место у причала в гавани. Пока англичане приближались, я успел собрать капитанов бригантин и обсудить с ними план нападения.

Дул свежий западный ветер. Мы были на подветренной стороне. Когда до флагмана английского каравана оставалось с полмили, я приказал ставить и поднимать паруса. Остальные бригантины последовали моему примеру. Двумя парами пошли на сближение с коггами. Поравнявшись с передним, я обстрелял его картечью и пошел дальше. Вторая бригантина из моей пары обстреляла этот когг картечью с другого борта. Так мы и шли. Рядом то же самое делала вторая пара. «Причесав» все четырнадцать коггов, сделали поворот фордевинд и легли на обратный курс. Теперь уже действовали поодиночке. Поравнявшись с жертвой, обстреливали ее, если сопротивлялась, после чего абордажная партия на шлюпках добиралась до него и расправлялась с уцелевшими. Экипажи наши были опытны, поэтому действовали быстро и слажено. Часа через три весь английский караван был захвачен. Вез он традиционный груз: шерсть, овчины, шкуры. Вести добычу в Гамбург далеко, да и товар этот им не особо-то и нужен, поэтому пошли в порт Булонь.

Располагался он на берегу Ла-Манша, на холме возле впадения в пролив речушки Льян. Его каменная сторожевая башня была видна издалека. Неподалеку находился замок, в котором обитал владелец графства Жан Оверньский. Раньше я в Булонь не заходил, потому что в двадцать первом веке это будет рыбный порт. Но пока это еще и торговый порт, причем довольно крупный. Специализировался он на контрабанде французского вина в Англию и английской шерсти во Францию. Война делала этот бизнес рискованнее и прибыльнее. В городе было много купцов, которые купили весь захваченный груз вместе с коггами. Подозреваю, что когги перепродадут бывшим хозяевам. Графа в замке не было. Как мне сказали, Карл Шестой, несовершеннолетний король Франции, созывал вассалов для похода на Фландрию. Надо было спешить, пока в Англии чернь бунтует, и королю Роберту Второму не до войны с Францией.

К Брюгге мы вернулись рано утром и застали выход в море фламандского торгового каравана. Сколько всего в нем было судов — точно не скажу. Мы успели захватить девять. Остальные успели удрать под городские стены. Я не стал жадничать, гнаться за ними, рисковать командой. Мы зачистили от посторонних захваченные суда и, встав на якоря, занялись их инвентаризацией. Караван направлялся на Балтику, вез ткани, зеркала, изделия из стекла, кожи, китового уса, оружие и доспехи. Большая часть доспехов была миланской работы. На Балтику они добирались довольно таки кружным путем. Я решил, что в Гамбурге все это тоже купят с удовольствием, а нет — отвезем в ЛаРошель. Однако не срослось.

Переговорщики приплыли на десятивесельной плоскодонке длиной метров пять. Их было трое. Одного я раньше видел. Он часто заходил к Шарлю Оффре. Это был мужчина лет пятидесяти, седоволосый и седобородый, тучный, с тяжелой отдышкой. Одежда из дорогих тканей черного и темно-красного цветов. Фасон старый, мешковатый и без излишеств. Башмаки тупоносые. Я уже так привык к длинноносым пуленам, что любая другая обувь кажется диковинной. Поднявшись на борти по штормтрапу, купец достал из кармана черный носовой платок размером со среднее полотенце, вытер мокрые от пота, болезненно-бледные лоб и лицо, после чего высморкался в платок.

Дождавшись, когда поднимутся остальные парламентёры, и отдышавшись, начал издалека:

— Власти города не собирались нападать на вас. Вы — наши старые торговые партнеры. Многолетнее взаимовыгодное сотрудничество предполагает закрывать глаза на некоторые политические моменты. К сожалению, нашлись люди, которые вопреки приказу мэра решили поживиться…

— Сколько? — перебил я его.

— Что сколько? — спросил он.

— Сколько заплатите за то, что сниму блокаду с Брюгге? — шире и четче сформулировал я вопрос.

— Десять тысяч золотых экю, — ответил фламандец. — Включая плату за захваченные тобой суда.

— Не смеши меня! — с издевкой произнес я. — Одни суда стоят больше!

— Хорошо, двадцать тысяч, — быстро удвоил он цену.

— Сто тысяч, — резко поднял я.

После долгого торга сошлись на тридцати пяти. Судя по тому, что лица переговорщиков были не слишком кислые, примерно такую сумму они и собирались заплатить. Деньги привезли через пару часов в семи кожаных мешках. В каждом было по пять тысяч золотых фландрских монет. Надо было видеть лица арбалетчиков и матросов, которые наблюдали за пересчетом денег. Столько золота они видели впервые в жизни. В быту у них главная крупная монета — серебряный блан. На каждую бригантину, после вычета моих двух третей, получится немного меньше трех тысяч экю. На один пай — около тридцати монет. Даже юнги, получающие полпая, станут сказочно богаты.

Я решил не испытывать судьбу лишний раз, вернулся с эскадрой на Эльбу, где в безделье прождали, когда купцы распродадут привезенный товар и закупятся на обратную дорогу. Нагрузили товаром и все четыре бригантины. Мы ведь еще и долю с прибыли получим.

38

В Ла-Рошели меня ждал приказ Оливье де Клиссона незамедлительно присоединиться к французской армии, которая собиралась в Лилле, чтобы отправиться во Фландрию. Особого желания воевать с фламандцами у меня не было. Я с них свое получил. Но и напрягать отношения с бывшим побратимом Бертрана дю Геклена и, соответственно, с юным королем Франции не хотелось. Поэтому с двумя сотнями конных арбалетчиков отправился в Лилль. Пушки не брал. Без них передвигаться будем быстрее. В случае отступления это может оказаться решающим фактором. В памяти французских рыцарей еще свежи были воспоминания о сражении при Куртре, в котором фламандская пехота надрала им задницу и вывесила снятые с убитых, позолоченные шпоры в городской церкви. Я уже знал, что, чему бы грабли не учили французских рыцарей, их сердца продолжают верить в чудеса.

Город Лилль располагался на острове между двух рукавов реки Дёль. Защищали его стены высотой метра четыре с половиной. Башни прямоугольные. Машикули отсутствовали. Такое впечатление, что здесь ничего не знали о последних достижениях в укреплении оборонительных сооружений. Мы переправились по деревянному мосту на каменных опорах на противоположный берег, где и встали лагерем на скошенном поле, рядом с другими рутами. Поскольку уже темнело, доклад о своем прибытии коннетаблю Франции я отложил на утро. Соседи сказали, что тронемся в путь не скоро. Ждали прибытие короля.

Утром в сопровождении рыцарей и оруженосцев я поехал в город, чтобы сообщить о своем прибытии коннетаблю Франции. Встретил Оливье де Клиссона у городских ворот. Он выехал с большой свитой на охоту. Не останавливаясь, коннетабль жестом показал, чтобы я приблизился к нему и ехал рядом.

— Сколько привел людей? — спросил он.

— Как обычно: две сотни конных арбалетчиков, — ответил я.

— Бомбарды свои взял? — спросил Оливье де Клиссон.

— Нет. Думал, у вас своих хватит, — сообщил я.

— Может, и хватит, а может, и нет, — сказал он. — Когда вернусь, пошлю своего интенданта, чтобы проверил твой отряд и составил контракт.

— Буду ждать, — заверил я.

Коннетабль Франции жестом показал, что я могу быть свободен, и пришпорил коня, позабыв пригласить на пир. Обычно во время сбора армии пировали каждый день. Приглашали если не всех рыцарей, то всех сеньоров. Что ж, я знал, что Оливье де Клиссон не испытывает ко мне симпатии. Раньше нас соединял Бертран дю Геклен, а теперь остались только разъединяющие моменты.

Интендант Бодуэн Майяр оказался угрюмым человеком лет сорока с небольшим. У него были черные густые, кустистые брови, которые нависали над карими глазами, спрятанными в глубоких глазницах, отчего напоминали мышат, выглядывающих из норок. Длинный нос нависал над узкогубым ртом. Щеки и подбородок брил дня два назад. Черная щетина подросла и придала лицу разбойность. Я бы не удивился, услышав от интенданта фразу типа «Кошелек или жизнь!». Одет, правда, скромно: котта из коричневого сукна не самого лучшего качества, а поверх нее черный плащ с капюшоном, подбитый серым кроличьим мехом. С ним прибыли три писца, такие же недовольные жизнью. Вчетвером они тщательно осмотрели всех наших лошадей, записали их приметы и цену, занизив ее процентов на десять. Только моих лошадей оценили по достоинству. Еще внимательней осмотрели вооружение и доспехи арбалетчиков. Проверяли все, вплоть до количества болтов, которых должно быть у каждого четыре связки по восемнадцать штук. Мои арбалетчики имели по пять связок с двадцатью болтами в каждой. После чего одни из помощников написал договор. Я уже собирался подмахнуть, не читая, но заметил, что цифры ниже тех, что нам платили раньше.

— В чем дело? — задал я вопрос.

— Приказ коннетабля, — коротко ответил Бодуэн Майяр.

Я не стал скандалить, догадавшись, что режим наибольшего благоприятствования закончился. Для меня, да и, думаю, для моих солдат, оплата была не так уж и важна. На море мы намного больше добываем. Главное — вернуться живыми и здоровыми. В отместку не пошел встречать кортеж юного короля и на пир по случаю его прибытия, сославшись на болезнь. Простудился, понимаешь. Все-таки ноябрь месяц, дожди, холодно и всё такое прочее…

Восемнадцатого ноября двинулись в поход. Лил дождь, мелкий и вроде бы бесконечный. Я ехал в фургоне, лежал на мешках с провизией, изображая больного. Не хотелось мокнуть под дождем. Мой отряд входил в третью, замыкающую, колонну, поэтому можно было расслабиться. Вместо меня командовал Хайнриц Дермонд. Пришлось его взять, иначе бы он смертельно обиделся. Бедолага и так оставался в стороне от добычи, захватываемой на море. Следить за порядком в Ла-Рошели я назначил Ламбера де Грэ. Под унылое скрипение колес фургона и чавканье грязи, которую они месили, я думал о том, как мне всё это надоело. Или это во мне обиженное самолюбие ворчит?! Наверное, не только оно. Какой мне толк от этого похода да еще в такую мерзкую погоду? Фламандцы, в отличие от англичан, на ЛаРошель не нападут. Трофеев много не захватишь. Хороших денег не заплатят. Выслуживаться больше незачем. У меня уже есть всё, что мне надо, и даже больше.

Вечером подошли к реке Лис, мост через которую оказался разобран. Узнали об этом только сейчас, когда подошли к нему. Для его захвата высылали отряд. Куда делся этот отряд — непонятно. Если его разбили фламандцы, то кто-то ведь должен был уцелеть. Наверное, рыцарей-командиров убили, а рядовые разбежались или перешли на сторону врага. Впрочем, ремесленники и крестьяне северных районов поддерживали фламандцев, и те врагами их не считали. Из воды торчали деревянные опоры, а настил моста был содран. На восстановление потребовалось бы несколько часов, если бы не мешали фламандцы. Их было много, говорят, тысяч шесть. Имели на вооружении бомбарды и рибадекины — прадедушки пулеметов. На тележке крепили несколько железных стволов калибра полтора-два дюйма и стреляли из них залпом или по очереди. Грохота от рибадекинов было меньше, чем от бомбард, и вреда тоже. Когда к мосту подъехал отряд французских латников, фламандцы разрядили в них с десяток рибадекинов. Лошадей испугали, а одну даже ранили. В ответ рыцари произнесли много эмоциональных фраз и показали разные жесты, которые были понятнее слов.

Говорят, что весной именно благодаря рибодекинам был разбит французский отряд. Наверное, в тот раз стреляли с более близкого расстояния. Судя по всему, французские рыцари никаких выводов из весеннего поражения не сделали. Воюя с фламандцами, они всячески старались показать свое презрительное отношение к ткачам. Что не помешало им взять на войну орифламму — священное знамя французского джихада. Это красная хоругвь с тремя зубцами на конце, на которой вытканы золотом солнце и языки пламени, отлетающие от него. В походе ее на своем теле несет почетный хоругвеносец и поднимает на копье только во время боя. Как мне рассказали, по вопросу «брать орифламму или нет?» дебаты длились неделю. Решили взять, поскольку фламандцы поддерживают не того Папу Римского, являются еретиками, а значит, война с ними типа Крестового похода. Мол, мы не грабить вас идем, а заставить признать Климента Седьмого Папой Римским.

К моему фургону прискакал гонец и передал приказ прибыть на совет к коннетаблю Франции. Оливье де Клиссону, видимо, не хватает своих мозгов для решения задачи или требуется принять непопулярное решение, ответственность за которое надо разделить с другими командирами.

Королевский шатер еще не закончили устанавливать, поэтому совещание проходило во временном жилище коннетабля. Его шатер был не меньше королевского, только не синий с золотыми лилиями и крылатыми оленями, а красный с белыми львами с золотой короной на голове и высунутым золотым языком, напоминающим змеиный. Львы на задних лапах шагали справа налево, то есть, в прошлое. Присутствовало человек сорок, включая юного короля Карла Шестого. Это был щуплый четырнадцатилетний подросток с бледным и явно не воинственным лицом. Ему бы в келье сидеть или у ног прекрасной и недоступной дамы. Впрочем, его отец тоже не отличался ни статью, ни воинственностью, а сумел вытащить Францию с самого дна болота, одолеть прежде непобедимых англичан. Карлу Шестому пока что всё было интересно. Он с любопытством подростка, попавшего в компанию взрослых мужчин, разглядывал собравшихся и что-то шепотом спрашивал стоявшего рядом маршала Луи де Сансерра. Наверное, кто есть кто? Маршал тихо и коротко отвечал.

— Нам надо попасть на противоположный берег реки, но вброд ее не перейдешь, потому что из-за дождей уровень воды поднялся. Ремонтировать мост под обстрелом глупо, — начал совещание Оливье де Клиссон. — Какие будут предложения?

Мне показалось, что он разыгрывает представление перед юным королем. Поскольку мне пока не было понятно, зачем он это делает, решил не лезть с советами. Остальные тоже оказались не глупее меня. Пауза затянулась. Тишину нарушали только капли дождя, которые били по матерчатой крыше шатра.

— Надо привезти лодки из Лиля и переправиться, — предложил Луи де Сансерр.

— Они будут здесь не раньше, чем завтра к вечеру, — возразил коннетабль Франции. — К тому времени у моста соберется вся взбунтовавшаяся чернь.

— Сделать плоты где-нибудь подальше отсюда, чтобы фламандцы не слышали стук топоров, — предложил кто-то из командиров.

— Придется отойти на пару лье. Ночью слышимость очень хорошая, особенно у воды, — привел контраргумент Оливье де Клиссон.

Тут он прав. Помню, как-то летним вечером у себя в деревне в Тверской области поплыл я на лодке на плёс ловить лещей в ямах. Плес был широкий и длинный. Один берег пологий, другой — высокий и обрывистый. На краю обрыва поставили палатки на ночь туристы-байдарочники, две супружеские пары. Жены варили ужин на кострах, а мужья на байдарках ловили рыбу метрах в двухстах от них. Я был еще дальше, но слышал разговор женщин так, будто вели его в метре от меня. Они делились опытом, как надо дрессировать мужей. Я слушал и вспоминал свою бывшую жену: надо же, как одинаково действуют все стервы! Мужья наслушались и, не сговариваясь, перестали рыбачить и поплыли к берегу. Я отправился домой, в другую сторону, чтобы не попасть в свидетели двойного убийства. Не знаю, что там было на краю обрыва ночью, но когда я приплыл на плес ранним утром, еще до восхода солнца, палатки и байдарочники исчезли.

— Зачем нам здесь переправляться?! — вмешался Оливье де Манни, который заискивал перед коннетаблем и, скорее всего, озвучивал его решение. — Надо идти вдоль реки до Гента. Там и переправимся.

— У кого-нибудь есть другие предложения? — спросил Оливье де Клиссон.

Все поняли, что он хочет сразу идти на Гент, поэтому промолчали. Наверное, мечтает грабануть город и порезвиться от души, оправдать свое прозвище Одноглазый Мясник. Мне почему-то очень захотелось сделать что-нибудь наперекор коннетаблю.

— На другом берегу наверняка есть лодки. Надо переправить вплавь небольшой отряд, чтобы нашел их и перегнал к нашему берегу, а потом переправить на них отряд латников и внезапно напасть на фламандцев, — предложил я.

Юный король, глядя на меня, шепотом спросил что-то у маршала Луи де Сансерра. Тот, как я прочел по губам, назвал мое имя. Карлу Шестому оно ничего не говорило. Тогда маршал добавил еще пару фраз. После них взгляд короля стал заинтересованнее.

— И кто же переправится в холодной воде? Уж не ты ли?! Неужели выздоровел?! — насмешливо произнес Оливье де Клиссон.

Я демонстративно шмыгнул носом и сказал:

— Если в твоей армии больше нет отважных рыцарей, могу и я.

— Пожалуй, не помешало бы поискать лодки на том берегу, — поддержал меня маршал Луи де Сансерр. — Возле Гента все равно придется переправляться, а там река еще шире и глубже.

— Да, надо переправиться здесь! — радостно произнес юный король.

После его слов сразу нашлось несколько отважных рыцарей, которые заверили Карла Шестого, что, выполняя его волю, переплывут реку и найдут лодки.

— Что ж, подождем, — согласился коннетабль Франции. — Может, и вправду найдут.

— Не помешало бы постоянно тревожить фламандцев, изображать, что вот-вот начнем ремонтировать мост и переправляться по нему, чтобы они не разбрелись по окрестностям и случайно не наткнулись на наших людей, — подсказал я.

— Твоя болезнь не помешает тебе сделать хотя бы это? — ехидно поинтересовался Оливье де Клиссон.

— С такой простой задачей справится и мой заместитель, — ответил я, догадавшись, что заимел влиятельного врага.

— Вот и действуй! — приказал коннетабль Франции.

Я решил временно выздороветь, чтобы Хайнриц Дермонд, стараясь выслужиться, не положил зазря людей. Было у него стойкое убеждение, что рядовые бойцы — расходный материал. Убьют одних — наберём других. То, что эти опытны, а новых придется обучать, его не смущало. Я приказал арбалетчикам оставить лошадей на пастбище и предупредил их, чтобы зря не рисковали.

— Наша задача — всего лишь держать врага в напряжение, — объяснил им.

Мои бойцы уже поняли, что я больше не в фаворе, что напрягаться не собираюсь, поэтому и сами делали только то, что надо, чтобы их не обвинили в саботаже или трусости. Пока саперы рубила деревья, обтесывали и подтаскивала к мосту, арбалетчики постреливала по фламандцам, которые осмеливались приблизиться на дистанцию выстрела. Дистанция эта сильно сократилась, потому что опять пошел дождь, тетивы отсырели, хотя и покрыты воском. Их обычно делают из льна, который очень гигроскопичен. Нет худа без добра: и рибадекины не стреляли из-за дождя. Основные удары наносились словами и жестами, в чем обе стороны демонстрировали высочайший профессионализм.

Переправившиеся на противоположный берег люди маршала Сансерра нашли возле водяных мельниц три затопленные лодки. Для этого им пришлось энергично потолковать с мельниками, которые и показали, где затопили свое имущество. Лодки были маленькие, четырехместные. К ним привязали по два каната — один спереди, другой сзади — и начали перетягивать от одного берега к другому. Не обошлось без инцидента: одна лодка перевернулась, и три латника их четырех утонули. На противоположный берег перебросили шесть сотен латников, которые под командованием старого вояки Жана, сеньора де Сампи, в темноте незаметно подошли к лагерю фламандцев, не ожидавших нападения и даже не выставивших постов. Сеча была короткая. Потеряв около тысячи человек и бросив бомбарды, рибадекины и обоз, фламандцы драпанули в разные стороны. Мои люди сразу отправились отдыхать. Саперы остались работать при свете факелов, благо дождь прекратился. Заснул я под стук их топоров.

Разбудили меня звуки трубы. Она призывала к бою. Я вылез из фургона. Опять накрапывал дождь. Небо было серым, затянутым тучами. Серым было и все вокруг меня. Такое впечатление, словно я проспал не только ночь, но и весь день, и наступил вечер. Терпеть не могу просыпаться рано утром, особенно, если оно дождливое и холодное.

Рубились на противоположном берегу реки. Отряд Жана де Сампи стоял на удалении метров сто от моста, загнув фланги к реке. На него навалились фламандские пехотинцы, вооруженные пиками и годендагами. Фламандцев было в несколько раз больше, нападали они несколькими разрозненными группами. Французы стояли плечом к плечу, легко отбивая атаки. Отряд латников состоял из бывалых вояк.

Половина моста уже была восстановлена полностью, но на второй половине только по одному краю была проложена полоса в три бревна шириной. По ней торопливо и с опаской, скользя на мокрых бревнах, цепочкой спешили на помощь пешие латники. На восстановленной половине моста стояли в ожидании своей очереди еще около тысячи пеших воинов. Возле моста расположились всадники — король и коннетабль Франции со своими свитами.

Земля, покрытая желто-серой травой, размокла настолько, что казалось, будто идешь по болоту. Я решил не рваться на противоположный берег, дождаться, когда мост восстановят настолько, что можно будет переехать на лошади. Тома помог мне облачиться в бригантину, пристегнул наручи, набедренники и поножи. Оруженосец Робер де Велькур подвел моего оседланного коня. Шерсть животного была темной от дождя. Мокрым было и седло. Я почувствовал, как холодная влага напитывается в кожаные штаны.

Ко мне подъехал Хайнриц Дермонд. Вид у него был невозмутимый, будто нет ни дождя, ни сражения рядом. На спине висел двуручный меч, который я давненько уже не видел. Мне казалось, что рыцарь вволю наигрался им и забросил подальше за ненадобностью. Оказывается, я недооценивал своего заместителя.

— Как понимаю, в бой наш отряд пока не пойдет, — начал Хайнриц Дермонд.

— Разве что фламандцы прорвутся к мосту, в чем сильно сомневаюсь, — сказал я.

— Может, я схожу на ту сторону, подерусь? — произнес он таким тоном, точно сбирался прогуляться.

— Сходи, — разрешил я и, упреждая просьбы остальных, добавил: — Захвати с собой Мишеля и Анри, а оруженосцы вместо вас останутся.

Рыцари подъехали к мосту, где передали своих коней слугам, а сами встали в очередь, чтобы перейти на противоположный берег. Я в сопровождении двух оруженосцев подъехал к королю и коннетаблю Франции, графу Фландрии и его зятю и наследнику Филиппу, герцогу Бургундскому.

Карл Шестой смотрел на сражение, затаив дыхание, как в будущем дети дошкольного возраста будут поглощать телевизионную рекламу. Затрудняюсь сказать, какое из зрелищ хуже. Просмотр обоих будит темные инстинкты. Маршал Луи де Сансерр расположился позади короля. Мне показалось, что он дремлет. Опытный вояка понял, что фламандцы, несмотря на численное превосходство, не одолеют французских рыцарей, а когда последних станет больше, исход сражение будет предрешен. Вообще-то маршала зовут Людовик, но все называют его Луи. Может быть, потому, что в отличие от многих других командиров он знатен и богат с рождения. Будь он решительнее и кровожаднее, давно бы стал коннетаблем.

— Пожалуй, не успеют мост отремонтировать, — сказал он тихо, не поворачивая в мою сторону головы, но обращаясь явно ко мне.

Саперы укладывали рядом с первой вторую полосу в три бревна. Рыцари, переходившие на противоположный берег, мешали им работать.

— Могли бы не спешить, не мешать рыцарям, — согласился я. — Все равно сегодня дальше не пойдем.

Надо ведь будет похоронить своих погибших и ограбить чужих.

— Удивляюсь, как они проиграли ткачам при Куртре?! — произнес маршал таким тоном, словно с момента того сражения прошло восемьдесят дней, а не лет.

— Недооценили противника, — высказал я свою точку зрения.

— На этот раз ткачи недооценили, — сделал вывод Луи де Сансерр.

Судя по тому, что фланги отряда Жана де Сампи начали выпрямляться, готовясь контратаковать, маршал прав. Фламандцы решили, что сбросят их в реку без проблем, поэтому навалились, не построившись и не все сразу, а по мере подхода отрядов. Наш левый фланг, на котором по приказу командира сгруппировалась большая часть перебравшихся через реку по мосту, двинулся вперед, тесня врага. Среди наступавших я заметил своего заместителя. Хайнрица Дермонда трудно было не заметить, потому что другие рыцари держались подальше от него, чтобы не стать жертвами «дружественного удара». Хайнриц Дермонд разил длинным двуручным мечом направо и налево, быстро и на разных уровнях. Одни фламандцы падали с рассеченными до плеч головами, потому что шлемы у них не очень крепкие, из кожи, натянутой на металлический каркас, другие — оставшись без руки или ноги. Выходит, не зря Хайнриц Дермонд столько лет тренировался.

Обратил на него внимание и Карл Шестой, король Франции, и спросил у маршала Луи де Сансерра:

— Как зовут этого рыцаря — «играющего двуручным мечом»?

Тот пожал плечами, потому что не мог рассмотреть герб.

— Это мой заместитель Хайнриц Дермонд, — сообщил я и добавил: — Он славно служил твоему отцу, а теперь громит и твоих врагов, мой король.

— Надо будет наградить его, — пожелал Карл Шестой.

Коннетабль Оливье де Клиссон был не в восторге от того, что в центре внимания оказался именно мой рыцарь, но все же произнес:

— Это мудрое решение. Надо поощрять молодых рыцарей учиться военному делу и смело идти в бой.

И короля лизнул, и камень в мой огород бросил, потому что я не молод и не участвую в сражении. Уверен, будут камни и покрупнее.

Фламандцы начали пятиться. Вот-вот побегут. Вдруг вперед выскочила крупная баба с распущенными, рыжими волосами, отчего напоминала ведьму, облаченная в просторную и слишком длинную стеганку. В руках она держала знамя города Гента, на котором на черном поле изображен серебряный лев с красным языком и когтями и в золотой короне. Такое впечатление, что гентцы скопировали свой герб с герба Оливье де Клиссона, только фон поменяли. Заподозрить коннетабля Франции в подобном я не решился.

— Лев Фландрии! — визгливым голосом орала она клич фламандцев и неслась на рыцарей, увлекая за собой пристыженных мужчин.

Наверное, была уверена, что рыцари будут обращаться с ней, как с дамой. Не учла, что у Хайнрица Дермонда, который был впереди всех, проблемы с куртуазностью. Молодой солдат не знал слов любви, был не в ладах с поэзией и частенько колотил жену. С рыжей ведьмой он сделал то, что, догадываюсь, мечтал сотворить с женой, — одним ударом наискось рассек ее и древко знамени на две части. Верхняя часть туловища, отрубленная руки с нижним куском древка и верхняя часть древка со знаменем сразу упали на землю, а нижняя часть туловища продвинулась немного вперед и, как мне показалось, упала только потому, что ноги запуталась в сползшем подоле стеганки. Бежавшие за ней фламандцы сразу остановились. Они смотрели на труп рыжей ведьмы, ожидая, наверное, что ее части сейчас чудным образом срастутся и опять побегут в атаку. Чуда не случилось. Зато Хайнриц Дермонд приблизился к ним и рассек голову вместе со шлемом ближнему «ткачу». Остальным стало жалко своих шлемов и/или голов, поэтому развернулись и понеслись в обратную сторону с еще большей скоростью, теряя щиты, копья, годендаги. Латники погнались было за врагами, но вскоре поняли, что не догонят, остановились.

— Победа! — радостно завопил Карл Шестой, король Франции.

Это его первая победа. Будем надеяться, что не последняя.

39

Сказать, что Хайнриц Дермонд стал самым знаменитым рыцарем нашей армии — ничего не сказать. Король вручил ему тысячу золотых франков, пообещав, что на этом не остановится. Моего заместителя даже пригласили отужинать за королевским столом. Хайнрицу Дермонду рассказали, что я всячески хвалил его, поэтому и он сообщил Карлу Шестому, как у него оказался двуручный меч, акцентировав внимание на том, что победа досталась мне с одного удара, а потом и вовсе заявил, что я лучший фехтовальщик во Франции и не только. Оливье де Клиссона решил, что подобные похвалы в мой адрес — это немного чересчур, так что первое приглашение за королевский стол стало для Хайнрица Дермонда и последним. Зато все остальные сеньоры и особенно маршал Луи де Сансерр были рады видеть его в своих шатрах.

На следующий день мы подошли к Ипру. Я помнил, что здесь в Первую мировую войну будет впервые применен отравляющий газ, который в честь города назовут ипритом. Город был не меньше Брюгге. Его защищали два рва шириной метров десять каждый, между которыми палисад на высоком валу, а за ними каменные стены высотой метров девять с двумя ярусами деревянных галерей сверху и круглыми башнями высотой метров двадцать. Если бы и горожане были под стать укреплениям, мы бы никогда не взяли город, даже несмотря на наличие трех огромных бомбард калибра миллиметров пятьсот, каждую из которых тащили двадцать четыре лошади, запряженные цугом. Ипрцы мудро решили не рисковать. Бучу затеяли гентцы. Вот пусть и расхлебывают. Чем сильнее пострадает Гент, тем больше выиграет Ипр. Делегация горожан встретила нас за милю от города. Одеты все были роскошнее, чем патриции Ла-Рошели. Жаль, день был пасмурный, а то бы мы ослепли от блеска золота на их нарядах. Они согнулись перед королем Франции и графом Фландрии и заверили их, что нечистый опутал, что больше такое не повторится. По крайней мере, до тех пор, пока французская армия будет во Фландрии. Карл Шестой, то есть, Оливье де Клиссон, и Людовик де Маль сделали вид, что поверили им. Они тоже понимали, что на осаду Ипра уйдет слишком много времени и сил. Ипрцы согласились заплатить штраф в пятьдесят тысяч флоринов при условии, что в город войдут только король и граф со свитами.

Мой отряд расположился на лугу возле леса километрах в двух от Ипра. Оттуда было удобно совершать налеты на деревни, которые пока были на стороне мятежников. Фламандские деревни богаче французских и английских. Большая часть домов каменные, хотя леса вокруг пока много. Лидер фламандцев Филипп ван Артевельде заверил своих сторонников, что мы не сумеем перейти через реку Лис, поэтому крестьяне не успели спрятать ценные вещи, урожай этого года и девок и молодых женщин. Часть захваченных продуктов мы оставляли себе, а остальное продавали коннетаблю. С продуктами в армии начались перебои, потому что парижане задержали обоз со снабжением для армии. Жителям французской столицы не по душе была война с жителями фламандской столицы. Когда я предложил Бодуэну Майяру наработанную с другими интендантами схему по распилу казенных денег, интендант решил, что плохое отношение ко мне коннетабля — не помеха для его личного обогащения. Правда, приветливее лицо интенданта не становилось, даже когда пересчитывал откат. Угрюмой рожей он напоминал мне российских чиновников, особенно силовиков

На пятый день, когда мы грабили очередную деревню, прискакали трое дозорных.

По скорости, с какой они влетели в деревню, я догадался, какую новость везут, поэтому сразу спросил:

— Много их?

— Много, — ответил один дозорный.

— Очень много, — добавил другой.

Много — это больше, чем нас, то есть, три-четыре сотни, а очень много — не меньше тысячи. Я подумал, а не устроить ли им засаду?

Словно угадав мои мысли, третий дозорный сообщил:

— За ними еще один отряд идет.

— Тогда нам пора возвращаться в свой лагерь, — решил я.

Коннетабля Франции Оливье де Клиссона сообщение о приближении армии противника обрадовало.

— В поле их легче разбить, чем осадив в Генте, — сказал он юному королю.

Тот посмотрел на меня, ожидая, наверное, возражений.

У меня их не было, только предложил подобрать место для сражения.

— Этих ткачей мы разобьем в любом месте! — хвастливо произнес Оливье де Клиссон.

— Тогда лучшего места, чем под Куртре, не придумаешь, — не удержался я от подколки.

— Надо подобрать поле, на котором наша кавалерия успеет разогнаться, — поддержал меня Людовик де Маль, граф Фландрии, которого этим летом хорошенько проучили взбунтовавшиеся подданные. — Есть такое неподалеку, возле деревни Розбек.

Армии встретились вечером двадцать шестого ноября. Французов было около восемнадцати тысяч, причем половина — конные латники в хорошей броне, а фламандцев — раза в два больше, но все пехотинцы. Фламандцы построились углом, острие которого смотрело в нашу сторону, а между крыльями находился пологий холм. На ближнем к нам краю холма стояли бомбарды и рибадекины, а позади артиллерии — шатры командиров и был вкопан высокий шест со знаменем города Гента. Для защиты от конницы фламандцы поставили перед строем телеги и частокол из наклоненных вперед, заостренных кольев. Я был уверен, что французы сразу ломанутся в атаку, но летнее поражение графа Фландрского их чему-то научило. По приказу коннетабля Франции Оливье де Клиссона армия долго строилась, якобы готовясь для атаки, а в это время в его шатре проходило совещание. Как ни странно, меня тоже пригласили. Видимо, на роль адвоката дьявола, чтобы беспощадно громил их планы.

— Сегодня сражение начинать поздно. Подержим фламандцев в напряжении до темноты, а нападем утром, — открыл совещание коннетабль Франции. — Построимся полумесяцем, чтобы охватить их фланги. В первой линии будут спешенные латники. Пехота ненадежна, поставим ее во вторую линию.

Затем он указал, где какой отряд будет стоять. Моему отводилось роль запасного отряда.

— У кого-нибудь есть другие предложения? — закончил он вопросом и посмотрел на меня.

Если бы он этого не сделал, я бы промолчал. План нормальный. Такой бы предложил любой средний командир, каковым на самом деле и являлся Оливье де Клиссон. Но поскольку мне бросили перчатку, я ее поднял.

— Спешивая латников, мы ослабляем их на две трети, если не больше. Тяжелая конница — наше превосходство, которым надо воспользоваться, — заявил я.

Коннетабль Франции улыбнулся, точно услышал именно ту глупость, которую и ожидал, после чего посмотрел по очереди на графа Людовика де Маля, Филиппа, герцога Бургундского, маршала Луи де Сансерра, призывая их в свидетели.

— Ты предлагаешь в конном строю налететь на колья и телеги?! — язвительно произнес Оливье де Клиссон.

— Я не настолько глуп, — сказал ему. — Мы сымитируем такую атаку центральным полком. Как только конница подойдет поближе, наверняка выстрелят бомбарды и рибадекины. Лошади испугаются и понесутся назад. Уверен, что вид убегающих врагов лишит фламандцев разума. Когда они отбегут от своих укрытий, ударим конницей в их фланги, а потом развернется и нанесет удар и отступающий полк. Если сумеем его остановить! — насмешливо добавил я.

— Сумеем! — заверил герцог Бургундский. — Я сам поведу этот полк!

— План в духе Бертрана дю Геклена, — как бы между прочим произнес маршал Луи не Сансерр.

Опытный царедворец знал, что надо сказать. Покойный коннетабль Франции с каждым годом становился всё более легендарным. Казалось, все забыли, сколько сражений он проиграл и сколько раз попадал в плен. Одного упоминания его имени хватило, чтобы мой план одобрили все, даже Оливье де Клиссон.

Правда, он попытался поменяться со мной ролями, выступить адвокатом дьявола:

— А если фламандцы не погонятся?

— Повторим еще пару раз, а потом вернемся к твоему плану, — ответил я.

40

Утром был туман. Казалось, что вместе с воздухов вдыхаешь висящие в нем капли воды. Воины, жуя по ходу дела краюхи хлеба с сыром и запивая вином из оловянных кружек, неспешно облачались в доспехи, седлали лошадей, проверяли оружие. Я приказал добавить и лошадям в воду вина, чтобы стали резвее и смелее. Все понимали, что сражение не начнется, пока не рассеется туман. Это случилось как раз в тот момент, когда из обоза принесли орифламму. Едва ее развернули, как на небе появилось солнце и задул легкий ветерок. Это сочли хорошим предзнаменованием.

Рыцари Хайнриц Дермонд, Мишель де Велькур, Анри де Халле и оруженосцы Робер де Велькур и Говен де Бретон, вооружившись длинными копьями, отправились в полк Филиппа Бургундского. Это было его предложение. В отличие от коннетабля Франции, герцог относился ко мне хорошо. Как-никак мы из одного линьяжа. Я вместо копья взял степную пику. Решение оставить мой отряд в запасе Оливье де Клиссон не изменил, так что вступим мы в дело в самом конце. Нам придется или догонять удирающих фламандцев, или удирать от догоняющих фламандцев.

Когда французская армия начала строиться, фламандцы уже были готовы к сражению. Они стояли за повозками и кольями и призывали французов быть смелее, не уподобляться женщинам. В центре нашей армии встал конный полк Филиппа, герцога Бургундского. Правым флангом командовал его тесть Людовик де Маль, граф Фландрский, а левым, ближним к моему отряду, — второй Людовик, который де Сансерр. Оба фланга были лишь немного загнуты вперед, чтобы не отпугнуть фламандцев. Во второй линии стояли копейщики и арбалетчики. Боевого азарта в их глазах я не заметил. Скорее всего, побегут сразу, как только запахнет жареным.

Затрубили горны и трубы. Каждый музыкальный взвод исполняла свой мотив. В итоге получился рев, который больше всего соответствовал предстоящему мероприятию. Полк герцога Бургундского пошел в атаку. Скакали медленно. Впереди — латники в лучших доспехах и на лошадях, защищенных броней. У большинства жеребцов шанфрон был железный, а кринет и пейтраль — кольчужные или из толстой кожи. Когда до фламандцев оставалось метров сто, с вершины холма загрохотали бомбарды и рибадекины. Черного дыма они напустили много, а вот толку было мало. Упало всего с десяток рыцарей и немного больше лошадей. Остальные животные испугались грохота и поскакали в обратную сторону. За ними ковыляли четыре рыцаря, которые стали безлошадными и смогли подняться. Именно за этими рыцарями и погнались стоявшие в первых линиях фламандцы. За ними потянулись и остальные, которые решили, что враг струсил, что пора догонять и добивать удирающих. Все четыре рыцаря пали под ударами годендагов. Это еще больше раззадорило фламандцев. Они побежали быстрее, крича «Лев Фландрии!». На то, что их с флангов охватывают крылья нашей армии, фламандцы не обращали внимания. Может быть, это заметили их командиры, но остановить разогнавшуюся толпу, поверившую в победу, уже было невозможно. Оба крыла конных рыцарей разогнались и врезались в бегущую толпу. В этот момент радостные крики сильно разбавили вопли боли. При таранном ударе длинное копье рыцаря пробивает двух-трех человек и еще примерно столько же сбивает с ног. Дальше в ход идут мечи, булавы, топоры.

Наши пехотинцы ничего не знали о плане сражения и уже собирались развернуться и драпануть впереди полка герцога Бургундского, который остановился перед ними и начал разворачиваться. Маневр конницы остановил их. Если латники не бегут, значит, ничего пока не ясно. Пехотинцы решили посмотреть, что будет дальше. Можно ведь удрать и от победы с добычей. Тем более, что по крикам догадались, что наша конница врезалась во фламандцев. Удар «бургундцев» был не так силен, потому что не успели разогнаться, но и такой оказался неожиданностью для врага. Началась сеча, лютая, беспощадная. Рыцари знали, что фламандцы в плен не берут, поэтому инстинкт самосохранения подсказывал биться до последнего. Наши пехотинцы тоже передумали удирать, начали подтягиваться к сражающимся. Наверное, поняли, что, несмотря на численное превосходство, пешие, хуже экипированные и слабо подготовленные «ткачи» не справятся с рыцарями.

В этот момент я и решил подключиться к битве. Вклиниваться в свалку у меня не было желания, поэтому повел свой отряд в обход сражавшихся, к холму. Там артиллеристы заряжали свои орудия. Не знаю, в кого они собирались стрелять. Обе армии так перемешались, что трудно разобрать, где свои, а где чужие. Нас артиллеристы заметили, когда мы были метрах в двадцати. Несколько человек, судя по одежде, были итальянцами, скорее всего, генуэзцами или миланцами. Наверное, командиры орудий. Из брони на них только шлемы и стеганки, а из оружия — ножи в ножнах на поясах. Может, где-то лежало и другое оружие, но воспользоваться им артиллеристы не успели. Я заколол троих, после чего остановился перед шестом, на котором развивалось знамя города Гента.

— Срубить шест и завалить все шатры! — приказал я своим бойцам.

После того, как они выполнили мой приказ, отдал второй:

— А теперь дружно наш старинный боевой клич!

— Монжуа! Сен-Дени! — заорали две сотни глоток.

Фламандцы из задних рядов, которые пока были не при деле, оглянулись, чтобы узнать, кто кричит. Вместо шатров и знамени они увидели французских конников. И сделали правильный, по их мнению, вывод.

— Измена! Нас окружили! — заорали фламандцы из задних рядов и начали разбегаться, огибая холм с двух сторон.

Заметили нас и французы.

— Монжуа! Сен-Дени! — заорали и они и надавили на врага с новой силой, потому что поняли, что победили.

Я оставил полсотни арбалетчиков охранять захваченные на холме трофеи, а с остальными погнался за разбегающимися врагами. Уже затрудняюсь сосчитать, сколько раз я это делал. Каждый раз меня переполнял такой же восторг, как и в первый. Скачи и руби. Одни бегут быстрее, другие медленнее, но никто не сопротивляется. Мне кажется, они не понимают, куда бегут. Подгоняемые инстинктом, ломятся напропалую. Лишь некоторые, услышав стук копыт или, что скорее, почуяв опасность, прикрывали голову руками, как будто это спасет. Я бил по этим рукам шестопером, отсекая пальцы, а затем проламывая шлем и череп. Может быть, этот человек был хорошим ткачом, отцом семейства, сердобольным христианином, но захотел получить больше того, что имел, не важно, что именно. Получить это можно, только отобрав у других, то есть, у таких, как я. На этот раз у них ничего не вышло. Мы пока сильнее.

41

В сражении погибло около тридцати тысяч фламандцев. Там, где бились яростнее всего, трупы лежали в несколько слоев. Среди них нашли и Филиппа ван Артевельде. Людовик де Маль, граф Фландрский, приказал повесить труп предводителя мятежа на городской стене Куртре, который мы захватили слету. Фламандцы были настолько уверены в победе, что даже не усилили караулы на воротах и не поспешили их закрыть, увидев приближающийся отряд всадников с их знаменами. Решили, наверное, что это везут им весть о победе над слабаками-рыцарями. Филипп, герцог Бургундский, первым делом провел в городе розыск. Его интересовали письма парижан, которые бы помогли определить изменников-французов и жестоко покарать. Не знаю, с какой стати письма искали в Куртре. Если они были, то наверняка находились в Генте. Оставалось предположить, что здесь их искали потому, что искать там, где надо, не было возможности.

Вместо писем нашли в церкви Богородицы семь сотен пар позолоченных шпор, снятых с убитых рыцарей восемьдесят лет назад. Правнуки и праправнуки тех рыцарей разбирали эти шпоры на сувениры. Делали это и новоиспечённые рыцари. Почти пять сотен оруженосцев в этот день были посвящены прямо на поле боя. В том числе и один из моих оруженосцев Госвен де Бретон. Ему здорово повезло. Так бы еще несколько лет мыкался в оруженосцах, но оказался в нужное время в нужном месте. Зато второму оруженосцу Роберу де Велькуру и рыцарю Анри де Халле не повезло. Оба оказались в ненужное время в ненужном месте, где и полегли, как герои.

В Куртре к нам прибыла делегация из Брюгге. Как и ипрцы, они покаялись в грехах, заверили, что в будущем будут служить верой и правдой, отреклись от Урбана Шестого, низложенного Папы Римского, и союза с Англией и согласились заплатить до Пасхи сто тысяч золотых флоринов штрафа. Брюггцев, конечно же, простили. Все наши помыслы и силы были направлены на то, чтобы наказать зачинщиков мятежа, гентцев.

К Генту мы подошли через два дня. Он находился в месте впадения в реку Шельду реки Лис, через которую мы так героически переправлялись. Город оказался внушительных размеров. Французы утверждают, что он меньше Парижа, но гентцы, услышав подобное, многозначительно улыбаются. Меня удивило, что рядом находятся сразу три очень больших города — Гент, Брюгге и Ипр. В Средневековье редко встретишь такие густонаселенные районы, особенно в местах с рискованным земледелием. Зато в двадцать первом веке мало кто, кроме бельгийцев, будет знать, где находятся эти города. На этот счет у меня есть теория, согласно которой населенные пункты возникают там, где из недр земли прорывается энергия. Количество жителей не может превышать количество энергии. Мало энергии — появляется деревня, много — город. Со временем энергия или усиливается или слабеет, а населенный пункт или растет, или уменьшается.

Защита Гента была подобна ипрской, разве что башни стоят реже, но между ними расположены башенки, которые как бы выпочковываются из верхней трети куртин. Как догадываюсь, позаимствовали идею башенок у замка графа Фландрии, расположенного на противоположном берегу реки Лис. Говорят, в этом замке родился Джон Гонт, герцог Ланкастерский. Людовик де Маль замком не пользовался, считая его непригодным для комфортного жилья. До мятежа там находился монетный двор графства. Только со стороны реки, наверное, чтобы не сразу догадались о плагиате, защита была проще и хуже. Ту стену, невысокую, с длинными куртинами, низкими прямоугольными башнями и без башенок межу ними, что проходила по берегу, мой язык не поворачивался назвать надежной. Если бы армией командовал Бертран дю Геклен, я бы помог ему захватить Гент быстро и малой кровью. Делать выдающегося полководца из Оливье де Клиссона у меня желания не было.

Наша армия обложила Гент. Горожанам предложили прощение, если заплатят триста тысяч экю. Гентцы подумали и отказались. Как догадываюсь, сумма была великовата. Да и не верили, наверное, что им простят все грехи. Поэтому затягивали переговоры, надеясь на помощь англичан. Коннетабль Франции понял это и приказал установить бомбарды, в том числе и отбитые у фламандцев, и начать обстрел города. Несмотря на ужасающий вес и калибр, толку от бомбард было маловато. С палисадом они справились, а вот стены оказались им не по зубам. Только деревянные галереи посбивали кое-где. После чего принялись вести навесной огонь по домам в городе. Результат этой стрельбы мы не видели, поэтому казалось, что напрасно тратим порох и каменные ядра. Дни становились все короче, а ночи мало того, что всё длиннее, так ещё и холоднее. Что тоже наводило солдат на грустные мысли. К этому надо добавить перебои с поставками еды и фуража и, самое главное, приближение Рождества. Началось повальное дезертирство. Никому не хотелось встречать один из главных праздников в поле под стенами Гента. В том числе и Карлу, королю Франции, и Филиппу, герцогу Бургундскому, и маршалу Луи де Сансерру. Они собрались на совет и приняли правильное решение, которое не совпадало с мнением Оливье де Клиссона.

Я узнал об этом решении поздно вечером, когда уже стемнело. Утром приказал своим бойцам готовиться к переходу, а сам отправился к Бодуэну Майяру, чтобы получить расчет за контракт. За годы правления Карла Пятого настолько привык, что деньги платятся вовремя, что не сразу сообразил, почему возле шатра интенданта так много рассерженных командиров рут.

— Денег нет, — вместо приветствия произнес Бодуэн Майяр, когда я вошел в шатер.

— Никому нет? — задал я уточняющий вопрос.

— Приказ коннетабля, — ответил интендант.

Подобный ответ мог значить что угодно, но я перевел его, как «нет для всех, кроме бретонцев».

— Могу удержать долг из налогов со своего бальяжа? — поинтересовался я.

— Можешь, но лучше этого не делать, — сказал Бодуэн Майяр.

Я вернулся к своему отряду, который уже был готов отправиться в путь, и сообщил им две новости, неприятную и приятную. Второй было мое обещание заплатить всем по приезду в ЛаРошель. Я решил не напрягать отношения с королевскими чиновниками, не изымать часть налогов, а заплатить своими деньгами. В таком случае бойцы будут верны только мне — тому, кто их не обманывал. Когда отряд опять потребуется, а это, как подозреваю, случится очень скоро, долг сразу погасят. Подожду, не горит. Но неприятный осадок остался. Такое впечатление, будто я не заметил, что поменялась козырная масть, продолжил играть прежнюю, теряя взятки. Обязан ведь был догадаться, что при смене короля меняется и королевская тень.

42

Расплачиваться за недогадливость пришлось и по возвращению домой. Мы славно отпраздновали Рождество. Ларошельские купцы преподнесли мне в подарок сундук из черного дерева с позолоченными углами и ручками, на боках которого золотые бригантины громили серебряные галеры англичан. Наполнить сундук пообещали в ближайшее время, если наше сотрудничество продолжится. Обеим моим женам преподнесли по золотому колье с бриллиантами, но Серафине более дорогое. Плюс всякие мелочи типа бочек вина и соленой рыбы, мешков муки, корзин овощей и фруктов, говяжьих и бараньих туш, связок гусей, уток, кур, голубей. Продукты питания в основном поступали от мелких купцов. Мол, чем богаты… Типа задабривали в лице начальства судьбу. Благодаря мне, навигация прошла без потерь, если не считать когг, который сорвало с якоря на рейде Ла-Рошели и выбросило на берег во время шторма. Торговля с Гамбургом оказалось не такой выгодной, как с Брюгге, потому что делали всего один рейс, но прибыль с рейса была выше. Ларошельские купцы начали было обдумывать, как наладить постоянную торговлю с немцами. Переход Брюгге на сторону французского короля избавил их от лишних хлопот.

Неприятности продолжились после Нового года. В сопровождении своих рыцарей, нескольких купеческих сыновей и слуг я возвращался с охоты на волков. День был солнечный, с легким морозцем. Всё вокруг было покрыто чистым белым снегом, из-за чего казалось, что нахожусь на Руси. Мы неспешно скакали по дороге к городу. Впереди бежали охотничьи собаки, усталые и довольные. Потерю трех своих бойцов стая не заметила. За нами на двух телегах всхрапывающие лошади, которых нервировал запах волков, везли шкуры убитых зверей. Набили мы с сотню хищников. И удовольствие получили, и крестьянам помогли. Из-за войн и эпидемий волков расплодилось слишком много. Большие стаи хищников, подобно шайкам бригантов, не боясь никого и ничего, врывались в деревни и пожирали всех, до кого могли добраться, включая собак и людей. Мы основательно проредили несколько стай. Те волки, которые уцелели, теперь если и сунутся в деревню, то осторожно, скрытно.

Нас нагонял отряд из одиннадцати всадников, которые спешили в ЛаРошель. У переднего был королевский вымпел. Везут приказ короля или, что вероятнее, коннетабля Франции. Приказы у Оливье де Клиссона однообразные: идти на войну. Только непонятно, с кем он собирается сражаться зимой?! Разве что с тюшенами — бандами из крестьян-бездельников и безработных наемников, размножившимися в центральной и южной Франции. Этим и зимой надо было добывать пропитание, а потому грабили круглогодично.

— Твоя очередь оставаться в Ла-Рошели, — остановившись, сказал я Мишелю де Велькуру.

— Почему моя?! — совсем по-детски насупился молодой рыцарь, которому не давала спать недавняя слава Хайнрица Дермонда. — Пусть Госвен остается!

— Ему еще рано доверять такой пост, — возразил я. — Тем более, твоя жена скоро родить должна.

— Она и без меня справится! — огрызнулся Мишель де Велькур, но уже не так категорично.

Когда королевский гонец — молодой человек с тонкими усиками, на которых под носом намерзли два зеленоватых комочка соплей, и жидкой короткой бородкой — подъехал к нам, я спросил:

— Кому приказ везете?

— Бальи Ла-Рошели, сеньору де Ре, — ответил он.

— Это я, — сообщил ему и протянул руку, чтобы получить приказ.

Гонец подозрительно посмотрел на меня, на мою свиту и. убедившись, что перед ним богатый человек, решил поверить мне. Он достал из-под толстого суконного черного плаща кожаную сумку, висевшую через правое плечо, а из нее — деревянный лакированный тубус, который и вручил мне.

Тубус был теплый, будто хранили его на теле. Внутри лежал свернутый рулоном лист плотной бумаги не самого лучшего качества. На такой ведут бухгалтерию купцы средней руки. К бумаге был приделана на льняном шнурке королевская печать. Значит, приказ не от коннетабля. Моя свита молча смотрела на рулон в моей руке, ожидая, когда разверну его и прочитаю. Для кого-то этот лист бумаги мог стать началом последнего пути. Я неспешно развернул приказ. Быстро пробежав глазами текст, перегруженный завитушками, я тряхнул головой и перечитал еще раз, медленнее и спокойнее. Закончив читать, саркастично гмыкнул.

— На войну идем? — спросил Хайнриц Дермонд, которому по статусу разрешалось задавать мне вопросы.

— Не совсем, — ответил я. — Прими мои поздравления! В награду за военные заслуги ты теперь бальи Ла-Рошели!

— Да не хочу я с бумагами возиться! Я ни считать, ни писать-читать толком не умею! — сразу отказался рыцарь, решив, что его назначают вместо Жана Шодерона.

— Ты будешь военным бальи, сенешалем, вместо меня, — успокоил его.

— А ты кем? — спросил Хайнриц Дермонд, смутившись, будто это он пристроил мне подляну.

— Свободным человеком, избавленным от ненужных хлопот, — ответил я, не сильно погрешив от истины.

Эта должность давала мне пятьсот ливров в год, которые в последнее время задерживали на несколько месяцев, и примерно на такую же сумму взятки или, как их называли, подарки. За это я должен был по первому зову отправляться в поход, причем в последний раз за свой счет. Получив этот приказ, я вдруг понял, что он был в последнее время моей мечтой. Уйти с королевской должности по собственному желанию можно, но не желательно. Короли меньше обижаются, когда им не дают, чем когда у них не берут.

— За что тебя так?! — с искренним огорчением, но позабыв о субординации, задал вопрос Мишель де Велькур.

— Официально — за то, что имею земли в бальяже, — ответил я.

По королевскому ордонансу бальи не разрешалось иметь земельную собственность в своем бальяже. Таким способом боролись со злоупотреблениями. Но строгость королевских ордонансов, как обычно, смягчалась необязательностью их выполнения. О том, что я владею сеньорией в Ла-Рошели, знали еще при покойном короле. Тогда я был нужен Бертрану дю Геклену, а следовательно, и Карлу Пятому, поэтому про королевский ордонанс забыли. Теперь стал не нужен — сразу вспомнили.

— Оливье де Клиссон убил сразу двух зайцев: насолил мне и наградил по приказу короля рыцаря, отличившегося в последнем походе, — сделал я вывод и, обращаясь к Хайнрицу Дермонду, добавил: — Давай не дадим ему возможность убить третьего зайца — поссорить нас с тобой.

— Я не буду с тобой ссориться! — заверил бывший мой заместитель, а теперь сенешаль Ла-Рошели.

Будешь, если прикажут, куда ты денешься! Хорошо, если сам не проявишь инициативу.

Сразу по возвращению в город я сделал то, что давно собирался, — погасил из налогов все долги королевства передо мной. Теперь ни я им, ни они мне ничего не должны.

43

В конце зимы пришло письмо от тестя. Герцог Бурбонский приглашал, как только кончится весенняя распутица, приехать к нему и помочь справиться с тюшенами. Я понял, что тюшены — это предлог. Людовику Бурбонскому надо было с глазу на глаз перетереть кое-какие вопросы. Скорее всего, мою отставку. Я — его родственник. Понижение моего статуса нельзя оставить без внимания, иначе вскоре то же самое проделают и с ним самим, а тесть сейчас член регентского совета при несовершеннолетнем короле. Заодно я решил отвезти к нему старшего сына Людовика. Пришло ему время становиться пажом, а лучшего места, чем служить у влиятельного деда, приближенного к королю, не придумаешь. Я договорился с ларошельскими купцами, что в первый рейс их поведет Ламбер де Грэ, которому я запретил заниматься пиратством, приказал тупо ждать на рейде, пока купцы не закончат свои дела. Что-то мне подсказывало, что мои рыцари еще не освоили специфику морского разбоя и уже не освоят. Грабить на суше им привычнее.

С собой в Бурбо?н-л’Аршамбо взял полсотни арбалетчиков. Они почти все уволились с королевской службы. У меня парни зарабатывали намного больше, а рисковали меньше. Хайнрица Дермонда это не сильно расстроило. Он чисто по-рыцарски считал безродных никудышными бойцами, которых можно и нужно менять, как перчатки. Хотя в последнее время зарплату воинам гарнизонов начали задерживать, отбоя от желающих послужить королю не было. Война сейчас велась вяло. Многие бриганты остались без дела. Работать они уже не умели и не хотели. Война приучает к мысли, что можно разбогатеть, не шибко напрягаясь. Если, конечно, повезет.

Людовик, герцог Бурбонский, встретил меня тепло. Видимо, как зять, я оправдал некоторые его надежды. Выполнив ритуал встречи, мы удалились в кабинет тестя, который находился в средней круглой башне донжона. Меня почему-то раздражают круглые помещения. Может быть, отсутствие углов порождает чувство незащищенности. В случае опасности некуда будет забиться, уменьшить сектор нападения. Напротив большого камина стоял квадратный стол, накрытый скатертью из синей льняной ткани. Синюю краску изготавливают из вайды — травы, которую здесь культивируют. Срезают с нее листья по несколько раз за сезон, сушат, а потом готовят массу, с помощью которой окрашивают ткани. Это один из основных экспортных товаров Южной Франции. Ларошельские купцы тоже продают ее. Растет она и в северных районах Франции, но там качество похуже. В бывшем моем Путивльском княжестве это растение тоже выращивали, называя синячником. Возле стола стояли четыре стула из красного дерева с низкими резными спинками и кожаными сиденьями, набитыми смесью овечьей шерсти и конского волоса. Три больших сундука из красного дерева с углами и рукоятками из бронзы казались чужеродными возле изогнутых стен. Зато что-то типа этажерки приделали так удачно, словно сама по себе выросла из стены. На трех верхних полках стояли рукописи в дорогих сафьяновых переплетах и с медными замками, а на трех нижних — серебряная посуда. Из бездействующего камина сильно воняло гарью. Слуга налили нам вина из серебряного кувшина и сразу ушел.

— Я узнал, что это Оливье де Клиссон добился твоей отставки, — сообщил тесть. — Говорят, во время похода ты с ним поссорился.

— Я с ним не ссорился. Я щелкнул его по задранному слишком высоко носу, — уточнил я.

— Такое не прощают, — поделился жизненным опытом Людовик Бурбонский.

— Пытаясь сделать мне хуже, он помог избавиться от ненужной должности, — пренебрежительно отмахнулся я. — Я не собираюсь больше воевать под его командованием. Буду жить в свое удовольствие.

— Эта должность приносила немалые деньги, — сказал тесть.

— На море больше добуду. В отличие от большинства рыцарей, у меня проблема не с тем, где достать денег, а с тем, куда их вложить, — похвастался я.

— Слышал, ты прикупил несколько мелких сеньорий, — с долей восхищения произнес он.

Сеньории бывают разные. В одной всего лишь деревянный, полусгнивший замок и деревня из нескольких, таких же полусгнивших домов, а в другой — половина графства. Так что фраза «купил сеньорию», хоть и звучит громко, на самом деле частенько лишь громкий звук. Впрочем, в моем случае звучало не слишком печально.

— Да. И собираюсь еще купить. У меня ведь шестеро детей. Хотелось бы хорошо обеспечить каждого, — поделился я.

— Слушай, у меня тут гостит Жанна, сеньора де Крюссоль, дама преклонного возраста. У нее не осталось прямых наследников. Хочет продать свою сеньорию за двадцать тысяч ливров, на вырученные деньги основать женский монастырь и посвятить остаток жизни богу. Предлагала мне, но у меня нет столько денег, — рассказал герцог Бурбонский.

— Хорошая сеньория? — поинтересовался я.

— Да вроде бы неплохая. Мощный каменный замок в неприступном месте, на высоком и крутом берегу Роны, напротив Валанса, одна деревня рядом и еще восемь неподалеку, большой лес и несколько мельниц на том же берегу реки. Утверждает, что получает с сеньории до полутора тысяч ливров в год, — ответил тесть бодренько, будто сам продавал сеньорию.

— Надо бы посмотреть, — сказал я. — С близкого расстояния всё оказывается не настолько прекрасным, как издалека.

— Завтра во время обеда сведу тебя с ней. Если хочешь, съезди туда, посмотри. Представим эту поездку, как охоту за тюшенами, — предложил он.

— Сильно достают тюшены? — поинтересовался я.

— Не очень, но если их не станет, будет лучше, — ответил герцог Бурбонский.

Жанна де Крюссоль оказалась полной пожилой женщиной с глазами на мокром месте. Каждый ее монолог заканчивался слезами и крестным знамением. Разве что во время еды не ревела, только крестилась. Поесть она любила. Как и нарядно одеться. Тяготела к красному цвету. Наверное, уже заказала несколько ряс из красных дорогих тканей. Будет надевать их под простенькую верхнюю. Вместо власяницы, которые вышли из моды. Своей чрезмерной набожностью она нагоняла тоску на веселый двор герцога. Спровадить ее никак не могли, потому что отказывалась ехать без большой охраны, боялась тюшенов. Тесть шепнул мне, что будет очень благодарен, если я съезжу вместе с ней посмотреть ее владения и оставлю Жанну де Крюссоль в ее замке. Куплю я сеньорию или нет — его не очень интересовало.

В путь мы отправились через день. Людовик Бурбонский дал мне в помощь семь латников. Поскольку они мне были не нужны, приказал им не отходить от возка сеньоры. Переднюю половину возка занимала будка, обтянутая толстой кожей, в которой, полулежа, путешествовала Жанна де Крюссоль, заднюю — сундуки и баулы с ее барахлом. Четыре служанки, такие же старые, как их госпожа, ехали на обычной телеге. Рядом со мной скакал старший сын Людовик. Если куплю сеньорию де Крюссоль, то будет принадлежать ему, обе ларошельские сеньории, которые вдвоем дешевле этой, перейдут Пьеру, а детям Марии достанутся владения в Сентоже.

Замок Крюссоль располагался на скале, на краю известнякового плато, которое обрывалось в реку Рону. Орлиное гнездо, однако. Уже за одно это его стоило купить. Вид на реку с высоты метров двести был замечательный. Как предполагаю, замок построили здесь, чтобы контролировать реку, то есть, собирать дань за перемещение по ней. В первом варианте это, скорее всего, был деревянный мотт и бейли. Потом, награбив денег, его перестроили в камне, но он по-прежнему состоял из двух частей. В нижней располагался хозяйственный двор, а в верхней, над обрывом, — донжон двадцатиметровой высоты. Обе части защищали сложенные из серо-белого известняка стены разной высоты, в зависимости от рельефа скалы, и по две круглые башни. Еще двумя прямоугольными башнями был увенчан донжон. С трех сторон был вырублен сухой ров шириной метров семь, который давно не чистили. Подъемный мост был старый, из потрескавшихся дубовых досок. Поднимался с помощью толстых канатов, изрядно забахромевших. Их пора было заменить, а то могут порваться в самый неподходящий момент. Стены и башни тоже не помешало бы подремонтировать. О чем я и сказал вдове, чтобы сбавить цену.

Охрана и дворня были в большинстве своем преклонного возраста. Такое впечатление, что они родились вместе с замком и умрут вместе с ним. На хозяйственном дворе располагались конюшня вместимостью на полсотни лошадей, хлев, птичник, сеновал, амбар, кузница, кладовые, над которыми находилось жилье слуг и стражников. В верхней части возле углов донжона были два окруженные бортиками отверстия в подземные емкости, куда стекала дождевая вода и роса. Все остальное пространство занимала площадка для военных упражнений. Ни деревца, ни кустика. Под донжоном находился винный погреб и камера для пленных. На первом этаже — кладовые с запасами еды, оружием и старым барахлом. На втором — холл высотой метров шесть с деревянными галереями на высоте метра три, напомнивший мне английские замки двенадцатого века. Камин был поменьше, чем делают в Англии. На третьем этаже располагались спальни. Раньше, видимо, это была одна большая комната, но потом ее разгородили на отсеки деревянными перегородками. Один из таких отсеков отвели нам с сыном. Там стояла всего одна кровать, но в ширину имела метра три.

— Ты купишь этот замок? — спросил Людовик перед сном.

— А ты хотел бы здесь жить? — в свою очередь спросил я.

— Конечно! — произнес он восхищенно.

— Тогда всячески изображай, что он тебе не нравится, — сказал я. — Иначе у меня не хватит денег на него.

Денег у меня хватит на пару таких сеньорий, но пусть учится не переплачивать зря. Людовик отнесся к моим словам с полной серьезностью. С утра он ходил насупленный и повторял, как здесь плохо в сравнении с тем, что у нас дома. Я оставил его на попечение сеньоры Жанны, а сам с ее управителем — таким же пожилым и толстым, но не слезливым и не набожным, — проехался по деревням и прочим владениям. Местность здесь, конечно, не самая благоприятная для земледелия и скотоводства. Положительными моментами были река, на которой крестьяне ловили рыбу и подрабатывали разным образом, и соседство с большим городом, который принадлежал епископу, что гарантировало более редкое участие в феодальных разборках. Рыцари не любили связываться со святошами. Слишком много вони.

Вернувшись в замок, я потребовал бухгалтерские книги. Управляющий включил дурака и подсунул мне ворох счетов.

— Еще раз попытаешься поиграть со мной в слишком умного, отрублю голову, — пообещал ему, после чего получил то, что хотел.

Велась отчетность отвратительно. Видимо, чтобы скрыть воровство. По моим подсчетам сеньория давала доход чуть больше тысячи ливров. Плюс пару сотен воровал управляющий. Про подвиги управляющего я промолчал, зато остальное очень доказательно объяснил Жанне де Крюссоль.

— Не ожидала, что рыцари так хорошо умеют считать! — произнесла сеньора таким тоном, будто я уличил ее в воровстве.

— Меня научили в Венеции, когда служил там, — сказал ей.

В итоге мы сошлись на семнадцати тысячах ливров серебром. Сделку оформили у нотариуса в Валансе, который располагался на левом, низком берегу Роны. Я бывал здесь во время сопровождения купеческого каравана из Арля в Клермон. Небольшой городок, уютный и тихий. В присутствии двенадцати уважаемых жителей города мы подписали договор купли-продажи. Оформили сеньорию на Людовика. Я выписал три векселя на пять тысяч каждый и одни на две тысячи ливров. Теперь уже просто Жанна отнеслась к ним с недоверием, потребовала наличные. Свидетели сделки, местные купцы, которые знали обо мне больше, чем она, заверили старушку, что в любой момент обменяют эти клочки бумаги на серебряные монеты.

— Передай Джакомо Градениго, что мы безмерно счастливы иметь дело с его банком! — заверил меня один из валанских купцов.

Оказывается, ларошельские купцы ведут дела с местными. Часть операций обеспечивает деньгами мой внук.

Через три дня будущая аббатиса покинула замок вместе со старыми служанками. Мои арбалетчики проводили ее до Валанса, где она купила четыре дома, собираясь перестроить их в монастырь.

Я провел беседу с управляющим, предупредив, что воровать надо в меру, оплатил работы по ремонту и переделки замка в более пригодное для жилья место, после чего вместе с сыном отправился в обратный путь.

44

Мы ехали по горной дороге вдоль склона, поросшего зеленым максвисом. День был солнечный, но не жаркий. Поскольку обоз остался в замке, перемещались намного быстрее. Оводы и мухи еще не расплодились в непомерном количестве, поэтому лошадей доставали не сильно. Я рассказывал сыну, как вести войну в горах, как устраивать засады, как не попасть в них самому. Может быть, не забудет. Обычно мы много чего нужного вспоминаем, когда припечет. Проехав поворот, мы остановились.

Впереди на дороге лежало около полусотни голых трупов: мужчины, женщины, дети. Скорее всего, большую часть убитых составляли паломники, примкнувших с небольшому купеческому обозу. На них напали из зарослей, в которых заранее были сделаны проходы и позиции. Судя по ранам, сначала обстреляли из луков и арбалетов, а потом добили копьями, мечами, дубинами. В живых остался светло-русый худой мальчишка лет десяти. Лицо и руки поцарапаны, старая, латаная рубаха, наверное, перешитая из отцовской, порвана в нескольких местах. Он сидел на корточках возле трупа мосластой женщины. Она лежала на боку, и плоские груди свисали, напоминая уши спаниеля. Рядом с ее грязными ногами валялись деревянные сабо. Мальчишка не плакал и словно бы не замечал нас. Он неотрывно смотрел на рану на голове матери, на комок из русых волос и почерневшей, запекшейся крови.

— Подведите его, — приказал я своим бойцам.

Один из арбалетчиков спрыгнул с коня, дал повод напарнику, а сам взял мальчишку за плечи, заставил подняться и подойти ко мне. Мальчишка не сопротивлялся, но делал все механически.

— Вы с обозом шли? — спросил его.

— Да, — ответил он тихим голосом, почти шепотом. — С купцом.

— Сколько было телег у купца? — продолжил я опрос.

Мальчишка показал три пальца.

— Запомнил хоть кого-нибудь из нападавших? — задал я следующий вопрос, не надеясь на положительный ответ.

— Да, — ответил он. — Одного, который мою маму раздевал. У него шрам здесь, — показал мальчишка на своем лице полосу, идущую справа налево ото лба до нижней челюсти.

С телегами разбойники уйти далеко не могли. Скорее всего, до ближайшей деревни. Я разбил отряд на четыре отделения, проинструктировал их. Три отделения поскакали вперед, а четвертое, самое большое, осталось со мной.

— Возьми мальчишку на коня, — приказал я арбалетчику.

— Я здесь останусь, с мамой, — попытался отказаться мальчишка.

— Ее привезут в деревню, там и похороним на кладбище, — пообещал я.

Деревня лежала на краю долины. Небольшая, всего одиннадцать домов. Дворы огорожены невысокими стенками, сложенными из камней. Дома тоже каменные, с соломенными крышами. К деревне примыкали поля, разделенные на полосы и покрытые зелеными всходами, и ровные ряды виноградников. На противоположном склоне, выше полей, паслась отара овец голов на сто. Сейчас отара, подгоняемая двумя пешими пастухами и двумя конными арбалетчиками, двигалась к деревне, которую со всех сторон оцепили мои бойцы.

— Пройди с ним по всем домам, — кивнув на мальчишку, приказал я арбалетчику. — Может, опознает кого.

Остальные арбалетчики искали телеги, лошадей, товары и окровавленную одежду и приказывали крестьянам запрягать волов в арбы, чтобы перевезти сюда убитых. Я был уверен, что кое-кто из крестьян участвовал в нападении, но сомневался, что хоть кого-то опознаем. Напрашивалось самое простое решение — перевешать всех мужчин. Потом то же самое проделать в соседних деревнях, потому что в нападении участвовало десятка три человек, а в этой столько отчаянных парней не наберется.

Сперва мои арбалетчики привели двух мужчин, в домах которых нашли окровавленную одежду. Телег, коней и товары не обнаружили.

— Обработайте обоих. Когда сломаются, приведите ко мне, — приказал я.

Сейчас их будут бить, жестоко и больно. Ничего не спрашивая и не требуя. Потом сделают перерыв. После чего сделают вид, что собираются продолжить. Слабые жертвы ломаются, просят пощады, каются в грехах. После чего отвечают на вопросы без запинки.

Третьим ко мне подвели плечистого мужчину невысокого роста с курчавыми, светло-каштановыми волосами и старым, побелевшим шрамом через лицо. Было ему лет сорок. Одет в старую рубаху и застиранные порты, превратившиеся из черных в серые. Судя по нагловатому выражению лица, бывший бригант.

— Здравствуй, шевалье! — поприветствовал он с нагловатой усмешкой, за которой прятал страх. Ему хорошо были слышны стоны двух подельников, обрабатываемых моими людьми. — Зачем я тебе понадобился?

— Хотел повесить за разбой, но, думаю, мы с тобой договоримся, — ответил я.

— О чем? — поинтересовался бывший бригант.

— Сдашь мне всех, кто участвовал в нападении, покажешь, где прячете награбленное, отпущу, — пообещал я.

— Я бы поверил тебе, да не дурак! — сплюнув, произнес он.

— Зря, — сказал я. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы Венецианец нарушал свое слово?!

Разбойник посмотрел на меня с интересом.

— Воевал я против тебя в Руэрге, — признался он.

— Бог даст, еще раз повоюешь, — молвил я. — Так что?

— Тогда мне сюда возврата не будет, — сказал разбойник.

— А тебя здесь что-то держит?! — поинтересовался я.

Бригант — это стиль жизни, который требует постоянного перемещения в пространстве. Оседают только покалеченные и старые. Да и то обычно в монастырях. Если не накопил сам, товарищи скидываются ему на вступительный взнос.

— Да не так, чтоб очень, — ответил он.

— Покажи, кто еще из этой деревни, а когда привезут и похоронят убитых, поедем дальше, — предложил я.

— А чего, покажу! — отчаянно произнес он. — Надоели мне эти крестьяне!

На каштане, который рос на краю деревни, мы повесили четверых участников нападения, включая двоих, порядком избитых. Остальные привезли на трех арбах трупы, которые похоронили в наскоро вырытой братской могиле на склоне выше деревни. Там было небольшое кладбище. Вместо крестов в изголовье стояли камни с обтесанной передней стороной, но без имен. Наверное, на всю деревню ни одного грамотного. Пока все это делалось, мои бойцы зарезали несколько баранов, сварили и запекли мясо и отобедали на славу. Прихватили мяса и в дорогу.

Следующая деревня лежала посреди большой долины. В этой было два с половиной десятка домов. Мы оцепили ее и до темноты зачистили, повесив еще полтора десятка человек. Жители деревни отнеслись к казни с тупой покорностью и нескрываемым любопытством. У них тут жизнь скучная. Телеги с товаром так и не нашли.

— В горах они, в пещере, — объяснил разбойник. — Там основное ядро шайки. Когда собираются напасть, сзывают помощников из деревень, а, поделив добычу, расходятся по домам.

Поэтому так долго и не могут извести тюшенов. Небольшому отряду на лошадях легко уйти от погони отряда тяжеловооруженных латников или спрятаться, а временные члены шайки выдают себя за обычных крестьян.

— Утром покажешь, где они, — решил я.

— Показать-то можно, да только к ним незаметно не подойдешь, а место там такое, что маленький отряд от целой армии сможет отбиться, — хитро ухмыляясь, сказал разбойник.

Я правильно понял его ухмылку, спросил:

— Что ты предлагаешь?

— Я могу провести к ним ночью, когда будут спать, если отдадите мне часть добычи, — предложил он.

— Получишь две доли бойца, — пообещал я.

Ночь была лунная, светлая. Чтобы меньше было шума, в горы пошли всего десять человек, не считая меня и разбойника. Логово тюшенов, действительно, располагалось в труднодоступном месте. Сначала мы шли по узкой дороге по ущелью. В конце его, под навесом из веток, стояли несколько телег. Дальше шла узкая тропа, по которой нам пришлось идти цепочкой. Ни караула, ни собак тюшены не имели. Неподалеку от пещеры на небольшом плато десятка два лошадей со спутанными ногами ели сено из двух стожков. Один жеребец заржал, почуяв нас. Его хозяин не услышал предупреждение или не обратил на него внимание. Конь решил, что сделал всё, что был обязан, после чего вернулся к сену.

Вход в пещеру был завешен невыделанной, воловьей шкурой. Она плохо гнулась и сильно шумела. Внутри было темно, воняло дымом, прокисшим вином и еще чем-то неприятным. В пещеру полез один разбойник. Он ночевал здесь несколько раз, знал, кто и где спит. Работать ножом тоже умел. Вернулся минут через двадцать. Дышал тяжело, будто таскал в пещере тюки с товаром. От него сильно разило потом и кровью.

— Вроде бы всех порешил, — сообщил он, вытирая длинный нож о воловью шкуру.

Когда рассвело, мы сняли шкуру. Пещера была длинная, из двух вытянутых камер, соединенных узким проходом. В первой камере, ближе к входу, находился очаг, сложенный из камней. Дальше на пучках сена, застеленных шкурами, лежали четырнадцать разбойников с перерезанными глотками. Крови с них натекло столько, что во впадине посреди пещеры образовалась большая лужа. Вдоль стен стояло оружие: луки, арбалеты, пики, фальшионы, щиты. На колышках, вбитых в стену, висели доспехи: шесть бригантин, четыре кольчуги и полтора десятка стеганок и шлемов. Один шлем — бацинет с округлым забралом, покрытый черным лаком и украшенный золотой насечкой, висел выше остальных. Во второй камере лежала добыча — тюки и мешки с товарами, узлы окровавленной одежды и обуви. Мои бойцы выгребли все, навьючили на лошадей и спустили к телегам, на которые и перегрузили.

Вернувшись в деревню, я спросил разбойника-предателя:

— Хочешь сейчас получить свою долю или в городе?

— Лучше в городе, — ответил он. — Без вас я отсюда не выберусь.

— Как хочешь, — сказал я.

— Могу показать логова еще двух шаек. Только за три доли от добычи, — предложил он.

— А потом покажешь еще два, но за четыре доли?! — пошутил я.

— Нет, больше не знаю! — ответил весело разбойник. — А в этих двух доводилось бывать.

— Хорошо, веди нас к ним, — согласился я.

В Бурбон-л’Аршамбо мы вернулись с двадцатью двумя телегами и фургонами, доверху нагруженными добычей. Особо ценного ничего не захватили, если не считать несколько небольших золотых и серебряных предметов культа, но поскольку отряд был маленький, а моя доля составляла всего треть, каждый боец отряда получил неплохое дополнение к зарплате. Они думали, что получат намного меньше, чем соратники, отправившиеся в плавание, а всё оказалось не так уж и плохо. Я оставил у дедушки вновь испечённого сеньора де Крюссоля, чтобы послужил пажом, потом оруженосцем и, в конце концов, стал рыцарем. Дома его научили читать, писать, считать, фехтовать и, самое главное, думать. Здесь пусть учится повадкам знати и придворным играм. Во Франции это самые главные науки во все времена. Мальчишку, которого мы подобрали на дороге, сделал слугой своего сына Людовика. Упав на дно, имеешь возможность оттолкнуться и подняться выше, чем был до падения. Надеюсь, мальчишка не упустит свой шанс.

45

Мы вернулись за неделю до того, как прибыл торговый караван из Брюгге. Все корабли были в целости и сохранности. Чего не скажешь об экипажах. Вопреки моему приказу, Ламбер де Грэ решил на обратном пути немного разжиться. Им попались две галеры, которые шли со стороны Англии к Бретани. В итоге одну галеру затопили, а вторую захватили, взяв на абордаж и перебив весь экипаж. Вторая галера шла в балласте, так что вся добыча была — она сама и вооружение и доспехи экипажа. За всё за это заплатили двумя десятками жизней и полусотней раненых. Ранили и самого Ламбера де Грэ. Стрела попала в правую руку, пробив насквозь железный наруч. Среди англичан попадались отличные лучники. Стрелу удалили, но началось воспаление. К моменту прибытия в ЛаРошель стало понятно, что руку надо ампутировать. Что и сделал местный врач. Рыцаря напоили вином и под таким наркозом отрезали руку по локоть. Когда я наведался к нему, Ламбер де Грэ лежал на кровати с осунувшимся, желтоватым лицом. Догадываюсь, что его больше угнетала не боль, а мысль, что, как рыцарь, он теперь никто. Зато его жена, выросшая в купеческой среде, с трудом скрывала радость. Теперь ее муж не будет шляться где попало и рисковать жизнью.

— Мне нужен кастелян в замок Крюссоль, — предложил я. — Замок большой и крепкий. Рядом город. Его сеньор, мой старший сын, не скоро станет совершеннолетним, так что мешать не будет.

— Никогда не хотел быть кастеляном, — признался Ламбер де Грэ.

— Потому что догадывался, что придется, — шутливо произнес я.

— Да уж, без правой руки лучшего места не найдешь, — согласился он.

— А где этот замок? — спросила его жена, пухленькая и розовощекая, которая провожала меня к воротам.

— На реке Роне, напротив города Валанса, — ответил я.

— Надо же, мой дедушка перебрался из Валанса сюда, а теперь мы поедем туда! — воскликнула она.

— Видимо, душам твоих предков стало скучно, — пошутил я.

Госпожа де Грэ приняла мои слова всерьез. Французские христиане такие же наполовину язычники, как и русские.

От коннетабля Франции пришел приказ сенешалю Ла-Рошели Хайнрицу Дермонду прибыть с отрядом в Пикардию, куда вторгся отряд англичан. Мишель де Велькур и Госвен де Бретон сразу отпросились у меня в этот поход. Денег у них теперь было много, а вот воинской славы не хватало. Наверное, и сами хотели отличиться на поле боя и получить от короля в награду место бальи. Я с легким сердцем отпустил их. Слишком им нравилось сражаться врукопашную, а мне такие командиры сейчас ни к чему. Пусть лучше бригантинами командуют более осторожные и менее самоуверенные шкипера.

Во второй рейс я сам повел торговый караван. В Брюгге на причале встретил того самого посла, который договаривался со мной о снятии блокады с порта.

— Не хочешь перейти на службу в наш город? Платить будем щедро, не пожалеешь, — вытирая потное лицо большим черным платком, спросил он.

Никто не ценит нас так высоко, как проигравшие нам враги.

— Нет, спасибо! Я достаточно богат, чтобы не менять независимость на лишний золотой, — отказался я.

— Золотой никогда не бывает лишним. Его может только не хватать, — нравоучительно, как старший младшему, произнес купец.

Советы мы даем тем, кого считаем глупее себя, но чаще всё оказывается с точностью до наоборот. Про то, насколько я больше его прожил, и вовсе молчу.

Пока наши купцы занимались своими делами, я провел свой флот из четырех бригантин вдоль восточного побережья Англии. Попадались нам только маленькие рыбацкие суденышки, которые я запретил трогать. Нравятся мне пахари моря. В отличие от крестьян, они добывают свой кусок хлеба, рискуя жизнью. Купеческие суда исчезли бесследно. Даже в портах, мимо которых мы проходили, не видел их. То ли мы и шотландские пираты захватили все, то ли прячутся на реках, ждут, когда мы уберемся восвояси. Наверняка у них есть агенты в Брюгге, которые сообщают о нашем прибытии.

Были везде агенты и у ларошельских купцов. После Рождества они начали говорить, что скоро будет заключено перемирие между Англией и Францией. Понятия не имею, откуда они получали сведения, ведь зимой купцы сидели по домам, а почты, как таковой, пока не существовало. Письма отправляли с надежным человеком, который ехал в нужный город, и платили ему за это хорошие деньги. Как бы то ни было, но слухи подтвердились. Оба короля согласились, что пора сделать передышку, поднакопить деньжат для следующего этапа войны. Как следствие, ларошельские купцы решили, что им больше не нужна моя охрана. Или что не стоит платить человеку, который больше не бальи. Теперь они старательно вылизывали Хайнрица Дермонда, поход которого в Пикардию кончился ничем. Англичане отступили в Кале при приближении французской армии. Король не расплатился с Хайнрицем Дермондом, а тот в свою очередь не стал платить отряду из своих денег. До весны долг так и не был погашен, поэтому почти все бойцы его отряда начали проситься на службу ко мне. Приходилось отказывать, потому что и сам сокращал экипажи. Я решил переключить бригантины на торговлю с Англией. В таком случае охранять придется только самих себя, лишние бойцы ни к чему.

Поразмыслив немного, я пришел к выводу, что выгоднее плыть не в Лондон или Саутгемптон, через которые вели торговлю почти все французские купцы, а в Бристоль или Глостер. Добраться туда я мог напрямую, намного быстрее плывущих вдоль берега купцов, а цены там должны быть выгоднее. Что и проверил весной, сразу после Пасхи.

Бристоль теперь был самостоятельным графством. Город расширился за счет предместий. Говорят, сейчас в нем проживает не менее пятнадцати тысяч жителей. Через реку Эйвон появился каменный мост. Некоторые пристани стали каменными, а на берегу реки появилось много каменных складов. Нашему приходу очень обрадовались. Мы были первыми в этом году, кто привез вино. Взамен нагрузились свинцом, кожами и шерстью. Несмотря на высокие пошлины, торговать с Бристолем оказалось намного выгоднее, чем с Брюгге.

Я передал командование эскадрой шкиперу Эду Фессару. Он управлялся с бригантиной не хуже меня и намного лучше моих рыцарей. К тому же, был не так агрессивен, как они. Я запретил нападать на чьи бы то ни было суда, только отражать нападения. Ежели кто-то еще не знает, на что способны мои бригантины, с тем расправиться быстро и жестоко и получить за это часть добычи. Впрочем, никто на нас не нападал. Как догадываюсь, у английских купцов, которые частенько грешили пиратством, были свои источники информации, как и у ларошельских. Видимо, эти источники подсказали им, что лучше держаться от моих судов подальше.

Лето я провел на суше. Охотился, занимался делами. Приобрел еще собственности. Теперь был самым крупным землевладельцем в этих местах. Деньги ведь надо было куда-то вкладывать. Не хранить же в сундуках?! Тем более, что они и так не успевают пустеть, несмотря на старания обеих моих жен. Человеку двадцать первого века не трудно стать богатым в четырнадцатом. По уровню образования и информированности я на голову превосхожу самых ученых людей этой эпохи. Про боевой опыт вообще молчу. У меня его теперь на четыре с лишним обычные жизни. Это не считая теоретической подготовки в будущем. Единственное, в чем позволяю им быть выше, — это теология. Что мне, как атеисту, не обидно. Кроме знаний, требуется, конечно, и удача, но она мимо дураков скользит без остановки, а к умным любит приласкаться. Главное, успеть схватить ее за волосы, пока лицом к тебе. Я в этой эпохе успел.

Зима прошла тоже без происшествий. По весне, еще до Пасхи, вопреки обычаю, повел свой флот в первый рейс в Англию. Повезли вино и вайду. Англичане уже с тех времен обожали ткани синего цвета. Добрались мы благополучно, несмотря на то, что в Кельтском море немного потрепало. Западный ветер нагнал высокую волну, которая сделала переход нескучным. В Бристоле нас не ждали так рано. Вину, конечно, обрадовались. Теперь им будет, с чем разговляться на Пасху.

На второй день стоянки в порту на пристань прибыла кавалькада благородных всадников. Впереди скакал Джон, герцог Ланкастерский, регент короля Англии. Конь под ним был вороной, а сбруя, седло, попона — золотые. Он оставался верен своим любимым цветам. Я встретил герцога у фальшборта своей бригантины. Так наши головы находились примерно на одном уровне. Если бы я спустился на пристань, пришлось бы смотреть на герцога снизу вверх, что мне претило.

— Когда мне сказали, что в порт пришли странные корабли из Франции, я так и подумал, что это твои! — произнес Джон Гонт радостно, будто к нему прибыл близкий родственник или лучший друг.

— В мирное время чем только не займешься! — пошутил я в свое оправдание.

— А у меня как раз есть для тебя интересное предложение, — сказал он. — Сколько человек ты сможешь взять на свои корабли и как быстро перевезешь их в Лиссабон?

— Сотни по полторы на каждое. Перевезу за неделю, — ответил я.

— Всего за неделю?! — удивился герцог Ланкастерский.

— Если не будет шторма, то дней за пять-шесть, — признался я. — В это время года возле Иберийского полуострова часто дуют так называемые португальские норды — сильные северные ветра, попутные, благодаря которым быстро доберемся до Лиссабона.

— Ты не откажешься помочь моим союзникам португальцам в их борьбе с вашим союзником кастильцами? — поинтересовался Джон Гонт.

— Я теперь сам по себе. Мой союзник тот, кто мне платит, — произнес я слова, ласкающие слух любого феодала. — Тем более, что с португальцами и меня раньше были очень хорошие отношения.

— Я готов заключить с тобой два контракта, — сказал герцог Ланкастерский. — Один — на перевозку шести сотен моих лучников в Лиссабон, а второй — на наем на все лето тебя вместе с твоими людьми и бомбардами для участия в войне в Португалии. Что ты на это скажешь?

— Что дело только в цене, — ответил я.

Вечером на мою бригантину привезли мешки с серебряными монетами — оплата перевозки войск, аванс за контракт на службу отряда из ста человек и двенадцати пушек, которые в договоре были названы бомбардами, вместе с обслугой и оплата всего привезенного на четырех бригантинах груза. Как только последняя бочка с вином коснулась днищем пристани, на бригантины началась погрузка английских лучников. Командовал ими Ричард Пембридж — старый вояка с небольшим отростком, оставшимся от левого уха. Как ни странно, он не прятал изуродованное ухо под длинными темно-русыми волосами, собирал их сзади в конский хвост, перевязывая алой ленточкой, довольно чистой. Борода у него была короткая, какие обычно носили рыцари из Гиени.

— Служил в Аквитании? — спросил я Ричарда Пембриджа.

— Угу, — промычал он.

Что ж, неразговорчивый попутчик лучше навязчивого болтуна.

46

Город Лиссабон теперь столица королевства Португалия. Может, он и стал больше, но это не было заметно. Все прошлое лето его осаждали кастильцы, которые, уходя, сожгли предместья. Помогла осажденным не столько их стойкость, сколько чума, разразившаяся в лагере осаждавших. Нет пока и Иисуса Христа на мысе на противоположном берегу Тежу. Монумент будет сделан по образу и подобию бразильского, что высится над Рио-де-Жанейро, только меньшего размера, так сказать, пропорционального территории страны. В порту стояло много судов, которые португальцы называли просто нао (корабль), а я классифицировал, как каравеллы. Они были небольшие, около двадцати метров в длину и пять-семь метров в ширину, то есть, соотношение длины к ширине было примерно, как три к одному, и имели по три-четыре мачты с латинскими парусами. У некоторых на фок-мачте был прямой парус. Следуя по заливу Мар да Палья, я обратил внимание, как ловко маневрируют каравеллы, какой у них легкий ход, если так можно выразиться. Единственная страна, где мой опыт по строительству судов не был забыт полностью. Разве что триселя заменили на латинские паруса и корпус сделали шире, чтобы суда стали более остойчивыми.

Английских лучников, а вместе с ними и нас, лиссабонцы встретили радостно. Может быть, немалую роль в этом сыграло то, что прибыли мы на Пасху. Эдакое очень символичное появление. Не думаю, что мы являлись такой уж грозной военной силой. Важен был сам факт помощи со стороны герцога Ланкастерского. Именно герцога, а не Англии. В Португалии опять был «защитник отечества». На этот раз им стал Жуан, магистр Ависского ордена, бастард, сводный брат короля Фердинанду Первого, почившего два года назад и не оставившего законного наследника мужского пола. На трон Португалии претендовал зять покойного короля Хуан, король Кастильский. Португальцы произносили и его имя, как Жуан, так что это была битва тезок. Население королевства разделилось на два лагеря. Как я понял, португальцы сражались в данном случае не за кандидата на престол, а за слияние двух королевств или независимость. За слияние была знать, за независимость — горожане и крестьяне. Опыт научил меня, что выигрывает тот, на чьей стороне знать и горожане, а проигрывает тот, на чьей стороне крестьяне. В данном случае мой опыт подсказок не давал.

Я снял двенадцать пушек с кораблей, по три с каждого, и большую часть пороха, ядер и картечи, а также сократил на них количество арбалетчиков на сотню человек и артиллеристов на четыре десятка. Все четыре бригантины пойдут в балласте в ЛаРошель, где пополнят количество пушек, боеприпасов и членов экипажа, после чего возобновят торговлю с Бристолем, где, благодаря герцогу Ланкастерскому, для моих кораблей введен льготный режим пошлин и гарантирована неприкосновенность в случае начала войны между Англией и Францией. Осенью или раньше, если я дам знать, одна бригантина прибудет в Лиссабон и заберет нас.

Два дня мы провели в наполовину разрушенной деревне рядом с Лиссабоном. Меня так и подмывало сходить в город, посмотреть на бывшие свои дома, узнать, что стало с моими потомками. Удерживал принцип не возвращаться туда, где был счастлив. Да и нет пока знаменитых лиссабонских трамваев, в которых, по моему глубокому убеждению, приучают жителей города с детства к штормовой качке, а подниматься на Замковый холм пешком как-то не по кайфу. Лошадьми нас снабдили только перед самым выходом. Мне, по моему требованию, привели темно-гнедого жеребца, крупного. На этом его достоинства и заканчивались. Скотина была норовистая и ленивая. Как догадываюсь, второе порождало первое. Первые два дня пути я только тем и занимался, что вбивал жеребцу плетью и шпорами, что я упрямее и ленивее. На третий день он смирился со злой долей. Арбалетчикам достались неказистые низкорослые лошаденки. На таких когда-то скакали местные альмогавары. Видимо, с тех пор португальцы так и не научились выращивать хороших лошадей. В пятнадцать телег, которые нам выделили под пушки и боеприпасы, запрягли и вовсе по паре мулов. Утешало только то, что командиру английских лучников Ричарду Пембриджу конь достался еще хуже, чем мне, а поклажу его лучников везли мулы и ослы. Вышедшие с нами лиссабонские ополченцы и вовсе сами тащили свои вещи. На примерно тысячу человек было не больше десятка ослов и мулов и всего одна кляча, которая с трудом тащила двуколку, нагруженную вяленой рыбой — основной едой этих солдат. Нам, в отличие от них, выдали еще и муку, из которой мои арбалетчики на привалах пекли лепешки и угощали ими ополченцев. Я догадывался, что снабжение будет на подобном уровне, поэтому взял с бригантин запасы еды и прикупил в городе четырех бычков — по одному на каждый день перехода.

Путь наш был на Коимбру. Там сейчас находился вновь испеченный король Португалии, и там собиралась португальская армия, чтобы дать отпор кастильцам. Говорят, у Хуана Кастильского очень большая армия, к которой присоединился двухтысячный отряд французских латников. Дома, из-за перемирия с Англией, им делать было нечего, а здесь маячил шанс разбить и разграбить слабого противника. Впрочем, ради шанса легко разбогатеть французские латники забили бы на войну с англичанами.

Бывшая столица королевства, потеряв свой статус, начала увядать. Видимо, источник энергии начал иссякать. Вроде бы домов в ней стало больше и постройки дороже, а всё равно складывалось впечатление, что это блестящая пудра, маскирующая морщинки. Разве что университет придавал городу немного бодрости. Студенты здесь были такие же шумные, как парижские, но менее агрессивные. А может, забияки подались на войну, причем на разные стороны баррикад. Гражданская война — это когда правой рукой бьешь себя по левой щеке, а левой рукой — по правой щеке. Разместив свой отряд на равнине неподалеку от города и рядом с лесом, чтобы не было проблем с дровами, я вместе с Ричардом Пембриджем отправился на встречу с Жуаном Первым, новым королем Португалии. Пока мы добирались до Коимбры, здесь собрались так называемые представителя народа Португалии, то есть, приверженцы великого магистра Ависского ордена, и доверили ему управлять собой и страной. Жил Жуан Первый в том же скромном жилище, что и его предок Афонсу Первый. Мне показалось, что с тех пор не поменялось ничего, даже мебель та же самая.

Когда мы вошли в здание, я на автомате подсказал Ричарду Пембриджу, шагавшему впереди:

— Налево.

Сопровождавший нас фидалгу английский язык не знал, но понял, что я сказал, и посмотрел на меня подозрительно. Как понимаю, здесь опасались наемных убийц, которых мог заслать Хуан Кастильский. Этот простой и эффективный способ решения проблем уже был в ходу в Западной Европе. Крестоносцы познакомились с ассасинами на Ближнем Востоке и переняли их результативные методы ведения войны. Благодаря ли моей подсказке или здесь со всеми так обращались, нас заставили сдать кинжалы охране.

Трон тоже был старый. Может быть, тот же самый, но с уверенностью сказать не могу. На нем сидел мужчина двадцати восьми лет с гладко выбритым и, как мне показалось, бабьим лицом. Скорее всего, такое впечатление сложилось из-за черной шапки, напоминающей перевернутый горшок. Во Франции в подобных ходили женщины. У самозваного короля были немного выпученные, темно-карие глаза, тонкий, не очень длинный, острый нос, узкие поджатые губы, небольшой округлый и выпирающий подбородок. По виду скорее монах, чем рыцарь. Поскольку духовные ордена в последнее время не воевали, в роли магистра он был на своем месте. Усидит ли Жуан на троне — я с уверенностью сказать не мог. Помнил, что Португалия какое-то время была частью Испании, но запамятовал, когда началась и закончилась оккупация. Одет король в красную шерстяную котту, длинную, напоминающую рясу. На ногах пулены с золотыми пряжками. Из украшений имел три золотых перстня: печатка на среднем пальце правой руки и два с красными гранатами на указательном и безымянном левой. Слева от него, возле стены сидели на лавке, покрытой ковровой подстилкой, два епископа и два аббата, а справа — пять рыцарей. Кресты у священнослужителей были серебряные, у епископов чуть большего размера. Рыцари одеты в котты короче, чем у короля, но тоже красные, причем шерстяная ткань была не самая лучшая. Большая часть ларошельских купцоводевалась и украшалась богаче, чем король Португалии, не говоря уже про его свиту.

— Я рад, что мой брат Джон, герцог Ланкастерский, регент короля Англии, прислал вас на помощь мне и моему народу, ведущему жестокую войну с агрессором, который, вопреки закону, посягает на наши земли! — ответил Жуан Первый на наше приветствие (его речь на английский язык переводил монах в скромной черной рясе, стоявший слева и чуть позади трона), после чего предложил нам занять места перед его рыцарями.

Там на лавке лежали две маленькие красные подушки, как догадываюсь, положенные специально для нас. Ричард Пембридж сел ближе к королю.

Расспросив моего попутчика о здоровье Джоан Гонта и Ричарда Второго, король Португалии обратился ко мне:

— Мне сказали, что ты француз. Так ли это?

— Нет, — ответил на португальском языке, который немного изменился с тех пор, как я здесь не был. Грубо говоря, в нем стало больше звуков «у», «ж» и «ш». — Меня называют Венецианцем, хотя и это не совсем верно. Я вырос рядом с землями республики.

— Мне без разницы, кто ты, если будешь служить верно и храбро, — сказал он, хотя было заметно, что мои слова и особенно знание португальского языка уменьшили его подозрительность. — Ты привез двенадцать бомбард?

— Да, — подтвердил я. — Только они мало подойдут для разрушения стен замков. Их лучше применять против солдат.

Португальские рыцари переглянулись. Я видел здесь рибадекины, которые используют против живой силы, но, видимо, бомбарды, по их мнению, предназначены только для захвата крепостей.

— Герцог Джон на личном опыте убедился, как я умею их использовать, после чего нанял меня и прислал сюда, — рассказал я.

Ричард Пембридж кивнул, подтверждая мои слова. Наверное, был на одном из кораблей герцога, когда мы встретились в Ла-Манше. За все время путешествия английский рыцарь не обмолвился об этом ни полслова, хотя виделись мы каждый день, ел он за моим столом. Зато во время рейса внимательно и подолгу разглядывал пушки, не задавая вопросов. Я пушки не прятал, потому что секрет был не в них, а в порохе.

— Нас ждет тяжелая и продолжительная война. Жуан Кастильский имеет большую армию. Тех, кто поможет мне одолеть ее, отблагодарю по-королевски, — сообщил король Португалии.

На счет тяжелой и продолжительной войны я не сомневался, а вот щедрость по-португальски могла оказаться с сюрпризами, скорее, неприятными. Утешало то, что со мной расплатится герцог Ланкастерский. Не понимаю, зачем он оказывал помощь португальцам?! Я давно убедился, что помогать людям глупо: получится — не запомнят, не получится — не забудут.

47

Странная у меня память. Я быстро забываю лица и имена, но никогда не перепутаю голоса и клички; через несколько дней не смогу вспомнить номер дома и название улицы и района, в которых побывал, но, попав туда через несколько лет, сразу найду этот дом. Вот и сейчас я точно знал, что был здесь раньше. По этой дороге я ездил завоевывать себе новые владения в Португалии. Интересно, кому они сейчас принадлежат?

Рядом со мной скачет Жуан Фернандеш Пашоку — командир португальского отряда. Ему тридцать два года. Черноволос и кареглаз, но лицо круглое и нос картошкой. Он постоянно шмыгает этим носом, хотя сопли вроде бы не текут. На нем поверх кольчуги из тонких колец бригандина такого же качества, как у моих арбалетчиков. На ногах сварные набедренники и поножи. Шлем-бацинет без забрала висит на передней луке седла, старого и потертого. Вооружен саблей, топором, кинжалом и четырьмя дротиками, сумка с которыми приторочена к седлу сзади и справа. Португальцы не используют длинные копья, которые хороши против построенной пехоты или всадника, скачущего на тебя с таким же копьем, но не против легкого и подвижного всадника, который уклоняется от столкновения, как обычно воюют арабы. Кроме командира, в полутысячном отряде еще два рыцаря, сотня альмогаваров, а остальные — пехотинцы, вооруженные и защищенные очень плохо. Это добровольцы из провинции Бейра, по которой мы движемся, горожане и крестьяне. С одной стороны их трудно считать хорошими воинами, а с другой — морально-волевые качества иногда важнее оружия и брони. Я надеюсь, они не разбегутся сразу, продержаться хотя бы несколько минут, прикрывая мои пушки. Мы направляемся к городу Визеу, который захватили кастильцы. Как сообщил гонец, врагов около тысячи: сотня рыцарей, две-три сотни альмогаваров и пехота. Это один из отрядов, направленных королем Хуаном, чтобы наказать непокорных подданных, коими он считает португальцев. Ричард Пембридж пошел отбивать нападение другого такого отряда. Ему тоже придали полтысячи португальских добровольцев. Впрочем, хотя командиром нашего отряда считаюсь я, мои приказы выполняются только после того, как продублирует Жуан Пашоку, хотя отдаю их на португальском языке.

Судя по клубам дыма на горизонте, город уже разграблен и подожжен. Португальцы стараются не смотреть на дым. Среди них есть жители Визеу. Кто-то наверняка потерял родных и близких. В таких случаях свойственно предполагать худшее и надеяться на лучшее. «Не замечает» клубы дыма и Жуан Пашоку. Только шмыгает чаще, чем вчера, когда дыма не было видно. Глаза его уперлись на дорогу впереди, наезженную, с тремя колеями от колес арб. Средняя колея более широкая и глубокая, поскольку по ней проезжают левые колеса арб, движущихся в оба направления. Склоны слева и справа от дороги покрыты густым и пока еще зеленым максвисом.

— Мне сказали, что все знатные присоединились к кастильцам, — говорю я Жуану Фернандешу Пашоку, — а ты почему с нами?

Своим вопросом я как бы делаю ему комплимент, причисляя к знатным, а с другой как бы даю понять, что не очень ему доверяю. Это маленькая месть за то, что не доверяет мне.

Португальский командир два раза шмыгает носом, после чего признается:

— Не люблю кастильцев.

Португальцы, несмотря на свою бедность, а может быть, именно благодаря ей, менее расчетливы, чем французы или англичане. Симпатии-антипатии для них важнее денег. Впрочем, дело может быть всего лишь в количестве монет. Не хотят размениваться из-за мелочевки.

Скакавшие впереди альмогавары остановились, разъезжаются к краям дороги, образуя посередине проезд, по которому к нам скачут двое разведчиков. Скачут давно, кони устали.

Оба резко останавливаются перед Жуаном Пашоку, докладывают ему:

— Кастильцы вышли из Визеу с большим обозом и пленными, направляются к себе.

Португальский командир задумывается. Мы собирались захватить врага возле города, надеялись на помощь жителей. Теперь надо менять план. Жуан Пашоку явно не знает, что предпринять, но не хочет в этом признаться.

— По ходу их движения есть долина, удобная для конной атаки? — спрашиваю я.

Португальский командир ненадолго задумывается и отвечает:

— Есть. Возле Транкозу.

— Мы успеем добраться туда раньше их? — задаю я второй вопрос.

— Успеем, — уверенно отвечает один из дозорных — молодой мужчина с наглым, разбойничьим лицом. — Они очень медленно движутся.

— У нас меньше конницы, — напоминает Жуан Пашоку.

— Поэтому нам и нужна такая долина, — говорю я, не собираясь объяснять ему свой план. — Веди нас туда.

Он дважды быстро шмыгает носом и кричит передовому отряду альмогаваров, чтобы на следующем перекрестке повернули налево, в сторону Транкозу.

Долина была идеальна для моего плана. Она даже немного наклонена в нашу сторону, чтобы врагу было легче разогнаться. Португальский командир порывался объяснить мне, что на такой позиции кастильцы сомнут нас в два счета, но спокойствие моих людей останавливало его. Артиллеристы успели установить пушки и сделать невысокие бруствера из земли и бревен. Они расставили бочки с уксусом, разведенным водой, ящики с порохом и картечью, сложили горкой ядра. Действовали уверенно и неторопливо, благо время на подготовку у нас было. Португальские пехотинцы расположились между орудиями и позади них, а альмогавары — на флангах. Наблюдали за артиллеристами, как за колдунами. Пока что пушки для местного населения — это что-то сверхъестественное.

Кастильцы двигались без разведки. Уверенные в собственной безопасности, они сильно удивились, заметив впереди наш отряд, который перекрыл им путь. Солнце уже клонилось к горизонту, а кастильцам надо было еще добраться до Транкозу, чтобы не ночевать в поле, поэтому они быстро перестроились для атаки. Вперед выдвинулись рыцари. За ними и на флангах сгруппировались легкие кавалеристы. Пехота шла сзади. Обоз из нескольких десятков арб и телег, большое стадо скота и толпа пленных остались на краю долины под охраной полусотни пехотинцев.

Сперва рыцари двигались медленно, чтобы пехота не отставала. Они о чем-то весело переговаривались, уверенные в быстрой победе. Легкий ветерок развевал разноцветные баннеры и пенноны. Казалось, к нам приближается праздничная процессия, может быть, свадебная. Что ж, некоторые поэты сравнивают сражение со свадьбой. Свадьбой со смертельным исходом. Когда до нас осталось метров двести, всадники начали медленно разгоняться. Копыта стучали вразнобой, поэтому гул был не очень громкий.

Португальцы напряглись, выставили вперед пики, готовясь отразить навал конницы. Пики у них короткие, всего метра два с половиной. Такими бронированного коня и всадника не остановишь. Да и копье у рыцаря в полтора раза длиннее. Разогнавшись, он протаранит все четыре шеренги пехотинцев.

— Первая батарея, огонь! — приказал я.

Пушки двух батарей я поставил через одну. Так будет шире зона поражения во время залпа каждой батареи.

Прогрохотало так, что почти все португальские пехотинцы пригнулись, а привязанные позади строя лошади забесились, причем одна оборвала повод и дернула наутек. Нестройный залп выбросил клубы черного дыма и порции свинцовых шариков. В рядах кастильцев раздались крики, стоны, ржание раненых и испуганных лошадей. Сквозь просветы в быстро рассеивающемся дыму было видно, как бьются на земле раненные лошади и люди, как уцелевшие, но испуганные животные скачут в обратную сторону, не слушая седоков, как статуями замерли пехотинцы.

Обслуга первой батареи сноровисто и быстро перезаряжает пушки, словно не замечая врагов, мечущихся метрах в ста пятидесяти от них. Время работает на нас.

Суета и паника постепенно ослабевают. Кастильский рыцарь на крупном гнедом коне, уцелевший во время залпа, громко крича, сзывает к себе солдат. Ему удается увлечь за собой людей.

В тот момент, когда кастильцы начинают движение вперед, я кричу, чтобы преодолеть еще не затихший в ушах звон:

— Вторая батарея, огонь!

Второй залп, как мне кажется, наносит еще больше урона. Всадников осталось всего человек двадцать. Остальные либо сбиты с коней, либо лишились их. Основательно поредели и ряды пехоты. Теперь уже некому звать кастильцев в атаку, но и отступать они пока не решаются. Может быть, от удивления и испуга потеряли способность соображать разумно. Проходит минуты полторы-две. За это время артиллеристы первой батареи заканчивают заряжать пушки.

— Первая батарея, огонь! — ору я.

Второй батарее стрелять еще раз не понадобилось. Оставшиеся в живых несколько кастильских всадников и сотни три пехотинцев, побросав щиты и копья, побежали в сторону своего обоза. Бежали плотной толпой, не догадываясь, что так становятся более удобной мишенью. Впрочем, тратить на низ картечь или ядра я не счел нужным.

— Альмогавары, в атаку! — приказал я.

Оба португальских рыцаря, командовавшие каждый своим флангом, казалось, не услышали мой приказ. Они зачарованно смотрели на гору трупов и раненых людей и лошадей, которая шевелилась и стонала, ржала, рыдала, материлась…

— В атаку! — задорно, звонким юношеским голосом крикнул Жуан Пашоку, который стоял неподалеку от меня, и побежал за удирающими кастильцами, не дожидаясь, когда приведут его лошадь.

Вслед за ним побежали пехотинцы. Только после этого очухались альмогавары и поскакали за врагом. Они быстро настигли кастильских пехотинцев и принялись колоть дротиками и рубить саблями склоненные головы и ссутуленные спины. Спаслось не больше сотни кастильцев, причем половина из них — охранники обоза, которые, обрезав постромки, высвободили упряжных лошадей и ускакали на них. Португальские пехотинцы занялись добиванием раненых кастильцев. Перерезали глотки всем подряд, и простым солдатам, и рыцарям. В плен никого не брали.

Мои артиллеристы тем временем чистили стволы пушек. Они знали, что не лягут спать, пока не сделают это, поэтому спешили закончить по-светлому. Несколько арбалетчиков пошли на поле боя, чтобы отрезать у убитых лошадей лучшие куски мяса и приготовить ужин. Было понятно, что застрянем здесь до тех пор, пока не соберем трофеи. У кастильцев и броня, и оружие получше. Уверен, что к следующему бою отряд Жуана Пашоку будет снаряжен намного достойнее, как и положено отважным победителям.

48

После сражения под Транкозу больше никто из португальцев не смотрел на меня с плохо скрытой подозрительностью и приказы мои выполняли сразу, не дожидаясь дублирования Жуаном Пашоку или другим португальским рыцарем. Наш отряд теперь называли «Венецианскими дьяволами». О том, что я не венецианец, никто и слушать не хотел. Такими опасными орудиями могли управлять только образованные и хитрые венецианцы. Даже если они приплыли из Ла-Рошели. Нам заменили лошадей и телеги на лучшие, предоставили удобное жилье и отменное питание. Больше месяца мы только тем и занимались, что ели и спали. Ждали, что предпримут кастильцы.

По данным разведки, король Хуан Первый собирал в приграничном районе свою армию, готовясь к нападению. К нему присоединились три тысячи французских латников и много рут бригантов, оставшихся во Франции без работы. Португальцы пытались угадать, куда поведет армию король Кастилии — на Коимбру или опять на Лиссабон? Большая часть командиров высказывалась за второй вариант и предлагала отправиться в столицу и подготовить ее к осаде. За крепкими городскими стенами наша маленькая армия имела шанс отразить нападение. Меньшая часть, включая коннетабля Португалии, носившего титул «Защитник Отечества», Нуну Альвареша Перейру — двадцатипятилетнего мужчину, худощавого, высокого, с черными волосами, усами и бородкой клином, тонким длинным носом, впалыми щеками и чувственными губами — считала, что столица не выдержит вторую осаду, что лучше встретить врага в поле. Спросили и мое мнение.

Поскольку я видел, чем может закончиться осада Лиссабона, а вовремя смыться оттуда шансов не будет, потому что кастильский флот перекроет подходы с моря, поддержал коннетабля:

— В Лиссабоне они возьмут нас измором, а на открытой местности будет возможность для маневра. Не сумеем выиграть сражение (в чем я не сомневался), будем уничтожать их армию, нападая на отдельные отряды, обозы, как французы поступали с английскими шевоше. Вы ведь лучше знаете местность, и поддержка населения обеспечена. Сделаем так, чтобы у них земля под ногами горела, чтобы из лагеря выходили только очень большими отрядами. Оставшись без продовольствия и добычи, кастильцы и особенно французы сразу захотят вернуться домой. Они ведь идут сюда не для того, чтобы умереть зазря.

— Отступить в Лиссабон мы всегда успеем, — сделал вывод король Жуан Первый.

— Как только узнаем, куда они пойдут, встретим их в удобном для нас месте и дадим бой, — предложил Нуну Перейра.

— Выдвигайся в город Томар с основной частью армии, а мы присоединимся к тебе, когда станет понятно, что решили кастильцы, — приказал король Португалии.

Кастильцы решили напасть на Коимбру, старую столицу Португалии. Видимо, не сумев захватить Лиссабон, Хуан Первый решил короноваться в Коимбре. По данным нашей разведки, более пятнадцати тысяч конных и пеших с огромным обозом двинулись от Селорику-да-Бейры в нашу сторону. За день проходили не более пятнадцати километров, грабя и сжигая все на своем пути. Впереди них двигалась большая толпа беженцев. Многие мужчины примыкали к нашей армии, а женщины и дети шли дальше, в Лиссабон. Король Жуан послал делегацию к королю Хуану с предложением мира, но на условии отказа от притязаний на корону Португалии. Предложение сочли признаком слабости. Пока делегацию мурыжили в ставке короля Кастилии, его армия медленно и уверенно продвигалась в сторону старой столицы.

Португальцы решили встретить врага возле селения Алджубаротта, неподалеку от города Лерия. Там было прекрасное место между двумя холмами. Выбор одобрили все командиры. Ричард Пембридж предложил нарыть перед нашими позициями рвов и ям-ловушек. В долине недавно скосили пшеницу, оставив высокую стерню, так что замаскировать ловушки будет не трудно. Англичане стали большими специалистами в таких делах. Не зря я учил их этому много лет назад.

Я вспомнил, как воевал в Англии, и предложил усовершенствовать ловушку:

— Давайте оставим проход между ямами и с помощью отступающего отряда заманим на них кастильских рыцарей. Пометим проход прутами, которые будут лежать на земле. Рыцари вряд ли заметят их.

— Наши тоже могут не заметить в высокой стерне, — возразил Нуну Перейра. — Лучше воткнуть вешки, а замыкающие выдернут их и отшвырнут подальше.

На том и сошлись. За исключением отряда альмогаваров, которые должны будут заманить врага в ловушку, остальные всадники перед боем спешатся и займут позиции впереди и в центре построения, между моими пушками и португальскими рибадекинами и позади нас. За ними встанут пехотинцы-копейщики, а выше по склону — арбалетчики. Английские лучники, разделенные на два отряда, расположатся на флангах.

Пока что солдаты и крестьяне из соседних деревень рыли и маскировали рвы, большие и глубокие «волчьи ямы», в дно которых втыкались заостренные колья, и множество маленьких ямок, рассчитанных на попадание в нее лошадиной ноги. Даже если у боевого жеребца срастется такой перелом, для боя конь уже будет не годен. Дождей давно не было. Рыжеватая земля тверда, как камень. Да и камней в ней многовато. Представляю, каково крестьянам обрабатывать такие поля. Зато не могу представить, каково это быть крестьянином. Ни за что бы не согласился. Лучше уж кочевником. Перед пушками и пехотинцами соорудили частокол из кольев и установили телеги и арбы, нагруженные камнями. Колеса поставленных рядом телег связали веревками. Главное было остановить навал рыцарской конницы. С пехотой будет легче разобраться.

Кастильская армия прибыла на следующий день. Ближе к полудню появилась разведка — десятка два альмогаваров. Они приблизились метров на четыреста, остановились. Рассматривали внимательно и долго. Казалось, хотят на всю жизнь запомнить нашу позицию. Потом три человека развернулись и поскакали в обратную сторону, а остальные медленно отъехали на противоположный край долины, который был примерно в километре от нас.

— Пора отправлять альмогаваров, — сказал Нуну Перейра, который стоял рядом с королем немного выше склону.

— Делай, как считаешь нужным, — разрешил ему Жуан Первый и сказал кому-то из своей свиты, не видимому мне: — Пусть откроют бочки с вином и напоят солдат.

Отряд альмогаваров находился сейчас за нашим правым флангом. Им первым налили вина. Заодно напоили им лошадей, чтобы бегали резвее. Наблюдая за португальскими альмогаварами, я вспомнил Каталонскую компанию. Издали португальцы были похожи на каталонцев. Такие же седла с короткими стременами, такая же посадка, такое же вооружение и такие же невзрачные лошаденки. Быстро разогнавшись, они поскакали за кастильскими разведчиками, которые сразу драпанули к своей армии, оставляя за собой облачко рыжеватой пыли. Португальские альмогавары подняли еще больше пыли. Вскоре она совсем закрыла их, а когда осела, в долине не было уже ни одного всадника. Они скрылись за поворотом дороги, которая огибала холм.

Тома подал мне серебряный кубок с белым вином. Я отсалютовал им королю и коннетаблю Португалии. У первого в руке был золотой кубок, у второго — серебряный. Они молча отсалютовали мне в ответ. Все их внимание было сосредоточено на дороге, по которой ускакали наши альмогавары. Вино было теплое и не очень хорошее, с кислинкой. Я пил его небольшими глотками. С кислым вином у меня всегда ассоциируется одесский пляж Ланжерон, на который мы, курсанты мореходки, ходили купаться. По пути покупали в магазине сухое вино, дешевое и низкокачественное, которое мы называли «кисляком». Оно был разлито в бутылки емкостью по семьсот грамм. Такая бутылка свободно помещалась в, казалось, безразмерный карман хлопчатобумажных штанов рабочей формы, только часть узкого горлышка торчала наружу. Мы прикрывали горлышко подолом фланки, не заправленной, вопреки уставу, в штаны. Все-таки мы не салаги какие-то, чтобы строго соблюдать форму одежды! Новую темно-синюю форму мы получали в начале учебного года, осенью, а к лету она становилась бледно-голубой, издали похожей на модные тогда потертые джинсы. Обувь на весь год была одна — черные ботинки из кожзаменителя, тяжелые и теплые. Летом через полчаса ходьбы в них носки становились мокрыми. На пляже мы выбирали место на гальке, подальше от курортников, чтобы не травить их казарменными ароматами, и, искупавшись в море, лихо пили кислое вино из горлышка, чувствую себя бывалыми морскими волками, у которых грудь поросла водорослями, а задница — ракушками.

Португальские альмогавары появились внезапно. Они словно бы материализовались сразу метрах в ста от поворота дороги. Может быть, так показалось потому, что они остановились. Ждут отставших кастильцев.

— Приготовиться к бою! — приказал я своим артиллеристам и приданным мне португальским рибадекинистам.

Пушкари засыпали порох в запальное отверстие и зажгли фитиля. Всё остальное уже давно готово. Пушки заряжены картечью, рибадекины — круглыми тяжелыми пулями, по одной на ствол. С их плохим порохом такая пуля на расстоянии метров тридцать-сорок прошибает любой доспех. Я им дал своего пороха на три заряда. Теперь могут увеличить дистанцию верного поражения метров до ста.

Кастильские латники скакали плотным строем. Точнее, значительную часть их составляли французские и португальские рыцари. Знатные фидалгу за редким исключением приняли сторону Хуана Кастильского, а горожане — Жуана Португальского. Так что это была война не только за португальский престол, но еще и между старой силой — рыцарями и новой — купечеством и мастеровыми. Увидев наши позиции кастильцы не остановились, как мы опасались. Они продолжили скакать за удирающими, португальскими альмогаварами. Не возникло у них мысли и спешиться. Видимо, французские рыцари после разгрома фламандцев опять уверовали в непобедимость тяжелой конницы, а остальные постеснялись отстать от них. Как бы там ни было, лавина из пяти-шести тысяч защищенных броней всадников неслась в нашу сторону, медленно набирая скорость. Стук копыт слился со звоном металла, создавая неповторимый гул, от которого у меня раньше учащенно билось сердце. Теперь я слушал эту мелодию войны спокойно. Знал, что в моих силах изменить ее.

Альмогавары проскочили, сделав два поворота, по узкому проходу между ямами и рвами. Замыкающие повыдергивали вешки, оставив преследователей без ориентиров. Впрочем, я уверен, что кастильские латники не заметили эти маневры. Обзор из шлема не такой уж хороший. Видишь только крупные цели. Отряд португальских альмогаваров и наши позиции они видели и скакали в нужном направлении.

Ямы-ловушки были вырыты на разном удалении от наших позиций, поэтому лошади падали не одновременно. Только добравшись до первого рва, который был длиной метров восемьсот, сразу почти вся первая линия наступающих вдруг как бы исчезла на время. Сквозь гул копыт прорвался громкое, пронзительное ржание лошадей, раненых и покалеченных. Из всех звуков войны этот был для меня самым неприятным.

— Первая батарея, огонь! — скомандовал я.

Пушки выстрелили немного вразнобой, но эффект был всё равно впечатляющий. Передние кастильские латники словно врезались в невидимую стену. Попадали лошади и всадники. Уцелевшие попытались развернуться и ускакать подальше из этого ужаса, но на них напирали задние.

Я подумал, что среди наступавших могут быть мои наследники. В Коимбре я достал книгу с перечнем рыцарских родов Португалии. Оказывается, мои потомки здорово расплодились за двести с лишним лет. Многие были сейчас на стороне кастильцев. Возможно, наступают в первых рядах.

— Вторая батарея, огонь! — отдал я второй приказ.

Даже сквозь клубы черного дыма было видно, что этот залп оказался еще эффективнее. Несколько сотен всадников посыпались на землю, словно яблоки с тонкой яблони, которую сильно тряхнули. В придачу с двух сторон на них летели тучи длинных стрел. Лучники стреляли так быстро, что в воздухе образовался как бы подвижный мост из летящих стрел, соединяющий английских лучников и кастильских латников. Начали стрельбу и мои и португальские арбалетчики. Болты летели не так часто, зато поражали точнее и сильнее.

— Рибадекины, огонь! — приказал я.

Залп восьми рибадекинов впечатления не произвел. Пули затерялись среди болтов и стрел, а грохот выстрелов — в криках и стонах людей и ржании лошадей.

Месиво из людей и животных всё ещё продолжало ползти в нашу сторону, но медленнее. Оно доползло до второго рва, который был метрах в пятидесяти от наших позиций. К тому времени первая батарея успела перезарядить пушки. Залп в упор выкосил в рядах наступавших шесть впадин. Вторая батарея сравняла «гребенку», из-за чего создалось впечатление, что пушечные выстрелы отбросили наступающих на несколько десятков метров. Но это не остановило кастильцев. Они продолжали движение вперед. Спешенные вопреки своему желанию рыцари, прикрывшись щитами, медленно продвигались к нам. Пули из рибадекинов, болты и стрелы не могли остановить их. Это сделал третий залп из пушек, на этот раз из всех одновременно.

От их грохота у меня окончательно заложило уши, больше ничего не слышал, а дым, точно черный занавес, скрыл наступающих врагов. Я смотрел, как суетливо и беззвучно перезаряжают пушки артиллеристы, на стреляющих арбалетчиков, на выставивших наклоненные копья, спешенных рыцарей и пехотинцев, понимал, что враг там, за черным занавесом, но в голове настойчиво вертелся вопрос: а с кем они воюют?! Дым начал рассеиваться. Его место как бы занимали возвращавшиеся звуки. Стоны и ругань от боли. Они вылетали из покрывшего землю, толстого слоя окровавленных тел, человеческих и лошадиных. Слой этот вздувался и опадал, напоминая кипящую, густую жидкость. Изредка из него вырастал человек и тут же падал сам по себе или сраженный болтом. Лишь метрах в двухстах от наших позиций брели, покачиваясь, как пьяные, несколько рыцарей и хромали жеребцы, оставшиеся без всадников. Те, под кем лошади уцелели, быстро скакали к противоположному краю долины. Их осталось тысячи две. Теперь они двигались не плотной массой, а врассыпную, каждый сам по себе.

Король Жуан Первый, коннетабль Нуну Альвареш Перейра, португальские и английские командиры и солдаты смотрели вслед удирающим рыцарям кастильской армии и пока не понимали, что выиграли сражение. Они ждали, когда подойдет кастильская пехота, ждали продолжения сражения, так успешно начатого. Пехотинцы добили раненых врагов. В плен брали только французов. Лучники и арбалетчики собрали стрелы, чтобы было чем отражать следующую лавину. Но солнце клонилось к горизонту, а кастильская армия не появлялась. Вернулись разведчики и доложили, что кастильцы отступают. Эту весть встретили оглушительным и продолжительным ревом.

Я подумал, что это капитализм, используя вместо фанфар пушки, заявила о своем приходе. Появление нового оружия породило новые экономические отношения. Теперь для победы не нужны дорогой конь, доспехи, оружие и многолетние тренировки, чтобы умело пользоваться всем этим. Пушка стоит намного дешевле, а артиллериста можно обучить за несколько дней. В новом обществе рыцари из грозной силы превратятся в ряженых клоунов, которых почему-то еще долго будут принимать всерьез. Так уж повелось, что в прошлом даже подлецы и трусы героичнее, а после нас может быть только хуже.

49

Люди Средневековья привыкли во всем видеть промысел божий. Раз кастильцы проиграли сражение, умея большую армию, значит, их дело неправое, значит, бог на стороне португальцев. Следовательно, христианин обязан быть на стороне победителя. К королю Жуану Первому на поклон потянулись знатные сеньоры и бедные рыцари, представители городов и сельских общин, ранее поддерживавших кастильцев. У короля не случилось головокружения от победы. Он милостиво прощал раскаявшихся и награждал отличившихся. Само собой, не забыл и обо мне.

— У меня не хватит денег, чтобы оплатить твой вклад в победу, поэтому готов пожаловать тебе богатую сеньорию. Мой мажордом покажет тебе список сеньорий, конфискованных у предателей, выбери себе три любые, — предложил он.

Я выбрал и попросил вернуть их владельцам, простив предательство.

— Мне еще заплатит герцог Ланкастерский, так что в накладе не останусь, — сказал я.

— Почему ты это делаешь?! — удивился король Португалии.

— Они — мои дальние родственники, — ответил я. — У нас общий предок — мой тезка, первый граф Сантаренский, который получил этот титул, служа Афонсу, первому королю Португалии.

— Ты знаешь, я сразу почувствовал, что ты здесь не просто так. Сначала думал, что ты сторонник кастильцев, но потом, после победы при Транкозу, понял, что ошибался, — признался Жуан Первый.

— Я действительно не случайно здесь, — согласился с ним. — Хотел повстречаться со своими родственниками. К сожалению, встреча произошла на поле боя. Надеюсь, никого из них не убили мои пушки!

— Хорошо, я помилую всех потомков графа Сантаренского и верну им имения, если принесут мне оммаж, — пообещал король Жуан Первый. — В ближайшее время я оповещу их об этом.

Времени у него теперь было много. Армия под командованием Нуну Альвареша Перейры вторглась на территорию Кастилии, принуждая противника к миру, а король мог заниматься наведением порядка на своей земле. Теперь все беспрекословно выполняли его приказы.

Больше месяца мы провели в Коимбре, ожидая, что предпримут кастильцы. Противник бездействовал. После поражения, король Хуан Первый сначала бежал в Сантарен, а потом перебрался в Севилью. Он и раньше был не шибко воинственным, а теперь и вовсе стремительно превращался в пацифиста. Его армия разбрелась по домам залечивать раны, физические и душевные.

Поняв, что мои пушки в ближайшее время не понадобятся, я попросил короля Португалии отпустить меня в Лиссабон, куда со дня на день должны были прийти две мои бригантины. Мы тепло попрощались. Я пообещал, что в следующем году, если потребуется, приплыву снова и с большим количеством пушек. Нас снабдили на обратную дорогу продуктами и вином и выдали моим солдатам премиальные, по три золотых на брата. Монеты были порченые, с сильно заниженным содержанием золота. Нас утешала мысль, что Джон Гонт расплатится полновесными.

Бригантины уже стояли на рейде. По приказу короля Жуана Первого, городские власти щедро снабдили экипаж едой и виной, в портовых тавернах было много девиц, готовых за пару серебряных монет одарить любовью союзников, так что матросы согласны были ждать нас сколь угодно долго. Я нагрузил суда португальскими товарами. Купил заодно пробку, чтобы изготовить новый спасательный жилет. До часа Х оставалось еще несколько лет, но я привык готовить сани летом.

Обратная дорога не задалась. Опять-таки из-за португальских нордов. Теперь они дули навстречу и довольно сильно. Пришлось идти галсами. Ночью мы шли на северо-запад, в открытый океан, со скоростью три-четыре узла, а днем — на северо-восток, к Пиренейскому полуострову. Выйдя в районе порта Виго, я решил заглянуть в него. Может, какую добычу найдем. Всё интереснее, чем сражаться с противным ветром.

Город расположен в глубине бухты. Я заходил в этот порт в двадцать первом веке. В будущем здесь будут проживать тысяч триста ленивых и болтливых. В старой части города много узких улочек. Дома с плоскими крышами. Много старинных, причем давно не ремонтированных, иногда складывалось впечатление, что здесь недавно бомбили. Люди постарше сидят на террасах, потягивают винцо, сравнительно дешевое, а молодежь, как положено, целуется без перерыва на обед и прочую ерунду. Есть две примечательные статуи: единственная в мире сирена мужского пола и «Пловец» — тонкие, покрытые патиной, зеленоватые ноги, а рядом, мордой в каменную плиту, безрукое, цвета меди туловище с головой. Даже не могу представить, сколько нужно хлебнуть портвейна, чтобы так плыть. На горе старая крепость, но меня сломало туда переться. Зашел в морской музей, где за три евро нашел кое-что интересное — работающий дальномер. Стоял он возле окна, выходящего на бухту, так что я смог проверить его в действии. Это, конечно, не радиолокатор, но всё точнее, чем глазомер. Через бухту будет сооружен длинный подвесной мост. Пока что его нет. Зато есть три острова, на которые будут ходить паромы, возить любителей пляжного отдыха. Мне было не до пляжей, поэтому не посещал их.

Сейчас возле одного из островов, забыл, как он называется, стояли на якорях две небольшие трехмачтовые каравеллы. Они были похуже моих бригантин, но намного мореходнее и быстрее коггов, которые использовали ларошельские купцы. Я решил, что мне не помешает парочка таких. Когда мы приблизились к ним, на ходу пересаживая в баркасы группы захвата, две шлюпки отошли от каравелл, увозя на остров человек по пять в каждой. Ребята поняли, что к ним направляются с серьезными намерениями, и решили не подставляться за чужую собственность. Остальные члены экипажа, видимо, оттягиваются на берегу. Вот они обрадуются, когда обнаружат, что суда вместе с их барахлом исчезли!

Я тоже отправился на каравеллы, чтобы посмотреть, чем они загружены. Оказалось, что в трюмах обеих пшеница нового урожая. И крысы, черные, толстые. Где зерно, там и они. Отъелись так, что еле лапы переставляют. В порту стояло несколько судов, как парусных, так и гребных, но ни одно не осмелилось дать нам бой. Я оставил на каждой каравелле по десять матросов, чтобы следили за буксирными тросами и ставили/поднимали и убирали/опускали паруса. Обе каравеллы были взяты на буксир, после чего мы еще медленнее отправились сражаться с португальскими нордами. Благо до мыса Финистерре оставалось миль сорок, а дальше можно было ложиться на курс норд-ост и следовать им почти до Ла-Рошели.

На четвертый утро следования этим курсом ко мне в каюту пришел шкипер Эд Фессар. Я впервые видел его таким испуганным. Решил, что к нам приближается большой флот кастильцев.

— Много их? — спросил я.

— Пока один, — ответил шкипер.

— Всего один?! — удивился я, а потом начал понимать, что Эд Фессар имеет в виду не корабль. — Что случилось?

— Матрос заболел из тех, что были на каравелле. Черная смерть, — доложил шкипер.

— Ты не ошибся? — спросил я.

— Нет, — уверенно ответил он. — Вся моя семья от нее перемерла, один я выжил.

Матрос лежал на полубаке. Его вынесли из кубрика на куске брезента. Лицо потемнело, под глазами черные круги, а сами глаза расширенные и свирепые, как у разъяренного быка. Больной сипло и коротко дышал, часто кашлял, разбрызгивая красную от крови слюну. Остальные члены экипажа старались не приближаться к нему.

— Ложимся в дрейф, — приказал я. — Всем раздеться, искупаться в море и опустить в воду одежду, чтобы передохла вся живность.

Матросы опустили за борт старый парус для тех, кто не умел плавать. Они боязливо бултыхались в этом варианте бассейна. Вода уже была холодновата, но умирать никто не хотел. Всю одежду, связав линями и подвесив груз, опустили в море. Через несколько минут под водой передохнут вши, блохи, клопы и что там еще мои солдаты насобирали во время похода. Замочили и мою одежду, а я переоделся в шелковую рубаху и трусы.

С одной из захваченных каравелл никто не отзывался. На второй все были живы и здоровы. Я приказал обрубить буксир первой и поджечь ее. На тузике к ней подплыли два матроса и закинули на палубу горящие факела. Через несколько минут судно запылало. Ветер прижимал черный дым к синей воде. Может быть, кто-то из экипажа был еще жив, может быть, одолел бы болезнь, но кому суждено погибнуть в огне, тот не умрет от чумы.

Я был уверен, что меня болезнь не тронет. Во-первых, мои предки пережили ее и выработали иммунитет, который должен был перейти ко мне. Во-вторых, каких только прививок мне не делали в первой моей жизни! Иногда по несколько в день. Мне кажется, не осталось ни одной инфекционной болезни, от которой бы меня не привили. И всё-таки у меня появилось нехорошее предчувствие. На всякий случай я написал письмо-завещание и приказал лечь на курс ост, чтобы поджаться к берегу.

К вечеру ветер сменился на западный и усилился до штормового. Глядя, как подрастают волны, бьющие в корму бригантины, как высоко взлетают брызги, я вдруг почувствовал озноб. От нехорошей мысли тело мое мигом покрылось испариной. Как-то сразу я ослабел настолько, что с трудом поворачивал голову, словно налившуюся свинцом.

— Приготовь к спуску тузик, — приказал я Эду Фессару.

В расширившихся от страха глазах шкипера я прочитал свой диагноз. Попытался улыбнуться. Гримаса, видимо, получилась еще та, потому что Эд Фессар сразу отвел глаза. С трудом переставляя ноги, зашел в каюту, быстро, боясь потерять сознание, собрал то, что мне пригодится в следующей эпохе. Опоясался ремнем с кинжалом и саблей, пристегнул к нему серебряную флягу с вином. За пазуху засунул тубус с картой. Из брони взял только шлем и бригандину, а из оружия — еще лук со стрелами и винтовку с боеприпасами. Прихватил и туго набитый, кожаный мешок с золотыми франками, чтобы сразу построить судно и заняться мирной торговлей. Или почти мирной.

Тузик уже подвесили к стреле, чтобы опустить за борт. В него положили бочонок с водой и мешок, в котором, наверное, продукты. Я сам дошел до него, из последних сил переместил тело через борт, тяжело сел на дно.

В глазах было темно, поэтому я закрыл их и отдал последние приказы шкиперу Эду Фессару, который, в чем я был уверен, стоит рядом:

— На столе в каюте письмо. Отдашь его моей жене, — тяжело закашляв и чуть не захлебнувшись слюной, произнес тихо: — Опускайте тузик за борт.

Я чувствовал, как поднимаюсь в воздух. Кто-то придерживал лодку, чтобы она не раскачивалась. Затем был быстрый спуск, шлепок об воду, холодные брызги, которые, как мне показалось, с шипением ударились о мое раскаленное лицо. Вслед за ними на мое тело упали тали. Тузик дважды стукнулся бортом о борт бригантины, а потом свободно заколыхался на волнах. Меня словно бы убаюкивали, но я никак не мог заснуть. Мешал кашель, и рот наполняла солоноватая слюна. Я пытался вытолкнуть ее изо рта пересохшим языком, который она не увлажняла. Так и не смог, потому что потерял сознание.

* * *

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги 📚: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Content

Александр Чернобровкин
Бриганты. Том 2. Сенешаль Ла-Рошели

Александр Чернобровкин
Бриганты. Том 2. Сенешаль Ла-Рошели

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49