Евгений Германович Водолазкин

Оправдание Острова

Татьяне и Наталии

И земля сотрясется,

и воспламенится черная вода на Севере,

и потечет пылающая вода на Юге.

И будет лететь пепел с небес,

и сердца ваши обратятся в пепел.

Пророчество Агафона

© Водолазкин Е.Г.

© ООО «Издательство АСТ»

От издателя

Островную общественность недавно всколыхнуло известие о том, что знаменитая История Острова, первая отечественная хроника, имеет, оказывается, продолжение. Это сделало необходимым новое – полное – ее издание.

В своем прежнем виде История Острова публиковалась неоднократно. Она входит в школьные и университетские программы и давно уже успела разойтись на цитаты. «Мы еще посмотрим, чем всё это кончится», «Он понимал, что война способна возобновиться, поскольку был одним из тех, кто желал ее возобновить», «Счастливы времена, не вошедшие в анналы», «Ему, времени, спешить некуда» – эти фразы прочно вошли в нашу повседневность, так что не все уже помнят, что восходят они к хронике.

С полным текстом Истории Острова мы попросили ознакомиться Их Светлейших Высочеств Парфения и Ксению. Их суждения о публикуемом труде казались нам чрезвычайно важными, и они согласились ими поделиться. Записи незаметно приобрели дневниковый характер, чему мы несказанно рады, ведь любое слово княжеской четы – это слово самой истории. С позволения авторов заметки разбиты нами на фрагменты и опубликованы в качестве своего рода комментариев к тексту хроники.

События последнего года изменили первоначальные планы издания. Мы дожили до времени, когда древние пророчества начали сбываться. Время это не назовешь радостным, но оно многому нас научило. Мы стали мудрее, а в многой мудрости, по слову Екклесиаста, много печали.

Глядя на происходящее с нами, о сущности истории задумался и весь мир. Не только нашей истории – истории вообще. Этому способствовал и недавний выход фильма Оправдание Острова, снятого великим Жаном-Мари Леклером. То, что консультантами французского режиссера согласились выступить главные герои, многих вначале удивило, но грандиозный успех картины подтвердил, что это решение было правильным.

Сейчас, когда народ наш стоит на распутье, выход этой книги в свет имеет особый смысл. В свет – из тьмы нашего времени.

Глава первая

Феодор

Прежде у нас не было истории. Память хранила отдельные события, но только те, которые имели свойство повторяться. Оттого существование наше как бы шло по кругу.

Мы знали, что за ночью следует день, а за зимой весна. Эти круги дают светила, плавающие по небесной тверди, и предел их странствия год. Год был и естественным пределом нашей памяти.

Мы смутно помнили о страшных ураганах и землетрясениях, о свирепых зимах, когда замерзало Море, о междоусобных войнах и нашествиях иноплеменников, но когда они были, определить уже не могли.

Говорили только: это случилось однажды летом. Или же: это случилось весной, много весен тому назад. И оттого все ураганы слились для нас в один большой ураган, а междоусобные войны превратились в одну бесконечную войну.

С крещением мы услышали слово Священного Писания, а раньше слышали только ветхие слова друг друга. Эти слова рассыпа́лись в прах, ибо сохраняется лишь то, что записано, а до крещения и письменности не было.

А потом на Остров прибыли книги, и мы узнали о событиях, что были до нас, и это помогло нам понять события нынешние.

Теперь мы знаем, что человеческая история имеет начало и стремится к своему концу. С этими мыслями приступаем к изложению мимотекущих лет и событий.

Господи, благослови.

Парфений

Историю Острова писали монахи. Ничего удивительного: лишь сосредоточенный на вечности способен отразить время, а земное лучше всего понимает тот, кто думает о небесном. Да и время тогда было другим – вязким, тягучим. Не таким, как нынешнее. В детстве время медленное, оно тянется, но потом берет разбег и к концу жизни уже летит. Вещь, в общем, известная. Не похожа ли жизнь народа на жизнь отдельного человека?

Полагают, что первые главы хроники принадлежат перу иеромонаха Никона Историка. За всю историю своего существования рукопись ни разу не покидала стен Спасо-Островного монастыря: это было строжайше запрещено.

Находясь в священном пространстве, история, по мнению хронистов, была защищена от подделок. Сейчас с историей обращаются свободно: пишет ее кто угодно и где угодно. Не в этом ли причина многочисленных фальсификаций?

Запрет выносить хронику из монастыря не отменял возможности ознакомления с ней в монастырских стенах. Во всяком случае, для правящих князей. Считалось (и до сих пор считается), что знание прошлого необходимо тем, кто находится у власти. Эта мысль кажется мне справедливой. Справедливо, правда, и то, что знание истории никого еще не уберегло от ошибок.

В дни благочестивого князя Феодора наш Остров был крещен. А до этого князя звали не Феодором, а Александром. И он не был благочестив.

И правил лишь северной частью Острова, но в междоусобной войне захватил южную часть и стал князем всего Острова.

В восьмое же лето своего правления сказал:

Все соберитесь на Песчаной отмели, и там будете крещены.

Сказал:

Кто не примет крещение, тот мне не друг.

Крестились все или почти все, понимая, что трудное это дело – не быть другом князю.

Ксения

Согласно 47-й новелле византийского императора Юстиниана, исторические события датируются годом правления очередного императора. Следуя византийской традиции, Никон Историк (как и все последующие хронисты) датирует события годом правления князя: императоров у нас, как известно, не было.

И привезли на Остров Евангелие, и читали его людям, и все узнали о жизни Господа нашего Иисуса Христа.

О старых же богах выяснилось, что они древо суть, что защищать их не нужно, так как если бы они были богами, то сами бы себя защитили. И никто за них особенно не держался, кроме нескольких волхвов, которые им служили.

Когда языческих богов сожгли, волхвы сказали, что настанет день, когда сгорят и книжные буквы. Никто им не поверил, поскольку все считали, что так они говорят от бессильной злобы. И оттого еще, может быть, что у них письменных слов никогда не было. Слова же, произносимые ими, висели в воздухе до ближайшего ветра и уносились прочь.

В лето двадцатое Феодора на Остров были присланы исторические книги. Мы храним их как зеницу ока: нет ничего хуже, чем остаться без истории тогда, когда только начинаешь понимать, что́ это такое. Из книг нам открылось, что история единственна и всеобща, и, даже затерянная на неведомом острове, является она ветвью общего древа.

Мы узнали кроме того, что история предсказана в пророчествах, которые охватывают как всё ее целое, так и малые части. Упорядоченности времени пророчество противостоит как его, времени, преодоление. Великий же пророк Илия, взошедший на небо в огненной колеснице, был освобожден Господом от смерти и времени, которые в конечном счете суть одно и то же.

Есть свой пророк и у островного народа, имя ему Агафон Впередсмотрящий. Говорит по наитию, а не по книгам, ибо нет еще о нашем Острове книг. Дает предсказания на длительное время, так что проверить его пока не было возможности. Тем не менее, умонастроение и общая сосредоточенность Агафона говорят о том, что предречения его сбудутся, на что и уповаем. В особенности же на предсказание о том, что вражда, сотрясающая данный участок суши, надолго прервется, когда две княжеские ветви сойдутся воедино.

Думаю, что сказанного о пророчествах достаточно. Не будем углубляться в будущее и на предлежащее возвратимся, помня, что история повествует о прошлом.

Парфений

Агафон Впередсмотрящий учил, что пророчество не означает ограничения потомков в свободе. Они, потомки, вольны в своих действиях – насколько, разумеется, им это позволяют обстоятельства. Причина же обстоятельств, говорил Агафон, не Бог, а человек.

С ним трудно не согласиться: долгая жизнь убедила меня, что люди сами создают себе обстоятельства. Чаще всего, понятно, неблагоприятные. Бог же их видит и открывает людям через пророков. Иногда.

Так, через Агафона нам было явлено, когда прервется вражда на Острове. Никон Историк упоминает об этом пророчестве как о еще не сбывшемся: сейчас всем известно, что оно сбылось. Это было, так сказать, среднесрочное пророчество.

Существовало, однако, еще одно пророчество Агафона, которое касалось времен отдаленных. До нас оно не дошло. В отличие от других, носивших более или менее частный характер, это посвящено судьбе Острова в целом. К сожалению, о его содержании мы не имеем ни малейшего представления. Или к счастью – это можно будет решить, только прочитав его.

Свое главное пророчество св. Агафон продиктовал в буквальном смысле на ухо хронисту Прокопию Гугнивому. Агафон, к тому времени достигший 120 лет, строго-настрого запретил пишущему распускать язык. Со стороны Агафона, человека, если можно так выразиться, возрастного, это была до некоторой степени шутка (в конце концов, никто не запрещал святым шутить), поскольку еще в юные годы Прокопию отрезали язык за сквернословие. Так что в отношении языка за этого человека можно было быть спокойным.

Прокопий, однако, поступил неожиданно, и язык для этого оказался ему не нужен. Расплетя рукопись хроники, он вынул из нее пророчество и, по слухам, тайно переправил на Большую землю – вероятному, как сказали бы сейчас, противнику.

Поступок Прокопия – если это правда – наводит на мысль, что секретная информация выглядела не слишком для островитян оптимистично. Возможно, она могла как-то укрепить континентальных в их агрессивных замыслах: ничто так не поднимает дух противника, как вовремя полученное пророчество.

О целях Прокопия Гугнивого можно было бы судить, лишь ознакомившись с текстом пророчества, но, как сказано, следы его потерялись. Почему же он не переписал его, а вынул из рукописи, – ведь тем самым он лишал своих соотечественников возможности его прочесть?

Не исключено, что действия, предпринятые хронистом, были призваны отомстить суровой родине за лишение его языка. Для Прокопия это была ощутимая потеря: покойный любил поговорить. Он как-то ухитрялся делать это тем немногим, что осталось у него во рту (язык, говорят, несколько отрастает). Как бы то ни было, история с кражей из рукописи пророчества обнаружилась только после его смерти. Это яркое свидетельство того, что хроникой во времена Прокопия особенно не интересовались.

О прошлом же привезенные на Остров книги сообщили нам, если вкратце, следующее.

В первый день создал Бог небо и землю, земля же была невидима и неукрашена, и Дух Божий носился над водой, оживляя водное естество. И сказал Бог: Да будет свет! – и было так.

В последующие дни сотворил Он море, реки и небесные тела. Заполняя мир водой, оставил острова́ и зе́мли в ознаменование того, что суша возникла не от осушения солнцем, но до сотворения солнца, чтобы люди не мнили солнце богом.

Бог создал одновременно рыб и птиц, ибо те и другие родственны, с той лишь разницей, что рыбы плавают в воде, а птицы в воздухе.

И создал Бог человека с женой его, чтобы оставил он отца и матерь и прилепился к жене своей. И всё сущее на земле отдал им Бог во владение.

Семь дней творения, однако, еще не были временем. Время открылось грехопадением и изгнанием из Рая, а вместе со временем началась история, потому что не существует история нигде, кроме как во времени.

Будучи 230-летним, Адам родил сына Сифа, всех же лет жизни Адамовой 930. И начали рождаться дети, и от Адама до Ноя насчитывается 10 родов и 1468 лет. Когда же Ною исполнилось 600 лет, на земле был потоп.

И повелением Божиим Ной ударил в било, и к построенному им ковчегу стали стягиваться звери и птицы, каждой твари по паре, кроме рыб, которым вода ведь не страшна. Когда же они вошли, Ной закрыл дверь ковчега, и отверзлись хляби небесные. И дождь лил сорок дней и сорок ночей, так что не осталось больше суши, и даже наш Остров ушел под воду. Там, где сейчас висят облака, в те дни перекатывались волны.

В одном из небиблейских писаний сказано, что Дьявол, желая потопить род человеческий, превратился в мышь и начал грызть дно ковчега. Тогда Ной помолился Богу, и чихнул лев, и из ноздрей его выскочили кот и кошка и удавили мышь. Так возникли коты, которые в нашей земле всё еще редкость.

Парфений

В Никоновом тексте мы находим апокрифические сведения, которые современный читатель сочтет легендарными: имею в виду рассказ о котах. Детали, которые отличают повествование от тяжеловесной дарвиновской прозы, прекрасны, а всё прекрасное так или иначе истинно.

Вот оно – происхождение вида, не размазанное по сотням страниц. То, что можно видеть: вот, пожалуйста, коты – вылетают из львиных ноздрей, вот с мяуканьем переворачиваются в воздухе и приземляются на четыре лапы. Помня о своей сверхзадаче, в один прыжок оказываются рядом с мышью и – цап-царап! Цап-царап, говорю я, имея в виду, что поединок был в высшей степени необычным. Знали ли коты, кому противостояли? Хороший вопрос.

Да, сведения эти не вполне согласуются с дарвинизмом, но это скорее проблема дарвинизма. Сказки о котах его основоположник просто бы не понял: мне кажется, этот человек не умел улыбаться.

О серьезном. Меня, в связи с моим немалым возрастом, часто спрашивают о моем отношении к Дарвину. Что тут сказать? Ухо, ловившее ритмы эволюции, оказалось глухо к пульсу метафоры и, шире, поэзии. Только глухотой сэра Чарльза к метафоре объясняются его наскоки на Священное Писание. Только бесчувствие к поэзии не дало ему понять, что библейскому тексту он не противоречит. Я думаю, что сейчас покойный это понимает.

Нам, островитянам, вода дана Господом и в помощь, и в наказание. С незапамятных времен она несла наши торговые суда в отдаленные уголки обитаемого мира, до черты, кладущей предел морю и тверди. Но в годину нашего духовного опустошения вода поднималась на грозную высоту, топя людей и заливая поля. Так говорили наши деды. Можно лишь изумляться мере падения человеков во времена Ноя, если водой был залит весь мир.

И на сороковой день открыл Ной окно ковчега, и послал ворона узнать, сошла ли где вода. Но ворон сел на мертвые тела, что плавали на поверхности воды, и стал их клевать, и не вернулся. И тогда Ной послал голубя. Голубь же вернулся, держа в клюве ветвь маслины, и Ной понял, что вода начала спадать.

Умер Ной через 350 лет после потопа, всех же лет его жизни 950.

Ксения

Немыслимое долгожительство праотцев кому-то может показаться результатом недоразумения – неправильного, допустим, перевода из одной хронологической системы в другую, ошибки писца и т. д. В таких предположениях, строго говоря, нет необходимости. Всё имеет свое объяснение.

Люди еще были полны райской вневременности. Стоя одной ногой в вечности, они только привыкали ко времени. По мере отдаления от Рая век их сокращался. При этом не стоит думать, что праотцами долгожительство исчерпалось. Нам с Парфением сейчас по триста сорок семь лет, и это никого не удивляет.

Вчера заполняла какую-то анкету. На вопрос сколько вам полных лет? произнесла:

– Триста сорок семь.

Даже не улыбнулись.

Прежде я стеснялась своего возраста, но после ста пятидесяти перестала. Просто некоторые живут дольше – по разным причинам.

И была разделена земля между Симом, Хамом и Иафетом, сыновьями Ноя. Мы же, следует полагать, относимся к племени Иафета, и Остров наш принадлежит к части Иафетовой.

От Ноя до Авраама лет 3324. Когда же Господь обратил взор Свой на Содом и Гоморру, Авраам спросил:

Если найдутся в месте сем пятьдесят праведников, неужели погубишь их?

Господь сказал:

Если найду там пятьдесят праведников, то пощажу место сие.

Авраам же сказал в ответ:

Вот, я решился говорить Владыке, я, прах и пепел. Может быть, до пятидесяти недостанет пяти, истребишь ли город?

Господь сказал:

Нет, не истреблю, если найду там сорок пять.

И говорил Авраам далее, и спрашивал о сорока, и о тридцати, и о двадцати, и о десяти. И обещал ему Господь сохранить место сие даже ради десяти праведников, но, не обретя там и десяти, пролил дождем на Содом и Гоморру и всю окрестность сию серу и огонь с неба.

Много и иных событий описывают исторические книги, я же упомянул лишь начальные.

В тридцать девятое лето правления своего князь Феодор преставился. По смерти Феодора правил сын его Константин.

Глава вторая

Константин

В лето третье светлейшего князя Константина марта месяца в седьмой день, когда сгустилась над Городом ночь, на улицах стали раздаваться грохот и стоны. Те же, кто выходил из домов, чтобы понять природу этих звуков, были поражены огненными стрелами. Стрелы продолжили сыпаться и днем: их посылали небесные всадники, которые оставались невидимы, а были видны лишь раскаленные копыта их коней.

И поскольку всем стало ясно, что всадники сеют смерть, жители Города не покидали домов, и всё прекратилось вечером того же дня. Никто тогда не мог объяснить ни причину произошедшего, ни его смысл, кроме кузнеца Агапита, который сказал:

По виду явленных подков заключаю, что видение сие не что иное не знаменует, как только войну, ибо такими подковы бывают лишь перед войной.

В лето пятнадцатое Константиново князь Евфимий, чьи предки некогда правили южной частью Острова, обнародовал свое истинное родословие. Истинность его заключалась в том, что род Евфимия происходил будто бы от императора Августа, о чем прежнее родословие, передававшееся устным путем, умалчивало.

Истинное родословие описывало то, как в одном из морских переходов флотилию Августа бурей прибило к Острову, и была эта буря столь жестока и продолжительна, что три дня и три ночи Август не мог выйти в открытое море. Император был принят местной княжеской фамилией, и прислуживала ему сама княжна Мелания. И, по слову истинного этого повествования, уязвися сердце Августа красотою ея, и в первую же ночь ими был зачат предок князя Евфимия Ираклий, ставший родоначальником островной династии.

Новое родословие Евфимий нашел в дупле старого дуба, когда охотился на пятнистого оленя. Спасаясь от преследования Евфимия, олень побежал через поле, на котором стояло одинокое дерево с тайником. Бег оленя был так скор, что Евфимиевы стрелы до него не долетали, но у дуба животное внезапно остановилось как вкопанное и сказало князю на нашем языке:

Здесь обретешь истинное родословие свое.

Евфимий показывал дуб, оленя, но, главное, свиток с родословием, и трудно было усомниться в письменном слове.

Правящий князь Константин, однако же, усомнился. В лето двадцатое своего княжения он задал Евфимию вопрос, отчего пятнистый олень больше не говорил на нашем языке и вообще ни на каком не говорил, а кожа хартии необыкновенно свежа. Он также увидел некое сходство описываемого в хартии с описаниями греческих хроник, ставших с недавнего времени доступными на Острове. Объяснения Евфимия Константин счел невнятными, и тот был заточен в монастырь.

В лето двадцать шестое Константиново была обретена хартия, содержащая новое родословие Константина. Нашли ее в дупле того же дуба. Отличие второго обретения состояло в том, что оленя на сей раз не было. Некий человек, узнав о находке Евфимия, отправился к дубу, чтобы посмотреть, нет ли в дупле еще какого-нибудь свитка. К великому своему удивлению, таковой он нашел и поспешил передать его Константину.

В новом родословии Константина также упоминалось о прибытии на Остров Августа, но говорилось уже о второй ночи императора в княжеском доме. Ее он провел с княжной Иларией, и плодом их всепоглощающей любви стал князь Роман, предок князя Константина.

Насельники монастыря впоследствии рассказывали, что весть о Константиновом родословии Евфимий встретил с тяжкими очами и будто бы даже объявил, что обшарил дупло со всем тщанием, но больше в нем ничего не было. Возражений его, однако же, никто за пределами монастыря не услышал, ибо по прошествии двух дней князь Евфимий скоропостижно скончался.

Парфений

Дальнейшее молчание оленя Евфимий оправдывал тем, что главное в своей жизни животное уже сказало. Что, собственно, оно могло добавить к уже произнесенному? Относительно свежести хартии князь резонно возражал, что сравнить найденный им документ не с чем, потому что других древних свитков на Острове нет.

Когда в результате счастливой находки выяснилось, что Константин ведет свой род также от Августа, некоторым показалось, что два документа вошли в противоречие. На самом же деле родословие Константина предполагало компромисс: говоря о зачатии Константинова предка Августом во вторую ночь, оно не исключало того, что в первую ночь расторопный император успел зачать предка Евфимия.

Сын и наследник Евфимия Прокл на компромисс, однако, не пошел и делиться родством не стал.

В Константиново лето двадцать восьмое падали с небес камни и пепел цвета крови. Видение всех устрашило, так как не предвещало ничего хорошего. На ощупь камни были горячи, а иные до того раскалены, что в Городе от них загорались дома.

Через год после этого с небес стали падать небольшие серебряные слитки. И хотя были они холодны, подбирать их боялись, ведь никто не знал, какой силой они сброшены. Несколько отчаянных людей стали их собирать, и все смотрели на них со страхом. Ничего, однако, с ними не случилось, кроме того, что они разбогатели. И многие им тогда позавидовали, иеромонах же Авксентий сказал на девяносто шестом году жизни своей:

Мы еще посмотрим, чем всё это кончится.

И все успокоились.

В лето тридцать девятое Константина князь Прокл, старший сын Евфимия, пришел во дворец Константина. Там он объявил, что их род имеет преимущество перед родом Константина, ибо Ираклий, его предок, был зачат Августом на день раньше Романа, предка князя Константина. И очи Константина, по словам окружавших его, также были тяжкими, и в них отразилось желание отправить Прокла в монастырь.

Прокл же молча показал на окна, и всем стал явен доносившийся с площади гул, как бы от перекатывающихся морских волн. Это были, однако, не волны, а людская толпа, пришедшая с князем Проклом ко Дворцу. Она гудела и бурлила, и все подошли к окнам и безмолвно смотрели на нее.

И тогда князь Константин улыбнулся, и взял Прокла за руку, и усадил на высокий стул. Сам же продолжал стоять у него, сидящего, за спиной.

Сказал:

Брат мой, не ночь зачатия существенна, но день рождения. Илария же родила раньше Мелании на две недели, и ты это знаешь.

Прокл этого хотя и не знал, возразить ничего не мог. Он хотел было встать, но князь Константин опустил ему на плечи свои ладони и возбранил это сделать.

Сказал:

Я называю тебя братом, ибо мы восходим к одному предку, августейшему императору Рима. Вижу, что не хватает тебе почета, которого ты достоин по праву рождения твоего. Отныне назначаю тебя наперсником моим, и будешь ты ежедневно делить со мною трапезу.

Такова была сила в ладонях его и речах, что князь Прокл не смог ни встать, ни отказаться. И с тех пор делил с Константином трапезу все дни, хотя дней этих было немного, а именно три. На третий день князь Прокл почувствовал после обеда дурноту и к вечеру преставился.

На рассвете следующего дня в южной части Острова стали собираться вооруженные люди. Судя по их речам, они не верили в естественную смерть Прокла и не скрывали своего намерения за эту смерть отомстить. Уведомили Фрола, младшего брата князя Прокла, но он заверил их, что месть свершится над виновным и без людского участия.

Ближе к полудню положение изменилось. Князь Фрол сам вышел к толпе, и лицо его было мокрым от слёз. Сказав, что пришло время осушить слёзы (и осушив их), Фрол призвал собравшихся к решительным действиям, хотя и не объяснил, что именно имеет в виду. Не дожидаясь объяснений, князь Константин приказал своему войску готовиться к походу на Юг.

Через малое время состоялось отпевание князя Прокла. Епископ Острова Феофан запретил появляться там вооруженным людям, разъяснив, что оружием покойного являются отныне его добрые дела, которыми и берется Царство Божие.

Князь Фрол требовал отпевать раба Божия Прокла как убиенного, но епископ ему в этом отказал, поскольку не было убийству прямых подтверждений.

Князь же Фрол, показав на посиневшее лицо покойного, закричал:

Это ли не подтверждение, и кто скажет мне, что я ошибаюсь?

Предоставь расследование Тому, Кто никогда на ошибается, ответил Феофан, а ныне смирись и скорби.

Фрол же, скорбя, не смирился, и еще не стихли последние слова надгробных песнопений, как он бросил в лицо Константину тяжкое обвинение.

Князь Константин, как бы справляясь с гневом, помолчал, а затем произнес:

Горе помутило твой разум, брат. Сейчас, когда мы в шаге от междоусобной брани, он должен быть особенно остр. Пойдем же обсудим то, как спасти на Острове мир.

Уж не приглашаешь ли ты меня на обед, улыбнулся князь Фрол, но в улыбке его не было веселья. И не брат ты мне, потому что мой род идет от императора Августа, а твои предки, уж не обессудь, болотная нечисть, и нет у нас общего, как нет общего у света с тьмою.

И беседа Константина с Фролом не состоялась, поскольку как же она могла состояться после таких слов?

И разделился Остров на части северную и южную, как в давние времена, и возобновилось противостояние, которое казалось всем забытым. Не было ведь тогда вражды между людьми Юга и Севера, а многие состояли в родстве, так отчего же они пошли войной друг на друга? Не лучше ли было князьям решить всё в мирной беседе?

Ксения

Так началась война, названная впоследствии Войной родословий, хотя причина ее, подозреваю, лежала вовсе не в родословиях. Фрол после долгих колебаний решил, что пришел удобный момент для того, чтобы взять власть, а Константин (он тоже колебался) подумал, что с угрозой следует расправиться в зародыше, не ожидая ее усиления. Он, собственно, и начал войну, полагая, что будет иметь дело с кучкой преданных князю Фролу людей, и уж никак не предвидел, что на сторону Фрола перейдут все жители Юга. Удивительным образом и сами жители этого не предвидели, поскольку были заняты невоенными делами.

Готовилась ли эта война? В привычном смысле слова – нет. Понятно, что князь Евфимий нашел свою родословную не в дупле, и для чего-то она ему была нужна. Но собирался ли он воевать? Определенно нет: у него и войска-то не было. Хотел, возможно, повысить свой статус. Не думал воевать и князь Прокл, и даже князь Фрол не думал. Эта мысль пришла Фролу в голову лишь тогда, когда вокруг него стали собираться вооруженные люди, еще вчера бывшие земледельцами, ремесленниками, моряками.

Что заставило этих людей бросить свое благополучие, сменить спокойную жизнь на тягчайшие муки и в конце концов прийти к полному ее разрушению? Идея справедливости? Но отчего прежде она не стучала в их сердца с такой силой? Они пришли поддержать того, чьи обиды были им, в сущности, безразличны и кто ни о чем их не просил. Не входила война и в планы князя Константина. Она не входила ни в чьи планы – и тем не менее началась.

Внезапный диссонанс, негромкий, как звук лопнувшей струны, объединил всех в общем действии. В этом ли звуке было дело? И да, и нет. Бывало, что лопались все струны, и этого никто не слышал. Отчего же услышали сейчас?

Военные действия открыл светлейший князь Константин. В лето сорок первое своего княжения он двинул войско на южную часть Острова, но войной это не называл, поскольку весь Остров считал своей вотчиной. И навстречу войску, держа руку на наперсном кресте, вышел епископ Феофан.

Сказал:

Именем Господа нашего Иисуса Христа, на крестном древе распятого, запрещаю вам дальнейшее движение, ибо надеюсь на сохранение мира.

Подобно тебе, владыка, возразил князь Константин, я тоже на это надеюсь, и оттого привел войско в движение. В княжестве моем – измена, так что же ты возбраняешь мне вырвать ее корень в лице предавшего нас князя Фрола? Кроме Фрола, заверяю тебя, никто мне не нужен, но, пока он не схвачен, Остров наш будут сотрясать перевороты и войны.

Епископ же, настаивая на своем, ответил:

Вырывая один корень, ты повредишь много других корней, ведь разве ты, светлейший князь, не видишь, что они сплелись? И вот тебе мое последнее слово: сначала убей меня, а уж потом действуй по своей воле.

Всадник сверху вниз смотрел на Феофана, который стоял на земле, и взгляд светлейшего был мутен от гнева. Он тронул поводья, но Феофан вцепился в стремя, и его повлекло вслед за лошадью. Ноги его скользили по земле, он же не выпускал стремени, и в глазах видевших это стояли слёзы. И когда Константин пустил лошадь галопом, Феофан полетел под копыта, но ангельским вмешательством остался невредим.

Князь Константин, отъехав, остановился. Он не велел убивать епископа Феофана, а приказал его обойти. И объезжали воины Феофана, и стоял он, как коряга на отмели, обтекаемая стремительным потоком. Он и был похож на корягу – с раскинутыми старческими руками, неподвижен, взъерошен, нем.

Войско давно уже было за его спиной, и даже поднятая идущими пыль успела осесть, а Феофан оставался недвижим. Он молился о своем народе, сосредоточив в молитве все бывшие у него силы. И так велико было напряжение его духа, что иногда ему казалось, будто он взлетает. Когда же епископ понял, что это ему не кажется, он остановил молитву, поскольку не желал потерять почву под ногами. Говорят также, что Феофану, когда он оторвался от земли, явился ангел, спасший его от копыт лошади.

Ангел сказал:

Молитва твоя, о священная главо, бессильна против грехов людей твоих. Желание войны не есть по отношению к ним нечто внешнее, оно рождено в сердце каждого из них.

Как же можно желать боли и смерти, хотел было спросить Феофан, но печальное лицо ангела стало ему ответом до вопроса.

Войско Константина шло, не встречая сопротивления и вообще никого не встречая. Обретались лишь пустые деревни, из которых жители, зная суровый нрав князя, бежали. Константин же, не встреченный подданными, впал в ярость и велел жечь их дома, полагая, что бежавшие примкнули к князю Фролу. На деле же это было не так, и к Фролу они примкнули после того, как лишились домов, оттого что возвращаться им было некуда. И, очерствев сердцем, стали они самыми ожесточенными из воинов Фрола, поскольку одно зло влечет за собой другое.

Продолжая продвигаться на юг, в лето сорок третье княжения Константина войско его углубилось в Лес. Известно ведь, что лесные дебри в этой местности густы и труднопроходимы, и нет там больших дорог, но только узкие тропы. Долгое время войско двигалось вперед, растянувшись на несколько поприщ, пока не остановилось перед множеством наваленных на тропе стволов деревьев. Когда же идущие впереди спешились, чтобы растащить стволы, то внезапно слева и справа в них полетели тучи стрел, и Константин понял, что попал в ловушку.

Войско его не могло даже отступить, потому что на передних наседали задние, не знавшие еще о засаде. Случившееся, однако, вскоре стало явно и им, так как стрелы полетели и в них, и в ехавших рядом, и во всё растянувшееся войско Константина. Стреляли с деревьев, из-за кустов и поваленных стволов. Острия стрел были пропитаны соком ядовитых трав, отчего даже легкая рана неизбежно влекла за собой смерть. Стрелявшие же были неуязвимы.

И войско Константина стало отступать туда, где деревья казались реже и откуда не летели стрелы. Часть воинов прикрывала это отступление, основное же войско устремилось в редевший Лес, и этому никто не препятствовал. Вскоре за деревьями показался луг, и Константин приказал всем двигаться туда, чтобы развернуться в боевой порядок.

Когда же всадники въехали в высокую траву, под копытами лошадей зачавкала вода, а луг оказался болотом. Теснимые людьми Фрола, они не могли уже вернуться на тропу и продолжали движение вперед, поскольку вода казалась им неглубокой. Говорят, что там были мелкие места и имелись пути для спасения, если идти ощупью, но войско Константина гнал страх. Лошади стали соскальзывать в топь, увлекая за собой всадников. Ноги, скованные трясиной, не могли избавиться от стремян.

И стоял стон ужаса, ведь трясина засасывает, как живое существо, и многим это напоминало адскую муку. Грязь медленно смыкалась над кричащими, и крик превращался в пузыри. Люди же Фрола стояли на сухих местах и расстреливали спасшихся, за что позднее епископом Феофаном были лишены причастия на двадцать девять лет.

Те из Константинова войска, кому удалось выжить, проблуждав несколько недель по Лесу, вернулись домой без сил и, добавлю, без всякого желания воевать. Так Остров оказался окончательно разделенным на две части, и Югом теперь правил князь Фрол.

Придя к власти, Фрол стал укреплять вокруг Крепости вал, ибо в отсутствие войн земля с него осыпалась, а на вершине выросли деревья. С Большой земли, называемой Континентом, князь призвал также людей, сведущих в военном искусстве, и поручил им свое войско. Он понимал, что война способна возобновиться, поскольку был одним из тех, кто желал ее возобновить.

Ксения

Семейные предания упоминают о том, что еще в первую войну Фрол хотел было продолжить наступление на Константина, но затем от этой мысли отказался. Он сознавал, что удавшееся в Лесу повторить на открытом пространстве будет не так-то просто. К тому же значительная часть армии Константина в несчастливом походе не участвовала, а значит, и не была деморализована. Наконец, у Фрола не было своей обученной армии. За ее создание он и взялся прежде всего.

В лето пятидесятое светлейшего Константина женщина, готовившая для епископа Феофана пищу, именем Ангелина, понесла во чреве своем и спустя девять месяцев родила. Выйдя на Главную площадь, она объявила во всеуслышание, что отец ребенка – Феофан.

И пришли к Феофану люди Константина и сказали:

Не печалься, о епископе, ибо это дело житейское. Жизнь без женщин трудна, и чего только не случается в час приготовления пищи. Князь наш мудр, он не ставит тебе этого в вину, а, напротив, зовет тебя во Дворец для доверительной беседы. Что до Ангелины, чье житие никогда не было ангельским, то он, поверь, заставит ее отречься от обвинений.

Епископ же Феофан отказался идти к князю, сказав:

Женщина говорит неправду, я же уповаю здесь не на князя, а на Господа нашего Иисуса Христа, Которому ведомы все людские дела и помышления.

Его слова заглушались криками с улицы, требующими для островитян другого епископа.

Получив ответ Феофана, князь Константин пожал плечами и поступью справедливого вышел из Дворца к толпе. Некоторое время молча смотрел на нее. Люди кричали ему, что не могут целовать епископскую руку, которая ласкает женщин. Начав говорить, он как бы задохнулся от праведного гнева и выразил собравшимся свое понимание. По малом же времени с усилием овладел собой и сказал, что нельзя ничего предпринимать без расследования. Толпа благословляла его мягкосердечие, но требовала привести для разбирательства всех участников свершившегося, и все они, включая двухнедельного младенца, были приведены.

Чтобы доказать свою правоту, Ангелина сообщила, что у епископа на левом бедре большая родинка. Немедленно был вызван епископский банщик, который подтвердил наличие родинки. И наступила тишина, ведь до слов банщика многие еще надеялись на оправдание Феофана.

Феофан же молчал и молился.

Против тебя, о епископе, выдвинуты тяжкие обвинения и весомые свидетельства, сказал Константин. Чем ты на них возразишь?

Возражу не я, но младенец, ответил Феофан, и в толпе раздался смех.

Боюсь, что его свидетельство будет не всем понятно, предположил князь Константин, который не смеялся. Будет понятно лишь тем, кому от роду две недели.

Но старец подошел к младенцу и воззвал к нему громким голосом:

Во имя Сына Божия Иисуса Христа скажи мне, мой ли ты сын.

И младенец ответил ему внятной речью:

Нет, епископе, я не твой сын.

Так была явлена невиновность епископа Феофана. Когда же его попросили узнать у младенца, кто его отец, Феофан сказал, что для этого можно не обращаться к младенцу, но достаточно спросить у Ангелины.

Парфений

Говорят, Константин поспешил прекратить дознание. Это обстоятельство породило слухи о причастности князя если не к зачатию ребенка, то к обвинению епископа. Мотивом такого поступка могло стать несогласие Феофана с походом Константина на Юг, и тогда речь шла бы о мести.

Не исключено, однако, что месть была здесь ни при чем и причины были чисто прагматические: князю попросту не хотелось, чтобы столкновения власти светской с властью духовной повторялись в дальнейшем – недаром хронист упоминает о доверительной беседе, от которой мужественно отказался Феофан. В этом случае следует предположить, что уже тогда новый поход не казался Константину чем-то невозможным.

В лето пятьдесят пятое Константина была великая сушь. И засеянные поля не дали всходов, а что и взошло, выгорело под лучами палящего солнца. Начались также лесные пожары, особенно в южной оконечности Острова, где обычны сильные ветра с моря. Дым несло в глубь Острова, так что в некоторые дни он стоял сплошной пеленой, скрывая солнце.

Таких пожаров не помнил никто, сколько хватало памяти живущих, да и предания о подобном не упоминали. Достойным удивления было еще то, что пожары двигались вдоль береговой линии с севера на юг, так, будто кто-то поджигал там Лес, но мысли о поджогах никто не допускал, ибо в час всеобщего горения кому, спрашивается, пришло бы в голову что-то еще и поджигать? В необычном движении пожара видели сознательную силу того, кто от века воюет с родом человеческим, а потому обратились к епископу Феофану.

Епископ же сказал:

Нет надобности, чада, искать в областях потусторонних, поскольку дурные желания рождаются и в сердцах человеков. Князь ли мира сего или, допустим, просто князь всему виной, меня это очень беспокоит. Поделюсь своими опасениями со святым Архангелом Михаилом.

Отчего с Архангелом Михаилом, удивились пришедшие, ему ведь ты молился в послевоенное время о сохранении мира, тогда как сейчас нужно остановить пожар?

Я пытаюсь остановить худший пожар, ответил старец, а нынешнее время предлагаю считать предвоенным.

Оставшись один, Феофан встал на молитву.

Через десять месяцев явился ему ангел, прежде им виденный, и сказал:

Я послан сообщить тебе, что путь к войне уже прожжен – в Лесу, ну и, конечно, в сердцах человеков. Тебе же будет явлена милость, и выразится она единственно в том, что войны ты уже не увидишь. Так позаботься же, Феофане, о гробе для тела твоего, потому что о душе бессмертной ты заботился всю жизнь.

И, услышав это, Феофан заплакал. Не потому, что боялся умереть, но от боли за свой народ. С того дня он взялся за изготовление гроба. Поскольку делал его из дуба, дерева твердого, работа подвигалась не быстро, но епископ и не торопился.

Спустя два года, когда ложе гроба было закончено, Феофан стал использовать его для ночного сна. За те месяцы, что он работал над крышкой, ему удалось выровнять те места ложа, которые доставляли неудобство. Спать в гробу владыке понравилось, и сны его там были светлы.

Снилось ему по преимуществу детство, проведенное у моря, ибо он родился в семье рыбака. Краски и запахи были до того свежи, что иногда заставляли его просыпаться, и тогда он снова спешил заснуть, потому что явленное ему в снах было притягательно. Он рассказывал, что видел лазурное море на рассвете, а случалось, слышал запах смолы, которой отец покрывал лодку. Как в детстве, отталкивался от берега и, сложив весла, ложился на просоленные сети и смотрел в небо, и лодку покачивало, и небо ему казалось морем, а море – небом. И тогда свой гроб он начал называть лодкой, утверждая, что всякую ночь отправляется в плаванье.

Однажды утром Феофан не покинул своей кельи. Войти же к нему не смели, но стояли молча, пока не привели старца Авксентия, ста четырех неполных лет, не стареющего и не умирающего. Он вошел к епископу и, проведя у него некое время, появился с улыбкой на устах.

Сказал:

Мореплаватель Божий Феофан в ночь сию заплыл за окоем, откуда плавающим и путешествующим обыкновенно нет возврата.

Еще сказал:

Несомый дружественным течением, епископ Феофан желает вам здравствовать.

Парфений

Описание пятьдесят пятого года княжения Константина примечательно в первую очередь тем, что История Острова переходит в руки другого хрониста. Это следует не из перемены стиля (у всех хронистов он примерно одинаков, за исключением, пожалуй, Прокопия Гугнивого) – просто ряд источников под этим годом сообщает о смерти Никона Историка.

О Никоне нам почти ничего не известно. От него осталось только имя, и это еще не худший случай: от множества других историков не остается даже имен. Средневековые авторы обычно анонимны, поскольку представляли не личный свой взгляд, а общий, одухотворенный верой. Точнее, общий взгляд, бывший одновременно и личным.

В отличие от нас, людей, так сказать, старой формации, человеку Нового времени трудно понять, как это возможно. Всё дело в том, что в центре средневекового мира был Бог, а в центре нынешнего – человек. Бог один для всех, и потому взгляд Средневековья – это взгляд сверху, ведь только сверху можно охватить всех. Он отражает единственного Бога, и оттого тоже единственный. Сейчас же, когда в центре мира человек, взглядов много – как людей.

В лето шестидесятое светлейшего князя Константина по грехам нашим великая сушь продолжалась.

В то же лето Епископом Острова был поставлен Афанасий.

В лето шестьдесят первое Константиново опять не было урожая вследствие великой суши. Поскольку съестные припасы, по обыкновению, хранились в северной части Острова, первыми их нехватку ощутили жители южной части. И тогда епископ Афанасий призвал князя послать на Юг часть малую от хранившегося зерна, чтобы живущие там люди не умерли.

Князь же Константин отвечал:

Юг откололся не только от Севера, но и от съестных припасов. Как могу кормить чужих, когда завтра есть будет нечего своим?

В лето шестьдесят третье Константиново, начиная с весны, пошли дожди. К концу мая, когда дожди стихли, князь двинул свое войско на Юг. В этот раз он пошел по выжженной части Леса и не встретил там препятствий, но только малые дерева, прозябшие на пожарище.

Далее шли полем, засаженным долгожданными злаками, и там их также никто не встретил, кроме одного только престарелого крестьянина Елевферия, который сказал:

Зачем топчете посеянное? Сравнил бы вас, наверное, с саранчой, но боюсь лютыя смерти.

Некие же воины хотели Елевферия убить, но его закрыл собой епископ Афанасий, поехавший с войском для умягчения сердец.

Ксения

Войско князя шло по засеянному полю неслучайно, как неслучаен был и поход, начавшийся в мае, когда на полях появились первые всходы. Константин понимал, что, если этот урожай будет собран, шансы его на победу над князем Фролом резко уменьшатся. Он знал, с какой тщательностью готовился Фрол к обороне, и голод был его, Константина, главным союзником.

По мере приближения к Фроловой Крепости войску Константина всё чаще встречались деревни и хутора, и все они были пусты, ибо жители их бежали под защиту крепостных стен. Там же они надеялись найти себе хоть какое-то пропитание, хотя после длительной засухи и в Крепости его почти не было. То немногое из еды, что было у князя Фрола, он делил между солдатами своего войска. Оттого мужчины из беженцев вступали в войско, ведь только так они могли прокормить свои семьи.

Подойдя к Крепости, князь Константин удивился тому, как она изменилась. Он знал от лазутчиков, что Фрол занимается ее перестройкой, но таких перемен не предполагал. Окружавший Крепость ров с водой был расширен, а стены стали так высоки, что Константину показалось, будто проплывавшие облака задевали их зубцы. И он спросил у стоявших рядом, задевают ли. Те же ответили ему в один голос:

Нет, не задевают.

Когда передовой отряд в первый раз приблизился к северной стене Крепости, оттуда полетели стрелы. Из-за стены поднялись дымы невидимых костров, а вскоре на деревянных подъемниках показались котлы. Подъемники были подвижны и перемещали котлы так, что те оказывались над внешней стороной стены. Котлы качались на цепях, и время от времени из них проливалось то, чем они были полны: кипяток и смола.

Воды в Крепости было в достатке, поскольку через нее протекала Река. В смоле также не испытывали нужды, многие ведь в этих краях занимались рыбным промыслом и смолили ею свои лодки. И передовой отряд князя Константина отступил на расстояние полета стрелы, основное же войско тоже не пошло дальше.

И тогда сказал Константину епископ Афанасий:

Ты видишь, князь, что Крепость хорошо защищена, а взять ее можно лишь через великие жертвы. Смири в себе гордый дух и возвращайся в Город, пусть это будет твоей жертвой Всевышнему.

Князь же ответил:

О какой жертве ты говоришь? Как возвращаться мне, когда богоненавистный Фрол принес в жертву единство Острова?

Никакое единство, возразил епископ, не стоит человеческой жизни. Если единство угодно Богу, Он вернет его и без тебя, а если не угодно, так зачем его и возвращать?

Князь Константин, однако, не послушал епископа. Прервав бесполезное стояние, в рассветный час он двинул свое войско на Крепость. Протекшее время Константин посвятил подготовке плотов, на которых надлежало преодолеть рвы с водой. Часть их он привез из Города, а часть велел изготовить на месте. Перед началом сражения обратился к епископу за благословением, но Афанасий ему в этом отказал.

Буду лишь просить ангелов небесных, ответил, чтобы прикрывали всех воюющих невидимыми щитами.

Князь же посмотрел на него протяжным взглядом.

Сказал:

Важно, епископе, чтобы ангелов на всех хватило. И щитов тоже, а то некоторые ангелы летают, слышал, с пустыми руками.

Как только войско Константиново стало спускать плоты на воду, со стены посыпался град стрел. И хотя идущие на приступ пытались закрываться щитами, стрелы находили путь к их телам. И вновь, как прежде в Лесу, на острия стрел была нанесена отрава, и малейшая царапина оборачивалась смертью.

Когда же части войска удалось преодолеть ров и шедшие впереди начали приставлять к стене лестницы, сверху на них полились кипяток и смола. И страшно было видеть, как обваренные люди падали с лестниц, и крики их уже не напоминали человеческие. Плоть их отслаивалась от костей, и была черной от смолы, будто они родились в тех странах, где люди, говорят, черного цвета. Обваренные бились в судорогах на земле, а некоторые скатывались в ров и тонули, потому что одна лишь холодная глубина воды способна была избавить их от нестерпимой боли.

И тогда, подняв крест, ко рву вышел епископ Афанасий и закричал что есть силы:

Именем Божиим приказываю всем остановиться!

Но голос его утонул среди криков сражающихся и стонов умирающих. Так он стоял, а мимо него пролетали стрелы, и ни одна из них его не задела, ибо у правого его плеча пребывал ангел со щитом, и этого ангела видели чистые сердцем. Когда же стало ясно, что воюющие к призыву епископа глухи, слова его были повторены ангельским гласом. И был этот глас как гром небесный, которого все трепещут, и никто не нашел в себе сил ослушаться.

Прикрываемый щитами неангельскими, на стену вышел князь Фрол. В течение трех дней молча смотрел он на епископа и его ангела, а также на царящую внизу смерть. Епископ же встал на один из плотов и, возложив на себя крестное знамение, медленно погреб к крепостной стене.

Сказал Фролу:

Дай увезти раненых и погрести убитых.

Фрол молчал, но не препятствовал, а напротив, дал знак защитникам Крепости, чтобы не стреляли. Видя это, епископ и люди Константиновы стали укладывать мертвых и еще живых на плоты. На скорбное прибытие плотов с пригорка смотрел Константин, и слёзы омывали его лицо, а он думал, что никто этого не видит.

Слёзы же его так блестели на солнце, что не укрылись от Фрола, который сказал:

Этого ли ты хотел, Константин?

Фрол сказал это тихо, но Константин неким образом его услышал. Возможно, средним ухом, которое, как пишут в книгах, имеется у всякого человека.

Ответил так же тихо:

Нет, не этого, Фрол.

Ответил:

Я хотел единства, и я его добьюсь.

И ветер вложил его слова в ухо князю Фролу, а Фрол лишь покачал головой. Он тоже хотел единства, но только под своей властью.

Князь Константин продолжал стоять на пригорке и следить за тем, как плоты, причаливая в сотый раз, доставляли изувеченные тела.

Прошептал:

Я читал книги о великих империях и о народах, принявших спасительное иго. Почему так не происходит на Острове, где живут не разные народы, но один? Единство улучшит их жизнь, так отчего они этого не понимают? А теперь их не ждет ничего хорошего.

С этого дня началась осада Крепости.

В тот год погода благоприятствовала земледельцам, и на обеих частях Острова урожай обещал быть обильным. Там, где поля не были вытоптаны войском князя Константина, пшеница взошла хорошо. Защитники же Крепости, видевшие это со стен, были от своих полей отрезаны.

Князь Фрол знал, что съестных запасов почти не осталось, и хотел было закупить хлеба на Большой земле. Константин, предвидя это, вывел свой флот в море, остановил суда с хлебом и пригрозил, что в следующий раз их сожжет. И суда развернулись и отплыли к Большой земле, и больше не возвращались.

Тогда Фрол, посулив немалые деньги, уговорил двух корабельщиков доставить хлеб ночью, но люди Константина перехватили их и сожгли суда. Они горели в ночи, подобно двум факелам, а видевшие это с крепостных стен плакали.

И в Крепости начался голод. Лошадиная голова стоила десять динаров, но и ту скоро стало невозможно купить, и тогда начали есть собак, голубей и крыс. Варили кожаные ремни, сёдла и сапоги. Когда всё это было съедено, над домами не стало дыма, даже и над теми, где что-то еще оставалось, поскольку дым выдавал, что в доме есть пища, и туда приходили разбойники. Те же, у кого еще оставались запасы муки, ели тесто сырым, чтобы не выдать себя.

На восьмой месяц осады в Крепости стали есть людей. Их подстерегали ночной порой на улице, убивали и съедали, особенно детей. Рассказывали, что мать пятерых детей убила своего младенца, чтобы накормить старших, а затем лишилась рассудка. Иные же говорили, что рассудка она лишилась до того, и что, когда варила младенца, была уже безумна. Это подтверждали пришедшие на дым разбойники, которые ужаснулись увиденному и ушли, ничего не тронув. И на улицах повсюду лежали мертвые тела, и никто их не убирал, а напротив, под покровом ночи отреза́ли от них куски мяса, чтобы съесть.

Перебежчики рассказывали князю Константину о положении осажденных, и в один из дней он направил к крепостной стене своего посланника Анисима.

Когда на стене собрался народ, Анисим обратился к стоявшим:

Князь наш, светлейший Константин, не питает к вам зла и никого из вас не тронет, кроме одного только Фрола. Выдайте ему Фрола, и будете спасены, ибо не выживете без еды, которая у вас уже кончилась.

На это воевода Орест ответил ему, что люди в Крепости продержатся ровно столько, сколько нужно для победы над супостатом Константином, а князя Фрола не выдадут.

Окинув взглядом воеводу, посланный Константином Анисим сказал:

Для таких слов у тебя, Орест, слишком сытый вид, я же обращаюсь к крепостным мученикам и страдальцам.

Эти слова не покинули еще уст говорившего, как пущенная со стены стрела вонзилась ему в грудь. Постояв мгновение, Анисим рухнул на землю. На стене же возникло некое смятение и борьба, которые свидетельствовали о том, что не все были согласны со сказанным Орестом.

Неделей позже в Крепость отправился епископ Афанасий. Он встретился с князем Фролом и попросил отпустить из Крепости тех, кто стремился ее покинуть. Фрол, однако, не согласился, потому что знал, что уйти хотят слишком многие.

Ты делаешь этих людей заложниками, сказал князю Афанасий.

Ты ошибаешься, епископе, ответил Фрол. Заложниками их делает Константин, обрекший людей на голод, и каждая загубленная жизнь станет его смертным грехом.

После молчания епископ сказал:

Смертный грех поделится на вас двоих, но это не сделает твою часть легче.

Спустя еще месяц в Крепости начались бунты, потому что князь Фрол никого из нее не выпускал. Тогда людей охватил великий гнев, и это был гнев отчаяния. Бунты жестоко подавлялись войском, которое Фрол кормил тем немногим, что у него еще оставалось. Когда же кончилось и это, гнев, как моровое поветрие, перекинулся на войско. И князю Фролу стало ясно, что главная опасность для него лежит не вне Крепости, но внутри нее.

Послав за епископом Афанасием, Фрол объявил ему, что готов сдаться, если князь Константин сохранит ему жизнь и свободу. Константин должен был поклясться на кресте, что отпустит пленника после того, как тот, также через крестоцелование, признает Константинову верховную власть.

По возвращении епископ передал князю Константину слова Фрола. Обдумав услышанное, Константин в присутствии народа целовал крест, что отпустит пленника, и об этом без промедления доложили Фролу.

И тогда ворота были открыты, и войско вступило в Крепость во главе с князем Константином, который ехал верхом. Встретили же их с ликованием – как освободителей, и возложили на Константина лавровый венок. Из войска людям в Крепости бросали хлебы, которые тут же разрывались на части и исчезали в голодных ртах осажденных. Люди собирали также упавшие крохи и дрались за них, катаясь по земле.

Когда же из княжеских палат вывели Фрола, тот поклонился Константину до земли.

Сказал:

Помни, князь, о клятве на кресте, что после признания мной старшинства твоего отпустишь меня.

И ответил ему Константин:

Помню, Фрол, о клятве своей, но даже признания твоего ожидать не буду, а отпущу тебя сей же час.

Сказав это, сделал знак страже, и она отступила от пленника. Тогда вокруг Фрола разом сомкнулась толпа, как перед тем смыкалась вокруг бросаемых хлебов. И столь ненавидели князя томившиеся в Крепости, что через мгновение он был умерщвлен. Стража не успела вмешаться, но и не слишком, по словам очевидцев, она спешила, поскольку прямого указания вмешиваться не получала.

Всадник Константин в лавровом венке смотрел на изувеченное тело своего врага, как вдруг из толпы в него полетело копье. Князь был без кольчуги, ведь приехал не воевать, так что грудь его оказалась для копья беззащитной. И, повиснув на стременах, умер он мгновенной смертью. Никто в суматохе не заметил, кем было послано копье, а некоторые говорили, что послано оно было рукой ангела в наказание за его вероломство.

Так закончилось великое противостояние Константина и Фрола, Севера и Юга.

Парфений

При создании великих империй воплощалось всеобщее стремление к объединению, и всякий раз историки находили какие-то для этого причины. Но теми же причинами они впоследствии объясняли и распад империй, всякий раз заявляя, что причины на поверхности. Пожалуй, что на поверхности – в том смысле, что все они очень поверхностны.

Глубинных причин не знает никто. Мы лишь нащупываем их, смутно ощущая ритм сближений и отталкиваний. А пока, увы, изучаем волны, забывая о приливах и отливах.

Время собирать камни, и время разбрасывать камни. При желании можно объявить (причины на поверхности), что собирает этот человек хорошие камни, а разбрасывает плохие, – только это ведь ничего не объясняет в его необычном занятии. Он делает это из любви не к камням, но к ритму.

Некоторые вещи прекращают свое существование не потому, что они плохи: просто их время вышло. И начинают свое существование не потому, что хороши: их время, наоборот, пришло. Время собирать камни, и время разбрасывать их. Может быть, ответ – время? Время и ритм.

Местом абсолютной гармонии был Рай, но эту гармонию люди нарушили, обрекая себя на пот, кровь и смерть. Были тому разумные причины? Похоже, нет: вижу лишь пресыщенность покоем и готовность к бегству. Но маятник снова качнулся, и потомки бежавших мечтают о потерянном Рае.

Наивысшая гармония шахматных фигур существует при их первоначальной расстановке; первый же ход является ее нарушением. Всякий следующий ход только усугубляет дело, но не ходить – нельзя. Таков неумолимый закон шахмат, и не играющие его придумали.

Юг Острова не испытывал притеснений от Севера, и его жителям не был дорог князь Фрол. Они приняли его сторону, повинуясь странному ритму истории и своей безотчетной тяге к движению. Когда от скорости движения засвистело в ушах, этих людей снова стал манить покой.

Константин и Фрол были созданы друг для друга и делали общее дело. В каком-то смысле они были неразлучной парой и умерли в один день.

В один день мечтаем умереть и мы с Ксенией.

Глава третья

Михаил

По смерти князя Константина Островом правил сын его князь Михаил. Начало его княжения не было безоблачным, ибо князь Андроник, сын убитого Фрола, не спешил признавать первенство Михаила. Он объявил, что признание его отцом первенства Константина не распространяется на него, и потребовал встречи с Михаилом.

На встрече князья говорили о родословиях, поскольку из-за них и началось горестное противостояние. После недельных споров было обретено согласие, которое состояло в следующем. Обоими князьями признавалось, что первую ночь император Август провел с княжной Меланией как с прекраснейшей в княжеском семействе. Август, однако, искал в отношениях глубины, и оттого вторую ночь провел с княжной Иларией, и поиск его оказался не напрасен.

Невзирая на обнаружение искомого, утром следующего дня император покинул Остров и никогда более сюда не возвращался.

Первой родила Илария, что, по соглашению князей, давало ее роду преимущественное право на власть в сравнении с родом Мелании. И князь Андроник подтвердил признание этого права, хотя выражение его лица было в тот час задумчивым.

Парфений

После войны родословий князья пришли к согласию. Август, оказывается, пребывал на Острове в течение двух, а не трех дней. Вместе с третьим днем, по мысли Михаила и Андроника, отсекалась возможная третья династия.

В этой попытке обезопасить себя от третьей силы может быть увидена некоторая, что ли, наивность. В самом деле: аргумент не выдерживал критики. Человек, ставший в течение двух дней родоначальником двух династий, вполне, казалось, способен был дать начало и трем, и большему количеству династий, уложившись в те же два дня. Это – с точки зрения физиологии. Если же смотреть на историю метафизически, то основание династии несводимо к зачатию и требует, бесспорно, отдельного дня, потому что этот день сам по себе – эпоха.

Примечательно, что в ходе достижения компромисса красоте одной из праматерей противопоставлена глубина другой. Можно, конечно, удивляться тому, что о женщинах к моменту договора князей выяснились новые подробности: в течение многих веков об островных привязанностях Августа Клио не проронила ни звука.

Здесь проявляет себя отношение к миру как к произведению искусства. Только красивое истинно или, выражаясь в духе хроники, глубоко. И наоборот: только глубокое по-настоящему красиво. Чтобы тексту верили, он должен быть красив. Именно это обстоятельство снимает вопрос, почему Август, найдя глубину, тут же уезжает. Что уезжает – неважно, главное: он нашел то, что искал.

Задумчивость князя Андроника показалась князю Михаилу плохим знаком. Он понимал, что договор их непрочен и от первого же порыва ветра падет, как дом, который построен на песке. И тогда он обратился к епископу Афанасию и поведал ему свои тревоги о будущем.

Тревожься, князь, о настоящем, посоветовал Михаилу епископ, ибо будущее приходит в виде настоящего. Помочь здесь может лишь Агафон Впередсмотрящий, который, пренебрегая временем, не тревожится о будущем.

Услышав это, князь Михаил призвал Агафона и поделился с ним своей тревогой.

И Агафон сказал:

У тебя, князь, будет сын именем Парфений, что значит девственник. У князя же Андроника родится дочь Ксения, то есть чужая, что можно понимать как чужая миру. И соединятся в браке, и с их соединением на Острове утихнет междоусобица.

Случится ли это в обозримое время, спросил князь Михаил.

Необозрима только вечность, ответил Агафон Впередсмотрящий.

Узнав о сказанном Агафоном, князь Андроник к заключенному договору стал относиться с бо́льшим воодушевлением. Предсказания Агафона вызывали у него большее доверие, чем обещания Михаила.

В лето пятое Михаилова княжения на Остров приплыл некий кузнец с говорящим псом, который был слеп. Кузнец тот брал у людей золотые перстни и ожерелья, зарывал их в землю, а затем приказывал псу отыскивать. И откапывал пес драгоценность за драгоценностью, и, взяв зубами, возвращал владельцам, и говорил о каждом: кто милостив и благ, а кто, напротив, блудник и прелюбодей.

Иные же, убедившись в ясновидении пса, предпочитали расстаться со своими украшениями и незаметно убегали, только бы не слышать произносимых им горьких слов. И как он ни разу не ошибся, все говорили, что имеет пес дух пытливый, хотя и волховской. Перед тем как отплыть с кузнецом в неизвестном направлении, пес предрек нашествие на Остров моровой язвы.

Видя, что прежде пес не ошибался, все весьма обеспокоились и вопросили Агафона Впередсмотрящего о том, не ложно ли предсказание о язве.

Агафон же сказал им, отвечая на вопрос вопросом:

Что проку в знании о том, перед чем вы бессильны?

Отчего ты, Впередсмотрящий, не хочешь предупредить нас о пагубном поветрии, возразили люди. Мы бы предприняли какие-то меры к спасению, пусть даже их на самом деле и нет.

На это Агафон ответил им с печалью:

Не я ли предупреждаю вас ежедневно, что пьянство пагубно, и указываю действенные меры к спасению? Так ответьте мне, много ли вы до сих пор предприняли?

Ксения

О предстоящей моровой язве Агафон Впередсмотрящий говорил князьям неохотно, и ничего не сказал об их смерти. Он не любил смотреть вперед. Строго говоря, само прозвище Впередсмотрящий было дано ему не вполне справедливо: Агафон смотрел одновременно во все стороны.

Он видел наступающие события с той же ясностью, что и наступившие. Первые, возможно, даже яснее, потому что их не искажало несовершенство человеческой памяти. История, учил Агафон, повествует не столько о прошлом, сколько о настоящем.

В одной из своих проповедей он рассматривает вопрос о предопределенности событий. Утверждает, что предопределенности нет. Есть свободный выбор человека, который приводит к тем или иным событиям.

Так говорил Агафон.

Обсуждая эту главу хроники, мы с Парфением коснулись свободы выбора. Я не понимала, как безграничная свобода выбора может не нарушать всемогущества Божьего.

Парфений сказал:

– Почему, радость моя? Может. Просто любой – даже самый свободный – выбор человека Богу заранее известен.

Я подумала: муж называет меня радость моя. Уже целую вечность мы составляем радость друг друга. Мы – свободный выбор друг друга, хотя обвенчали нас, не спрашивая согласия. Можно было бы сказать, что выбор осуществился после, в ходе нашей совместной жизни, но такое объяснение было бы легковесным. Оно точно не понравилось бы Агафону, пренебрегавшему временем. Выбор осуществлялся не после венчания, а внутри него.

Многое мне в Агафоне созвучно. Изредка я угадываю кое-что из будущего, но об этом не говорю. Не потому, что скрываю, – просто не могу выразить. Ни в коем случае себя с Агафоном не сравниваю: он предвидел, а я предчувствую. Это не поддается слову.

В лето седьмое царствования светлейшего князя Михаила жена его, княгиня Зоя, майскими днями почувствовала себя непраздной. Тогда же, в месяце мае, от князя Андроника понесла княгиня Евпраксия.

В августе месяце седьмого лета княжения Михаила Остров охватило моровое поветрие. Началось оно на Большой земле, а на Остров перенеслось корабельными крысами.

И тогда спросили Агафона князь Михаил и князь Андроник:

Зачем, спрашивается, были зачаты наши дети, если им суждено погибнуть от мора?

Во всём, что касается зачатия, вопросы к третьему лицу не вполне оправданны, ибо оное осуществляется двоими, ответил Агафон. Одно лишь скажу: дети спасутся.

В течение недели мор охватил весь Остров, и не было от него спасения нигде. Некоторые уходили в Лес, надеясь, что страшная болезнь там их не настигнет, а иные строили шалаши на пустынном берегу. Но жизненные надобности заставляли их хоть изредка посещать свои дома, и обратно они приходили, уже неся в себе частицы смертоносной язвы, которые становились явными по возвращении.

Пораженный мором прежде всего чувствовал как бы удар рогатиной под лопатку или в грудь против сердца, и разболевался, и начинал харкать кровью. Потом словно бы жгло его огнем, а дальше начинала бить дрожь. И набухали железы в разных местах, у кого на шее, у кого на бедре, а у иных под мышкой или под скулой, а еще под лопаткой или в паху.

В первый месяц мора умер иерей Иоанн, мужественно исповедовавший умирающих, а затем их же и отпевавший. Служа панихиду, он начал медленно оседать, его схватили под руки и повели к скамье, и даже когда его несли к дому, он не прервал отпевания, и вскоре преставился с молитвой на устах.

Умер золотых дел мастер Евлогий, чьи украшения носила островная знать. Его руками были выкованы подсвечники в храме Преображения и позолочены купола, которые в ясную погоду будто горят огнем на радость благочестивым и на устрашение неверным.

Умер глава налоговых сборщиков Евмений – человек неподкупный и трудившийся с великим тщанием, отчего к нему относились с почтением, но, по правде говоря, не любили.

Вслед за ним ушел начальник городской стражи Виссарион, чей тяжелый кулак был знако́м многим горожанам. И такова была сила его привычки, что даже при отпевании грозная десница Виссариона приняла внезапно вид кулака. Многие бы, мыслю, вздохнули при его кончине с облегчением, если бы не смотрели в лицо той, что страшнее всякой стражи.

Умерло и превеликое множество иных, имена же их Бог весть.

И живые не успевали погребать мертвых, и не хватало здоровых, чтобы смотреть за больными, так что за десятью больными ухаживал один здоровый. Многие дома стояли уже пустыми или же оставалось в них по одному человеку, иногда – ребенку.

Был в те дни главой Города, иначе сказать эпархом, человек по имени Амвросий. Ежедневно он обходил квартал за кварталом, чтобы понять, где труднее всего, и направить туда помощь. Из вверенных ему денег не присвоил он себе ни динария, что на Острове не было делом обычным, но, прибавляя еще и свои средства, всё отдавал на борьбу с мором.

Амвросий этот самолично проверял пустые дома, чтобы быть уверенным, что там никто не забыт, и не боялся прикасаться к больным телам, желая определить, есть в них жизнь или уже нет. Жители почитали Амвросия праведником, каковые нечасто встречаются среди эпархов. В том, что мертвых, пусть не сразу, но хоронили, а живым оказывалась помощь, велика была его заслуга. Твердое исполнение им своего долга спасло тогда многих, хоть многих, конечно, и не спасло.

И свирепствовал мор три месяца, и никто тогда умерших не считал, но всем было ясно, что счет идет на десятки тысяч.

В конце сентября, приняв схиму, мир сей покинул князь Михаил.

В начале же октября, также в ангельском образе, преставился князь Андроник.

И остался Остров опустошенным и обезглавленным.

К этим смертям, однако, добавилась еще одна. В середине октября, когда моровое поветрие уже начало стихать, преставился Агафон Впередсмотрящий. Судя по тому, что последние месяцы жизни Агафон как никогда прежде усердствовал в молитве и посте, о скорой своей смерти он знал. И ничего никому не сказал. И пречестное тело его было погребено в монастырском Храме Преображения.

Смерть его вызвала на Острове великую скорбь, ибо Агафон был человеком праведным. Печалились островитяне и потому, что ушел единственный человек, знавший будущее. И хотя он был не в силах ничего предотвратить, от самой мысли о том, что кому-то будущее известно, всем становилось немного легче.

Помня о соглашении между почившими в Бозе князьями, а паче о предсказании Агафона Впередсмотрящего династиям Романидов и Ираклидов, ведущих род от сыновей Августа, решили отложить вопрос о власти до рождения княжеских детей и достижения ими годовалого возраста. Когда будет понятно, что новорожденные закрепились на свете сем, надлежало назначить регента.

Чтобы в трудное время Остров не постигла еще и язва безвластия, островной народ во главе с обеими династиями обратился к епископу Феофану с молением принять до этого времени правление на себя. Услышав обращенные к нему слова, Феофан заперся в своей келье и коленопреклоненно молился всю ночь. С первыми лучами солнца он вышел к ожидавшим его людям и сказал:

Если Богу угодно, пусть будет так.

Глава четвертая

Юстин

Вряд ли найдется перо, достойное описать княжение благочестивого Юстина, князя-регента, после долгих просьб согласившегося занять место опекуна при малолетнем Парфении, сыне преждевременно ушедшего брата своего Михаила. Если даже найдется такое перо, то трудно – ох, как трудно – будет ему вывести казенные слова опекун или, чего доброго, регент, в то время как благочестивый князь Юстин с первого же дня стал для отрока Парфения вторым отцом.

Заскрипит это перо несмазанной осью, заелозит по бумаге, споткнется почуявшим волка конем и предпочтет казенщине теплое слово отец. Первый ли, второй ли – кто озаботится таковым счетом и кто вообще сочтет это заботой? Главное, что – отец. Именно это слово первым слетело с уст сироты, когда дитя в положенное время начало говорить.

Вторым словом было мать, обращенное к благоверной княгине Гликерии, жене князя Юстина. Имея за плечами полную тревог юность – бедную, но честную; непростую, но прекрасную, – княгиня стала для ребенка примером немеркнущего. Мерцанием беспримерного, мерой и пределом.

Ксения

О выборе. Эта глава написана человеком, который одновременно сделал два взаимоисключающих выбора. Речь о Прокопии Гугнивом, описавшем царствование князя-регента Юстина. Описание отличает особый стиль повествования, который кто-то удачно назвал приподнятым. Он так непохож на стиль прочих хронистов.

Много лет назад была найдена удивительная – можно сказать, сенсационная – рукопись. Она озаглавлена Истинная история князя Юстина, написанная Прокопием Гугнивым. В Прокопиевой келье ее заметили в трещине дымохода.

С тех пор как монастырь начал отапливаться одной большой печью в подвале (это произошло еще до Прокопия), келейная печь уже не топилась, и хронист, по всей видимости, решил ее использовать как тайник. Замечу, что реставрация Спасо-Островного монастыря время от времени возобновляется – одному Богу известно, каких находок нам еще ждать…

Хранение рукописи в тайнике не было пустой прихотью автора: она содержит сведения, мягко говоря, противоположные тому, о чем он сам говорил в хронике. Судя по найденному документу, Прокопий собирался его обнародовать. В тайнике же он остался, вероятно, вследствие внезапной смерти автора.

На последнем листе рукописи помещена загадочная приписка. В опубликованном виде она выглядит так:

У Агафонова гроба не обретет пророчества голос никто источник есть сведений о будущем Острова.

Строение этой фразы необычно, и смысл ее темен. Ясно лишь, что она как-то связана с пророчеством Агафона Впередсмотрящего. Но – как?

Итак, украв у Острова предсказания о будущем, Прокопий в то же время обогатил его знаниями о прошлом. Уже из заглавия найденного текста следовало, что история в хронике была неистинной. Поскольку писались две истории параллельно, получалось, что выбор Прокопия осуществлялся одновременно в пользу истинного и ложного.

Отделив в своих писаниях истину от лжи, Прокопий как бы не ставил на этом точки. Возможно, он даже допускал, что с течением лет истина и ложь поменяются местами (такое случалось в его жизни), и предоставил потомкам давать оценки самостоятельно.

Дети, которым предстояло вступить в брак, трех лет от роду были обручены. Они стали поистине украшением Острова, двумя самыми прекрасными цветами нашей земли. Всем казалось, что от их голов исходит сияние, и были они как два маленьких солнца. Появление их на улице в пасмурную погоду разгоняло тучи, так что можно было сказать, что светит сразу три солнца, и они грели всех. Самих же детей, благословенных Парфения и Ксению, согревала их любовь к Юстину и Гликерии.

Если Парфений своим поведением напоминал прочих детей своего возраста, то с Ксенией дело складывалось иначе. Она детских игр не любила и их сторонилась, отчего несведущим и не обладающим тонкостью чувств могла показаться нелюдимой и даже диковатой. На деле же кажущаяся нелюдимость отражала ее внимание не к земному, но к горнему. С младых ногтей образцом для нее являлась Гликерия, светоч целомудрия и чистоты.

Гликерия была второй женой Юстина. Первая его жена Агафья оказалась бесплодна, и оттого князю пришлось с ней расстаться. До этого Юстин и Гликерия пытались излечить Агафью от бесплодия, но так как усилия их оказались столь же бесплодны, сколь и Агафья, Юстину скрепя сердце пришлось взять в жёны Гликерию.

Заботу о Ксении взяла на себя тетка ее Клавдия, коротавшая свои дни на Побережье. Детей, однако, решили не разлучать, и время они обычно проводили вдвоем, то во Дворце, то у моря.

Остается лишь сокрушаться, что не хватает мне умения описать доброту и мудрость людей, взявших опеку над малолетними. Как тут не заплакать о себе, что в Афинах не бывал и в академиях не учился, что груб умом и чувствами низок? Что, наблюдая игры, поначалу не понимал их сокровенной воспитательной сути, когда, играя, скажем, с благочестивой четой в чет и нечет, чудесные чада уже в ранние годы научились отличать одно от другого, в то время как даже отмеченные чинами различают их неотчетливо.

В лето восьмое регентства добродетельного Юстина у воспитуемого Парфения вошло в обычай играть в ножички. Игра эта развивала точность и ловкость, столь необходимые будущему властителю. Искусство метать нож в повороте, которому Парфения учила благомыслящая Гликерия, было средством борьбы с неповоротливостью, до некоторой степени свойственной означенному сироте, да и в целом в общественной жизни такое искусство всегда, как говорится, небесполезно. Игре в ножички ребенка начали учить с той поры, когда всякое учение дается легко.

Иное дело мы, взрослые, неспособные не то что научиться метанию в повороте, но и запомнить малое количество иноземных слов. Оттого перед прибывшими с Большой земли стоим безъязыки и немы, не в силах даже поприветствовать их, молчу уже о сложных материях, как то философский дискурс или, примерно говоря, построение силлогизма. Без языка не заведешь ни простой дружбы, ни более тесных отношений, отчего до сих пор так мало у нас межгосударственных браков. Но о сем оставим глаголати и на предлежащее возвратимся.

Во время игры Гликерия, как поистине вторая мать, неусыпно следила за тем, чтобы ни один из ножичков не полетел в сторону наследника княжеского трона. Когда же диавольским наущением ножичек все-таки полетел в его сторону, малолетнего Парфения спас крик предназначенной ему в жёны малолетней же Ксении. В тот час она гуляла со своей родней у моря. Проходя мимо скалы, напоминающей башню, она коротко крикнула:

Нож!

И этого было достаточно. Преодолев неповоротливость, мальчик успел сделать пол-оборота, и нож, летевший ему в сердце, вонзился в предплечье.

Это оказался больших размеров нож, и брошен он был искусно, так что, если бы не крик, всё могло бы кончиться для Парфения плачевно. Вне себя от гнева, благорассудная Гликерия велела тут же отрубить голову отроку, неосторожно бросившему нож. Некоторые лжецы или просто люди несведущие вспоминают, что отрубленная голова якобы заговорила. Если же принять во внимание, что именно она говорила (а я не желаю этого повторять), то история с говорящей головой представляется совершенно недостоверной.

Ксения

Самой игры в ножички я не видела (мы находились слишком далеко от игравших), но почувствовала, чем они там, на севере Острова, сейчас занимаются.

Мы гуляли по берегу моря около нашего замка. Впереди шла тетушка Клавдия, сестра моего умершего отца, которая занималась моим воспитанием. Шла по полоске прибоя, подобрав подол платья. Держала его обеими руками, высоко – выше колен, и всё равно часть подола скользила по мокрому песку, то и дело погружаясь в дрожащую морскую пену. В этот день я обратила внимание на ноги Клавдии. Они были, говоря современным языком, x-образными. Внезапно я почувствовала укол беспокойства и, еще не понимая, что делаю, закричала:

– Нож!

– Отчего ты закричала «Нож!»? – спросила тетушка, не замедляя движения.

– А отчего у вас x-образные ноги? – ответила я вопросом на вопрос.

Клавдия не поняла ни моего крика, ни вопроса, я тоже не поняла ни того, ни другого – вырвалось просто. Я находилась, вообще говоря, не здесь. Видела в далеком Городе Парфения, слышала в непроглядном будущем слова. Такое, впрочем, случалось и с Клавдией, сказавшей про меня однажды: проблемный ребенок. Я думаю, это у нас семейное.

Парфения мой крик спас. Каким-то странным образом он услышал его (мои слова суженый слышал с любого расстояния) и повернулся в мою сторону. Этого было достаточно, чтобы нож попал не в сердце, а в плечо. Из двух версий события, предложенных Прокопием Гугнивым, к истине ближе та, которая отражена в Истинной истории.

В лето двенадцатое регентства Юстина преданная супруга его Гликерия, этот сосуд целомудрия, основала Дом благочестия, в который селила женщин, прежде торговавших своим телом, но вставших на путь исправления. Чтобы не возникло у них искушения предаться прежнему греху, из Дома удалили мужчин, кроме одного лишь привратника Евлампия 92 лет. Покаявшиеся (они называли друг друга сестрами) шили повседневную одежду. Раз в неделю, в воскресный день, одна из сестер ездила на торг, где сшитые вещи продавались, а вырученные деньги шли женщинам на пропитание.

В лето четырнадцатое регентского правления князя Юстина светоч человеколюбия Гликерия создала еще один такой дом, а затем еще и еще. Нравы на Острове улучшились настолько, что некоторые стали бояться, что в конце концов здесь прекратится деторождение. Или же оно будет осуществляться каким-либо более безгрешным способом – например, почкованием. Между тем, главное предназначение правящей четы – воспитание княжеской пары – выполнялось в высшей степени ответственно, хотя и медленно.

В лето восемнадцатое правления праведного Юстина события развивались, как всегда, без спешки. За восемь лет, прошедших со дня памятной игры в ножички, юные Парфений и Ксения стали старше лишь года на полтора. Это показывает, каким непростым было воспитательное дело благочестивых Юстина и Гликерии.

Они справедливо рассудили, что в таких случаях торопиться не следует, и естественное замедление времени Парфения и Ксении ни в коем случае не следует искусственно преодолевать. Юстином и Гликерией было замечено, что время в детстве неторопливо. Таковое открытие позволило им считать годы Парфения и Ксении особым образом, деля их на три, а иной раз и на четыре. Это, конечно, вынуждало их оставаться у власти дольше, чем предполагалось, но уж так были устроены эти люди, что не могли оставить своих подопечных недовоспитанными.

Если для надлежащего воспитания понадобится и сто лет, говорил, бывало, Юстин, значит, столько и будем над этим трудиться.

Убежден, что не нужно сравнивать время разных людей или говорить: тот прожил долго, а вот этот нет. Каждый прожил столько, сколько ему благопотребно для достижения жизненной цели. Ведомо всем, какая путаница наступает, едва лишь мы начинаем говорить о времени, возрасте и тому подобных материях. Тут же выясняется, что время у каждого свое, и оттого-то так трудно людям находить общий язык.

Вот почему не всякий знает свой возраст. Не редкость ведь семьи, где возраста не знает никто, хотя там представляют, допустим, кто старший в роде. Если же пребывают в неведении и относительно этого, то о возрасте договариваются. Время хорошо тем, что о нем всегда можно договориться.

В лето двадцатое правления мудрейшего Юстина он охотился на зайца. И не успел он поставить силки, как с небес упал огромный змей, и все ужаснулись. И был гром и стенание земли, люди же разбежались. И понял князь, что это был знак свыше, чтобы отвратить его от охоты на зайцев как занятия неблагочестивого. И с тех пор на охоту он больше не ездил.

В лето двадцать пятое правления благороднейшего Юстина на Остров прибыл эллинский философ Евсевий. Видя праведную жизнь князя, Евсевий изменил строй своих мыслей и принял крещение. Будучи человеком небедным, он дал князю 300 динариев на благоустройство Острова. Движим любовью к своему народу, все до последнего динария бессребреник Юстин без промедления потратил на благие дела, Евсевию же дал хартию с обещанием, что на том свете пожертвованные деньги вернутся тому сторицей.

Через год Евсевий скоропостижно скончался, и, когда его хоронили, в руки ему была вложена означенная хартия. Спустя несколько недель он явился во сне Юстину со словами: возьми свою хартию. И тогда раскопали могилу, и обрели Евсевия сидящим со свитком в руке. Когда же пытались взять этот свиток, то покойный не дал его никому, кроме князя. После того как Юстин хартию взял, Евсевий снова лег. И все прочли в ней написанное: я, Евсевий Философ, подтверждаю благоверному князю Юстину своеручной подписью, что получил долг сторицей. Узнав об этом удивительном событии, многие состоятельные люди давали деньги князю Юстину без боязни и, можно даже сказать, с радостью.

В лето двадцать шестое правления Юстина в кувшин с вином заползла змея и выпила всё вино. От этого она так распухла, что не смогла выползти. Когда же кувшин принесли премудрому Юстину, князь сказал змее с кроткой улыбкою:

Сначала отдай нам выпитое тобой вино, и только тогда сможешь выйти наружу.

Изрыгнув через какое-то время вино, змея освободилась. Находившиеся же при этом пали ниц и прославили великую мудрость князя.

В лето тридцатое правления Юстина случилось великое несчастье: сентябрьской ночью запылал княжеский Дворец. Его долго тушили, а когда наконец это удалось, то в княжеской спальне обнаружили два обугленных тела. Это были тела Юстина и Гликерии. Так сгорели два светоча благочестия, и спальня стала им усыпальницей.

Парфений

Не всё из того, что сказано Прокопием в хронике, следует считать ложью. Прокопий справедливо указывает, что у каждого человека время свое, да и оно может меняться в разные периоды его жизни. Прав он и в том, что каждому человеку долгота и ритм времени даются по потребности. Иной раз нужно больше времени, чтобы что-то понять или, наоборот, объяснить другим.

Да, у всех людей есть общее время, но оно – не более чем пунктирная линия, с которой соединяются личные времена каждого из нас. Потому некоторые живут двадцать лет, а некоторые двести. Или девятьсот. Их личное время – это реальность, а общее время – чистая условность. Желание сделать вид, что всё связано. Как-то даже неожиданно, что Прокопий это понимал.

Что до незаконного стремления Юстина и Гликерии править как можно дольше, то оно не отменяло правильности их подсчетов. Мы с Ксенией, словно чувствуя (она-то точно чувствовала), что наша жизнь несколько затянется, не торопились взрослеть.

В отличие от прочих хронистов, Прокопий старался держаться поближе к княжескому двору, объясняя это тем, что ему как историку необходимо получать информацию из первоисточника. Время от времени он даже показывал князю написанное, что, прямо скажем, трудно объяснить какой-то необходимостью.

Оправдываясь, Прокопий говорил, что делал это по велению сердца, не в силах скрыть своей любви к правящим особам. Впрочем, как показала тайная рукопись Прокопия, веление его сердца в течение дня могло меняться до неузнаваемости.

Да, была в Прокопии некая двойственность, ведь даже незнакомые с Истинной историей современники называли его человеком с двумя языками. Подобно большинству художественных высказываний, образ этот не считался с реальностью, ибо у историка не было, как известно, ни одного. Во внеязыковом отношении реальность была тоже не так проста, как это кажется на первый взгляд. Либерализм не был сильной стороной Средневековья, а опыт того же Прокопия говорит о том, что порой и одного языка было много.

Разумеется, столь радикальное отличие двух Прокопиевых версий истории производит неблагоприятное впечатление. Две истории должны вроде бы дополнять друг друга, но от их соединения объем истины не увеличивается, потому что ни та, ни другая не ставили своей задачей поиск истины. Это несколько отличается от того, к чему мы (имею в виду нас с Ксенией) привыкли в Средние века.

В ту далекую эпоху история была в большей степени историей, потому что смотрела на вещи менее предвзято. Современная же историческая мысль формируется обстоятельствами, далекими от описываемых событий. Она зависит от политической целесообразности, что превращает исторические сочинения в инструмент борьбы. Вот почему нынешний историк в том или ином смысле – участник событий, и взгляд его – это взгляд сбоку. Средневековый же историк смотрел сверху.

Прокопий Гугнивый сверху не смотрел и, следовательно, опередил свое время. Может быть, именно поэтому издателями Истории Острова было принято решение в приложении к главе о князе Юстине опубликовать также Истинную историю. Правильное решение.

Любопытно, что истинным в официальной истории сам Прокопий считает только рассказ о Ксении и обо мне. Поскольку пишет он о нас с симпатией, мне это, не скрою, приятно. В ту часть потустороннего мира, где он сейчас находится (здесь возможны варианты), посылаю ему свой искренний привет.

Приложение к главе четвертой

Истинная история князя Юстина, написанная Прокопием Гугнивым

Да уж, крепкое перо нужно иметь тому, кто собирается описывать деяния Юстина и Гликерии. Деяния-злодеяния. От таковых описаний способны ломаться любые перья. Я пишу об этой богопротивной паре по ночам, когда никто не видит. После всех дневных панегириков пишу, какие они на самом деле змеи в облике человеческом.

Тем немногим, что в хронике истинно, являются мои слова о детях, Парфении и Ксении. От этих слов я, недостойный, и здесь не отказываюсь. Дети не могут не вызывать любви, особенно Ксения, чадо необычное и странное, которому ведомо неведомое и видимо невидимое. Она всегда сторонится детских забав, как сторонятся их в детстве только святые. Если Парфению и Ксении дано будет когда-либо вступить на княжеский престол, из них выйдут милосердные и мудрые правители. Не такие, как Юстин и Гликерия.

Юстин. Безмозглый прелюбодей, мздоимец и узурпатор. Прежде было решено, что после рождения младенцев правителем Острова на год становится епископ Феофан. Этот Юстин и года вытерпеть не смог – начал без милости теснить Феофана.

Беседовал с ним, увещевал, доказывал, что через год всё равно он регентом будет, так для чего-де тянуть кота за хвост и не лучше ли де сразу передать власть ему, Юстину? Епископ слушал его молча, просто смотрел на него и шевелил бровями, а через месяц так же молча покинул княжеский Дворец и вернулся в свой монастырь.

Гликерия. Редкостная шлюха, и это лучшее, что о ней можно сказать, потому что в некотором смысле Гликерия даже хуже своего мужа.

Если бы кто узнал, что я здесь всё это пишу, не прожил бы я после того и часа. Но именно поэтому писать меня влечет с особой силой, и не могу тому противиться. Да и за потомков обидно: будут, чего доброго, верить тем домыслам, которые я был вынужден поместить в хронике.

Например, о первых произнесенных Парфением словах. Никто из известных мне младенцев не начинал со слов отец и мать. Для этого существуют мама и папа, и то – именно в таком порядке.

Гликерия значит сладкая… Сладость ее пробовали с четырнадцати лет и, замечу, очень многие, ибо не было в истории Острова второй такой б… Можно думать, что выражения мои недопустимо сильны, но это не так. Как бы я ни выразился, будет, уверен, слишком мягко.

Она торговала своим телом на улицах и площадях, в домах знати и в казармах. Особенно – в казармах, куда ее влекло количество участников, и она была последней, кто уставал от этих оргий. Когда же у солдат не было денег, чтобы заплатить за ее услужливое тело, она предоставляла его бесплатно. И ошибется тот, кто объяснит это бескорыстием, ибо единственным объяснением была ее неуемная похоть.

Самые искушенные развратники Острова изумлялись ее познаниям в области любовных утех и в ее присутствии чувствовали себя жалкими невеждами. Время от времени, когда Гликерия понимала, что беременна, то всеми известными ей способами пыталась избавиться от плода. Два раза ей это не удалось, и она рожала.

Что произошло с этими детьми, в точности неизвестно. Рассказывают, однако, что спустя годы, когда она уже была княгиней, к воротам Дворца пришел какой-то человек, утверждавший, что он ее сын. Стражники хотели было его прогнать, но Гликерия им в этом воспрепятствовала. Напротив, она приказала проводить этого человека в одно из подвальных помещений, где якобы намеревалась с ним поговорить. Больше его никто не видел.

Говоря о том, что в жизни Гликерией двигало не бескорыстие, упомяну лишь о том, что именно ею на Острове были основаны публичные дома, доходы от которых она самолично и получала. По горькой иронии эти заведения были названы ею домами благочестия, в которых будто бы перевоспитывались жрицы любви.

Когда в одном из таких домов забеременели сразу три перевоспитанные и об этом узнал весь Остров, Гликерия лично возглавила расследование. Подозрение пало на 92-летнего привратника Евлампия. На публичном дознании означенный Евлампий не вспомнил не только женщин, с которыми якобы согрешил, но даже и то, каким образом это делается.

Забеременевшие, однако, его вспомнили и заявили, что в момент их совращения он был в высшей степени бодр, настойчив и изобретателен. Глядя на Евлампия, напоминавшего сухую ветку на ветру, многие в его настойчивости усомнились. Слезящиеся глаза совратителя были сосредоточены на ближайшем облаке. Весь его вид свидетельствовал о слабом понимании происходящего. Евлампий был признан виновным и казнен.

Впрочем, что уж тут говорить о Евлампии, когда Гликерия совершала неоднократные попытки убить своего воспитанника Парфения. По счастью, всякий раз Ангел-хранитель отводил ее руку от отрока. Самым известным таким случаем была игра в ножички, когда княгиня подговорила одного из мальчишек метнуть нож в Парфения. Гликерия объяснила это тем, что под рубахой у Парфения надета-де кольчуга (хотя кто же носит кольчугу под рубахой?) и ничего с ним не случится, тогда как князю надо привыкать к любым неожиданностям, и что метание ножа лучшее лекарство от пресловутой неповоротливости малолетнего. Она была большой мастерицей заплетать мозги, эта Гликерия.

Когда же благодаря крику Ксении с другого конца Острова убийство не состоялось, княгиня поспешила отрубить мальчишке голову, причем в ожидании палача явственным образом закрывала ему рот. Гликерия не ожидала лишь того, что, даже будучи отрубленной, голова заговорит. Лежа на красных от крови ступенях (за отсутствием эшафота казнь осуществилась на лестнице) рядом со щуплым детским телом, голова рассказала и о просьбе Гликерии, и о кольчуге, и еще кое о чем.

Удивительно, вскричала Гликерия, удивительно, какие глупости говорит эта голова! Отрок сей, без сомнения, безумен.

Да он просто потерял голову, поддакивали льстецы и прихлебатели, глядя на то, как кровь из аорты всё еще продолжала толчками вытекать на ступени.

И никто не смел заткнуть голове рот, и тогда к лестнице бросилась Гликерия, не боявшаяся не только говорящих голов, но и самого князя мира сего. Когда она наклонялась к голове, нога ее поехала на скользкой от крови ступеньке. Падая, княгиня коснулась лбом отрубленной головы, и лоб ее стал алым. Говорят, что кровь эта не смывалась с ее лба сорок дней, иначе как же можно объяснить то, что в течение такого времени она не покидала Дворца и никому не показывалась?

Ненавидела ли Гликерия Парфения? Полагаю, что нет, даже при том, что хотела его убить. После похоти главной ее страстью было властолюбие, а все остальные страсти являлись так или иначе продолжением главных. Парфений был кротким ребенком и сам по себе желания убить его у Гликерии не вызвал бы, но он стоял на пути к власти, и в том была его великая вина.

Уверен, что она не колеблясь в конце концов убила бы Парфения, но мысли ее изменились, когда она заметила, что отрок живет другим временем, гораздо более просторным и долгим, чем ее. Гликерия осознала, что Парфений не препятствие для нее, а защита.

Время Парфения делало приход его к власти событием отдаленным, в то время как смерть его вернула бы всех князей к борьбе за княжение, в которую бы включился и простой народ, а народ (и здесь она не тешила себя надеждами) оказался бы не на ее с Юстином стороне.

Перечитав написанное, поправлю себя в том смысле, что властолюбие все-таки было в ней сильнее похоти. Как бы то ни было, две эти страсти, соединившись, и привели к ее беспримерному возвышению.

Она втерлась в доверие к тогдашней жене Юстина княгине Агафье, страдавшей бесплодием. Гликерия уверила несчастную, что легко исцелит ее от бесплодия и тем отведет от нее опасность быть отвергнутой мужем. Сказав, что ей надо возжечь в княжеской спальне особые курения, Гликерия отправила Агафью лежать в ванне с травяным настоем, при этом предупредила княгиню, что в нужное время сама за ней придет.

В спальне лжецелительница, как то и было ею предусмотрено, дождалась Юстина. В отличие от травного дела, с которым она была незнакома, в делах любовных для нее не было тайн. Княжеский постельничий рассказывал, что неприличны были движения Гликерии, но еще более неприличен был ее взгляд. Именно он воспламенил Юстина, и между ним и Гликерией произошло то, чего простодушная Агафья, лежа в давно остывшей воде, никак не ожидала. В ту ночь ложе с Юстином уже делила Гликерия, а Агафья на это ложе уже не вернулась. Говорили, что Гликерия Юстина приворожила, хотя правдоподобнее, что князь был заворожен прежде всего ее постельными умениями.

Еще неделю, напоминая привидение, Агафья ходила по Дворцу. В вечернее время оказывалась у дверей спальни, и стояла там, и обливалась слезами, пока в один из дней Гликерия не ударила ее серебряным подсвечником по лицу. От этого удара у Агафьи оказался сломан нос и рассечена бровь, отчего слёзы на ее лице смешались с кровью.

Такой и застал ее у спальных покоев князь Юстин. В его присутствии Гликерия ударила Агафью еще раз, разбив ей губу и раскрошив передние зубы. Она била бы несчастную и дальше, поскольку метила ей в глаз, чтобы та окривела, но князь это адское отродье остановил.

Тогда Гликерия закричала, что бывшую жену он должен немедленно казнить, поскольку Агафья-де не даст им жить спокойно. Все боялись, что Юстин, попав под полное влияние Гликерии, так и сделает, но он, не желая смерти жены, пусть даже и бывшей, распорядился заточить ее в монастырь.

Агафья же в слезах благодарила его за великодушие и повторяла, что какая же она теперь без зубов жена светлейшему князю, и желала ему радости и благополучия с Гликерией, поскольку счастье ее повелителя для нее превыше всего.

Спустя несколько дней Юстин потребовал у епископа Феофана, чтобы тот обвенчал его с Гликерией. Феофан же отвечал ему, что союз этот неправеден и не будет на него епископского благословения. Юстин посмотрел на епископа медным взглядом, но ничего не сказал, и в этом молчании все увидели недобрый знак.

Наихудшие предположения подтвердились, ибо через неделю Феофан скоропостижно скончался, а епископом поставили Филарета. И был он безгласнее рыб, и совершил венчание. Гликерия же была наказана за свое злодеяние, поскольку, подобно Агафье, так и не смогла забеременеть. Слишком много беременностей прервала она в юности, чтобы впоследствии быть способной родить.

Вслед за Феофаном пострадал и эпарх Амвросий, чья самоотверженность спасла во время мора многие жизни. В отличие от других начальников, он не нес Юстину злато, чтобы остаться в своей должности. Память о его подвижничестве в дни мора в сердцах сограждан не стерлась, но была свежа, а кроме того, обязанности эпарха он продолжал выполнять безукоризненно.

Не получая подношений от Амвросия, Юстин всё более раздражался. Молчу уже о великой ревности, которую князь испытывал к любимому народом эпарху. Движимый этими низменными чувствами, Юстин давно искал повода сместить Амвросия. Не найдя такого повода в действительности, Юстин его придумал.

В ту пору стало известно, что из монастыря исчезла украшенная самоцветами Княжеская Библия, на которой князья принимали клятву, восходя на престол. В пропаже Библии был обвинен Амвросий. Основанием для обвинения стали показания двух монахов, видевших якобы, как под покровом ночи эпарх выносил драгоценную книгу из монастыря.

Одним из свидетелей был монастырский келарь, способный свидетельствовать перед кем угодно и о чем угодно, человек, чуждый благочестия и сребролюбец, не имевший в душе ничего святого.

Вторым свидетельствовавшим монахом был я…

Мне тяжело признавать эту ложь, но что я мог поделать? Когда Юстин спросил меня, не видел ли я, как Амвросий выносил из монастыря Княжескую Библию, я ответил, что не видел. Я также спросил, как вообще мог оказаться эпарх ночью в монастырском книгохранилище. Князь помолчал, а потом сказал:

Кто же еще мог оказаться там ночью? Только ты. Вынести Библию из книгохранилища мог только ты сам, и отец келарь подтвердит, что видел, как это происходило.

Мог ли я не лжесвидетельствовать?

Собрав островитян на Главной площади, Юстин во всеуслышание провозгласил, что деятельность эпарха всегда была направлена на уничтожение Острова путем полного его затопления, а данный вопиющий случай – одно из звеньев в цепи Амвросиевых преступлений. Юстин указал, что звено это было ключевым, поскольку на чем же теперь будут клясться князья, восходящие на престол? Получалось так, что им теперь на престол и не взойти, а на нем придется пребывать Юстину, вопреки его, Юстина, желанию. Услышав это, я понял задуманное Юстином во всём размахе его замысла.

Амвросия приговорили было к смерти, но ответом на приговор стала буря негодования, немедленно поднявшаяся на площади. Видевший свой народ таким впервые, Юстин поспешил приговор отменить, и это несколько людей успокоило.

Гликерия советовала ему казнить эпарха тайно, но князь побоялся действий бесповоротных, ибо понимал, что может настать день, когда толпа потребует предъявить живого эпарха. Амвросия на всякий случай не казнили. Вечером того же дня его ослепили и увезли на юг Острова. Дальнейшая судьба этого человека мне неизвестна.

Впоследствии же, исповедуясь на смертном одре перед братией монастыря, отец келарь признался, что, по тайному требованию Юстина, Княжескую Библию из монастыря вынес он, он же доставил ее во Дворец, а затем лжесвидетельствовал против эпарха.

Юстин и Гликерия, которых иначе как порождениями ехидны не назовешь, были, однако, омерзительны по-разному. Гликерия, как сказано, являлась воплощением похоти, Юстин же был охвачен страстью сребролюбия. Назначив себя верховным судьей Острова, он утверждал любое судебное решение, принятое на вверенной ему земле. Утверждал же только по получении мзды, отдавая предпочтение той из сторон, которая приносила больше денег. И было это всем удивительно и непонятно, поскольку не случалось еще такого на Острове, чтобы князь был мздоимцем.

А еще измыслил Юстин требовать у богатых людей деньги якобы на благие дела, обещая им, что на том свете получат обратно свою жертву сторицей. Нечто подобное действительно случилось с философом Евагрием в Александрии, и князь об этом узнал из принесенной мной рукописи. Рассказ ему так понравился, что он велел мне записать его на отдельном листе и, выбрав жертвователя (жертву?), зачитывал ему этот рассказ вслух, а затем требовал денег. Не знаю, все ли верили написанному, только пожертвовать не отказался никто.

Эти строки я пишу через несколько дней после великого пожара, в котором сгорели ненавистные всем Юстин и Гликерия. Говорят, что Дворец был подожжен в пяти местах, и в это легко поверить. Знаменательно, что сгорели они в своей спальне, где начался их греховный союз.

За три года до ужасной смерти Юстина и Гликерии произошел примечательный случай, который многие называли в шутку чудом Юстина о змие. Он описан мной в хронике по приказу самого Юстина. Ему, слабому умом, казалось, что этот случай ярко проявляет его мудрость. На самом деле он был олицетворением их с Гликерией правления.

Они были двуглавой змеей, которая выпила из Острова все соки: в тайнике за спальней были найдены многочисленные сундуки с золотыми монетами. Поверх одного из сундуков лежала Княжеская Библия, чудесным образом не тронутая огнем. Может, и грешно так говорить, но скажу: остается только радоваться, что, в отличие от змеи в кувшине, Юстин и Гликерия из своей могилы уже никогда не выползут.

Глава пятая

Евстафий

По смерти Юстина и Гликерии регентом при малолетнем Парфении стал младший брат Михаила и Юстина, благоверный князь Евстафий.

В первое лето Евстафия некие мореходы привезли в подарок князю невиданных рыб. Евстафий, желая на них посмотреть, пришел к мраморному водоему у Дворца, упал в воду и утонул. Общее же время его правления – три дня.

Парфений

Запись краткая, многословному стилю Прокопия Гугнивого вроде бы даже не соответствующая. С другой стороны – а много ли по такому случаю напишешь? Кто-то может сказать, что проще было совсем ничего не писать, что три дня правления не считаются, и – будет неправ. Дело здесь не в Евстафии и его трех днях: это и в самом деле не имеет никакого исторического значения.

Смысл отдельного упоминания Евстафиева правления в другом. Средневековье не выносило отсутствия звеньев в хронологической цепи. Любой цепи – будь то олимпиады, которыми датировались события в некоторых хрониках, будь то императоры или просто годы. Потерянные звенья нарушали целостность времени, которое организовывало мир Божий и предваряло вечность. Русские и ирландцы указывали даже пустые годы – те, что прошли без событий. Год такой-то: не произошло ничего. И бысть тишина.

Пустым годом Прокопия Гугнивого, не русского и даже не ирландца, была запись о трех днях всеми ныне забытого князя Евстафия. Да, текст, повторю, не по-прокопиевски лапидарен. Возможно, необычным стилем хронист хотел подчеркнуть необычность случившегося с князем: вышел, что называется, на рыб посмотреть… Рука – Прокопия, и это его запись.

Эта же рука в свое время записала пророчество св. Агафона. Предвидел ли Агафон судьбу продиктованного им текста? Если да, то почему диктовал его именно Прокопию – были ведь и другие писцы в монастыре? Иногда мне кажется, что, доверив пророчество Прокопию, Агафон хотел сделать его содержание до времени неизвестным. До того времени, когда оно станет необходимым и снова найдется. Поживем – увидим.

Однажды без всякого повода Ксения сказала мне, что пророчество найдется.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

– Чувствую.

Для меня это веский аргумент. То, что (пред)чувствует Ксения, обычно сбывается. Я привык к этому еще с детства.

Забавно, что в сообщении о новом регентстве я назван малолетним. Вообще говоря, нам с Ксенией было тогда лет по тридцать. Но у нас действительно было свое собственное время, так что по большому счету ошибки нет.

Это последняя запись Прокопия Гугнивого. Она сделана им в день смерти Евстафия, ставший днем и его смерти. Вероятно, радость Прокопия из-за гибели Юстина и Гликерии была столь велика, что сердце не выдержало.

Все дни после пожара он не ходил – летал. На вечернем же поминовении новопреставленного Евстафия вдруг схватился за сердце и грузно съехал по стене на пол. Стоявший рядом брат Мелетий подхватил его под руки, потащил к выходу, на воздух.

Мы были на той службе и вместе с несколькими монахами тоже поспешили наружу. Прокопий лежал на траве. Брат Мелетий поддерживал его голову, но немигающий взгляд Прокопия не оставлял надежды. Из открытых дверей раздавались обрывки песнопений. Мы же стояли потрясенные, потому что впервые видели смерть человека.

Через минуту вышел епископ Филарет. Внимательно посмотрев на лежащего, закрыл ему глаза. Большим и безымянным пальцами закрыл, движением уверенным и точным, словно всю жизнь только этим и занимался. Прочитав молитву, сказал Мелетию, что отныне он будет вместо покойного летописцем. Всё еще держа голову Прокопия, Мелетий наклонил свою: как благословит владыка.

Через месяц владыка был вынужден уйти, поскольку венчание Юстина и Гликерии не было ему прощено даже через годы. Владыка ушел, а благословение осталось, и никто его с Мелетия не снял.

Кстати, именно Мелетий установил, что из рукописи хроники изъято пророчество Агафона об Острове. Вначале он просто заметил сбивку в счете листов, а уж из бесед с братьями (он вел их целенаправленно) выяснил, что изъятым текстом было пророчество.

Прокопий нередко бросал загадочные фразы, что тексты порой пропадают, что не все пророчества доходят до адресатов, или, например, как полезны бывают пророчества, переданные противнику во благовремении. Разным людям Прокопий говорил разные вещи, и оттого подозрений в его отношении не возникало.

Певец Юстина и Гликерии казался прирожденным болтуном – в той, разумеется, степени, в какой это было достижимо в его положении. Вообще говоря, считалось, что на языке у него то же, что и на уме, а поскольку язык не был сильным местом Прокопия, как-то уж так это переносилось и на его ум.

Между тем, Прокопий был не так уж бесхитростен. Собрав бессвязные высказывания безъязыкого, Мелетий восстановил ход событий – так, собрав осыпавшиеся камешки, восстанавливают мозаику. Он понял, что покойный не только изъял лист из рукописи, но и отправил его куда-то на Большую землю.

Не понимал Мелетий, по его словам, лишь того, зачем Прокопий делал те опасные намеки, которые при определенном стечении обстоятельств могли его разоблачить. Можно лишь предполагать, что для него это было игрой, тем более захватывающей, чем ближе он подходил к саморазоблачению. Это щекотало Прокопию нервы – так же, вероятно, как и Истинная история, которую он писал одновременно с неистинной. Чем дольше мы с Ксенией живем, тем больше удивляемся тому, как истинное в мире переплетается с неистинным.

Таков был Прокопий Гугнивый, который слыл человеком с двумя языками, но не имел ни одного, ненавидел власть, но искал близости к ней, писал втайне, но рассказывал об этом, некогда был жив, но теперь мертв. С ним безвозвратно ушла часть нашей жизни, потому что никогда его больше не будет.

Ксения

Удивительнее же всего то, что мы всё еще живем. Сейчас – в дачном доме, куда перебрались на лето. По вечерам гуляем вдоль опустевших пляжей.

Сегодня приезжал Филипп, издатель Истории Острова. В среднем раз в месяц Филипп приезжает нас подбадривать. Предлагает не ограничиваться имеющимися у нас комментариями к хронике и написать еще о чем-нибудь. О чем угодно.

Обещали подумать. Мы-то, собственно, и пишем, но это скорее личные заметки. Надо ли их публиковать?

Прощаясь, я показала Филиппу на скалу, напоминающую башню, – наверху подобие зубцов. Возле этой скалы я крикнула когда-то:

– Нож!

Когда мы с Парфением проходим мимо нее, я говорю шепотом:

– Нож!

И всякий раз Парфений резко поворачивается – не так, правда, резко, как тогда. В этой истории его больше всего удивляет мое замечание об x-образных ногах.

Во время нашей беседы с Филиппом из-за скалы вышла женщина. Именно с такими, да, ногами. Увидев, что мы на нее смотрим, помахала нам рукой. Парфений, рассматривая ее, прищурился.

– Вылитая тетушка Клавдия. Что-то их притягивает к этому месту.

Все мы помахали ей в ответ. Иногда мне кажется, что каждый новый век рождает одних и тех же людей. Или очень похожих.

Филипп позвонил по мобильному, и через минуту подъехала его машина. Сев на заднее сидение, он опять помахал – на этот раз нам. Все на удивление много махали в тот вечер. Когда его машина скрылась, мы с Парфением еще какое-то время стояли у автострады. Мимо нас проносились автомобили неведомых марок. К нам подошла женщина, стоявшая у скалы.

– Мы научились отличать грузовые машины от легковых, – сказал ей Парфений, – но почему-то это и стало нашим пределом. Марок выучить не можем.

– Возраст, – ответила женщина. – Такой у вас возраст, что как-то даже неудобно и называть.

Парфений опустил голову, как бы обидевшись. Когда поднял ее вновь, стало видно, что он улыбается.

Сказал:

– Мы чувствуем себя лет на сто двадцать. Не больше.

Глава шестая

Гавриил

Приступаю к записям не без трепета.

Мне, грешному Мелетию, св. Агафон Впередсмотрящий незадолго до своей смерти сказал:

Радуйся, ибо будешь описателем временных лет.

Я поклонился ему земным поклоном. Ответил:

Слава Создателю.

Он же сказал:

Сосредоточься, поскольку перо не дается человеку для праздности.

Я опять поклонился.

Еще раз он призвал меня, лежа на смертном одре:

Блюди, Мелетие, единство мимотекущего времени.

Я обещал, и, хотя не вполне понимал, о чем идет речь, требование мне казалось оправданным.

В день смерти Прокопия Гугнивого назначили мне послушание описывать смену лет и событий. Свое назначение я осмысливал самым тщательным образом. Спрашивал себя, состоялось ли бы оно, не держи я голову Прокопия и не попадись через это на глаза епископу Филарету. Сам себе же и отвечал: состоялось бы, поскольку иначе для чего же наставлял меня Агафон?

По смерти Евстафия регентом при малолетнем Парфении был князь Гавриил, дядя князей Михаила и Евстафия. И хотя с малолетством в привычном понимании возраст Парфения давно не соединялся, все понимали, что малолетство – это всего лишь когда мало лет. Мало же и много суть понятия колеблющиеся. Одному мало сто лет, а другому и года много. Вопрошающим, когда же взойдут на престол обручившиеся, ответом было: во благовремении.

В лето первое правления Гавриила епископом был поставлен Феопемпт. При Филарете Церковь переживала непростое время, и Феопемпт вознамерился восстановить ее первоначальную красоту.

В лето пятое Гавриилово за грехи наши мгла стояла шесть недель, так что не было видно солнца, и дохли рыбы в воде, и птицы падали на землю, ибо не видели, куда им лететь.

В лето седьмое правления Гавриила некто на торгу вручил князю необычной величины яблоко, привезенное из Фригийской земли. Гавриил же, подивившись величине яблока, а также и красоте, подарил его супруге своей княгине Аркадии.

Аркадия, получив яблоко, вспомнила о сановнике Павлине, их с князем общем и бескорыстном друге. Павлин этот был болен, и Аркадия послала ему подарок князя, поскольку полагала, что большие яблоки приносят в болезни большую пользу.

Павлин же, как человек верноподданный, решил отдать примечательный фрукт своему князю и повелителю.

Узнав свой подарок, Гавриил призвал княгиню и спросил, где полученное ею яблоко. Аркадия же ответила, что она его съела. Грозя карами, земными и небесными, князь повторил свой вопрос и призвал супругу покаяться. Но та, обезумев от страха, продолжала настаивать на своем и даже поклялась на кресте, что не лжет. Когда же Гавриил показал ей яблоко, Аркадия упала на колени и рассказала, как всё было на самом деле. Поскольку веры ей уже не было, в тот же день Павлин был казнен.

Спустя недолгое время Аркадия попросила супруга отпустить ее в паломничество на Святую Землю, и он ей в том не препятствовал. В Иерусалиме она и умерла, оставив по себе память благочестивыми деяниями. Перед смертью княгиня исповедалась и причастилась, и стало ясно, что супругу своему всегда она оставалась верна.

В лето пятнадцатое своего правления Гавриил вспомнил о Павлине и горько сожалел о его кончине, ибо Павлин был другом его детства. Князь пожаловался окружающим на то, как жестоко поступает с ним судьба, отнимая близких людей, и не было никого, кто бы с этим не согласился.

В назидание потомкам Гавриил велел вырубить все яблони на Острове, поскольку (сказал) от сего древа все беды. Также и в этом князь обрел себе горячую поддержку у окружающих, кроме одного только епископа Феопемпта, сказавшего:

Яблони не виноваты.

На Острове же были многие, кто повторял это за Феопемптом шепотом:

Яблони не виноваты.

А иные повторяли и не шепотом, так что в конце концов это стало поговоркой. Мы же пока живем без яблонь.

В лето семнадцатое правления Гавриила случилось страшное землетрясение, когда и море вышло из берегов. Подхватив корабли у берега, волна вынесла их на сушу, где они лежат и по сей день, поскольку нет никакой возможности вновь доставить их к воде. Перед тем же, как пришла волна, море, напротив, отступило на несколько поприщ, и обнажилось дно. Многие, думая, что море уже не вернется, беспечно ходили по дну и собирали диковинных донных существ, которых может увидеть лишь опытный ныряльщик.

Через непродолжительное время на горизонте показалась волна, по высоте напоминающая горный хребет. Она приблизилась с ужасающей скоростью и поглотила не только тех, кто ходил по дну, но и многих обитавших на побережье, поскольку мало кому удалось добежать до безопасного места.

В лето восемнадцатое Гавриила случилось ему ехать по окраинной улице, и увидел он человека, сидящего у развалин дома. Человек был убог и слеп. Был грязен, в одежде до того ветхой, что сквозь дыры просвечивало томимое им тело. Услышав, что по улице едут всадники, убогий закричал:

Подайте защитнику великого града!

Удивившись странности сказанного, Гавриил остановился и спросил:

Кто сей, и что значат слова его? Видится мне за ними некая тайна.

Окружавшие князя всмотрелись в слепца, и кто-то вдруг узнал в нем эпарха Амвросия. Тут вспомнил князь скорбную его жизнь, включая мор и жестокое ослепление. О нынешнем его пребывании в Городе князь со свитой не знали, поскольку по окраинным улицам обычно не ездили. По словам же обитателей улицы, пребывание это было давним и не сказать чтобы незаметным. Необыкновенные свои слова убогий кричал по много раз на дню, но никто прежде не заподозрил в нем эпарха.

И тогда Гавриил спешился и сказал убогому:

О, эпарх, за то, что ты принял многие и безвинные страдания, возьму тебя во Дворец, одену в лучшие одежды и посажу с собой за трапезу, как тебе и положено по сану. Будешь мне мудрый советник в делах и после мученической своей жизни насладишься глубиной покоя.

Наша жизнь, княже, есть тризна, ответил эпарх, а кто будет наслаждаться на тризне? К тому же я защитник великого града, так каково же мне будет оставить мою службу?

Много есть иных граду защитников, ты же, честное слово, отдохни.

Улыбнувшись слепо, эпарх произнес:

Я ведь говорю о Граде Небесном, а у него лишних защитников не бывает.

Удивился князь крепости мужа и оставил его при избранной им службе. Когда Гавриил уже тронул поводья, Амвросий спросил его, нашлось ли утраченное пророчество.

Нет. Сказав это, Гавриил развел руками. И, знаешь, вряд ли найдется.

В лето девятнадцатое Гавриилово ночью по небу пролетел змей. И было светло как днем и даже светлее, потому что блистание змея было до того ярким, что все зажмуривались. Двигался змей со стороны моря, и оттого видим был продолжительное время. И все молились, чтобы его появление оставило Остров без жертв и разрушений. Пролетев над Городом, змей рухнул в Лесу, и обуглились деревья от того места на несколько поприщ. И хотя всё обошлось без жертв, все понимали, что явление змея не к добру.

Глядя на летящего змея, князь Гавриил сказал:

Не что иное он не знаменует, как мою смерть.

Сказал:

Пришло время венчаться Парфению и Ксении, чтобы вступить на княжеский престол, уже соединив две правящие ветви.

Ксения

Интересно, что эта глава – впервые в хронике – сопровождается миниатюрой. Мелетий проиллюстрировал рассказ о комете – в виде, понятно, крылатого змея. Хронист нарисовал его пером и подкрасил охрой, поместив в лукообразную рамку с облаками.

Посетивший нас сегодня Филипп (он стал у нас частым гостем) долго любовался миниатюрой. Ему пришло в голову, что в будущем издании хроники с нашими заметками эту миниатюру можно будет вынести на обложку. Примеряя миниатюру к взятой со стола наугад книжке, выразил изумление наивностью Средневековья. Не скрывал прогрессивной улыбки.

Позже, когда пили чай, Филипп спросил у нас, как мы воспринимаем такое радикальное изменение представлений о мироздании. Парфений (сама доброжелательность) ответил ему, что радикальных изменений он не заметил. Филипп (вежливое терпение) долил себе кипятку. Он не понимал, как можно не видеть разницы между Средневековьем и современностью. На все основные вопросы они дают противоположные ответы.

– Основной вопрос только один, – Парфений поднес чашку к губам, – и касается обстоятельств создания мира. Средневековье отвечало: мир создан Богом. Что говорит об этом современность?

– Ну, во-первых… – рука Филиппа описала дугу.

– Современность говорит: не знаю, – подсказал Парфений. – И отчего-то мне кажется, что другого объяснения у науки никогда не будет.

За окном раздался гул самолета, здесь недалеко аэропорт. Филиппу невольно пришлось повысить голос, и беседа вдруг стала спором:

– Почему же, интересно, не будет?

– Чистая логика. Наука занимается только физическим миром, но, чтобы объяснить этот мир в целом, нужно выйти за его пределы. А ей некуда выходить.

Самолет словно застыл в воздухе. Он будет висеть здесь до тех пор, пока прогресс не станет очевиден всем. Филипп откинулся на спинку стула. Взгляд его скользнул по миниатюре.

– У меня очень простой вопрос. В Средневековье комету принимали за змея? Принимали ведь? Вы же не будете этого отрицать?

– Я не могу отрицать очевидное.

– А сейчас?

– А сейчас змея принимают за комету.

За словами князя Гавриила последовало венчание и торжественное сего празднование. Таких праздников Остров еще не знал, и все понимали, что это венчание будет записано в истории золотыми буквами.

К храму молодые подъехали в карете, запряженной тремя парами белых лошадей. При их появлении на крышу колокольни село три белых голубя, и все возрадовались, ибо сочли это добрым знаком.

Преодолевая тяжесть прожитых лет, княжескую пару венчал епископ Феопемпт. И тут случилось то, что повергло в изумление всех.

Когда епископ спросил, желает ли раба Божья Ксения быть женою раба Божьего Парфения, она, помедлив, сказала:

Да.

На вопрос же, не связана ли она обещанием иному жениху, невеста ничего не ответила, будто ей запечатлели уста.

По храму пронесся общий вздох, в котором прозвучало и слово нет. Его громким шепотом произнес князь Аверкий, дядя невесты по отцу. Приблизившись сзади к Ксении, он гневно вращал глазами и продолжал повторять свое нет так, будто он и был невестой.

Или да, прошипел, подумав, дядя. Главное, что-то отвечай.

В то же мгновение из-под купола сорвалось несколько летучих мышей. Пролетев над стоявшими, они исчезли в притворе. Это показалось всем недобрым знаком, и по храму пронесся второй вздох. И брови многих были подняты в недоумении и тревоге, один лишь епископ оставался спокоен. Он вторично вопросил об обещании иному жениху, будь тот островитянин или житель Большой земли. И тогда невеста сказала тихо:

Нет.

И в храме раздался третий вздох, который был вздохом облегчения.

По выходе из церкви дядя Ксении осведомился у епископа, отчего летали голуби и мыши, а главное – что сим знаменовали. Феопемпт же, посмотрев на дядю, улыбнулся.

Сказал:

А ничего не знаменовали. Просто летали.

Подивившись легкомыслию ответа, князь Аверкий возразил:

Они летали вне храма и внутри, а это не может не быть знамением.

Вышеозначенным тварям Божиим, отвечал епископ, свойственно летать, как тебе ходить. Ты вот, скажем, ходил по храму, но знаменовал ли собою что?

Были в тот день и иные случаи с животными. В честь всенародных торжеств привезли говорящего кота, который, мяукая, открывал и закрывал рот, так что даже слышались отдельные фразы. И многие тому удивлялись, хотя иные утверждали, что животное больше мяукает, чем говорит, ведь разные люди понимали сказанное им по-разному. Когда же при упоминании Парфения и Ксении кот произнес совет да любовь, в силе его слова уверились самые недоверчивые.

Поддерживаемый населением, кот начал произносить приличествующие случаю пословицы. Где лад, там и клад. Не мил и свет, когда милого нет. Поколебавшись, он добавил: Влюбился – как мышь в короб ввалился. После того, однако, как слушатели поднесли выступающему настой из корня валерианы, из уст его стали раздаваться некие непраздничные вещи.

Помрачнев, кот промурлыкал: Без меня меня женили – я на мельницу ходил, еще же: Любовь зла – полюбишь и козла, а также и иные неподобающие выражения. Когда всё это было оглашено, кота начали спешно уводить, ибо, подобно людям, животные в опьянении не отдают себе отчета в сказанном и способны нанести тяжкие оскорбления окружающим.

Парфения же и Ксению всем миром проводили в супружескую спальню, украшенную цветами и травами, благоухание которых распространилось на весь Остров. Утонув в дивном этом запахе, население Острова славило соединение в браке двух боголюбивых сердец.

В тот вечер было устроено великое пиршество для всех. И вечер перешел в ночь, и все были счастливы, поскольку венчание Парфения и Ксении скрепляло союз двух династий, что давало надежду на долгий и прочный мир.

И было забито пятьсот баранов, иные же говорят о тысяче, и четыреста свиней, и без числа разной птицы. С Побережья же привезли двадцать телег рыбы, которой так богато наше Море. И всё это жарилось на улицах, и раскладывалось на столах, которые сколачивались здесь же. По столам расставлялись также кувшины с вином, изготовленным из сладчайшего островного винограда. И не было тех, кто тогда не пировал бы и не радовался общей радостью, благословляя Парфения и Ксению.

Утром следующего дня у дверей княжеской опочивальни новобрачных ждали родные и островная знать. Супруги вышли поздно, и все поняли, что ночь была бессонной, и возрадовались. Когда же вслед за супругами была вынесена простыня, алая от крови, все уверились в невинности Ксении, каковая (невинность) и прежде ни у кого не вызывала сомнений. Зная великое ее благочестие и ангельскую чистоту, иные сомневались даже в самой возможности соединения, в согласии с человеческим естеством, девы с мужем.

Князь Гавриил умер через шесть лет, в двадцать пятое лето своего правления. И трудно теперь понять, было ли явление змея знамением его смерти, поскольку и независимо от змея должен же был он когда-то умереть. Твердо можно лишь сказать, что светлейший князь умер. С ним кончилась многолетняя эпоха регентства, и об этом было объявлено уже в самый день его смерти.

Парфений

Оставшись в спальне вдвоем, мы сидели рядом на огромном брачном ложе. С улицы доносились крики празднующих, но тишина в спальне была от этого только пронзительнее. Ни Ксения, ни я ее не нарушали.

Где-то там, внизу, ходили с факелами, и по потолку метались багровые отблески. Они лишь подчеркивали полумрак спальни. Нам был оставлен всего один тусклый светильник – так, чтобы мы видели только контуры предметов, но не смущались бы видом нашей наготы. Слово нагота стучало у меня в ушах метрономом, и этот ритм отзывался в теле сладкими волнами. Нагота. На-го-та.

Мы сидели одетыми. Я положил руку на плечо Ксении. Оно дрогнуло. Даже сквозь плотную ткань платья ощущалось его тепло. И хрупкость. И нагота.

Ксения

Парфений положил мне руку на плечо. Его рука дрожала. Я испытывала к нему жгучую нежность. И жалость. Осторожно сняла его руку со своего плеча. Коснулась его пальцев губами. Сказала:

– Не надо.

Потом мы долго сидели молча. Он спросил:

– Я тебе неприятен?

И я открыла ему, что избрала другого Жениха. Что служанка Фотинья принесет мне накидку, скрывающую лицо, и выведет из Дворца. На улице нас будет ждать закрытая повозка.

Я была готова к его гневу, запрету, даже к побоям была готова. Этого не произошло. Он просто заплакал.

А потом спросил, что же теперь будет с Островом, мир на котором, по предсказанию Агафона, зависел от нашего венчания. Я хотела ответить, что, помня о пророчестве, решила сначала венчаться, а потом уйти. Но после его вопроса я уже не знала, правильный ли это ответ.

Парфений

Она сняла мою руку со своего плеча и встала.

Я подумал, что ей невыносимы мои прикосновения, и всё во мне оборвалось. Оттого, что улица ликовала, мне становилось еще тяжелее. И даже в спальне пахло жареным мясом.

Откуда-то из угла Ксения вынесла дорожный мешок. Сказала, что должна меня покинуть.

– Как ты меня покинешь, – спросил я, – ведь ты жена моя?

Она впервые посмотрела мне в глаза:

– Я невеста Христова, и Он ждет меня в монастыре. Ты же меня прости.

Я хотел что-то сказать, но у меня перехватило горло, потому что она была моей великой любовью. Молчал и чувствовал, как по щекам моим текут слёзы. А Ксения их вытирала. Не знаю, сколько мы так стояли, потому что от горя я утратил чувство времени. Словно сквозь сон видел, как вошла ее служанка Фотинья, как надевала на нее черную накидку.

Когда Ксения подошла к двери, я напомнил ей о предсказании Агафона. Я уже не надеялся ее удержать, просто спросил, как мне быть.

Заметив в глазах ее сомнение, встал перед ней на колени. Сказал, что никогда не прикоснусь к ней, пусть только она останется. Обещал, что будем жить с ней по любви совершенной: останемся братом и сестрой, как до нашего венчания. И рядом со мной стояла на коленях Фотинья, и тоже ее молила. И все мы плакали.

Тогда Ксения отвела Фотинью в сторону и о чем-то с ней тихо говорила. Затем обернулась ко мне и сказала:

– Обещай перед Женихом моим небесным, что навеки сохранишь меня девою и не пожелаешь меня, и никогда ко мне не прикоснешься.

Я обещал. Я не мог не желать ее, потому что это выше природы человеческой, но ни разу к ней не прикоснулся.

Ксения

Сейчас я благодарю Господа, что тогда не ушла. Многие годы, прожитые с Парфением, были временем счастья. Высшего счастья.

Скажу неожиданную – может быть, даже невероятную вещь. Я иногда думаю, что избранный мной путь не был единственно возможным. Настояв на жизни по любви совершенной, я лишила нас с Парфением чего-то важного.

Ни о чем не жалею – ни о тогдашнем горении моей веры, ни о том, как прошла наша жизнь. Моя вера и сейчас горяча, но теперь это внутреннее горение, не требующее жестких поступков. Спустя годы (века) я понимаю, что есть мудрость и в следовании общему пути. Он по-своему не проще пути для избранных. Порой – сложнее.

В ту ночь нам очень помогла Фотинья – не только тем, что поддержала Парфения. Выйдя перед рассветом из Дворца, моя верная служанка нашла улицу, на которой как раз забивали барана, и набрала в кувшин его свежей крови. Этой кровью мы и залили нашу простыню.

Фотинью вспоминаем с нежностью, но, конечно, и с улыбкой, потому что преданность этой женщины могла соперничать только с ее смекалкой. К нашему изумлению выяснилось, что трех белых голубей, так своевременно взлетевших на крышу колокольни, обучила и выпустила именно Фотинья. В сравнении с голубями, долгое время, по ее словам, не желавшими взлетать, работа с бараном больших усилий не потребовала.

Где теперь тлеют ее кости? Скорее всего, нигде. Думаю, истлели уже.

Окровавленная простыня подтвердила тогда и наши брачные отношения, и сохраненную мною для мужа невинность. Она сохраняется и теперь.

Глава седьмая

Парфений

По смерти князя Гавриила на княжеский престол взошел Парфений.

В первое лето княжения Парфения островитяне испытали великий страх. Все, а особенно жившие у Моря, заметили, как со стороны Большой земли приближалась темная туча. Она занимала весь окоем и закрывала собой восходящее солнце. И по свойствам ее было понятно, что туча эта не грозовая, да и вообще не туча, но стая саранчи. Видя медленное ее движение над морем, многие стояли в слезах, ибо появление саранчи не предвещало ничего, кроме голода, страданий и смерти.

Услышав о приближении саранчи, Парфений и Ксения взошли с епископом Феопемптом на колокольню Преображенского собора и молились Господу и Пречистой Его Матери об избавлении от сея напасти. И в утренний час всё заволоклось беспросветным мраком, в котором были слышны лишь стенания и молитвы.

Стая же, пролетев над колокольней и над всем Островом, опустилась на Море в десяти поприщах от берега и была поглощена волнами. И несколько еще недель к Острову прибивало разбухшую саранчу, а Море было похоже на кашу. Берег же саранча укрыла на высоту до локтя и, разлагаясь, распространяла зловоние на весь Остров.

Когда опасность миновала, на Острове служились благодарственные молебны, ибо все понимали, что было явлено чудо. В том же, что чудесное спасение пришлось на первый год Парфениева княжения, видели отмеченность князя и лежащее на его правлении благословение.

Говорят, что саранча, будучи созданием стайным, не имеет отдельной воли, но лишь общую волю стаи, предводительствуемой вожаком. Сев на землю, эти существа пожирают всё растущее на ней. Изредка, однако, бывает, что вожак ошибается, и тогда вся стая, как слипшийся ком, гибнет в море, и никто не спасается, потому что не может покинуть стаю. Не подобны ли саранче те люди, что растворяют свою волю в воле толпы и пропадают без вести в волнах житейского моря?

В лето седьмое княжения Парфениева князь Аверкий, дядя Ксении, обеспокоился отсутствием у супругов детей. Он взял за обыкновение выражать свое беспокойство на людях, утверждая, что отсутствие наследников угрожает договору между династией Романидов, представляющей северную часть Острова, и южной династией Ираклидов. Он говорил, что после смерти Парфения и Ксении не останется общего для двух династий потомка и власть перейдет к Романидам.

Спустя некоторое время ушей правящей четы достигли слова Аверкия о том, что Ксения как бесплодная жена должна уступить место иной женщине, способной к деторождению. Мысль эта многим показалась здравой, так что у Аверкия появились сторонники. Парфений и Ксения, казалось, ничего не замечали, и ответное их молчание было исполнено достоинства.

В святой день Рождества князь Аверкий решил выступить открыто. По окончании рождественской службы он неожиданно взошел на амвон и призвал к вниманию.

Именно в Рождество, сказал Аверкий, бесплодие правящей четы выглядит особенно удручающим. Говоря о чете, подразумеваю, однако, Ксению, ибо детородные возможности князя Парфения наглядно доказала простыня. Как близкий ее родственник, говорю вам с болью сердечной: Ксения должна уйти в монастырь и провести там остаток дней, отмаливая тайные свои грехи. Ибо бесплодие есть наказание, причина же наказанию суть грехи.

Ксения спокойно смотрела на дядю своего Аверкия. Парфений же, словно его не слыша, переговаривался вполголоса с кем-то из ему предстоящих.

Феопемпт сидел на епископском троне, сложив руки на жезле, а на них покоился его подбородок. И многим казалось, что понимал он немногое. Феопемпт был стар.

И значительная часть храма, подученная, как позднее открылось, князем Аверкием, стала кричать, что представлять Ираклидов должна иная женщина из того же рода. Тут и прозвучало, что Парфений обязан взять в жёны Аглаю, дочь Аверкия.

Что ж, она готова, ответствовал Аверкий. Слово за владыкой. Если он своему народу пастырь, он нас поддержит.

И всё в храме возликовало, потому что речь князя Аверкия была красива и говорилась от имени всех, и все чувствовали свою значительность.

Феопемпт встал. В наступившей тишине медленно двинулся к амвону.

Не глядя на Аверкия, спросил:

Ты говоришь, что дочь твоя Аглая готова стать женой князя Парфения?

Готова, владыко, поклонился епископу Аверкий.

Феопемпт указал на Аверкия жезлом:

Сей человек сам объяснил нам свой замысел и образ действия. И то, и другое считаю низким.

Аверкий заговорил совсем тихо, но было слышно каждое его слово.

Ты, владыко, сеешь будущую распрю. Моя же племянница Ксения сущий позор для нашего рода, где все женщины рожали, едва выйдя замуж.

Даже и не выйдя, рожали, как твоя дочь Аглая, донеслось из гущи народа.

Кто здесь смеет лгать, закричал Аверкий.

Толпа расступилась, и все увидели служанку Ксении Фотинью.

Я служу этому дому много лет и оттого знаю его тайны, хотя уста мои всегда были замкнуты. Видя же, как ты губишь мою хозяйку, чувствую, что самое время их разомкнуть. Ответь мне, княже, какого ребенка скрывают там, где полноводная Река наша, разделясь на многочисленные рукава, впадает в Море? На том, что это истина, я готова целовать крест, а ты готов ли?

Но князь Аверкий не был готов.

Епископ, подумав, сказал:

Хорошо, по крайней мере, то, что ты не целовал креста.

Бывшие же в тот день на службе сами удивлялись впоследствии, что сего Аверкия поддержали, потому что в душе своей любили Ксению за доброту ее и чистоту души.

Говорили:

Диаволим, должно быть, наущением.

Еще говорили вслед за епископом:

Хорошо, по крайней мере, что он не целовал креста. А мог бы.

Ксения

В тот день я тайно надеялась, что мой коварный дядя совершит-таки маленький дворцовый переворот. Тогда я еще не рассталась с мыслью принять монашество, и повод мне показался подходящим. Главное, что обошлось бы без унижения Парфения: предусмотрительный Аверкий не забыл сделать ему комплимент. Недооценил он лишь Феопемпта, ну, и Фотинью, конечно.

Впрочем, всё равно бы ничего у него не получилось. Во время дядиной речи Парфений, обычно кроткий, шепотом приказал схватить заговорщика по выходе из храма. Потом, правда, дал отмашку, поскольку в этом не было уже никакой необходимости.

Вот он какой, мой Парфений.

В лето двадцатое Парфениево пришли вести с Большой земли, что значительная ее часть захвачена императором апагонским Никифором и что никто не в силах противостоять ему, а некоторые державы сдаются без сопротивления. И порадовались островитяне, что отделены от Большой земли Морем.

В нашей же земле все эти годы ничего достойного упоминания не происходило. Не есть ли это признак мудрости властей? Счастливы времена, не вошедшие в анналы. Благословен тот, чье правление не отмечено историческими событиями, ибо почти всякое из них рождается кровью и страданием.

В лето двадцать второе Парфения почил епископ Феопемпт, оставив по себе светлую память. На погребение пришли его добрые дела, поскольку там собралось множество тех, кому он втайне помогал. Проводы Феопемпта в последний путь были исполнены печали и слёз, хотя всякому было понятно, что провожают епископа на небесную родину, плачущие же по нем всё еще пребывают на чужбине.

По Феопемпте Епископом Острова стал Евсевий.

В лето двадцать пятое Парфениево из покинутого замка, стоявшего на Реке в южной части Острова, стали раздаваться странные и страшные звуки. Как и приличествует замку, стоял он на высоком холме, и ввиду возвышенного его положения эти звуки разносились без всяких препятствий. Слышали их преимущественно ночью, и были они так громки, что вскоре жители той округи стали обходить замок за несколько поприщ.

В сущности, обходить его приходилось нечасто, ведь замок лежал вдали от дорог, так что достаточно было не приближаться. Но проплывавшие мимо замка по реке рассказывали, что приходили в ужас от доносившихся оттуда стонов и подземных ударов. И всем было очевидно, что там рвется из-под земли нечистая сила и стонет оттого, что ей не удается пробиться на поверхность.

Однажды ночью земля тряслась сильнее обычного, а стоны были так отчаянны, что никто в окрестных деревнях не мог заснуть. В тех из них, где были церкви, люди собрались на молитву и просили небесные силы о том, чтобы силы подземные не были выпущены на поверхность и не разбрелись бы по той местности, творя беды ее жителям. Ровно же в полночь раздался удар такой силы, что у стоящих на молитве под ногами заколебалась земля. В тот самый час замок вместе с холмом обрушился в Реку и перекрыл ее течение. Разлившись, вода затопила многие деревни и прилегающие к ним поля, но с того самого дня стоны и подземные удары прекратились. На месте же съехавшего в Реку холма обнаружились залежи меди и железа.

Приехавший вскоре епископ Евсевий осмотрел основание холма, которое там только и осталось. Характер основания убедил епископа в том, что место отныне безопасно, а враждебные человеку силы благодаря меди и железу надежно заперты под землей.

Беспокойство епископа вызывала Гора, находящаяся на Юге и молчавшая не одну сотню лет. Предания, однако, сообщали, что было время, когда она сотряслась, и по ее склонам потекли огненные реки, и весь Остров заколебался.

Евсевий сказал:

Боюсь, как бы в дальнейшем не проснулась и Гора, ибо все возвышенности подземно связаны, и уж если малый сей холм наделал столько шума, то что говорить о великой Горе.

Сказал:

Что до Реки, то хотя оная временно и разлилась, но вскоре пробьет себе новое русло, так как здешняя почва предоставляет для того все возможности. Хочу лишь предостеречь всех, кому потребны металлы, да не примутся добывать их здесь. Состав ископаемых говорит о том, что искапывать их не следует, так как занятие сие гибельно.

Некие же люди, испытывавшие нужду в железе и меди, не послушали епископа. Придя с лопатами и заступами, они взялись за работу. И тогда со страшным скрежетом земля расступилась и пожрала копателей живыми.

В лето двадцать седьмое Парфениево на Остров прибыли послы от Императора апагонского Никифора. Император желал великому князю Парфению здравствовать и ставил его в известность, что объединил под своим скипетром весь просвещенный мир. В его короне, однако же, не хватало одной жемчужины, каковой является Остров, вверенный брату его Парфению Богом и людьми. Его Императорское Величество склонен ослабить бремя ответственности, возложенное на Парфения, и принять на себя власть над Островом. Парфений же был бы возвышен в сравнении с нынешним своим положением и назначался бы наместником Его Императорского Величества на Острове.

Князь Парфений выслушал послов Никифора и велел им передать императору, что выражает ему братскую признательность за проявленную заботу. Вместе с тем, не желая увеличивать безмерный груз императорских обязанностей, Парфений сообщил Никифору, что готов и дальше нести тяготы, связанные с правлением Островом. Касаемо же возможного возвышения Парфений отвечал, что считает себя недостойным такого дара и предпочитает оставаться в прежнем своем смиренном положении. Сразу по завершении встречи с князем послы Никифора со всеми почестями были отправлены на Большую землю.

В лето двадцать восьмое Парфения вновь Никифором были присланы послы. Вид они имели менее дружественный, и в речи их уже не было слов о братстве. Император доводил до сведения князя, что созидаемая им империя неслучайна, и в том, что ему покорились ближние и дальние государства, он видит несомненный знак этой неслучайности. По мысли Никифора, большие империи создаются для больших идей, и для того малые государства соединяются в одно большое, а предел этому кладет лишь полное их вхождение в империю.

Предвидя возражения Парфения, августейший философ указал, что присоединенных государств слишком много не бывает, поскольку, по слову Екклесиаста, все реки текут в море, и море не переполняется. Пока же хоть одна река в море не впала, воды в нем не будет достаточно, а потому император от своей цели не отступится.

Движимый человеколюбием, Никифор предложил Парфению не проливать кровь и не бороться с неизбежным. Он предупредил островного князя, что это послание последнее, за ним же не будет ничего, кроме войны и многочисленных жертв.

Князь же Парфений выразил послам согласие с тем, что империя имеет свои преимущества, как и с тем, что большие империи создаются для больших идей. Все приведенные доводы, безусловно, верны для Большой земли. Парфений, однако же, представил и свои возражения. Он указал на главную особенность Острова, которая, по его мнению, состоит в том, что он со всех сторон окружен водой. Естественная обособленность его страны – знак предусмотренного для нее особого пути, и пренебрегать этим знаком ему кажется делом опрометчивым. Что же касается большой идеи, то она, несмотря на величину, может быть неверной. Всё это не позволяет ему, князю Парфению, принять великодушное предложение императора и войти в состав его империи.

Ответа от императора Никифора не последовало. Вернее говоря, ответом его стали военные суда, появившиеся у Острова в лето двадцать девятое княжения Парфениева. Кораблей было так много, что им, казалось, не хватает Моря. Море же словно уменьшилось в размерах и напоминало пруд, усыпанный осенними листьями. Но это были не листья, а грозные боевые корабли. Навстречу им, по приказу Парфения, вышел островной флот, весьма небольшой числом, но готовый сражаться до последнего.

В двух поприщах от Острова суда Никифора бросили якоря. Они покачивались на волнах, а на солнце блестели шлемы императорских воинов. Этот блеск слепил Парфения, стоявшего на передовом корабле. Щурясь, он считал суда императора, но то и дело сбивался со счета. Затем обернулся к тем, кто стоял на палубе, и спросил:

Готовы ли вы умереть за наш богохранимый Остров?

И стоявшие ответили:

Да, мы готовы умереть.

И больше он не произнес ни слова.

Когда же Парфений сошел на берег, его встретила толпа женщин, кричавших и рвавших на себе волосы. Они умоляли сохранить их мужей, сыновей и братьев, говоря, что император могуч и любое противостояние ему бесполезно. Протягивали руки в сторону Моря, и призывали Парфения сравнить два флота, и говорили, что рядом с флотом императорским островной неразличим. И тогда Парфений спросил у них:

Готовы ли вы жить под властью чужеземцев?

Мы готовы просто жить, сказали женщины.

И Парфений молча смотрел на них, и никто не знал, о чем он думал.

Два дня оба флота стояли друг против друга, а на третий прибыли послы от Никифора. Император уведомлял Парфения о том, что войско его не будет бездействовать бесконечно и что оно готово к взятию Острова. Он предлагал князю встретиться, предупреждая, что встреча будет первой и последней.

И вскоре от каждого из флотов отделилось по кораблю, и, сблизившись, встали борт к борту. И князь Парфений, и император Никифор беседовали, не покидая своих кораблей, и никто не слышал их беседы, поскольку, блюдя свою безопасность, уговорились они, что палубы будут пустыми. С иных судов было видно, как стояли они каждый у своего борта, но императорский корабль был значительно выше, так что Никифор смотрел на Парфения сверху вниз, и было в том нечто большее, чем разница в высоте бортов. Император говорил что-то, указывая на Остров, а Парфений стоял неподвижно, только волосы его трепало ветром. Так они беседовали долго, а потом князь наклонил голову, и его корабль начал медленное движение в сторону берега.

На берегу Парфения встретила толпа, которая ждала его слова. Но слово не сходило с его уст. И все отчего-то подумали, что начинается война, и кто-то из женщин закричал:

Не дай погибнуть, ведь ты нам вместо отца!

И тогда Парфений сказал:

Вы не погибнете. Но отец вам отныне император Никифор.

Уходя, показал на море. И все увидели, что островные корабли развернулись в сторону берега, корабли же императора также пришли в движение. Через малое время стало понятно, что флот Никифора держит курс на Остров.

Утром следующего дня императорские войска из гавани двинулись в Город. Их встречали молчанием, и не было в этом молчании радости, однако же и ненависти тоже не было, одно лишь удивление. Городские ворота оказались открытыми, и они вошли в них вместе с поднятой в дороге пылью, и шлемы их уже не блестели как прежде, но блестели лица, которые заливал пот.

За воротами встретил их один лишь Амвросий, который представился войску как эпарх Города. При виде Амвросия императорские воины опечалились, говоря друг другу, что если так выглядит городской эпарх, то что же могут представлять собой здешние нищие.

Амвросий же сказал:

Что-то мне подсказывает, что сии шлемоносцы здесь надолго, но где же, ради всего святого, мы разместим такое количество металла и пыли? Боюсь, многим в граде сем придется потесниться.

Что в самое скорое время и нашло свое подтверждение.

Парфений

Вспоминаю те дни как самые, может быть, трудные в моей жизни. Все беды и унижения, которые нам с Ксенией пришлось пережить много лет спустя, были бедами личными и касались только нас. Тогда же я отвечал за весь Остров.

Мне пришлось делать свой выбор там, где, строго говоря, лучше было бы не выбирать. Я угадывал одну из рук того, чьи обе руки были пусты. К несчастью, у меня даже не было права отказаться от выбора. Состоял он, как водится, в том, следует ли смиряться под ударами судьбы, иль нужно оказать сопротивленье. Цитата, замечу, появилась уже на моем веку.

В первом случае надо было просто пустить вражеские корабли в островную гавань и открыть ворота Города. Просто – слово-то какое… Просто согласиться с вечным командованием извне, с систематическим грабежом и, что хуже всего, с постоянной униженностью своего народа.

Во втором случае нас ждали война и смерть – много смертей. А затем, вероятно, всё то, чем грозил нам первый случай, потому что воевать с Никифором мы смогли бы недолго. Если бы дело касалось меня одного, я бы оказал сопротивленье – для того хотя бы, чтобы потом не было стыдно.

Я много думал до принятия решения и продолжал думать после него. Моим решением было сдать Остров императору.

Император был волевым человеком. Он жаждал получить Остров и получил его. Теперь он мертв, и более не испытывает жажды. Женщины, просившие меня о сдаче, боялись за своих мужчин. Теперь они тоже мертвы и ничего не боятся.

Ксения

Готова подтвердить, что более трудного времени в жизни Парфения не было. Еще до первого посольства Никифора развитие ситуации было вполне предсказуемо. Когда Парфений говорит, что много думал о своем решении, он имеет в виду годы, прошедшие от возвышения никифоровской империи до ее вторжения к нам. И продолжал взвешивать свое решение многие годы спустя. По-моему, он занимается этим и сейчас.

Окончательно он решился на это, когда увидел толпу женщин, умолявших не отнимать у них мужчин.

Потом эти женщины обвинили его в предательстве и сговоре с императором. О чем бы, интересно, Парфений мог с ним договариваться? О том, что лишается власти?

Эти женщины возлагали на Парфения вину за все без исключения беды. Говорили, что так плохо, как при Никифоре, на Острове еще не жили – и винили в этом моего мужа. Они забывали только о том, что они – жили. Просто жили. И что именно об этом они просили Парфения. А многие, случись война, могли бы и не жить.

Глава восьмая

Император Никифор

По вступлении в Город Его Императорское Величество Никифор был объявлен верховным правителем Острова, а князь Парфений назначался его наместником. Иные говорят, что первоначально Парфений отказался быть наместником и хотел с Острова уехать. Епископ же Евсевий будто бы напомнил князю слова Агафона Впередсмотрящего о миротворческом предназначении его и благоверной княгини Ксении. Так ли это было, известно лишь князю и епископу, но князь остался.

Он по-прежнему правил Островом, но теперь для более или менее важных решений всякий раз испрашивал дозволения у императора. Из зримых изменений отмечу лишь то, что княжеское войско влилось в императорскую армию и сменило форму. Если быть более точным, то форму оно получило, ибо до того не было у него никакой формы и единообразия тоже не было, но всякий одевался по воле своей. Островных воинов предупредили, что в случае войны их, как часть императорской армии, могут бросить в любую точку мира. Но войн не было и воевать было не с кем, поскольку весь мир уже принадлежал императорской короне.

К видимым изменениям следовало бы отнести и усиление морской связи с Континентом. Всё чаще можно было видеть, как из порта в сторону Большой земли отчаливали корабли, груженные лесом, мя…

Парфений

Мя – это мясом. На таком сытном слове хроника прерывается на 150 лет. 150 дальнейших лет попросту вырезаны. Чуть не сказал бестрепетной рукой, но рука здесь ни при чем – она-то, думаю, как раз трепетала. Только это уже была рука не брата Мелетия, но брата Галактиона. Обрезки листов торчат из переплета, как культи безногого.

Вы́резать листы, описывающие время имперской оккупации, много лет спустя приказал министр островного Правительства Атанас. Оказалось, что эти листы не являются страницами героического прошлого. Непонятным для Атанаса образом хроника содержала девяносто пять листов негероического прошлого.

Сложилось так, что министр посетил монастырь, и там ему показали хронику. Он сунул в нее нос и попал на фрагмент, посвященный Острову в составе империи. Брат Галактион, бывший тогда хронистом, описывал впоследствии, как министр выпрямился и зашевелил усами. Такая история его не устраивала.

– Ножницы, – скомандовал он одними губами.

Принесли ножницы, и Атанас кивнул Галактиону:

– Режь!

Галактион оторопело смотрел на министра.

– Это же, как говорится, история… Она ведь уж какая есть – тем интересна…

– Ну?! – закричал министр.

Галактион принялся за дело. Он с треском разогнул манускрипт, так что его корешок оказался неестественно выпяченным. Подумал, что происходит нечто неестественное. Так заламывают руки арестованным. Прижал рукопись к столу и положил на нее два полена, чтобы не закрывалась. Взял в руки ножницы, как берет нож холостящий коня… В этот момент Галактиону казалось, что он холостит историю.

Отрезал 94 листа, а первый остался в рукописи, потому что на его обороте читалось окончание предыдущей главы.

Министр Атанас показал на горящую печь:

– Жги!

Брат Галактион бросал в печь лист за листом. Они сначала изгибались, изнемогая от пламени и противостоя ему. Становились невыносимо яркими, словно отдавали весь накопленный ими свет, так что буквы читались ясно даже на расстоянии, а затем пламя пожирало их без остатка.

Министр Галактиона не торопил: ему нравилось следить за мучительной смертью текста.

– Если история не героическая, – задумчиво сказал он, – то это не история.

Он обернулся к сопровождавшим его и закричал, радуясь своей находке:

– Слышите, мудозвоны: если история не героическая, то это не история. Запишите!

Уничтожение листов рукописи выжгло Галактиона изнутри. Теперь он в могиле, и пламя это погасло. Министр Атанас также в могиле. Смерть его можно считать экзотической, поскольку к ней оказался причастен крокодил. Крокодил тоже мертв.

Ксения

Если вдуматься, то тяжелое апагонское иго наш народ пронес относительно спокойно и даже не без достоинства. Если бы не существенное отличие апагонского языка от островного, то иго это, вообще говоря, не было бы так уж и заметно.

Да, мы учили апагонский – знание чужого языка еще никому не вредило. Совсем, я скажу, неплохой язык. Он как-то даже мягче островного, и посредством своей мягкости словно извиняется за роль оккупанта: не для того он был задуман.

Картину апагонского присутствия я бы не стала рисовать одной лишь черной краской. Мы были окраиной империи – это правда. Но смысловое ударение можно поставить и иначе: окраиной империи. Всё новое, что было в мире, мы получали тогда вместе с империей. Нужно сказать, что захватчики проявляли известную широту.

Всё это мы понимали. И не любили их всей душой.

Когда войска Никифора заняли Остров, Парфений сказал мне, что отойдет от власти. Считал, что он не вправе более участвовать в управлении Островом. Раздумывал даже о том, чтобы вообще Остров покинуть. И сказал об этом императору.

Зная безукоризненную честность Парфения, Никифор просил его остаться. Не вызывает сомнений, что император, не будучи безукоризненно честным, в других людях это качество ценил. Опыт подсказывал ему, что такие люди предсказуемы и от них не следует ждать подвоха. Да и островитянам, полагал Никифор, в текущих делах лучше иметь дело с тем, к кому они привыкли.

Прислушиваться к мнению императора Парфений не собирался. Тем, кто заставил его изменить первоначальные планы, стал епископ. Евсевий напомнил князю, что пророчество Агафона связывало благополучие Острова с нашим браком, и ничто здесь в связи с приходом императора не изменилось. Так Парфений стал императорским наместником.

В те годы нас постоянно кто-то подслушивал. В отсутствие сегодняшней изумительной электроники неплохие результаты давала и обычная чашка, приставленная к стене. Впрочем, улов слушающих был невелик, поскольку беседы мы вели по преимуществу во время прогулок. К прогулкам пристрастились именно тогда, потому что свободно говорить можно было, лишь выйдя из Дворца. Наш Дворец кишел шпионами, и уши их от неумеренного подслушивания были распухшими и красными. Так, во всяком случае, мне кажется сейчас.

Островитяне тогда и не догадывались о тайной полиции, регулярных донесениях на Большую землю – обо всём том, чем империя, желая просуществовать как можно дольше, не поленилась озаботиться. Помогало ей это сто пятьдесят лет: по историческим меркам не такой уж большой срок.

В последние годы иноземного владычества было уже ясно, что империя трещит по швам. Подобно другим вошедшим в нее землям, на Острове произошло восстание. Это было одно из последних и наиболее мирных восстаний против империи. Восстание, так сказать, для порядка. Чтобы успеть восстать, пока империя еще не пала.

Императорским войскам Парфений запретил подавлять восстание силой, и его послушались. Когда же империи не стало, призвал своих сограждан обращаться с апагонскими солдатами человеколюбиво, а затем предоставил им пищу и суда для возвращения.

Взгляд упал на написанное Парфением. Вот он упоминает министра Атанаса. Министром чего он был? Сейчас так сразу и не вспомнишь. Личность примечательная – хотя и не в лучшем смысле слова.

Однажды я спросила Парфения:

– Атанас в самом деле считал, что, вырезав текст, скроет историю? Существует же много других источников. Неужели он думал, что о полутора веках владычества апагонцев никто не узнает?

– Нет, конечно, – ответил Парфений. – Это был сигнал о том, что такой истории не должно быть.

Уходя, министр поинтересовался, не было ли найдено то пророчество, которое изъял Прокопий. Галактион развел руками.

– Жаль, – сказал Атанас. – Жаль, что Прокопий оказался предателем.

Скольжу глазами по мелкому, но ровному почерку Парфения… А вот написанное мной: наши почерки стали похожи. Так бывает с теми, кто долго живет вместе. Уподобляется почерк, внешность, ощущения, мысли. В целом люди. Один из двоих уходит, оставляя второму все эти совместно нажитые вещи. Уходит второй – и от обоих остается только почерк, исписанные листы. Которые запросто могут сгореть.

<…>

Глава четырнадцатая

Парфений и Ксения

Я, многогрешный мних Нектарий, продолжаю долгую свою повесть и с душевной радостью сообщаю о том, что Апагонская империя пала. Когда Острову была возвращена его независимость, граждане нашей земли пожелали, чтобы правил ею по-прежнему князь Парфений, ибо его любили.

Он проявил себя как мудрый правитель и добросердечный человек и в годы своего единоличного княжения, и будучи наместником императоров. Многие на Острове уцелели только благодаря его заступничеству, но об этом писали мои предшественники, рассказывая о правлении императоров.

По просьбе Парфения после освобождения Острова было объявлено о его совместном правлении с княгиней Ксенией. И хотя прежде власть также не принадлежала ему единолично, объявление о соправлении больше, по его мнению, соответствовало бы пророчеству Агафона Впередсмотрящего. Кроме того, поскольку в их браке соединились две княжеских ветви, соправление было зримым воплощением этого соединения.

Апагонские войска ушли, и уход их был так же тих и бескровен, как некогда и появление. Те, кто были свидетелями прихода их, а затем, через долгое время, и отправки восвояси, с печалью осознали, что стали на 150 лет старше. Но это были очень немногие, поскольку большинство встречавших, как то и предписано естественным порядком вещей, давно лежали в могилах. Да и на корабли грузились вовсе уж не те, кто с них в свое время сходил. Изменились, соответственно, и корабли, ставшие к сему времени пароходами. Менялись даже императоры, каждому из которых, как правителю Острова, посвящена в хронике отдельная глава.

Ксения

Увы, увы. Вслед за восьмой главой идет сейчас четырнадцатая, и ничего ведь здесь уже не исправить. Бедный Мелетий, а также его последователи, писавшие изъятые главы, даже представить себе не могли, что спустя годы кто-то будет сжигать листы хроники.

Та ужасная смерть, которая постигла Атанаса, не является ли наказанием за сожжение истории? За пренебрежение к прожитому времени, которое, да, не вечность, но тоже ведь для чего-то дается? Не говоря уже о том, что в Атанасовом случае это смерть бессмертного. Между тем, с подобным именем у него были шансы жить если не вечно, то по крайней мере долго.

Об экипажах, прическах, платьях и прочих малозначительных явлениях также было говорено в предыдущих главах. Указанные предметы не имеют самостоятельного значения и обретают свой смысл только лишь как приметы времени. Так, верстовой столб, как бы пестро ни был он раскрашен, имеет только одну задачу: отмечать путь.

То, что вошло в нашу жизнь под коротким обозначением мода, призвано показать всем нам, до чего же быстро движется время. Я принадлежу к тем, для кого мода несущественна, то есть в прямом смысле – не существует. Мое одеяние всегда одного цвета, если, конечно, не запачкалось, и одного покроя, если случаем не разошлось по швам.

Что думаю я, недостойный мних Нектарий, глядя на мимотекущее время? Заметнее всего оно, когда видишь окончание тех событий, что имели начало не вчера, не сегодня, а, скажем, полторы сотни лет тому назад. Еще вчера казалось, что история застыла навсегда, что отныне будет она состоять из малых событий, поскольку все значительные вещи раз и навсегда устоялись. Но не проходит и двух веков, как империя, поглотившая весь мир, разваливается, и из нее, как из чрева сказочного животного, выходят невредимо небольшие державы. Не было жестоких войн, не было коварных заговоров, а империя пала.

Ее разрушило время. Подобно тому, как выветриваются горные породы, а острые скалы стачиваются волнами, империи разрушаются текущим временем. Движение времени волнообразно. Сколько же раз нужно ему накатить, чтобы обломок скалы стал камнем-кругляшом?

Вопрос избыточен, ибо сколько раз надо, столько и накатит: оно, время, терпеливо. Ему, времени, спешить некуда. Это нам свойственно спешить, хотя, если взять жизнь в историческом ее измерении, то и мы не спешили.

Стремились ли мы поскорее избавиться от апагонского владычества? Нет, потому что не чувствовали своей несвободы: ее принимал на себя князь Парфений, один за всю нашу землю. И получалось, что за его спиной каждый из нас был уже свободен. Пришло теперь время свободы для Острова в целом, так отчего же мы не знаем, что нам с нашей свободой делать? Охватывает меня немилосердная старость, и ответ на это давать уже не мне.

В лето второе совместного княжения благочестивых Парфения и Ксении многомудрый старец Нектарий, одряхлев, поставил меня, недостойного Илария, наблюдать времена и лета.

Сказал:

История становится всё своенравнее, и я уже не могу с ней справляться. Ты же, брате, философ: может, ты в ней что-нибудь и поймешь.

Какой я философ и что в ней пойму? Об этом и о многом другом говорил я старцу, но к моим доводам он остался глух. Он давно уже мало что слышал.

В то же лето случилось нечто, прежде на Острове не виденное, а именно: силы адовы покусились на княжескую чету. Произошло это на Побережье, куда супруги уезжали летней порой. Разведав всё об их привычках, злодей именем Леонид подстерег их в минуту вечерней прогулки у Моря. Точнее говоря, ему и разведывать ничего не требовалось, ибо все знали, что Их Светлейшие Высочества по вечерам ходят дышать морским воздухом. Известно было и то, что, покидая дом, они не берут с собою стражу.

Леонид, ожидавший своих жертв за стволом старого дуба, вышел им навстречу с самодельной бомбой в руках. Поскольку, в отличие от благоверных супругов, сам он пребывал в смятении, бомба из его рук выпала и взорвалась.

Парфений и Ксения, не понимая еще сути произошедшего, бросились к раненому, которому оторвало обе ступни. Ксения сняла с головы плат, разорвала его надвое и хотела обвязать ему ноги, точнее же, то, что от них осталось, но Леонид ее к себе не подпустил. Что было сил бил он ногами по земле и кричал нечто невразумительное, и сквозь ошметки плоти и полотна белели обнажившиеся его кости. Потом же от боли он впал в забытье, а когда очнулся, то его спросили, отчего он отказывался принимать помощь. Означенный Леонид отвечал, что страшился наказания, поскольку думал, что его собираются убить.

Впоследствии в лечебнице его навестили Их Светлейшие Высочества. Они принесли ему денег на излечение и гостинцев, а также спросили, в чем причина его ненависти к ним. Леонид же отвечал, что ненависти не испытывает и что к бомбометанию его привело чувство долга. Всякую власть и начальство рассматривал он как откровенное зло и считал достойными истребления. То, что княжеская чета пользуется всеобщей любовью, было в глазах больного отягчающим обстоятельством, ибо могло породить колебания в отношении врага, подлежавшего уничтожению.

Парфений

Я помню нашу встречу с обезножевшим Леонидом. Слово обезножевший было произнесено больничным доктором Леоном. Похоже, оно ему крепко понравилось, поскольку он его всё время повторял. В какой-то момент нам с Ксенией стало ясно, что доктор Леон сильно пьян. Я не склонен переоценивать вину доктора: в конце концов, мы с Ксенией явились без предупреждения. Он несколько раз повторил, что, если бы его пациент не обезножел, то довел бы свое дело до конца и нас бы таки взорвал.

– Взорвал бы, – отозвался эхом Леонид.

– Но теперь, обезножев, не взорвет, – улыбнулся доктор Леон.

Леонид пожал плечами. Ксения взяла его ладонь в свои:

– Мы издали указ о вашем помиловании.

По щеке Леонида прокатилась слеза. Несколько слёз прокатилось и по щекам доктора:

– Это просто… Этим вы нас всех просто… обезножили.

Леонид молчал.

– Подобного рода жесты… – доктор Леон громко высморкался. – Теперь он вас ни за что не взорвет.

– Взорву, – сказал Леонид.

Этим прискорбным событием открылась череда покушений на Острове. В прежние эпохи злоумышленники, случалось, убивали людей ненавидимых, стреляя в них из-за угла или подсыпая, допустим, в кубок яду. При этом руководствовались они живым, пусть и греховным, чувством. В тех нападениях, которые стали захлестывать Остров в последнее время, чувства уже не было, там царствовала мысль, дурная бесчувственная мысль.

Чувству и мысли надлежит пребывать в гармонии, чтобы друг друга сдерживать. Если одна из составляющих потеряна, жди великих несчастий.

Один из бомбистов сказал на суде:

Я холоден, как автомат.

Откуда нам сия беда? Как явилась? Не с теми ли многочисленными механизмами, что вошли в нашу жизнь, разрушив привычную мягкость островных людей? Бомбисты взорвали полицейского полковника, армейского генерала, редактора Островного листка, поддерживавшего веру во власть, а также директора почтового ведомства, которое помогало распространять газеты. Но важнейшей целью злодеев было убить Их Светлейших Высочеств, олицетворявших всякую власть в стране.

Что прискорбно: злодеев в прогрессивных кругах надлежало называть не злодеями, но борцами за лучшую жизнь. В чем эта жизнь состояла, а главное – чем была плоха нынешняя, никто, включая означенных борцов, не знал. Может быть, поэтому борцы перестали говорить о лучшей жизни и заменили ее на новую. В том, что она будет лучшей, тогда усомнились многие, в том же, что она будет новой, не сомневался никто.

На правящую чету было организовано девять покушений. Бомбисты бросали и подкладывали бомбы, но со временем также начали стрелять с близкого и далекого расстояния, что бомбистам делать вроде бы и не положено. С тех, однако же, пор, как их стали именовать борцами, выбор орудий убийства чрезвычайно расширился: в ход могли идти и ружья, и пистолеты, и ножи, и топоры, да и вышеуказанные бомбы. Они тоже не исключались.

Вслед за борцами, слава Создателю, следовали ангелы-хранители, самоотверженно выводившие бомбы из строя, либо же взрывавшие их прежде времени. Ангельскими усилиями руки стрелявших начинали дрожать или в глаза им попадали песчинки. Борцы же были неиссякаемы на выдумки и изыскивали всё новые способы убийства, что, не во гнев передовым людям будь сказано, делало их настоящими злодеями. Но всё же и сия напасть со временем стала стихать.

Парфений

Интересно, как брат Иларий пишет о прогрессе. Тогда это слово только входило в моду, и хронист его по возможности избегает. Слово ему явно не нравится: на Острове оно появилось с первыми бомбами.

Помню одну нашу беседу с Иларием. Он сказал тогда, что главное историческое событие – это воплощение Христа. Оно уже произошло, и всеобщая история больше не имеет серьезных задач.

– Теперь это всеобщая история удаления от Христа, – сказал Иларий.

– Удаления во всех смыслах? – уточнил я.

Он кивнул:

– Может быть, даже так: история всеобщего удаления от Христа. Теперь надежда на личную историю.

Когда в другой раз Иларий сказал, что история пошла по ошибочному пути, Ксения спросила, зачем же он тогда ее пишет.

– Я пишу историю ошибки, – ответил брат Иларий.

Сегодня мы с Ксенией его вспоминали. Он ушел из нашей жизни навсегда. Маленький, рыжий, с плохо растущей бородой. Так выглядели враги прогресса.

В лето десятое совместного правления Парфения и Ксении на Острове построили железную дорогу. Она пролегла с Севера на Юг, связывая две части нашей державы. Правящая чета пригласила меня, смиренного летописца, на открытие, и мы проделали этот путь в дорожной беседе. Дорога шла через Лес, который некогда был местом сражения Севера и Юга.

И думалось мне: сколь просто ныне преодолевать этот Лес. В окне он видится картинкой, а в ту давнюю войну грозил опасностью и смертью. Вот, думалось, в одном поезде едут потомки ненавидевших друг друга, теперь же от ненависти не осталось и следа. Одна лишь радость совместного движения. Наши вагоны влек железный конь, он обдавал нас дымом и паром. Своею мощью вызывал у едущих страх, но вместе и гордость за высоту человеческого духа, объединившего своим изобретением столь разных людей.

Семь лет как нет взрывов, подсчитывал я на ходу, и если для поддержания спокойствия надо объединиться вокруг паровоза, то пусть будет так. В конце концов, все ныне говорят о прогрессе. Может, вопреки ожиданиям и окажется, что посредством продвижения в технике умягчаются злые сердца и просветляются помраченные умы?

В лето двенадцатое княжения благоверных Парфения и Ксении некто Максим устроился в княжеский Дворец столяром. Умел Максим из цельного дерева вырубить стул, и до сих пор его стулья по мастерству непревзойденны.

Что же до того, что с недавних пор предпочтение стали оказывать венским изогнутым стульям, то это не только не отменяет красоты Максимовых, но, напротив, даже оттеняет ее. А уж о прочности их излишне и говорить, чего только они не видели от преждереченного Максима: и полеты из угла в угол в минуту гнева его, и даже взрыв, который сам же устроил.

Хотя, что греха таить: отдавая дань всеобщему поветрию, делывал он и венские стулья. Хорошо научился гнуть материал, в совершенстве овладел способами изготовления таких изделий, но любви к стульям из цельного дерева это в нем не погасило.

В отличие от венских стульев, изделия Максима уцелели. Самого столяра уж на свете нет, а творения его всё стоят в залах Дворца и в мастерской, где им было сработано много дивных вещей. Каких только материалов не доставляли мастеру помощники – и разные сорта дерева, и камни, и даже окаменелые кости тех животных, которых нет более на лице земли.

Чего туда не доставляли, так это порох, который, собственно, и был взорван. Как выяснилось впоследствии, порох во Дворец малыми частями проносил сам Максим. В те дни он работал над резными панелями в зале, которая находилась под княжеской трапезной.

Отказавшись от помощников, столяр Максим, невидимый никем, рассыпа́л порох по мешкам, а сами мешки расставлял в выгодных, с точки зрения взрывного дела, местах. Сам взрыв Максим приурочил к княжескому обеду, который всегда происходил примерно в одно и то же время.

В день, на который злодеем был назначен взрыв, Ксения чувствовала себя нехорошо. Их Светлейшие Высочества к обеду вовремя не вышли, но столяр Максим об этом не знал. Взрыв раздался тогда, когда в трапезной была только челядь. Погибло двадцать шесть человек. Измазанный в крови, душегуб метался по обломкам трапезной. Среди рук и голов, присыпанных кусками штукатурки, чаял он обрести то, что должно было остаться от Парфения и Ксении, но не обретал.

Увидев приближающуюся стражу, злодей бросился бежать. Если бы не это, испачканного в крови и алебастре Максима приняли бы за жертву взрыва, но не за его виновника. Побежав же, он себя выдал и стражею же вскоре был пойман. Узнав, что светлейшие князья спаслись, подрывник не стал отпираться и вообще пал духом. Еще до конца дня он во всём признался, а также показал, как проносил и где закладывал порох.

По законам Острова Максим подлежал княжескому суду. В течение семи недель он ожидал этого суда, но так и не дождался. В тот день, когда злодея везли на суд, на одной из улиц толпа отбила его у стражи. Через несколько мгновений подсудимый был мертв. Так окончилась жизнь Максима, человека, получившего за свои грехи воздаяние в жизни земной и небесной, о чьем закопанном таланте свидетельствуют сохранившиеся стулья и другая мебель.

И, глядя на произошедшее с Максимом, усомнился я в том, что технический прогресс способствует прогрессу человеков. Второе существует независимо от первого, а, положа руку на сердце, скорее, что и не существует. Паровоз делает путь удобнее, но сами путники не становятся лучше.

Ксения

Этого человека должны были судить мы с Парфением. В нашей истории мало кто приговаривался к смертной казни, но именно этого требовали граждане Острова. Как бы ни был нам отвратителен Максим, мы все-таки были убеждены, что человек как творение Божие не может быть лишен жизни. Не мы ему эту жизнь давали, не нам ее и отнимать.

С другой стороны, двадцать шесть убитых – это было само по себе чудовищно. Кроме того, у каждой жертвы была многочисленная родня, которая неустанно и – что важно – громко взывала о возмездии. Всё это вместе делало общественное настроение жестким. Мы с Парфением не знали, как преодолеть его, да, если быть откровенными, не очень-то к этому и стремились.

Решение пришло само собой. Когда арестованного везли в здание суда, на одной из улиц конвой был разоружен толпой. Максима убили на месте. Его тело – почему-то голое – до ночи лежало на залитой кровью брусчатке. Узнать покойного было невозможно: говорю так, потому что несколько раз мы видели его при жизни. В числе прочей прислуги вручали ему рождественские подарки и даже христосовались с ним на Пасху. От прочих он отличался особой элегантностью, а еще – седой прядью, красиво рассекавшей его смоляные волосы. По этой пряди мы узнали его, голого. Похожего на кусок кровавого мяса.

Нам пришлось приехать, потому что толпа не отдавала тела стражникам. Даже когда мы появились, тело продолжали пинать ногами, и седая прядь безвольно взлетала с каждым ударом. Стражников было много, но они не предпринимали попыток отнять тело силой. Когда же это тело было живым человеком, стражников, как выяснилось, было мало – всего двое.

Я спросила у начальника стражи, отчего он не предусмотрел нападения на конвой и послал с арестованным только двух человек. Начальник стражи начал отвечать, но раздался оглушающий свисток, и по виадуку двинулся паровоз. Клочья пара почему-то не летели вверх – плавно планировали вниз, рассыпались у наших ног, как слова начальника.

Когда паровоз прошел, он продолжил было свои объяснения, но Парфений остановил его жестом. Сказал мне тихо, что начальник стражи, напротив, всё предусмотрел. Начальнику казалось, что он избавляет нас от трудного выбора. Может быть, так оно и было.

Глядя на Максима, вспомнила, как с ним христосовалась. Вспомнила потому, что, в отличие от всех других, к чьим щекам я прикасалась в тот день, его борода была удивительно мягкой. Только она не царапала мне кожу щек. Я тогда рассказала об этом Парфению, а он улыбнулся. И только после этого я поняла, отчего он улыбнулся, и – тоже улыбнулась. А потом покраснела. А на следующий день ходила на исповедь.

Парфений подошел к тому, что осталось от Максима, и прошептал ему кое-что, никем не услышанное. А я стояла рядом, я услышала. За что? И мысленно я спросила то же самое. После теплой апрельской ночи, запаха свечей, после этих мягких объятий – за что? На этот вопрос мертвый Максим уже не мог ответить, но подозреваю, что не смог бы ответить и живой.

– Что за время такое? – спросил меня в тот вечер Парфений. – Они любят и ненавидят идеи. Не людей.

– И непонятно, что этому можно противопоставить, – сказала я. – Наказание? Другие идеи?

– Я думаю, терпение.

– От нас ждут практических мер.

Он положил мне руки на плечи:

– Как ни странно, терпение мне и кажется самой практической мерой.

В лето пятнадцатое княжения Парфения и Ксении по градам и весям Острова ездил крестьянин Петр, показывавший на ярмарках сына своего Евсевия и тем зарабатывавший себе и ему на пропитание. Петр объявлял, что почтенной публике покажет песьеглавца, ибо лицо Евсевия было сплошь покрыто волосами.

Многие на ярмарках сомневались, однако, что Евсевий настоящий песьеглавец. Несмотря на то что волосы на его лице были обильны, уши Евсевия были человеческими, в то время как у св. Христофора Песьеглавца уши на иконах были именно что собачьими. Кроме того, хотя на ярмарке Евсевий и лаял, после, в трактире, переходил на человеческую речь, притом довольно-таки грубую, да и к штофу с водкой прикладывался не по-собачьи. И многие об этом случае спорили, не понимая, является ли Евсевий предзнаменованием.

Второй же случай был бесспорен и ничего хорошего не предвещал. На Главную площадь вышла ослица и произнесла человеческим голосом:

Революции – локомотивы истории.

Немного подумав, она добавила:

Нам нечего терять, кроме собственных цепей.

Видя в том дурное предзнаменование и угрозу, иные предлагали ослицу забить, но, по приказу князя и княгини, животное отправили в цирк, где оно высказалось лишь единожды. Слово его было загадочно, но уже не столь зловеще:

Разум существовал всегда. Только не всегда в разумной форме.

На том высказывания ослицы закончились, и из уст ее раздавался только рев. Звучал он необычно, как-то даже не по-ослиному, и в нем явственно ощущалась готовность к борьбе.

В лето двадцатое Парфения и Ксении начались демонстрации, нечто, прежде невиданное. Поскольку в названии события островитянам ясно слышалось демон, собрать сколько-нибудь значительное количество участников первоначально не удавалось. Но было очевидно, что слово это наполнено какой-то нездешней силой, поскольку дело постепенно сдвинулось с мертвой точки. А может, наоборот, к ней направилось: здесь всё зависело от взгляда.

Поняв, что одними лишь взрывами бомб новый мир не построить, борцы за новую жизнь открыли для себя демонстрации как взрывы куда более разрушительные. Их бомбам мало кто сочувствовал, ибо человеческая природа отвергает убийство. Куда более разумно, рассудили борцы, заняться человеческой природой.

Ее непросто изменить у человека, но она легко меняется у людей. Довольно лишь собрать их вместе, и они будут послушны. В толпе нет отдельных воль, у нее есть лишь общая воля, которой можно управлять.

Так думают они.

Демонстрации устраивают демоны. Так думаю я.

По прошествии времени на демонстрации стали собираться чаще, почти каждый день. Число же приходящих также увеличилось. Видя, что никто им не препятствует, борцы стали высказываться всё жестче, а места встреч назначать всё ближе к княжескому Дворцу. Словно не замечая происходящего, власть бездействовала.

В один из дней во Дворец полетели камни, и вокруг здания была расставлена городская стража. В тот же день, несмотря на уговоры не делать этого, к собравшимся вышел князь Парфений. Из толпы кто-то метнул камень, и он попал князю в плечо. Начальник стражи дал приказ схватить метнувшего. Долго искать злодея не пришлось, потому что его выдали люди из толпы. Они не ожидали, что дело перейдет к камнеметанию, но ведь как оно могло ограничиться одними лишь разговорами?

Стража хотела продолжить наводить порядок, но Парфений ее остановил. Он вошел в самую гущу толпы и спросил, что́ именно так волнует этих людей. Раздалось несколько голосов, которые потребовали ухода Парфения с княжеского трона. Когда же князь спросил их, какую власть они хотели бы видеть и чего бы от нее ждали, то внятного ответа не получил.

Ему начали говорить о засушливых месяцах и, наоборот, о месяцах дождливых, о лесных пожарах и неурожаях. И тогда князь Парфений подошел к мужам, ответившим ему, и спросил:

Знаете ли вы власть, кроме небесной, которая избавила бы Остров от перечисленных бедствий?

И когда мужи, говорившие с ним, отвечали ему, в толпе начали улыбаться, а потом даже и открыто смеяться, ибо все понимали, что такой власти не было еще на земле. После этого толпа мирно разошлась. Но на следующий день она вновь пришла к княжескому Дворцу в еще большем количестве.

И с каждым разом толпа становилась всё больше, а обвинения всё тяжелее. И о засухе речь больше не шла. Княжеской чете ставилось в вину то, что ею якобы была разворована государственная казна. После таких слов уже никто не улыбался, и в окна Дворца снова полетели камни.

И мало помалу всем стало ясно, что у толпы есть предводитель, именем Касьян, по прозвищу Косой. Он и в самом деле был кос. И в значительной степени лыс, а более всего зол. Касьян не бросал камней, но речи его были камней тяжелее, потому что после них глаза присутствующих наливались гневом.

В один из самых неспокойных дней Парфений вновь вышел к толпе. Выслушав обвинения в растрате казны и личной его бесчестности, он спросил, откуда у этих людей такие сведения. Толпа же расступилась и пропустила к нему Касьяна.

Континентальные газеты, сказал Касьян тонким голосом, предают гласности сведения о нажитом на Острове властями предержащими. Там значится, что имение князя мало до невероятности. Человек, стоящий высоко, как, допустим, тот же князь, не может располагать столь малым имением. Вывод один: он прячет сведения о своем истинном достатке, чтобы не вскрылись, чего доброго, источники его обогащения.

Князь же, побледнев, ответил Касьяну:

Да, имение мое невелико, поскольку было много случаев, когда на государственные нужды мне приходилось тратить собственные деньги.

Косой оглядел присутствующих, чтобы говорить не от себя, а как бы от них:

Так, может быть, княже, ты назовешь нам эти случаи? И отчего ты не упоминал о них раньше?

Оттого, ответил Парфений, что об иных вещах говорить не до́лжно. Но поскольку деньги мои стали для тебя искушением, скажу, что потрачены они были в дни засух и наводнений, когда островная казна была уже пуста. Казначейство же вело учет потраченным деньгам, и завтра он будет предан гласности.

На следующий день в газетах появился отчет о тратах в дни испытаний, из коего следовало, что личные княжеские деньги использовались для закупки хлеба, строительства домов для погорельцев и множества иных целей, для перечисления которых газетам потребовалось семнадцать дополнительных страниц.

Эти сведения повергли борцов за новую жизнь в уныние, произведя, по любимому ими выражению, эффект разорвавшейся бомбы. Сведения обсуждали, им изумлялись, и любовь к княжеской чете выросла чрезвычайно. Видя это, борцы смирились и сочли свое дело проигранным. Каково же было их удивление, когда на следующую демонстрацию пришло прежнее количество народа.

Через три месяца случилось новое несчастье. При всём собравшемся народе Касьян обвинил князя в прелюбодеянии и надругательстве над девицей Лукерьей, малолетней и к тому же слабой умом. На этот раз площадь казалась бескрайним людским морем. Из разгневанной толпы летели уже не только камни, но прозвучало и несколько выстрелов.

Несмотря на возражения охраны, князь опять появился перед людьми. Парфений вошел в толпу и оказался окружен ею со всех сторон, потому что стражу за ним не пустили. Он начинал говорить трижды, но Касьяновы люди из толпы отвечали улюлюканьем и свистом. Народ, однако, ждал ответа от князя и заставил улюлюкавших замолчать.

Парфений мог надеяться только на одно – доверие собравшихся к себе. Надеяться по праву того, кто никогда их не обманывал. Когда установилась полная тишина, он сказал:

То, в чем меня обвиняют, неправда.

Произнеся это, Парфений повернулся, чтобы идти ко Дворцу, и толпа перед ним расступилась. Пока он шел, люди не издали ни единого звука. И эта тишина была похожа на чудо. И то, что ему дали уйти, выглядело как чудесное спасение.

На следующий день Лукерья была подвергнута медицинскому освидетельствованию. Она оказалась девственницей.

Демонстрации продолжались. На шестой месяц смуты Парфений вышел к толпе в последний раз. Он спросил:

Чего вы ждете?

И многотысячная площадь ответила словно едиными устами:

Нового!

Парфений наклонил голову в знак понимания.

Через два дня в вечерний час Их Светлейшие Высочества в княжеском Дворце встретились с представителями восставших. Их можно было называть уже именно так, потому что вокруг Дворца начались бесчинства, а стража всё не получала приказа навести порядок. Собравшиеся во Дворце сидели всю ночь и весь день, а люди на площади не расходились.

На третий день, ближе к ночи, на дворцовом крыльце появились Парфений, Ксения, Косой и некие из числа его соратников. Дождавшись тишины, Парфений обратился к толпе:

Люди Острова, вы хотите нового. Не услышав иных голосов, считаю это волей народа и слагаю с себя власть, которой был облечен. По предложению ваших представителей править Островом отныне будет княгиня Ксения.

Когда возникший на площади шум стих, Ксения поклонилась собравшимся. После минутного молчания она сказала:

Во благо Острова я принимаю эту власть.

Затем слово взял Касьян, в котором не было достоинства стоявшей рядом княжеской четы. И слова его были, как он сам, мелкие и быстрые. С неожиданным жаром он стал заверять толпу, что такое решение восставший народ устраивает.

Иным могло показаться, что новое пришло в виде старого, но уже тогда было ясно, что это не так, совсем не так. Многие в толпе плакали. Те прежде всего, чьи голоса не были услышаны, поскольку страха ради не были произнесены. Но ведь плакали не только лишь они.

Слёзы стоявших проистекали от любви и сочувствия к князю, от грядущей неизвестности и почему-то даже от прозвучавшего слова устраивает. Оно, как ничто другое, говорило о наступлении нового.

Глава пятнадцатая

Ксения

В лето первое княжения Ксении наступила долгожданная тишина. Было очевидно, что, не договорившись с соратниками о новом правителе, в княжении Ксении Касьян по прозвищу Косой видел для себя едва ли не спасение. К великой радости многих, демонстрации более не собирались. Возможно, борцы за новую жизнь потеряли все свои силы, а может статься, боялись не поделить власть при немедленной победе. В любом случае, тишина эта всем представлялась временной.

Ксения оказалась мудрой правительницей. Многие десятилетия она намеренно держалась в тени мужа, но и прежде не было тайной, что ее суждения становились для Парфения определяющими. И если борцы думали, что, согласившись на княжение женщины, сделали решающий шаг к взятию власти, то они ошибались. Шаг они сделали в противоположном направлении, а может, и не один.

Вскоре после восшествия Ксении на престол всем стало ясно, что она жестче своего мужа. Ксения принимала решения осторожнее, чем Парфений, и иногда казалось, что осторожность эта избыточна, но, приняв их однажды, никогда от них не отказывалась и следила за тем, чтобы всё выполнялось неукоснительно.

Ксения

Вот я, оказывается, какая – а борцы за новую жизнь не знали. И хронист Иларий не знал.

Видела, как Парфений улыбался, читая эти строки. Он-то знал.

А я понимала, что всё летит в тартарары. Что придет день – и ни меня, жесткой (вот ведь Иларий!), ни приказов моих никто не послушает. Для этого не надо было быть пророком: движение истории в общих чертах угадывалось. Его можно было замедлить, но не остановить.

Когда в тот грустный вечер мы собрались с Косым, он много говорил. С ним было еще несколько типов, но говорил в основном он. Голос тонкий – это звучало, как какая-то русская мелодия… Да, Полет шмеля. Он и кружил вокруг нас, как шмель: маленький, верткий, косой. Значительно облысевший.

Не знаю, лысеют ли шмели, но именно лысина делала Касьяна абсолютным шмелем. Он говорил, а Парфений кивал, и непонятно было, соглашается он с Косым или просто наклоняет голову в такт этой безумной музыке. Парфений был спокоен.

Накануне мы всю ночь проговорили с Парфением о том, что́ же нам делать. Он считал, что надо уступить требованиям толпы, чтобы избежать кровопролития. Я отвечала ему, что у толпы нет требований, что она просто присутствует, и разговаривать нужно с собравшей ее бандой.

– Но отчего-то же эта толпа присутствует, – возразил Парфений. – Значит, это их толпа. Будем договариваться с теми, кого пришлют с площади.

Я уткнулась ему головой в плечо.

– Но ведь с ними нельзя договориться. Ты дашь им руку – они откусят палец. Наоборот… Ну, ты меня понял.

– Вот поэтому мы предложим им палец. А там – посмотрим.

Руки́ они действительно не откусили. По взглядам, которые Косой бросал на своих соратников, я вдруг поняла, что главными его врагами сейчас являются они. Он смотрел на них, мягко говоря, косо. Удивительно легко согласился на мое княжение… Да, он ведь его и предложил!

Мы обсуждали еще массу каких-то деталей, и он продолжал кружить вокруг нас. Был смешон. И я чувствовала его невероятную энергию и понимала, что это насекомое кусает очень больно – будь то чужие или свои. И борцы за новую жизнь – они тоже это понимали.

Новая жизнь. Когда я слышала это словосочетание, меня переполняла обида за нынешнюю, которая вовсе не была такой уж плохой. Настоящее проигрывает будущему, как реальность – фантазии. И тут бессмысленны уговоры: будущее обладает безграничными ресурсами. Это потом его можно сравнить с настоящим, только смысла в этом уже нет. Поздно.

Парфений

Вчера у нас был необычный посетитель – знаменитый Жан-Мари Леклер, французский кинорежиссер. Последние годы мы в какой-то степени увлеклись кино, и Леклер нам нравился. Особенно – его фильм Человек без биографии. Это история одного шпиона, которого вечно куда-то внедряли, и он всякий раз должен был заучивать свою новую биографию.

Мог, представьте себе, назвать любую подробность своего небывшего прошлого – цвет глаз отца, возраст сестры, в каком углу гостиной стоял рояль. Это была чья-то реальная жизнь, безупречные в своей точности сведения, которые он приклеивал к себе. Обладая феноменальной памятью, мог вспомнить тысячи подробностей.

Эта память сыграла с ним злую шутку, и на какой-то из биографий он сломался: забыл свою собственную. Все заученные им детали и события по-прежнему помнил наизусть, но они смешались в его голове, как смешивается кофе с молоком. Ему пришлось уйти на преждевременную пенсию. Уединившись в загородном доме, до конца дней он вспоминал свою многократно увеличившуюся жизнь.

Теперь самое смешное: этот Жан-Мари собирается снимать о нас с Ксенией биографический фильм. Он сказал: байопик. Соединение двух слов – biographical и picture: байопик. Уже за одно это слово с ним можно было бы распрощаться – если бы это был не Леклер.

Его вдохновила, оказывается, История Острова. Фильм, по мысли Леклера, мог бы называться Парфений и Ксения. Не сговариваясь, мы с Ксенией сказали тихое, но внятное нет. И тогда Леклер рухнул перед нами на колени.

Это было невыносимо. Перед нами на коленях великий Леклер – как один из наших слуг в давно ушедшем Средневековье. Мы с Ксенией сказали:

– Подумаем.

И тогда этот человек принялся хватать нас за ноги, добиваясь нашего да. Это да в конце концов прозвучало от меня, потому что Ксения, как стало теперь известно, более жесткая.

Леклер ликовал (красивая аллитерация). Он кричал, что ни у одного режиссера в мире в историческом фильме о Средневековье не было таких консультантов.

Мы – консультанты? Это был следующий сюрприз, который Леклер для нас приберег. Снявши голову, по волосам не плачут: мы согласились и на это. И стали консультантами.

Поскольку сведения преподносились нам по принципу салями, о том, что работа над фильмом началась, мы узнали в конце беседы. Получалось так, что через неделю режиссер с командой приступают к съемкам.

Мы заикнулись о сценарии. Сценарий? Леклер волнообразно закачался, словно собирался снова припасть к нашим ногам, но что-то его удержало. Сценария в привычном смысле у него нет. Да, он располагает подготовительными материалами, но не более того. Так он снял все свои фильмы.

Я спросил у Леклера, как же он работает без сценария. А очень просто. Придя на съемочную площадку, пьет с актерами кофе. Сообщает каждому, как ему двигаться и что говорить.

– Начинаться и оканчиваться творчество должно на съемочной площадке. Точка. – Режиссер хлопнул себя по бедру.

Да, последнее. Уже стоя в дверях, Леклер как будто что-то вспомнил. Последний вопрос лейтенанта Коломбо. Не согласились бы мы приехать для консультаций в Париж? Нас примут (он на мгновение задумался, подыскивая слово) по-княжески.

В постановке великого режиссера мы не откликнулись только на эту сцену. Подумаем. Трудно сразу решить. В нашем возрасте… На слове возраст Леклер расхохотался, и это было, кажется, единственным отступлением от сценария, которого, по словам гостя, у него не бывает. Он смутился, обнял нас, его провожающих, и сказал:

– Какие ваши годы!

В лето седьмое княжения Ксении была окончена строительством Библиотека, по красоте и величеству подобная Дворцу. Она оказалась даже выше Дворца и стала самым высоким зданием Города. У основания ее колонн были поставлены изваяния великих людей прошлого, дабы имена их не беспамятны были: Платон, Аристотель, Геродот, Гомер и Агафон Впередсмотрящий.

Предвидел ли Агафон такую честь? Он смотрел на собравшихся со своего высокого места, словно проверяя, исполняются ли его предсказания. Под его немигающим взглядом в Библиотеку были доставлены книги, частью купленные на Большой земле, а частью подаренные островитянами. Монастырь передал большое количество рукописей, но не было среди них Агафонова пророчества, что Агафона, я думаю, не слишком и удивило.

В день открытия в Библиотеку выстроилась огромная очередь на запись. Очередь оказалась столь велика, что было ясно: одним днем запись не исчерпается, и даже одной неделей тоже. В день тот записалось ровно столько, сколько помещалось в Большом зале Библиотеки.

И весь вечер записавшиеся сидели и читали те книги, которые им достались, многие же, не имея привычки к чтению, шевелили губами. А некоторые водили пальцем по строкам, поскольку читать совсем не умели. Они шли строка за строкой и улыбались, радуясь своей причастности к книгам, и обливались слезами, сожалея о своей безграмотности, и в тот вечер дали себе клятву выучиться читать.

Самым почтенным гражданам Города была предоставлена возможность увозить книги домой, но они ею не пользовались, ибо кто бы их там видел читающими? Им, как и всем, нравилась просвещенная тишина Библиотеки, шелест перелистываемых страниц и запах старых фолиантов. Со временем читатели стали выбирать себе книги по склонностям сердец своих, но книг всё равно не хватало. И книги продолжали закупать на Большой земле, и это было первым признаком стремления островитян к всеобщей грамотности.

В лето девятое княжения благочестивой Ксении в Городе был пущен трамвай. Перед этим в течение года на улицах укладывались чугунные рельсы и натягивались электрические провода. Трамвай также привезли с Большой земли, поскольку ничего такого на Острове не производили. Куплено было семь вагонов по числу свободных искусств, и местом отправления их назначили площадь перед Библиотекой, и такая отправная точка обещала многое.

Все семь вагонов были разных цветов, и отправлялись они в очередности цветов радуги. Конечной их остановкой были городские ворота, которые давно уже не запирались, потому что находились теперь едва ли не в центре Города, а примыкавшие к ним стены столь обветшали, что их в конце концов разобрали. На всех вагонах имелась педаль для звонка, и трамваи беспрерывно звонили. Так происходило до тех пор, пока всякий житель Города не обрел возможность дать хотя бы один звонок.

Многие любили ездить на крыше трамвая, иначе говоря, на империале. Высота и свежий воздух кружили им головы, а возможность заглянуть в окна второго этажа лишь увеличивала их страсть к подобной езде. Лавки империала стояли вдоль вагона, и ездившие там сидели спиной друг к другу. Естественным видом, открывавшимся перед сидевшими, были как раз окна. Со временем, однако, любопытство к окнам второго этажа иссякло, ибо существовал еще первый этаж, в окна которого можно было заглядывать, не взбираясь на империал.

Иные отправлялись теперь на место службы на трамвае, и выходить из дому им приходилось гораздо раньше, ведь путь трамвая пролегал не обязательно вблизи места их службы. Проехав до конечной остановки, они выходили из трамвая, ловили извозчика или просто шли пешком туда, где им надлежало начинать их рабочий день.

Непонимание того, как двигалось это сооружение, рождало в жителях особое к нему уважение. Оно усугублялось тем, что трамвай не имел возможности свернуть туда, где не лежали его рельсы.

Эта невозможность свернуть напоминала островитянам знаменитый рассказ о Китоврасе, способном двигаться только прямо. Всякий в Городе знал, что когда Китовраса вели через Иерусалим к Соломону, на его пути приходилось сносить дома: так прям был путь Китовраса, и так невозможен был для него поворот. Когда же понадобилось снести дом бедной вдовы, она обратилась к Китоврасу со слезами, прося обойти ее дом. И Китоврас сжалился над ней и обошел ее дом ценой сломанного своего ребра.

Достоин почтения тот, кто не сворачивает со своего пути, но его заслуги меркнут в сравнении с тем, кто идет на жертву ради ближнего. Эта трагическая, но светлая история легла отблеском на трамвайные вагоны, и их движение по Городу напоминало всем об истинной доблести и милости одновременно.

В эти годы демонстрации почти прекратились, и не слышно было больше взрывов, и долгожданный мир объял весь Город и Остров. Библиотека и трамвай настолько полюбились островитянам, что борьба за новую жизнь представилась им менее увлекательной, нежели шелест читаемых книг и звон трамвая.

Самодвижущийся вагон еще долгое время вызывал восхищение и непонимание. Можно было бы вспомнить, что поезд также перемещался самодвижением, но он был большим, его тянул паровоз, и это почему-то будоражило воображение в гораздо меньшей степени. Трамвай был одинок. Вся его сила, казалось, заключалась лишь в нем самом: он не разводил пара, а электрические провода, от которых он получал свои жизненные токи, были чем-то таинственным и совсем уж необъяснимым.

Мечтая постичь тайну этой удивительной машины, многие ходили в Библиотеку. Так трамвай и Библиотека стали чем-то неразрывно связанным, единым путем в светлое будущее, гораздо более почтенным и спокойным, чем тот путь, который предлагался борцами за новую жизнь. О них стали забывать, ведь Касьян и его соратники ничего подобного предложить не могли.

В лето одиннадцатое Ксениино в городском порту встретились мореход и землепашец. Они не искали совместной беседы, но как-то уж так получилось, что она завязалась, – не потому ли, что нет лучшего места для бесед, чем островной порт? Слово за слово, открылось, что у морехода отец утонул во время шторма. Через некое время сделалось явным и то, что дед его тоже погиб, бороздя моря. И тогда землепашец сказал:

Верь мне, о мореплаватель, что на твоем месте я бы никогда не вышел в море.

Мореход же спросил землепашца, как кончил жизнь его отец.

Он умер в своей постели, ответил землепашец. Умер, окруженный чадами и домочадцами. На вопрос о том, как умер его дед, землепашец отвечал, что тоже в своей постели. И тогда мореход сказал ему:

Так знай же, брат, что на твоем месте я бы никогда не лег в постель.

История не сохранила их имен, поскольку в порту встречаются много людей, чьи имена не способна удержать память. Но остаются их слова, которые важнее имен. И слова эти не теряют ни силы своей, ни красоты оттого, что произносившие их остались безымянны. Слова не требуют имен.

Некие странники говорили, что беседа происходила не на Острове, а на Большой земле. Иные же утверждают, что в действительном смысле ее вообще не было, и что она якобы придумана неведомым проповедником. Для слов, однако же, всё это малозначимо. Они живут своей жизнью, являясь там, где в них есть нужда, и исходят из уст разных людей, и никто ими не владеет, потому что нет права собственности на слова.

Сказанное кем-то нередко превращается во всеобщее достояние, и чужие слова становятся нашими. Бывает даже, что не люди рождают слова, но наоборот, так что не стоит удивляться, если сразу в нескольких портах сойдутся мореход и землепашец и между ними потечет вышеприведенная беседа.

В лето двенадцатое правления Ксении был открыт Университет. Тяга к знаниям, рожденная Библиотекой, трамваем, а еще прежде поездом, сделала открытие Университета неизбежным. Университет посещало по преимуществу юношество, но не только. Зрелые мужи, умудренные опытом и облеченные властью, также бывали на лекциях.

Касьян со товарищи выступил за право женщин на обучение, а наиболее нетерпеливые борцы за новую жизнь решили, со своей стороны, взорвать нечто удобовзрываемое, чтобы поддержать женщин в их стремлении к просвещению. Но университетские власти, видя женскую тягу к науке, сделали Университет доступным и для них.

Опасаясь, что опоздают с вмешательством, борцы поспешили всё же взорвать приготовленные бомбы, но, к их сожалению, количество жертв было невелико.

Спешка, говорили они, не ведет к добру.

И это, говорили, пусть будет нам уроком.

Поскольку дело касалось женского вопроса, бомбистками были женщины, но зачинщики злодеяний, забыв, во имя чего взрывались бомбы, решили, что отныне взрывы будут производить только мужчины.

Данная неудача, говорили, лучшее свидетельство того, что женщинам надо учиться.

Первые профессора Университета прибыли с Большой земли на пароходе. Когда профессорский пароход причалил к Острову, его встречала огромная толпа. Среди преподававшихся наук была отечественная история, причем в число преподавателей был включен и я, грешный Иларий, и это наполняло меня гордостью, ибо и я стал профессором.

Заморские профессора поначалу смотрели на меня с недоумением, поскольку сама возможность существования истории на нашем Острове виделась им сомнительной. Ознакомившись же с разрозненными историческими записками, созданными в разных частях нашей земли, а также и с настоящей хроникой, посвященной всеобщей истории Острова, они изменили свое мнение.

Это, однако, не удержало их от замечаний и советов касательно Истории Острова. Описание мимотекущих лет и умозаключения хронистов казались профессорам несовременными, язык же хроники они назвали допотопным. Вышереченные черты с годами якобы лишь усугублялись, и это входило в непримиримое противоречие с набиравшим скорость прогрессом.

Дело завершилось тем, что в один далеко не прекрасный день на заседании Островного исторического общества профессора потребовали переписать историю в соответствии с современными данными науки и общим течением прогресса. Я же, худоумный Иларий, отказался переписывать историю, заявив, что таковой она была передана нам предтечами нашими и останется вовеки неизменной.

Вы есть обскурантист, сказали мне профессора. Ведите свою дремучую историю, как вам заблагорассудится. Мы же напишем новую. И не думайте, пожалуйста, что ваша история отличается от нашей, ибо всё подлежит общим законам, которые вам очевидным образом неизвестны.

Тогда же по их настоянию был устроен диспут, на котором в меру малых своих сил я стал отвечать на заданные вопросы.

Что есть история, спросили меня профессора.

История, ответил я, есть описание борьбы Добра и Зла, ведущейся руками человеков.

Что же, по-вашему, можно считать историческим событием?

Я же, не умедлив ни на мгновение, сказал:

Таковым можно считать всякую победу одной силы над другой, поскольку соотношение сих побед и поражений определяет духовное состояние народа.

Два представленных тезиса, отвечали они, лежат в основе ваших фундаментальных заблуждений, поскольку история описывает не борьбу Добра и Зла, но непрерывную цепь причин и следствий. Историческим же событием является то событие, которое меняет течение истории. Извольте, брат Иларий, заниматься построением причинно-следственных цепочек, иначе мы запретим вам преподавание в Университете.

Мне было жаль огорчать коллег, но, исполнен духа кротости и смирения, я сообщил им, что создание указанных цепочек бессмысленно, так как строятся они лишь из ведомых нам звеньев, в то время как основная часть звеньев от всех сокрыта.

Не оттого ли, вопросил я, мы имеем множество историй одного периода, которые противоречат друг другу? Да и сами вы, уважаемые, никаких цепочек не выстраиваете. Следующий вашему методу, который назову магнитным, подбирает звенья под готовые цепочки. Позволю себе заметить, что при хорошем знании материала это не так уж сложно.

Вы есть интересный продукт Средневековья, сказали мне профессора, но влияние ваше на неокрепшие умы нестерпимо. И вследствие этого вы изгоняетесь из Университета.

На мою защиту встала княгиня Ксения, простершая надо мной свою правящую десницу и заставившая почтенных оппонентов смириться с моим присутствием. Это и неудивительно, поскольку и она, и ее благоверный супруг также являются продуктом Средневековья, так как же ей было за меня не вступиться?

Я же, не говоря никому ни слова, собрал свои вещи и поздней ночью отбыл в Монастырь.

Княжеская чета попыталась примирить нас с профессорами и собрала противостоящие стороны у себя во Дворце. Чтобы не множить бесполезные споры, я сразу же сказал, что отказываюсь строить причинно-следственные цепочки, которые ведь каждый строит в соответствии со своими склонностями и задачами.

Где, спросил я, в этих цепочках противоборствие Добра и Зла, которое и яляется движущей силой истории?

Сказал:

Я, многогрешный Иларий, ухожу из Университета по своей свободной воле и возвращаюсь в Монастырь, чтобы продолжить описание истории надлежащим образом.

Я объяснил, что это занятие, которому предаюсь уже длительное время, мне более свойственно. Что монашеское облачение мне ближе профессорской мантии. Я испросил у Их Светлейших Высочеств благословения на дальнейшее продолжение истории и, получив его, поклонился им в пояс.

Князья обняли меня и сказали:

Возлюбленный брате Иларие, продолжай вести историю по склонности своего сердца и без причинно-следственных цепочек. Добро и Зло, в отличие от причин и следствий, более очевидны.

Я же, перед тем как уйти, напомнил присутствующим о пророчестве Агафона Впередсмотрящего, сказав, что единственным моим советом профессорам будет искать его, потому что его обнаружение многое в истории объяснит.

Профессора же улыбались, а некоторые даже и смеялись, но князь Парфений приказал им прекратить этот смех. Проходя через залу, я услышал чей-то голос, сказавший, что в моем лице уходит старая история и что они, профессора, почитают за долг создать новую историю.

Я же, обернув лицо свое на голос, ответил, что история никуда не уходит, и зацепился краем облачения за стол, и послышался треск материи. Се раздрася облачение мое, мелькнуло в голове, и ничего доброго это не предвещало.

Ксения

Мы в Париже. Стоит ли объяснять, что Жан-Мари нас уговорил. Убеждение – это, по-моему, главный его дар.

Строго говоря, уговаривать нас было не нужно: мы очень хотели в Париж. Жизнь сложилась так, что там мы никогда не были, да и на Большую землю приезжали всего пару раз – для переговоров. Раньше вообще ездили не много, такие были времена. О Париже мы читали, потом видели его на открытках, еще позже – по телевизору. Он жил в нашем сознании как прекрасная мечта, но так и не было ясно до конца, существует ли такой город на самом деле.

Существует. Мы сидим в кафе на Больших бульварах. На террасе, лицом к бульвару – это зрительские места.

Нас фотографируют. Слева направо: опекающий нас месье Бенар, Парфений и я. Месье Бенар отвечает за нас головой, так ему при всех сказал Леклер. Месье Бенар просит нас называть его Домиником.

Сквозь платаны пробивается майское солнце, его блики дрожат на наших лицах. Где-то вверху хлопают края тента. Легкий матерчатый звук. Матерчатый и бордовый. Смешивается с золотым – рекламная растяжка через весь бульвар: сокровища Тутанхамона.

Доминик заказал нам кофе и круассаны. Воду. Я попросила принести также бумагу и ручку. Они беседуют, я пишу. Если не буду писать, то умру от избытка чувств. Время от времени бросаю взгляды на прохожих. Они не торопятся.

Идеальный ритм – без спешки, но и без ленивого замедления. Не выпадать из него мы можем уже только сидя. Время, когда бы и мы могли неспешно идти по тротуару, прошло. Жаль. Надо было, наверное, уехать с Острова сюда и ходить так же, как они, – с рюкзаком на плече, небрежно откидывая челку, улыбаясь своим мыслям. На Острове ходят по-другому.

Несколько человек попросили у нас автографы: о нашем приезде здесь знают все. Но ажиотажа при этом не наблюдается. Их удивляет наш возраст, их вообще удивляет древность. Мне симпатичен их вежливый интерес. Мы – как часть того, что Париж предлагает в мае, что-то из области Тутанхамона.

Вспомнила об Иларии и его несгибаемом противостоянии профессорам. Вчера в гостинице перед сном читали вслух его причудливый об этом рассказ. Плакали.

Иларий умер семьдесят с лишним лет назад. Он никогда не видел Парижа – странная, почти забавная мысль. Она могла прийти мне в голову только здесь. Интересно, повлияло ли бы это на его замечательный стиль? Думаю, что нет.

Без него одиноко.

В лето восемнадцатое правления благочестивой Ксении возобновились демонстрации. Ни Библиотека, ни Университет, ни даже трамвай не смогли улучшить нравов населения, как это могло показаться первое время. Борьба за новую жизнь продолжалась, только теперь неведомая эта жизнь всё чаще называлась лучшей. Как-то незаметно одно слово заменило другое, но если бы кто спросил человека на улице, почему новое – лучшее, тот бы не ответил.

Страсть к переменам объединила всех, от мастеровых до университетских профессоров. Демонстрации становились всё многолюднее, и если прежде стража могла противостоять людской стихии, то ныне она уже не пыталась этого делать. Княгиня Ксения оказалась словно бы в западне. Посещая в те скорбные дни Монастырь, она сказала мне:

Если я прикажу войскам оттеснить толпу от Дворца, то начнется война. Если же буду бездействовать, всё кончится переворотом.

Касьян с борцами ждали от власти решительных действий. Они приближали эти действия тем, что бросали камни в окна Дворца и многих иных зданий, где помещалась островная власть. Повторялось всё то, что происходило восемнадцать лет назад, с одной лишь разницей: события имели больший размах, и действия были яростнее.

На одну из демонстраций, которая проходила у городских ворот, пришел владыка Геронтий, епископ Острова. Ветхий телесно, но крепкий душою, владыка встал на высокий плоский камень у ворот и обратился к толпе.

Сказал:

Ненависть в стране перешла все мыслимые пределы.

Люди, вначале не слушавшие епископа и даже освистывавшие его, через малое время стали стихать.

Еще сказал:

Верьте мне, чада, что на ненависти не построить ничего доброго, ибо ненависть зыбка, как песок, и всё стоя́щее на ней рассыпается.

И с каждой минутой голос его креп, и сочувствие людей к сказанному также крепло, потому что все понимали правоту Геронтия. Казалось, что стоявший на камне епископ закрывал ворота туда, откуда уже не было возврата. Конечно, это была только видимость, поскольку городской стены уже не существовало, а от ворот оставалась лишь груда камней. Многие, однако, явственно видели, как огромные створки вновь повисли на своих петлях и, следуя движению епископской руки, начали медленно закрываться.

Владыка вспомнил поучительную историю о том, как четыре благонамеренных зверя, взяв музыкальные инструменты, решили играть квартетом. Поскольку история была новой и никто на Острове ее не слышал, внимание собравшихся усилилось. Владыка рассказывал о безуспешных попытках зверей сотворить музыку и даже показывал в лицах, как каждый из них пытался играть. В какое-то мгновение камень тронулся с места, и Геронтий стал неспешно на нем перемещаться, изображая движение зверей. Звери менялись местами в надежде, что это родит долгожданную музыку.

В толпе засмеялись, и это был добрый смех. Люди еще не знали, к чему клонит епископ, но рассказ им нравился сам по себе. Подув напоследок в воображаемую трубу, Геронтий разом стал мрачен. Приуныла и толпа, ожидавшая продолжения представления.

Перемещения в пространстве ни к чему не ведут, сказал епископ. Особенно же к сотворению музыки. Каждому следует учиться играть на его инструменте.

Помолчав, добавил:

Оттого, что вы топчете брусчатку на улицах, жизнь лучше не станет. Призываю вас немедленно разойтись и заняться каждому своим делом, ибо эти дела благословлены Богом. Лишь на перемещение толп нет Божьего благословения, потому что итог сих странствий – разделение и братоубийство.

На этих словах кто-то метнул в епископа камень. Бросок был не совсем точен, и камень просвистел у его виска. Геронтий сделал невольный шаг вперед, оступился и рухнул с камня.

Он не погиб. Когда его подняли, глаза были закрыты, но жизнь в нем еше теплилась. Епископа понесли сквозь толпу. Впереди шествовал человек с митрой владыки в руках, и толпа расступалась перед ним, как море перед Моисеем. Непокрытая голова Геронтия качалась в такт движению, и седины ее с каждым мгновением становились всё алее. Епископа внесли в подъехавший трамвай. Не делая остановок, самоходная машина помчалась в сторону Библиотеки, недалеко от которой была недавно открыта городская лечебница.

Бросившего камень схватили. Его держало несколько мужчин, по виду мастеровых. Глаза пойманного были полны ужаса. На мгновение все застыли в безмолвном стоянии. Внезапно схваченный вырвал руку и закричал. Этот крик был лишен слов, но он разрушил ту хрупкую тишину, в которой и состояла надежда злодея. Его повалили на землю и стали бить ногами. Там, на залитой кровью брусчатке, он простился со своей никого не согревшей жизнью. Говорят, что рядом видели Касьяна со товарищи. Но они не вмешались.

На следующий день в Монастыре служили молебен о даровании здравия епископу Геронтию, и Монастырь не смог вместить всех молящихся о владыке. Эти молебны стали ежедневными. Поскольку в один из дней владыка пришел в себя, появилась надежда на его поправку. С помощью служивших ему монахов он сел на своей постели и сказал, что прощает бросившего камень, но после этого снова впал в забытье.

Пролежав еще неделю, владыка вновь открыл глаза и на этот раз не закрывал их весь день. Он рассказал окружавшим его, что все дни, проведенные им в болезни, наблюдал борьбу Жизни и Смерти, и что Жизнь сказала ему, чтобы он простил злодея, потому что это придаст ей, Жизни, новых сил для борьбы. Когда слова прощения были произнесены, епископ испытал некоторое облегчение. Проведя же в постели еще неделю, почувствовал, что свободно дышит, и понял, что Жизнь победила Смерть.

Услышав это, Касьян и присные его собрали новую демонстрацию в память о бросившем камень. Они назвали его жертвой борьбы за будущее, потому что (сказал Касьян) епископ жив, а убитый мертв. Имея одного живого и одного мертвого, можно ли (спросил Касьян) считать жертвой живого? Слова Касьяна были витиеваты, и не все их поняли, но на демонстрацию собрались, потому что речь и в самом деле шла о мертвом человеке. Известно ведь, что в нашей земле к мертвым испытывают особое уважение.

При большом стечении народа выяснилось, что покойного звали Михеем. Стали известны также подробности прискорбного жизненного пути Михея, который рано остался сиротой и был избиваем своей теткой по отцовской линии именем Домна. Нашлись свидетели тому, как Домна била его по голове чугунным горшком, отчего соображение Михея ощутимо замедлилось, хотя и до этого не было скорым.

Перед собравшимися выступил Касьян и тяжелую руку Домны назвал рукой прогнившего режима. Развивая этот зримый образ, соратник Касьяна Маркел уподобил чугунный горшок оружию в руке означенного режима и призвал к захвату оружейных складов.

Тронутая судьбой убиенного Михея, толпа двинулась к складам. В первых рядах шло несколько мастеровых, чьи удары и оборвали жизненный путь Михея. Они сожалели о том, что не знали о действиях Домны, но, главное, о том, какой режим за нею стоял. Встретив сопротивление охраны, толпа перешла было в атаку, но была быстро отброшена.

Обращаясь к толпе, Касьян пояснил, что рука прогнившего режима всё еще тверда, а потому лучше пока под нее не попадать. Он отвел людей на соседние улицы, и можно было надеться, что на этот раз всё обошлось. Толпа стояла на улицах всю ночь и была непривычно тиха.

Перед самым рассветом Касьян с Маркелом отобрали самых крепких мужчин и снова повели их к складам. Охрана, утомленная дневным противостоянием, незаметно для себя заснула. Сон ее объяснялся также отсутствием страха, так как никто из охраны не мыслил себе нападения на спящих в час лучших их снов.

После краткого объяснения задач Касьян призвал соратников к штурму, сам же укрылся в одной из ближайших подворотен. Соратники растерялись, поскольку думали, что он пойдет с ними и будет штурмом руководить. Касьян же разъяснил им, что они – руки восстания, а он – голова. Голова же должна пребывать в безопасности. Обосновывая это, он напомнил, что Михея били по незащищенной голове, и с этим нельзя было не согласиться.

Склады взяли на удивление быстро. Погруженная в сон, охрана не оказала достойного сопротивления и была разоружена. Узнав об этом, Касьян вышел из подворотни и вновь принял командование, воссоединив таким образом голову с руками.

Первым, что пришло в эту голову, было вернуть толпу к складам и раздать ей оружие. Восставшие один за другим вскрывали ружейные ящики и вручали винтовки трудящимся, и эта очередь была бесконечной, потому что, узнав о раздаче винтовок, сюда стали стекаться люди со всего Города. К полудню Город был вооружен. Власть хранила молчание.

Приказав офицерам охраны числом одиннадцать выйти вперед, Касьян повел их на плац перед складами. Он назначил также сопровождавших их конвойных. Это были даже не его соратники, но простые люди из пришедших сюда в эту ночь. Поставив офицеров перед ревущей толпой, он сказал им, чтобы не вздумали убегать, и велел конвою взять их под прицел. Конвой с готовностью выполнил приказ, ибо оружие завораживает. В глазах конвойных светилась радость от их причастности к историческому событию.

Отойдя от арестованных на порядочное расстояние, Касьян обратился к толпе с пламенной речью. Перечислив преступления кровавого режима и напомнив о первой жертве борьбы за свободу, он назвал офицеров тенями прошлого, а стоявшую перед ним толпу лучами будущего. Переведя дыхание, посмотрел на конвойных и коротко сказал:

Пли!

От неожиданности почти все конвойные выстрелили. Человек пять офицеров были убиты сразу, остальные с криками корчились на земле. И тогда Касьян приказал добить их. Конвойные в ужасе побросали оружие и смешались с толпой, толпа же стояла безмолвно, вооруженная и оглушенная криками раненых. Никто, включая даже стрелявших, не понял, что произошло.

Касьяна охватил страх, так как он почувствовал, что по людскому морю пошли волны негодования. Он не знал, чем может смениться это молчание, если оно продлится еще хоть несколько мгновений. И он закричал, чтобы верные ему люди наконец добили раненых. Когда же это было сделано и наступила полная тишина, из толпы раздался крик:

За что?

Чутье подсказывало Касьяну, что он победит, если сохранит спокойствие речи, и он ответил негромко:

Не за что, а зачем. Он оглядел толпу. Затем, чтобы нам больше не сопротивлялись. Даже думать не смели бы!

К вечеру пришло известие, что городской гарнизон взбунтовался и перешел на сторону восставших. Когда Касьяну сообщили, что происходит братание бунтовщиков с городским населением, он поехал в гарнизон и принял командование. Братавшиеся были пьяны, поскольку, славя зарю свободы, разгромили княжеский винный погреб. Старших офицеров нашли связанными в подвале. По приказу Касьяна там же они были расстреляны.

В то самое время, однако, к Городу уже подтягивались верные правительству войска. Навстречу им к окружной дороге был выдвинут перешедший на сторону восставших гарнизон, а также часть вооруженного населения, изъявившего желание сражаться. К утру следующего дня оба войска уже стояли друг против друга.

Ксения

Той ночью во Дворце собралось правительство. Приглашен был и Островной Фельдмаршал Клавдиан. Мы знали обо всём происходящем, но не вмешивались, чтобы не ухудшить и без того уже отчаянное положение.

Фельдмаршал сказал нам, что до конца ночи верные мне войска достигнут пределов Города. Он раскурил трубку и добавил, что это лучшие его части и что они справятся с любой проблемой – будь то вооруженные горожане или предавший армию гарнизон. Фельдмаршал заверил присутствующих, что это хорошо обученные войска – в отличие от гарнизона, основным занятием которого было маршировать на парадах.

Бархатный голос Фельдмаршала, а в особенности кольца дыма, медленно поднимавшиеся от его трубки, внушали уверенность.

– Только отдайте приказ, Ваше Светлейшее Высочество, и порядок будет восстановлен.

Я была склонна отдать этот приказ, но слово взял Парфений.

– Порядок будет восстановлен. На сегодня. А на завтра, послезавтра, на каждый день? Я думаю, с мятежниками нужно договариваться.

– Переговоры будут восприняты мятежниками как наше поражение, – сказал Клавдиан.

– А подавление восставших не будет нашей победой, – возразил Парфений. – Население вооружено и агрессивно, и мы не сможем держать на каждой улице по взводу.

Слова Парфения меня задели.

– Но ведь это мятеж! Ты предлагаешь наплевать на закон, чтобы угодить преступникам. Но для чего тогда закон, и для чего, спрашивается, государство?

Парфений побледнел, и мне стало его жалко. Он всегда бледнел, когда был взволнован. Смотрел в пол. Произнес:

– Бывают случаи, когда государство не в силах защитить закон. В этих случаях государство может только одно – отойти в сторону и не проливать ненужной крови. Мятеж не в стране – он в душах, и там армия не может одержать победу.

Фельдмаршал выбил трубку в камин.

– Эх, Ваше Светлейшее Высочество, – он поклонился Парфению. – Всё это философия. – Обернулся ко мне. – Дайте приказ, и я усмирю эти души. Или отправлю их в ад.

– Здесь решаешь ты, – сказал мне Парфений. – Мой совет: предоставь этим людям жить по их склонности.

Я не смотрела на Парфения, но чувствовала на себе его взгляд.

– Здесь всё решаю я. И завтра вы услышите мое решение.

Все вышли, и я осталась одна. Никогда еще я не принимала решений без Парфения.

И у меня сжалось сердце. И я заплакала.

Утром Касьян с соратниками был приглашен во Дворец. Встреча не напоминала то, что происходило восемнадцать лет назад. Ныне Касьян держался как главный. Он объявил, что народ требует республику.

Все знали, что народ ничего не требовал, поскольку не знал даже такого слова, и просто маялся. Как выяснилось вскоре, не нужна была республика и Касьяну: он жаждал одного лишь падения власти, чтобы ее, павшую, потом подобрать. Касьян заявил, что необходимы всеобщие выборы, и не услышал возражений.

Через час он появился на Главной площади и взобрался на империал трамвая. Он возвестил, что грядут выборы и что отныне каждый волен голосовать за кого ему заблагорассудится. И известие сие было встречено ликованием толпы, и ожидающие лучшей жизни бросали вверх фуражки, а некоторые даже стреляли, тоже вверх.

Но внезапно толпа замолчала, потому что на империал взошел владыка Геронтий.

Я думаю, он хочет, чтобы его выбрали, крикнул в толпу Касьян, и толпа оживилась.

Осенив людское море крестом, Геронтий сказал:

Нет, я не хочу, чтобы меня выбирали, потому что помню одну историю про зверей. Вы же знаете, как я люблю истории про зверей.

Епископ начал рассказывать об одной вороне, и мне, стоявшему там, казалось, что такое начало я уже где-то слышал. Беспечная эта птица сидела на ели, держа сыр в клюве. Внизу, под елью, в силу неких обстоятельств оказалась лиса.

Скажи мне, сестра моя, обратилась к вороне лиса, собираешься ли ты голосовать за новую жизнь? Ворона молчала. Седые волосы Геронтия развевались по ветру.

Я думала, сказала лиса, что ты дашь мне мудрый совет, чтобы я могла сделать правильный выбор. Ворона же очевидным образом не спешила делиться мудростью.

Мне так было важно твое просвещенное мнение, пропела лиса голосом Геронтия. Смотрела снизу вверх на безмолвствующую ворону. Епископ приложил к губам крест и сам помолчал мгновение, показывая, каково оно, настоящее безмолвие.

Просто у тебя, вороны, нет ответа, сказала лиса. Оттого ты и не можешь сказать, будешь ли голосовать за новую жизнь. Нет, каркнула ворона. Я не буду голосовать за новую жизнь.

При сих словах сыр из ее клюва выпал и оказался в лапах у хитрой лисы. Ворона опечалилась. Она сидела на своей ели и обдумывала произошедшее. Сожалея о потерянном сыре, пыталась понять свою ошибку. Повторяла один и тот же вопрос: а что, если бы я сказала да?

Площадь ответила хохотом, потому что глупость вороны казалась ей смешной. Но епископ Геронтий не смеялся.

Он спросил:

Вы думаете, что так глупы только вороны? Нет, такое случается и с людьми. Особенно тогда, когда они превращаются в ворон.

Из толпы раздался выстрел, и Геронтий, хватаясь за перила, медленно съехал на дощатый пол империала. Касьян вынул платок и стер попавшие ему на лоб капли епископской крови. Начавшееся смятение и стрельба побудили Касьяна спешно покинуть империал. Трамвай тронулся с места, увозя мертвое тело Геронтия.

На следующий день при большом стечении народа был назначен день выборов. Жителями Острова были выдвинуты кандидаты, в числе которых оказался, понятно, и Касьян. Из кандидатов же надлежало выбрать самого достойного.

Через непродолжительное время, однако, сделалось явным, что к самым достойным Касьян не принадлежит. Не подлежало сомнению, что избиратели его таковым не считали. Опечаленный неблагодарностью народной, в ночь перед выборами Касьян с вооруженными людьми ворвался во Дворец и взял княжескую чету под стражу. Парфения и Ксению уже никто не защищал.

Утром Касьян объявил себя единоличным правителем Острова.

Парфений

В тот день умер наш замечательный Иларий: у него остановилось сердце. Я думаю, ему показалось, что история заблудилась. Зашла в какие-то дебри. Сопровождать ее там он не хотел.

Хроника была передана в ведение ученика Илария брата Галактиона.

Глава шестнадцатая

Касьян

Я, грубый умом и неученый Галактион, свидетельствую:

В лето первое Великой Островной Революции на Острове начались большие перемены. Они могли бы быть еще больше, если бы Касьяну удалось казнить княжескую чету, как ему мечталось.

В первом же обращении к гражданам Острова, объявив о воцарении нового, он незамедлительно перешел к старому. Не называя имен, Касьян сообщил островитянам, что к только что рожденной новой жизни тянутся костлявые руки прошлого, которые следует обрубить.

Слушавшие его заволновались, потому что сразу же догадались, кто в данном случае имеется в виду. Празднуя приход нового, островитяне помнили, что эти руки были не столь уж костлявы. Они не спорили с тем, что сияющее будущее лучше мрачного прошлого, но не готовы были расстаться с Их Светлейшими Высочествами, которых любили.

Видя, что все пришли в волнение, Касьян объявил, что казнить князей не собирался, а костлявые руки являются лишь отвлеченным образом. В силу древнего возраста указанной пары он предлагал оставить ее в живых в качестве музейного экспоната, выселив из Дворца и предоставив служебное помещение при Музее островной истории.

Немедленно были опубликованы и декреты новой власти.

Первое. Княжеский Дворец, а также жилища островной знати передавались борцам за светлое будущее.

Второе. В кратчайшее время следовало установить памятник жертвам Революции, каковых представлял убиенный Михей.

Третье. Монастырь отчуждался в пользу государства, обретшего новую веру: веру в Будущее. Преображенский же храм Монастыря объявлялся Храмом Светлого Будущего.

Четвертое. В области летоисчисления вводилась новая эра, и счет лет отныне велся от года Великой Островной Революции.

Пятое. Революционное руководство Острова объявляло войну Франции и призывало всех истинных патриотов сплотиться вокруг указанного руководства.

Под всеми декретами стояла подпись: Его Светлейшая Будущность Касьян.

Парфений

Мы сидим в Люксембургском саду, ноги наши закутаны в пледы. Ксения – с закрытыми глазами, в лучах весеннего парижского солнца.

Самое смешное, что эта война вроде как продолжается и сейчас. Полноценная Столетняя война: декрет о ней, кажется, так и забыли отменить. К счастью, в Париже об этих военных действиях мало кто знает.

– Интересно, зачем Косой объявил тогда войну? – спрашивает Ксения.

– Чтобы все вокруг него, Косого, сплотились.

Ксения улыбается, не открывая глаз.

– А почему – Франции?

– Потому что Франция далеко.

Мимо нас (звук прессуемого сахара) по мелкому гравию проезжают велосипедисты. На багажниках – разная невоенная мелочь: сумки, пакеты из ближайшего супермаркета, горшки с цветами, термосы. Пудель с завязанным на макушке бантом.

В отношении нас Его Светлейшая Будущность допустил, конечно, колоссальный промах. Как рассказывали охранявшие нас солдаты, первоначально обсуждалось наше фатальное падение с лестницы. Вдвоем шли, вдвоем поскользнулись и убились. Что, с точки зрения Косого, могло быть естественнее? Ступеньки в подвале каменные, скользкие – парное движение по лестнице опасно…

Почему он не довел своего плана до конца? Думаю, что его подвело пристрастие к театру, а еще в большей степени – к Франции. Генетическая память о том столетии, когда на Острове говорили по-французски. Косой не оставил мечты о нашей казни, но ему виделась гильотина, покатившаяся голова – на меньшее-то он не был согласен. В каждом его действии угадывался французский след. Думаю, что, помимо удаленности Франции, в объявлении войны виновата и его любовь к ней.

Говорят, в ранней юности Косой приезжал в Париж, чтобы его завоевать. Но его писклявый голос там просто утонул в городском шуме. Теперь он объявлял вторую попытку завоевания, которая была еще менее вероятной, чем первая.

Если бы не Франция, в первую же ночь нас прикончили бы в подвале, без всяких там изысков с гильотиной. А потом на площади нас отстояли люди, в которых при любых обстоятельствах остается что-то человеческое.

Солнце скрывается за облаком, и сразу становится прохладнее. Доминик предлагает подать нашу машину прямо в сад: у него есть разрешение. Мы отказываемся от этой чести и идем к выходу самостоятельно. По дороге нам встречаются собирательницы автографов, но Доминик демонстрирует упреждающий жест: non, madame. Движение скупое, но исчерпывающее. Я думаю, Косой дорого бы дал за такое умение, но для этого надо родиться в Париже.

У ворот Люксембургского сада Доминик хочет посадить нас в машину, но мы (второй подвиг Геракла) говорим, что пойдем к гостинице пешком. Смешанный жест удивления и восхищения. Ввиду открывшегося вида на Пантеон наш изысканный друг говорит, что по рангу нас следовало бы разместить там, а не в гостинице. Я благодарно наклоняю голову:

– Там отличная компания.

– Жаль только – все сплошь покойники, – улыбается Ксения.

Доминик краснеет.

– Простите.

Этого обстоятельства он не учел.

Кстати говоря, наш Храм Светлого Будущего – это ведь дальний родственник Пантеона, где вначале лежали революционеры. Их, правда, потом оттуда вынесли.

У нас тоже вынесли.

Его Светлейшая Будущность объявлялся Председателем Острова, заместителем же Председателя был назначен его соратник Атанас, которому в правительстве отводилась важнейшая должность: он становился министром истории и светлого будущего. Поскольку вследствие Революции светлое будущее до некоторой степени стало настоящим, на первом же заседании правительства он предложил включить в сферу его ответственности заодно и настоящее.

Касьян же, прервав выступление министра, указал, что настоящим занимается только он. Согласившись с тем, что светлое будущее пришло, Председатель Острова выразил уверенность, что это будущее может быть еще светлее и что министру здесь будет над чем работать. Говорили, что Атанас покраснел, но вступать в спор с Председателем не решился.

Приехав в Монастырь с целью передачи его государству, Атанас потребовал принести ему Историю Острова для краткого ознакомления. История министра не устроила, особенно в той ее части, где описывалось 150-летнее владычество апагонцев.

У великого народа не может быть такой истории, сказал Атанас. Иначе говоря, народ с такой историей не может быть великим, в то время как он очевидным образом велик. Что из этого следует?

Я, грешный, не знал.

Атанас положил на рукопись ладонь:

Из этого следует, что историю необходимо привести в соответствие с величием народа.

Когда же я осмелился указать ему, что история у нас такая, какой дана нам Богом, он ответил, что Бога в прежнем понимании больше нет. Я же спросил у Атанаса, что есть Бог в новом понимании, и он ответил:

Светлое будущее.

Спустя неделю во Дворце был собран Высший совет, посвященный прошлому и будущему, на который доставили и меня. Первым выступил Председатель Острова Касьян и довел до сведения присутствующих, что в жизни всякого народа существует прошлое, настоящее и будущее. Не в силах справиться с восхищением, кто-то из Высшего совета потребовал включить эти слова в учебник истории, а все дальнейшие исторические сочинения ими открывать.

Председатель Касьян хотел было это предложение оспорить, указав, что им высказывались и более яркие суждения, которые он мог бы по малом времени обнародовать, но Высший совет счел необходимым увековечивать все мысли Председателя, дабы ни одна из них не была утрачена для потомков. Видя непоколебимость Совета, Касьян вынужден был согласиться.

Вдохновленный вниманием соратников, Председатель подарил им и более яркое высказывание, вызвавшее новый взрыв одобрения: история должна отражать не только прошлое. По мысли Касьяна, историкам отныне следовало описывать и будущее, поскольку в конечном счете оно становится прошлым. Будущее он призвал сделать особым разделом истории.

Развивая сказанное Председателем, Атанас предложил раздел о будущем назвать пророчеством. Здесь, однако, его ждала суровая отповедь.

Пророчество, сказал Касьян, по сути своей ненаучно, мы же занимаемся научным предвидением, которое единственно правильно, потому что верно.

Историкам было предписано предаться научному предвидению будущего, излишне не увлекаясь прошлым и даже настоящим, которое лежит слишком близко к прошлому. Мне, многогрешному Галактиону, велели оставаться хранителем прошлого и исправлять его время от времени в той мере, в какой это будет благопотребно настоящему. Я же, каясь в сожжении истории, во искупление греха своего продолжу втайне историю настоящего, которое незаметно перетекает в прошлое.

Распоряжение Атанаса уничтожить записи, относящиеся к апагонскому владычеству, решением Совета признавалось верным и исторически целесообразным. Любые упоминания об этом периоде запрещались и рассматривались отныне как государственное преступление.

Когда произошли все означенные перемены, я, верный ученик покойного Илария, испытал жгучую жалость к университетским профессорам. Дальнейшие события показали, что за этих исследователей я опасался напрасно. Вскоре ими был опубликован меморандум, в котором роль прошлого в истории объявлялась преувеличенной, значение же будущего приуменьшенным.

Ответственность за такое положение вещей возлагалась на Илария, утверждавшего, что история скорбно удаляется от своей высшей точки. Профессора же, напротив, считали, что высшая точка истории впереди. В той самой точке их научная мысль сходилась с учением Касьяна. В духе упомянутого учения профессора объявили о создании новой дисциплины: научного предвидения, которое на основании причинно-следственных цепочек описывало бы те события, которые непременно должны были наступить.

Это не значило, что все ученые мыслили одинаково. Знаменитый профессор Фуке, приехавший на Остров из Франции, во всеуслышание заявил, что прошлым занимается история, будущим же – утопия. Человек этот отказывался признать предвидение научным.

Отстаивая научность предвидения, ему объяснили, что оное зиждилось на двух равно значимых точках: начале новой эпохи и ее конце. Началом была Революция, концом же Совершенная Гармония. При наличии этих двух точек довольно было провести между ними линию, и грядущие события представали с ясностью даже большей, чем события прошедшие. Волшебную эту линию профессора назвали линией развития.

Исполнен сомнений, француз потребовал снабдить его научным доказательством неизбежности Совершенной Гармонии и обещал, что, получив таковое, он, Фуке, примкнет к этой теории.

Ответ профессоров был по-научному краток и говорил об одном единственном, но, по их выражению, убийственном доказательстве: наступление Совершенной Гармонии подтверждалось гениальным учением Касьяна.

Очевидно, что ответ профессоров произвел на француза сильнейшее впечатление, поскольку возражений не последовало. Именование же доказательства убийственным заставило месье Фуке тайно нанять лодку и под покровом ночной тьмы переправиться на Большую землю. На следующий день островные газеты сообщили, что, раздавленный железным доводом, профессор Фуке бежал.

Свое отношение к гениальности Касьяна он выразил, добравшись до французского берега. Боясь, что мое продолжение хроники попадет в чужие руки, не стану повторять его слов, слышанных мною по французскому радио. Скажу лишь, что для человека раздавленного Фуке держался довольно бодро.

С попыткой развить учение Касьяна выступил министр истории и светлого будущего Атанас. Речь шла об университетском курсе Течение времен, который он представил на заседании Островной Академии наук и назвал революционным. Суть предложения Атанаса сводилась к тому, что изложение хода событий открывалось Совершенной Гармонией и постепенно двигалось к началу, каковым он считал каменный век. При таком построении началом и основой курса становилось будущее, и лишь потом, в неизмеримо меньшем объеме, появлялось прошлое.

Это выступление было немедленно подвергнуто осуждению самим Касьяном. Прервав министра, Его Светлейшая Будущность обратил внимание Академии на то, что течение времен, по Атанасу, было направлено вспять. Касьян назвал взгляды министра ненаучными и обвинил его в протаскивании идей Фуке, а также в тайном желании направить развитие Острова в каменный век.

Атанас робко возразил, что его воззрения не имеют ничего общего с измышлениями Фуке, так как признают существование Совершенной Гармонии. Но Его Светлейшая Будущность опроверг министра, как это принято говорить, в двух словах: он определил взгляды Атанаса как отрыжку фукеевщины. Атанас, всё еще державший в руках листы со своим выступлением, от неожиданности и в самом деле отрыгнул, чем косвенно подтвердил правоту Касьяна. Его Светлейшая Будущность простер руку в направлении министра и предупредил присутствующих, что сказанное отступником Атанасом отечественной науке еще икнется, и, может быть, не раз.

После разоблачения все ожидали немедленного падения Атанаса, но этого не последовало. Проявляя широту и отходчивость, Его Светлейшая Будущность после заседания Академии пригласил Атанаса совместно посетить культурное мероприятие, намеченное в Зверинце. Министр порадовался, сочтя это добрым знаком.

Из Зверинца Касьян вернулся один. Утренние газеты вышли с траурной рамкой и оповещением о безвременной кончине министра истории и светлого будущего. Подробностей газеты не называли, ограничившись сухим сообщением, что министр был съеден крокодилом.

Несмотря на отступничество покойного, Касьян объявил всеостровной траур и распорядился устроить торжественные похороны. Поскольку от Атанаса ничего не осталось, в гробу несли съевшего его крокодила: по съедении министра земноводное было сразу же умерщвлено. Бросая горсть земли в могилу товарища, Касьян пролил по нем не одну слезу.

Он сказал:

Ошибается тот, кто думает, что мы хороним Атанаса… Касьян обвел глазами стоявших. Мы хороним эпоху.

Обсуждение вопросов прошлого и будущего решили считать завершенным. Остров двигался по линии развития от Революции к Совершенной Гармонии.

Ксения

Мы уже неделю в Париже. Вчера я спросила у Жана-Мари, когда же мы начнем ему помогать. Он засмеялся и сказал, что одно уже наше присутствие здесь – огромная помощь. Такой ответ мне показался удивительным. Сценария мы не читали, потому что его нет, – но почему нас не приглашают на студию? Может быть, ее тоже нет?

Не удержавшись, спросила нашего режиссера и об этом. Он опять засмеялся. Он всё время смеется, этот Жан-Мари. Сказал, что на студию поедем завтра. Она находится в одном из пригородов Парижа.

Рано утром за нами заехал Доминик. По дороге вел экскурсию. В моем случае – занятие бесполезное: ничего не запоминаю. Мне интереснее просто смотреть на улицы и включать фантазию. Кивала в такт рассказу Доминика. Я его не слушала.

Приехав на студию, пересели в электрокар. За рулем – Жан-Мари. Двигались мимо средневековых замков, разрушенных бомбежкой домов и даже африканской деревни. Нашу площадку мы узнали издали – по княжескому Дворцу.

Люди в средневековых островных одеждах пьют кофе. Ощутимый запах конюшни: лошади, запряженные в телеги, и лошади, ожидающие своих всадников. Нас приглашают за режиссерский столик и предлагают кофе. Жан-Мари представляет нас. Аплодисменты. Потом присутствующие приветствуют нас по очереди, и мы жмем им руки.

Последним подходит мальчик лет восьми. Волосы его убраны под шапку. По художественно выбившейся пряди видно, что он светловолос.

– Это вы, – говорит Парфению режиссер. – И зовут его тоже Парфений.

Во время съемок все актеры Жана-Мари носят имена своих персонажей – даже в жизни. Я читала об этом. Полное вживание в роль.

Парфений подает мальчику руку.

– Сколько тебе лет?

– Скоро восемь. А тебе?

– Триста сорок семь.

– Значит, ты уже на пенсии?

Парфений треплет его по щеке. Мальчик прижимает щеку к плечу, и Парфений убирает руку.

– Он удивительно органичен, – поясняет нам Жан-Мари.

Парфений улыбается тезке.

– Ты хочешь быть актером?

– Да… Или князем. Но это трудно…

– Да нет. Достаточно, чтобы мы тебя усыновили.

Мальчик задумчиво кивает, взгляд его ясен. Глаза Парфения слезятся на ветру. Я не родила ему ребенка, и, думаю, напрасно.

Когда начинается съемка, маленький Парфений выходит из Дворца, в руках его дымящаяся головешка. Подойдя к стене, он рисует смешную рожицу. Рот чуть съехал набок, и мальчик пытается стереть край линии. Ничего не получается, угол рта размазывается на пол-лица. Он бросает головешку и, глядя на свое произведение, чешет нос. Нос становится пепельным.

Маленький Парфений идет по площади. Парящая над ним камера следит за тем, как рука мальчика скользит по деревянному борту телеги. Касается узды лошади. Лошадь наклоняет к нему голову, и он гладит ее. Ассистент выпускает из переноски котенка, тот делает несколько шагов в сторону. Мальчик продолжает гладить лошадь.

– Котенок, – напоминает в мегафон Жан-Мари.

Парфений-младший берет котенка, трется о его нос своим пепельным носом. Возвращается с ним к лошади и поднимает котенка к лошадиной морде. Котенок выгибается от страха. Лошадь, подумав, приглаживает шерсть котенка длинным языком.

– В то время у нас почему-то не было котов, – говорит Парфений, – но я понимаю, что это неважно.

– Неважно, – не отрывая глаз от съемочной площадки, подтверждает Жан-Мари.

Возле лошади появляется купец и, взяв ее под уздцы, уводит куда-то. За мгновение до этого ассистент ловко устанавливает на дощатой мостовой орех, и тележное колесо с хрустом его переезжает. Камера печально фокусируется на раздавленном орехе.

Выход из Дворца снимается в четырех дублях. Четырежды мальчик рисует на стене, которая всякий раз оказывается чистой, четырежды рассеянно проходит по площади и трогает лошадиную узду. Котенок играет испуг, а лошадь облизывает его с прежней задумчивостью. Телега трогается с места, встречая на пути трижды оживший орех. Время от времени режиссер бросает на Парфения короткие взгляды:

– Бесконечное повторение жизни. Вы не чувствуете себя Фениксом?

Парфений улыбается:

– Скорее – шарманкой.

В лето четвертое Великой Островной Революции на площади перед Дворцом был воздвигнут памятник Жертвам восстания. Образ Михея увековечили в бронзе. Безвременно ушедший герой был изваян в двубортном костюме, какового при жизни не носил. Говорили, что скульптор вначале хотел поставить на площали нагого Михея, Касьян же велел героя одеть.

Как бы готовясь к полету, Михей стоял на правой ноге, левая же его нога уже оторвалась от земли, в то время как правая рука была вытянута вверх и держала звезду. Сзади по постаменту карабкалась карликовая Домна с невиданных размеров горшком, олицетворяя собой проклятое прошлое. Наряду с Домной его олицетворяли крокодилы, пущенные ваятелем по цоколю памятника. Они разевали пасти, угрожая проглотить всякого, кто верит в светлое будущее.

Мысль изобразить крокодилов принадлежала также Касьяну. В ней можно было бы видеть художественное воплощение судьбы министра истории и светлого будущего, если бы не то обстоятельство, что памятник был отлит еще до его трагической гибели. Остается лишь предполагать, что о судьбе Атанаса Председатель Острова узнал в порядке научного предвидения.

В лето пятое Великой Островной Революции Председателем Касьяном был куплен автомобиль, именуемый роллс-ройсом. К тому времени островитяне уже привыкли к автомобильному движению, и по нашим дорогам передвигались авто разных марок. Колесо роллс-ройса, однако же, впервые коснулось нашей гостеприимной земли, ибо стоимость сего автомобиля превышала всякие разумные пределы. Говоря о разумных пределах, вынужден заметить, что подобных машин никогда не покупал, так что о степени разумности могу судить неотчетливо, ибо что, в конце концов, здесь, на Острове, мы знаем о роллс-ройсах? Известно лишь, что для важной в государственном отношении закупки пришлось, конечно же, сократить другие, менее значимые, расходы. О сокращениях объявлено не было, но в больницах, школах и библиотеках их, несомненно, ощутили.

В лето революционное шестое начали роспись Храма Светлого Будущего. В алтаре шла работа над фреской, изображавшей Председателя Острова. По правую руку писали образ Михея с подбирающейся к нему Домной, а по левую должен был предстать Атанас с разъяренным крокодилом.

Ответственным за роспись назначили Маркела, ставшего правой рукой Касьяна. Неудивительно, что в притворе Храма был помещен и образ всадника Маркела, пронзающего копьем крокодила, поскольку Маркел был тем, кто умертвил проглотившее министра земноводное.

В один из дней посмотреть на роспись прибыл Председатель Острова. Осмотрев три главные фрески Храма, он вернулся в притвор и спросил у Маркела, откуда в вольере крокодила взялся конь. Маркел же отвечал, что в зверинце, несомненно, имеются лошади, одной из которых он воспользовался для победы над рептилией.

Касьян, которому показалось, что Маркел желает превзойти его славой, подозвал присутствовавшего при осмотре министра культуры и зверинцев и спросил его, правда ли, что в зверинце есть лошади. Министр, человек осторожный и ценивший в жизни умеренность, отвечал, что лошади во вверенном ему учреждении присутствуют, хотя и в крайне незначительном количестве. Заметив недобрый взгляд Касьяна, он добавил, что даже малое это количество составляют исключительно пони.

Что ж, молвил Его Светлейшая Будущность, так изобразим же друга нашего Маркела сидящим на пони, потому что в искусстве мы ценим прежде всего реализм.

Высказывание Председателя было безотлагательно записано его секретарем. Продолжая искусствоведческое толкование фрески, Касьян добавил, что в вольере крокодила мог поместиться только пони, но ни в коем случае не боевой конь, которого тщились изобразить изографы. Слова Касьяна о реализме секретарь отправил с нарочным в редколлегию Словаря крылатых фраз. Подумав, он отправил туда же замечание о том, что в вольере крокодила может поместиться только пони. И не ошибся: соединение реализма и загадочности обеспечило этой фразе широкую известность.

Перед тем как уйти, Председатель Острова встретился также со Стражами Будущего, заменившими изгнанных из Монастыря монахов. Выслушав отчет о деятельности новообразованного учреждения, Касьян неожиданно спросил у Верховного Стража:

От чего суждено мне умереть?

При этих словах все потупились, а Маркел сказал:

Вы просто не можете умереть, Ваша Светлейшая Будущность, поскольку вы бессмертны.

Касьян же, словно не услышав слов Маркела, повторил:

Я спрашиваю: от чего мне суждено умереть?

И тогда Верховный Страж Будущего ответил:

Ваша Светлейшая Будущность, вам надлежит принять смерть от вашего роллс-ройса.

Касьян же ничего не сказал, но в молчании вышел из Храма, окруженный сопровождающими.

Несколькими днями позже роллс-ройс Председателя Острова был отогнан в дворцовый гараж. За автомобилем велено было следить самым тщательным образом. Следовало смазывать его составные части маслом и, наполняя баки лучшим бензином, еженедельно устраивать автопробеги по шоссе, дабы механизм роллс-ройса не подвергался ржавению и порче. Председателю же был предоставлен автомобиль марки испано-сюиза, не столь, может быть, роскошный, как роллс-ройс, но достоинства высокого руководителя также не оскорбляющий.

Уже на этой машине Председатель Острова посетил Университет. Бывшие профессора-историки, а ныне специалисты по научному предвидению, которых успели прозвать предвидцами, рассказали Его Светлейшей Будущности о своей работе. Они доложили Председателю Острова, что никогда еще их исследования не имели столь творческого характера, и это было чистой правдой.

На основании научного предвидения из еще не бывших событий они выстраивали причинно-следственные цепочки. Споры предвидцев между собой были ожесточенны, ибо каждый исследователь выстраивал свою цепочку, где одни выдуманные события рождали другие и несуществующие причины вели к подобным же следствиям.

Каждый представлял свою цепочку и доказывал, что именно так всё могло бы и быть. Здесь явлены бывали и цитаты Касьяна, и стихи, и даже пантомима, и оттого обсуждение было захватывающим и собирало множество народа. Единственным, что объединяло все точки зрения, оказывался вывод о том, что будущее будет светлым. Победившая в обсуждении теория дополнялась удачными положениями других теорий, и обществу предоставлялся плод коллективной мудрости ученых.

Послушав некоторое время обсуждение, Касьян спросил у спорящих:

Что есть константа?

Вопрос этот поставил в тупик всех исследователей, кроме одного лишь ректора, рекшего:

Ваша Светлейшая Будущность, константа – это вы.

Покраснев от удовольствия, Председатель Острова поинтересовался, есть ли у Университета какие-то просьбы. Ответом ему была просьба позволить вопрос о константе поместить на университетском фронтоне. Разрешение было дано.

Подводя итоги встречи, Касьян признался, что со словом константа он познакомился по дороге в Университет, листая учебник математики. Вопрос его был вызван тем, что он не знал значения вычитанного слова. Ректор и тут не потерялся, заявив, что при свойственной Председателю мудрости очень легко не заметить глубину собственного вопроса. Касьян, подумав, кивнул и сообщил, что подобная история у него уже случалась со словом доминанта.

Несмотря на сердечность встречи и новое направление в исследованиях, связанное с поисками константы, счастье профессоров было неполным. Они ожидали, что ректор попросит прибавки к жалованию, но просьба оказалась другой.

Жалование не есть константа, сказал позднее ректор профессорам, когда-нибудь увеличится и оно.

Через три дня всякого входившего в Университет встречали золотые буквы:

Что есть константа?

Его Светлейшая Будущность Касьян

Размещенная подобным образом, надпись не проясняла, обозначает имя Касьяна авторство или является ответом на вопрос.

В лето восьмое Революции вспомнил Касьян о своем роллс-ройсе. И задал вопрос, в каком состоянии находится ныне столь ценимый им автомобиль. И было ему ответом: в одной из поездок роллс-ройс разбился. И опечалился Председатель, и пожелал увидеть обломки своего авто, и отправился в дворцовый гараж.

При виде груды искореженного металла глаза Касьяна наполнились слезами, и сопровождавший его Маркел велел всем выйти, чтобы Его Светлейшая Будущность мог попрощаться со своим роллс-ройсом. Сам же Маркел самоотверженно остался с Председателем, нуждавшимся в поддержке.

Прощание длилось довольно долго, но это казалось делом естественным, поскольку все ведь знали, сколь Его Светлейшая Будущность был привязан к своему автомобилю. Когда же двери гаража открылись, вошедшие обнаружили, что Председатель мертв. О происходившем за закрытыми дверями мы знаем со слов Маркела.

Касьян поставил ногу на смятый капот и, рассмеявшись сквозь слёзы, сказал:

Всё ложь, что предрекали Стражи Будущего.

Сказал:

От сего ли автомобиля надлежит принять мне смерть?

На этих словах из-под капота выползла змея, обвилась вокруг шеи Его Светлейшей Будущности и поразила его в ухо.

Дорогой соратник мой Маркел, вскричал как ужаленный Касьян. Я тебя больше не слышу. Если же слышишь ты меня, то говорю тебе, что часы мои сочтены и мысль свою излагаю вынужденно кратко. Убежден, что воистину нет человека тебя достойнее, честнее и разумнее.

Здесь, по свидетельству рассказчика, Председатель всё же не удержался и дал развернутое описание его, Маркела, доблестей, которое по природной своей скромности последний не стал оглашать. Перечислив достоинства Маркела, Касьян будто бы положил ему руку на плечо и сказал:

По вышеуказанным причинам назначаю тебя своим преемником и завещаю тебе любимый нами Остров.

Произнеся свое напутствие, Председатель, по словам Маркела, рухнул замертво.

Из Касьянова уха и в самом деле текла кровь, много крови. Вошедшие шептались между собой, что обычно змеиные укусы не бывают столь кровавы. Услышав это, Маркел возразил, что речь шла об автомобильной змее, самом ядовитом виде змей, обитающих, как всякому известно, под крышкой капота.

На вопрос министра культуры и зверинцев, как змее удалось добраться до уха Председателя, Маркел, сверкнув глазами, ответил, что знает и других змей, добиравшихся до этого самого уха и вливавших в него свой яд.

Дело же объяснялось просто: услышав змеиное шуршание под капотом, Его Светлейшая Будущность, оказывается, наклонился, подставив тем самым ухо для нападения. Что же касается укусов руководящих работников змеями, то, как впоследствии было заявлено ректором Университета, такие случаи в истории не редкость.

На Острове был объявлен всенародный траур. Экстренные выпуски газет извещали, что, в соответствии с волей покойного Председателя, новым Председателем Острова провозглашен Маркел. Очевидно, такое сообщение показалось кому-то двусмысленным, потому что из дальнейших упоминаний о воле Председателя слово покойного было изъято.

Глава семнадцатая

Маркел

В лето девятое Великой Островной Революции был учрежден Народный Совет, в который вошли достойнейшие мужи и жёны Острова. Чтобы не тратить драгоценных денег, которых Правительству всё более не хватало, в Совет решили выбирать упрощенным образом, посредством опроса на улицах.

Собственно, нехватка денег и родила мысль о создании Совета, чтобы народное неудовольствие не сосредоточивалось на верховном правителе, но рассеивалось бы равномерно по разным направлениям. Совет обладал неограниченными правами одобрять указы Председателя Острова.

О войне с Францией в последние годы успели позабыть, но Маркел напомнил населению, что война есть война, и ее никто не отменял. Именно она оказалась причиной окончательного оскудения казны. Когда процесс оскудения завершился и деньги прежней власти закончились, Председателю Маркелу пришла в голову счастливая мысль напечатать новые деньги, и это стало первым его указом, который одобрил созданный Совет.

В новую жизнь с новыми деньгами, провозгласил Маркел, которому в глубине души тоже хотелось рождать крылатые слова. Это было неожиданно, поскольку общественность привыкла, что все бессмертные изречения принадлежат Касьяну. Оставшись незамеченными, слова Маркела крылатыми не стали и после недолгого висения в воздухе плавно опустились на землю.

На новых деньгах был напечатан портрет Касьяна, а также сказанное им: деньги обладают покупательной способностью. Поскольку на купюрах был увековечен Касьян, новая денежная единица стала ему соименной и была названа касьяном. Один касьян равнялся ста французским франкам.

Напечатанные на хорошей бумаге, касьяны оказались надежными деньгами в том отношении, что не выходили из строя, а портрет погибшего Председателя от многочисленных касаний только приобретал в красках. Что же касается его крылатой фразы, то здесь возникли некоторые сложности, потому что покупательную способность эти деньги теряли с неописуемой быстротой. Жалованье островитян увеличивалось, но купить на него они могли всё меньше.

Через непродолжительное время соотношение касьяна и франка равнялось тысяче, но только не в пользу касьяна. В течение года это соотношение дошло до миллиона, и жалованье на Острове уже исчисляли миллионами. Указанное обстоятельство позволило Председателю Маркелу назвать наше государство Островом миллионеров.

В лето пятнадцатое Революции возле оружейных складов при большом стечении народа был открыт памятник Касьяну. В качестве образца использовали скульптуру Лаокоон, однажды виденную Маркелом на открытке. Председатель Острова велел вырубить своего предшественника в мраморе, но без сыновей и с одной лишь змеей. Рот Касьяна был открыт. Скульптура запечатлела те мгновения, когда, будучи оплетен пресмыкающимся, Касьян успел назвать своего преемника и перечислить, по необходимости спешно, главные его достоинства.

Не ограничившись скульптурой, Маркел проявил внимание и к живописи. Он приехал в Храм Светлого Будущего и велел создать еще одну фреску, посвященную Касьяну. С этой целью он принял важнейшее искусствоведческое решение об использовании уже существующих фресок.

В сцене прельщения змием Председатель велел одеть Адама в скромный шевиотовый костюм и пририсовать ему голову Касьяна. На месте Евы должен был быть изображен сам Маркел во фрачной паре, цилиндре и с тросточкой в руке. Выросший в деревне с ее смазными сапогами да поддевками, Председатель Маркел питал к такого рода вещам слабость. Фоном для двух исторических лиц должны были служить обломки роллс-ройса, сложенные под роковой яблоней. Изображение получилось весьма удачным, поскольку змий вползал на дерево из обломков. По свидетельству Маркела, всё это очень напоминало события в гараже.

Кроме того, на фреске Чудо Георгия о змие голова Георгия была заменена Маркеловой, а змий – крокодилом. Это было давней мечтой Маркела. Фреску с пони он велел просто закрасить.

Ксения

Первую половину дня мы провели на студии, где снимался эпизод игры в ножички. Как известно, княгиня Гликерия казнила мальчика, метнувшего в Парфения нож. Так вот, от этой сцены Жан-Мари предпочел отказаться.

– Отрубленная голова, произносящая имя убийцы, ну, вы, я думаю, понимаете… – Леклер едва заметно подмигнул мне. – Не будем подставляться.

– Не будем, – согласилась я из вежливости.

После съемок я все-таки спросила Жана-Мари, чем его не устраивает говорящая голова.

Жан-Мари пощипал себя за ухо.

– Видите ли… Не то чтобы я такой поборник реализма, но раз уж мы снимаем байопик, надо следовать некоторым законам жанра.

Увидев мою улыбку, он добавил:

– Знаете, я ведь даже допускаю, что голова говорила, но мы исходим из общепринятых представлений о реальности. Реальность – это не то, что было, а то, что, с точки зрения вероятности, могло бы быть.

С этой точки зрения, мы с Парфением находимся за пределами реальности. А может, нас и в самом деле нет? Иногда мне кажется, что мы давно уже умерли…

Кстати, о реализме. Когда Косой однажды оказался в островной Галерее, он говорил именно о нем. О том, что картины импрессионистов не похожи на реальность. Он повторил всё это впоследствии, когда стал импрессионистов распродавать. А если бы были похожи – интересно, не распродал бы?

Меня всегда удивляло, что именно реализм оказался революционерам так близок. Это было тем более удивительно, что пригрезившееся им светлое будущее с реальностью вообще не соотносилось. Уже после смерти Косого кто-то раскопал его высказывание о том, что реальность должна быть реальной, и эта бессмертная фраза определила отношение властей к искусству.

Словно предчувствуя фантасмагорическую свою кончину, Косой торил в искусстве путь реализму, и для всякого вида искусства у него нашлось мудрое слово. Живописцам он советовал почаще перерисовывать фотографии, а писателям – переписывать тексты высокой степени достоверности: например, протоколы заседаний. Вскоре картины ведущих художников было уже не отличить от фотографий, о литературе же не хочется и говорить: всем известны эти тексты.

То, что вначале казалось неудачной шуткой, патологическим отсутствием вкуса у Касьяна, приобретало всё более серьезные черты. Дело было нешуточным хотя бы потому, что победившее светлое будущее всеми силами создавало новую религию.

От всего происходящего явно попахивало серой. То, что мелкий бес Косой в Преображенском храме занял место Пантократора, подтверждало старую мысль, что дьявол – обезьяна Бога. Мы смеялись, пока могли смеяться, но смех наш незаметно перешел в вой.

Иларий в свое время писал об истории как борьбе между Добром и Злом. В те дни казалось, что Зло победило окончательно, и теперь разворачивается чудовищная антиистория, повторяющая в общих чертах события прежней истории. Всё, что нам довелось пережить в те годы, – установление новой религии, разделение на Север и Юг – выглядело негативом старого фильма: черное становилось белым и наоборот. Нереальное – реальным.

Парфений

Я не заметил, как началась съемка. Вот я, маленький, играю в ножички. Крупный план моего лица. Я задумчиво ковыряю в носу. С точки зрения Жана-Мари, так и должен поступать типичный ребенок. По крайней мере, тот, кто занимается метанием ножей. Контраст незрелого детского сознания и столь недетской игры – вот она, причудливая древность. Такое Средневековье нам не нужно: об этом говорят выражение лица режиссера и его голос.

С побережья меня окликает Ксения. Я поворачиваюсь – и тем спасаюсь от верной смерти. Нож вонзается в предплечье. Спрашиваю у Леклера, войдет ли в фильм крик Ксении. Взвешенный на весах реализма, крик, конечно же, может быть отвергнут: девочка находилась у моря – от столицы это почти день верхом. На таком удалении вообще-то не кричат.

Жан-Мари улыбается: конечно, этот эпизод войдет – что́ в нем удивительного? Обычный случай телепатии. Сам крик будет сниматься на побережье в Тоскане. Жан-Мари спрашивает меня о конкретных деталях, которых, по его мнению, всё еще недостает фильму. Могу ли я что-то добавить?

Да, пожалуй. На траве – прелая осенняя листва. Ее запах пьянит. Я поднимаю дубовый лист и подношу к носу. Закрываю глаза. Шепчу: лист – ветхий. Всё ветхое связывается у меня с тех пор с этим листом. Там, под дубом, еще желуди. Гладкие. И ветхие, конечно, тоже: хрустят под ногами.

Мимо проходит монах. Широко шагает – а голова обращена ко мне. Видя меня шепчущего, спрашивает:

– Молишься?

– Листья, – говорю, – ветхие. А были свежие.

Монах, не прекращая движения:

– Не бойся, отроче, ступать по осенним листьям, ибо они уже умерли.

– И я умру? – спрашиваю.

– А как же.

Оттого что монах продолжает идти, голова его всё больше поворачивается назад.

– На сто восемьдесят? – спрашивает Жан-Мари. – Эффектный кадр, и мы не вправе им пренебрегать.

Объявляется перерыв. Пока мы обедаем, ассистенты привозят опавшие листья и рассыпают их по съемочной площадке. Разрезая бифштекс, Жан-Мари внимательно следит за работой с листьями. Стеклянно стучит ножом по тарелке.

– Естественности в этом нет, – говорит ассистентам, поднося ко рту зубочистку. – Если угодно, небрежности. Листья – они ведь падают как хотят, верно?

Смотрит на меня. Я киваю, подтверждая, что да, есть у листьев такое свойство.

После обеда режиссер ставит Парфения-младшего под дубом и критически оглядывает артиста, играющего монаха:

– Вы умеете поворачить голову на сто восемьдесят?

Тот отрицательно крутит головой. Понятно, что не более чем на девяносто.

– Что вы вообще умеете?..

Объявляется еще один перерыв, во время которого привозят настоящего монаха. Прибывший без труда демонстрирует необходимое качество – сорок лет в монастыре, обзор его широк, он еще и не то умеет.

Парфений-младший поднимает дубовый лист. Всё получается с первого дубля. После финального снято мальчик спрашивает:

– А я тоже умру?

– Я же сказал, что умрешь, – отвечает монах.

– А я думал, что вы это сказали тому, кого я играю.

Монах отвечает, не поворачивая головы:

– Я скажу это любому.

Светлое будущее, принесенное на Остров Революцией, с годами становилось всё менее светлым. Начали даже раздаваться голоса, что светлое будущее осталось в прошлом. Председатель Маркел нарек их голосами безумия, указывая, что будущее никак не может находиться в прошлом.

Между тем на Острове начали подходить к концу съестные запасы, и Его Светлейшая Будущность Маркел отдал приказ отбирать у крестьян излишки провизии. Знакомый с крестьянским бытом не понаслышке, Маркел указал также места, где искомые излишки могли быть спрятаны. От деревни к деревне ходили вооруженные отряды и отбирали то, что им представлялось излишками.

В лето восемнадцатое Великой Революции в чистом небе над Островом внезапно сгустились тучи. Они не пролили ни одной капли дождя и не зажгли ни одной молнии, но приняли образ старухи с косой.

Маркел выступил с научным разъяснением, что это есть атмосферное явление, которое создается движением воздушных масс. Атмосферное явление, однако, не рассеивалось, и на третий день его висения над Островом в небеса был пущен аэроплан. Облетев явление несколько раз, он поднялся к его наивысшей точке, каковой было острие косы. И весь островной народ, наблюдавший борьбу техники со знамением, явственно увидел, как на острие блеснула яркая вспышка. Аэроплан сотрясся и начал терять высоту. Затем воздушная машина вошла в штопор и, крутясь, стала стремительно приближаться к земле. При соприкосновении ее с поверхностью кукурузного поля по всему Острову задрожали дома, а в Храме Светлого Будущего с фрески обвалилась новонаписанная голова Председателя Маркела. Со стороны моря стали раздаваться удары невидимого колокола, звучавшие как бы из-под воды. Через несколько мгновений всё успокоилось, призрак старухи развеялся в небе, и все поняли, что это было предвестие голода. Что касается обвалившейся головы Председателя, то и это понималось как знамение перемен в его судьбе. Не лучших перемен.

Пораженный ненаучностью взглядов населения, Председатель Маркел поспешил выступить с успокоительным заявлением. Он сообщил, что в произошедшем виноват авиатор, коснувшийся облачной косы, в то время как подлетать к острым предметам категорически запрещено. Несмотря на соответствие последним данным науки, заявление Маркела оказалось бессильно вернуть покой. Продажа крестьянами провизии окончательно прекратилась, и коса небесной старухи начала со свистом опускаться на дом за домом.

Другой бедой, свалившейся на эти дома, стали специальные отряды, которые руководство Острова стало направлять в примыкающие к столице грады и веси. Специальностью их были по преимуществу расстрелы тех, кто не желал расставаться с излишками провизии. На объяснения, что излишки давным-давно превратились в нехватку, ответом была пуля. По выражению Его Светлейшей Будущности Маркела, время дискуссий прошло. Время дискуссий прошло, повторяли пулеметы, и это стало самой крылатой фразой нового Председателя.

В лето двадцатое Революции на Острове был учрежден Трудовой Лагерь. Наполнен он был по преимуществу крестьянами, у которых были отобраны излишки провизии. В этом Председателю Маркелу виделось проявление милосердия, ибо что же могли делать крестьяне в своих деревнях без провизии? Ему, крестьянину по происхождению, ответ был очевиден: ничего.

Лагерь был размещен в той части Острова, где Лес подходил к Морю. Задачей перемещенных лиц было валить лес и отправлять его по Морю на Большую землю. Когда же мысль о Лагере пришла Маркелу в голову, четыре тысячи крестьян были немедля отправлены в Лес. В Лесу, однако, возникли сложности с жильем, ведь оно в тех краях ограничивалось избушками лесников. На месте стало очевидно, что этих избушек для четырех тысяч прибывших недостаточно, как недостаточно и съестных запасов, оставленных в избушках лесниками.

Когда же начальник Лагеря доложил об этом Председателю Острова, тот пришел в негодование. Сказал:

Бог темного прошлого, которого мы отменили, пятью хлебами накормил пять тысяч человек.

Сказал:

Так неужели же ты, достигнув светлого будущего, не можешь тем же количеством хлеба прокормить всего четыре тысячи?

Могу, ответил начальник Лагеря, вот только боюсь, что алчущие этим не насытятся, потому что я не бог.

Тогда Председатель Маркел напомнил ему, что в Лесу наличествуют дикие животные, равно как и ягоды, грибы, а также мох и древесная кора. Есть, наконец, и трава, питаться которой издревле любил островной народ.

Начальник же Лагеря подивился мудрости Председателя, и восславил ее, и отбыл восвояси. Поскольку мысль о Лагере явилась Маркелу в декабре, грибы, ягоды и траву из питания пришлось временно исключить, зато в Лесу были неучтенные Председателем шишки и желуди.

Зимовать прибывшим пришлось в вырытых ими же землянках. В апреле выяснилось, что количество лагерных людей сократилось до пятисот. Узнав об этом, начальник Лагеря вздохнул с облегчением, поскольку есть же, сказал, разница в том, кормить четыре тысячи или пять сотен. В мае, однако, привезли еще четыре тысячи, но начальник и здесь не пал духом, предположив, что теперь должен помочь приобретенный опыт.

В лето Революции двадцать третье над страной начали сгущаться иные тучи. Они возникли в Южной части Острова, до сих пор хранившей память о давней войне. Помнили не столько войну, сколько сопровождавший ее голод, ибо рассказы о нем передавались из поколения в поколение. В семейных преданиях и памятях навеки запечатлелись смерти замученных и страдания выживших.

Охваченные этой памятью, как тисками, люди Юга стали собираться в отряды и готовиться к походу на столицу. Они клялись на площадях, что не допустят повторения того, что произошло несколько веков назад. Отказывались в равной степени от темного прошлого и от светлого будущего, предлагая сосредоточиться на настоящем.

Сидя во Дворце, Председатель Маркел быстро догадался, куда ведет это сосредоточение, и выслал в южную часть Острова специальные отряды. Отправить их туда было решено по железной дороге. Удобство и скорость железнодорожного транспорта не отменили, однако, главного препятствия, уже и прежде выраставшего на пути у наступающих, а именно Леса.

Поезда не были созданы для маневрирования, а также для заднего хода. То и другое могло бы оказаться спасительно для едущих, когда при пересечении Леса первый же поезд был остановлен. О том, что произошло в Лесу, Маркел мог лишь догадываться, поскольку из посланных им не вернулся никто.

И тогда он собрал жителей Севера и объявил им, что вся отобранная у них провизия на самом деле была перемещена на Юг. Он сказал также, что на этом якобы условии южане соглашались оставаться в едином с северянами государстве. Так сказал Маркел, но велики были сомнения в том, что это правда, поскольку ни о чем подобном южане не помышляли.

К нынешнему нашему времени две части Острова срослись настолько, что самая мысль о разделении, по выражению покойного Касьяна, мыслилась немыслимой. Но Маркел сказал то, что сказал, и слова его, обретя крылья, перелетели на Юг Острова и заставили людей задуматься, и в этом скорбном смысле они оказались крылатыми. Стали огненной птицей, которая подожгла весь Юг и положила начало большим бедам.

Парфений

Мы с киногруппой прилетели для съемок в Тоскану. Этот уголок Италии удивительно напоминает южное побережье Острова. Мы с Ксенией живем на вилле, предоставленной русским меценатом, другом Жана-Мари и одним из спонсоров фильма. Там же поселился и Жан-Мари, остальные члены киногруппы размещены в ближайших гостиницах.

Вилла стоит на пологом холме, окружена рощей. Во время прогулки Ее Ботаническое Высочество Ксения называет деревья: пиния, бук, акация, каменный дуб. Жан-Мари смотрит на нее с удивлением. Достает телефон и просит нас встать под одним из деревьев.

Выбираем акацию. Мы с ней уже близнецы: морщины, суставы, пальцы-крючья. Такой же раскорякой, как мы, она спускается к морю – делает вид, что спускается. Важно, чтобы Жан-Мари нас с ней не спутал. В поисках точки съемки заходит за какой-то куст. Садится на корточки. А мы продолжаем стоять под акацией. Степень древесного в нас близка к критической. Снято.

После обеда сижу в гостиной. В шкафах-витринах – коллекции местных археологических находок: почерневшие монеты в бирюзовой патине, перстни, невероятных размеров серебряные пуговицы. Мы – свидетели времени, когда пуговицы застегивались со скрипом. Чувствуем себя такими же пуговицами: могли бы лежать в одной из витрин.

Сижу, перелистываю хронику, составленную теми, кого мы в большинстве своем знали. Кто искал в истории Добро и Зло. Наслаждаюсь их причудливой речью. Хронисты сохранили ее, а мы с Ксенией – нет: мы развивались вместе со временем. Или свивались? Так или иначе – уподоблялись ему, принимали его формы и речь.

Хронисты не имели права на изменения: созерцать реку нужно сидя на берегу. Этого не понимают нынешние историки, плывущие вместе с рекой. Идущие в ногу со временем. Для описания текущего нужна неподвижная точка – где-то на пересечении Добра и Зла. Эта пара переодевается в разные одежды, но суть ее неизменна.

Чувствую, как меня клонит в сон, и отправляюсь в спальню. Долго смотрю на спящую Ксению. Если она уйдет первой – что я буду делать?

В считаные недели южане создали свою армию и, взломав армейские склады, вооружили ее. В эти самые недели Председатель Маркел, выступая перед голодным населением Севера, описывал, какая именно провизия и в каких количествах хранится на Юге. По его словам, в самой захудалой южной лавке теперь было больше съестного, чем на всём страдающем Севере. Не соответствуя в целом действительности, речи эти содержали крупицу правды, потому что на Юге не смогли отнять последнего и специальные отряды не успели туда добраться.

Множественные и зажигательные слова о продуктах питания сделали свое дело. Северяне начали толпами записываться в добровольцы, отчего и так немалая правительственная армия значительно увеличилась. Спустя недолгое время эта армия двинулась в направлении Юга.

Войска не торопились. Главнокомандующий, каковым себя назначил Маркел, понимал, что проиграть не имеет права, поскольку это было бы концом всему. Но понимал он, что не может допустить и победы, ведь победа заканчивала войну, с таким трудом развязанную Маркелом и обеспечивавшую ему безграничную власть. Помимо прочего, окончание войны открыло бы воевавшим, что провизии нет и на Юге.

Самым печальным в положении Маркела было то, что он не мог и оставаться в столице, где тысячи вооруженных людей в любую минуту могли обратить оружие против него. Смысл военной кампании заключался в движении как таковом, длительном, по возможности бесконечном. Положение Главнокомандующего напоминало Маркелу недавно освоенный им двухколесный велосипед, который не падал только на ходу.

Сквозь Лес давно уже было прорублено широкое шоссе, по обе стороны которого множились деревни. По такой местности войско могло бы двигаться неостановимо. Имея все возможности прорваться на Юг по шоссе, войско Маркела отказало себе в радости прямого движения. Оно двинулось на восток и начало маневр по обходу Леса.

Чтобы движение не казалось войску бесцельным, Главнокомандующий приказал грабить все лежавшие на пути деревни. Это не давало большой добычи, но поднимало боевой дух солдат. То, что деревни принадлежали еще к Северу, на решительности наступающих никак не сказывалось: дух вседозволенности пьянил их, и это странное движение начинало им нравиться.

Когда же войско вступило на Южную часть Острова, все встретившиеся ему деревни оказались пусты. Войско лишилось не только провизии, но и побед, и дух его начал падать. Путь правительственной армии и до того напоминал лесную дорогу, теперь же он был подобен движению пьяного в грозу. В войске начался ропот.

И тогда по приказу Маркела армия вдруг сменила тактику и двинулась прямо на врага. Слово прямо полководцем Маркелом было понято буквально: оно соответствовало красной линии, проложенной на штабной карте поверх многочисленных горных хребтов, ущелий, озер, водопадов, небольших рек, а главное – полноводной и бурной Реки. На вопрос о том, как будут преодолеваться все эти естественные препятствия, полководец неизменно отвечал, что так же и будут: естественно.

Прочерченная им на карте линия вела к самым укрепленным местам обороны южан. Теперь стратегический замысел Маркела не понимался уже ни своими, ни чужими. И те, и другие подозревали его в повреждении умом. Подозрение усилилось, когда правительственное войско, преодолев немыслимые преграды, вступило в бой с южанами.

К изумлению самого Главнокомандующего, первый бой его солдаты выиграли. Они форсировали Реку и вступили в сражение со всей силой своего отчаяния, а также развившейся в походе привычкой убивать. Войско южан не обладало таким опытом, и в нем не было ожесточенности. Но после первого боя она появилась.

Армию Юга возглавлял генерал Поликарп, еще вчера входивший в Генеральный штаб правительственных войск. Поликарп родился и вырос на Юге. Поняв, что готовится война, он тайно отбыл на родину и там занялся строительством обороны. Когда сведения об этом дошли до Главнокомандующего, генерал Поликарп был заочно приговорен к расстрелу.

Поскольку заочный расстрел не является мерой действенной, генерал продолжил свою деятельность с еще большей решительностью. Необычные маневры правительственных войск предоставили ему для этого достаточно времени. До первого боя ни он, ни его войско не были готовы к кровавой схватке: армия противника для них всё еще оставалась своей. Гражданская война начинается обычно непросто, но, начавшись, идет уже с особым ожесточением.

Во втором бою генерал Поликарп одержал победу, однако повел себя человеколюбиво. Он мог уничтожить значительные силы отступающего за Реку противника. Стоящие на плотах и преодолевающие Реку вплавь были хорошими мишенями, ибо движение их было медленно и предсказуемо. Оставалось лишь перезаряжать ружья или менять пулеметные ленты и стрелять.

Поликарп этого не сделал. Когда черная вода Реки покрылась рябью от пуль, он приказал прекратить огонь. В этом бою Поликарп видел лица своих врагов, из которых многих знал по именам. Генерал трезво оценивал обстановку и, дав армии Маркела отступить, не ожидал перемены планов Главнокомандующего. Генерал Поликарп не хотел раскручивать спираль зла и рассчитывал на то, что Бог и время предоставят возможность решить дело миром.

Так Маркелу удалось выиграть два месяца, которые получили наименование Великого стояния на Реке. Когда брожение умов в его войске принимало опасный размах, он давал команду к атаке, и его солдаты начинали спускать на воду плоты и лодки. С противоположного берега за Рекой следили круглосуточно, и появление на воде плавательных средств вызывало оттуда шквальный огонь. Река в такие дни становилась красной.

Главнокомандующий учредил ежевечерние духоподъемные занятия, на которых вызванные из столицы Стражи Будущего рассказывали, соответственно, о будущем. Привезя с собой волшебный фонарь, Стражи знакомили солдат с фресками Храма Светлого Будущего, а также памятными местами, где провел свое детство безвременно ушедший Председатель Касьян.

Был также брошен боевой клич Отомстим за Касьяна!, с которым предлагалось вступать в воду, а если повезет, то и выходить на берег. Смысл его был понятен не до конца, потому что виновных в гибели Председателя вряд ли можно было искать на том берегу, да и кто были эти виновные? Змея? Производители роллс-ройса? Стражи, предсказавшие Касьяну его кончину? А может быть (и этот вопрос звучал всё чаще), сам Маркел? Но солдаты, как им и положено, вопросов не задавали. Клич хорошо ложился на язык и был удобопроизносим. Этого оказалось достаточно, чтобы кричать.

С течением дней внимание войска к изображению Касьяна на фресках, равно как и к подробностям его детства, заметно ослабло. Да и слова о мести на голодный желудок кричались всё хуже и хуже. На духоподъемных занятиях солдаты всё чаще просили рассказать о еде, которая будто бы находилась на том берегу.

В конце концов перестали рассказывать о чем-либо, кроме еды, а волшебный фонарь показывал теперь образцы блюд дворцовой кухни. С этой целью в столице были заказаны снимки указанных блюд, каковые (снимки, не блюда) срочно доставили в расположение действующей армии. Снимки сопровождала короткая злая подпись: Вот что едят на Юге. Именно эти изображения излучал волшебный фонарь перед самыми ответственными сражениями.

Когда же предложения дворцовой кухни иссякли, Стражи Будущего вспомнили о втором противнике, с которым уже долгое время велась изнурительная, пусть до времени и незаметная, война. Были заказаны снимки блюд парижских ресторанов. Попавшие в кадр французские надписи объяснялись сговором южан с противником. После победы над Югом солдатам обещали взятие Парижа со всеми его кулинарными изысками.

Обозревая новую порцию блюд, личный состав завыл. Зрители подозревали, что до Парижа они уже не дойдут, и были согласны поесть на том берегу. Беда была лишь в том, что противоположный берег был так же недоступен, как Париж. Откуда-то со дна желудка, полного даже в это голодное время, в голове Маркела забрезжило понимание того, что начинается бунт. И тут он прибег к средству, еще более неожиданному, чем прежние.

Парфений

Вечером приехал хозяин виллы Артемий Никитин. Мы ужинаем с ним и Жаном-Мари. Артемию лет пятьдесят. Он в легком льняном пиджаке, без галстука: так выглядят французские профессора.

Благодарит по-французски, что мы у него остановились. Надеется, что ни в чем не испытываем нужды. Ксения говорит, что здесь трудно испытывать нужду, Артемий отвечает полупоклоном. Мне нравится это полу-: не люблю крайностей.

Жан-Мари рассказывает о завтрашней съемке. Он привык быть в центре внимания, и это облегчает жизнь остальным. Делится своими маленькими находками, которые будут предъявлены завтра: необычный угол камеры и соответствующая установка света. Его беспокоит лишь погода (знак официанту, что ризотто понравилось), но с этим ничего не сможет поделать даже Артемий. Лицо хозяина выражает умеренную скорбь.

Взгляд Жана-Мари сосредоточивается на новой порции ризотто. Она появилась из ниоткуда. Высший класс: большой палец в честь официанта. Кого он не может найти для своих фильмов – так это хорошего официанта. Нет, он не шутит. Если угодно, самая трудная роль – это кушать подано. Здесь так мало пространства для выражения. Следуя указанию режиссерского ножа, на его тарелке оказываются черные маслины. Между тем, в этих двух словах должно быть всё: и Фигаро тут – Фигаро там, и звук лопнувшей струны, а может, и – быть или не быть.

Артемий чокается со мной и с Ксенией.

– Вы оставили в гостиной хронику. Судя по миниатюре, она открыта на Войне Севера и Юга…

Ксения кивает:

– Странная война, правда?

– Позволите вопрос? – Артемий переводит взгляд на меня. – Почему вы тогда спасли Председателя Маркела? Если бы вы не пошли ему навстречу, дело могло бы кончиться его крахом и концом диктатуры. Простите, если я допустил бестактность.

Вопросы к истории всегда бестактны. Иначе в них нет никакого смысла. Этот же вопрос в те дни задавала мне и Ксения. Делаю вид, что думаю над вопросом, хотя на самом деле и не думаю. Всё для себя решил еще тогда.

– Я спасал людей от бойни. А диктатура бы осталась в любом случае – с Маркелом или без.

Леклер делает несколько глотков вина и рассматривает бутылку:

– Портвейн шестьдесят четвертого года… Браво.

– Я думаю, наши гости пили и кое-что постарше. – Артемий снова поворачивается к нам. – Для меня это вопрос по истории России. Исчезни Сталин в тридцатые – ушла бы диктатура? С чем были связаны ее начало и конец?

Хороший вопрос.

– С ритмом истории.

Лучшего ответа у меня нет.

Ксения

Маркел приехал к нам ночью и сказал:

– Я хочу попросить вас о помощи.

Он никогда не просил о помощи. И вообще – никогда не просил. Что нужно было – брал, а тут понял, видно, что так больше не получается и что жизнь нельзя хватать за ворот бесконечно.

К тому времени нас переселили в коммунальную квартиру у Городских Ворот, и Маркел приехал к нам туда. Сидел на коммунальной кухне, поскольку в нашей комнате помещалась только кровать. Соседи были в полуобмороке. Стоящий на примусе соседский чайник безропотно выкипал, но никто не решался войти. Огонь под чайником прикрутил Парфений. Он молча слушал Главнокомандующего, а тот говорил без умолку, не останавливаясь. Видно, боялся Парфениева нет.

Я отправилась в комнату за третьей чашкой. Соседей не было и в коридоре. У входных дверей стояли два часовых. Вернувшись в кухню, я разожгла наш примус и поставила чай. Излагая свою просьбу, Маркел не смотрел на Парфения. Взгляд его остановился на туго сплетенной проводке, по которой задумчиво спускался таракан.

Я видела, как из своей комнаты выглянул владелец чайника Лукьян. Уже давно шла наша с ним вялотекущая война: Лукьян обвинял нас в воровстве керосина, пользовании его стульчаком в туалете и включении его кухонной лампочки. Со своего места он не видел, что его примус выключен, и страдал из-за выгорания керосина. Того, разумеется, что мы еще не успели украсть. Меня охватило злорадство.

Маркел неожиданно прервал свою речь и показал на таракана:

– От таких соседей вас надо избавить.

Словно втянутый сквозняком, Лукьян исчез за дверью. Через мгновение там что-то глухо обрушилось.

Маркел просил о посредничестве. Он, оказывается, был против кровопролития. К Парфению его привела природная тяга к миру, потому что Его Светлейшее Высочество (удивленный взгляд Парфения) был единственным, кому доверяли обе стороны. Когда же Председатель напомнил присутствующим, что блаженны миротворцы, губы Парфения тронула улыбка. Впервые за много лет он услышал крылатые слова, которые принадлежали не Касьяну.

Но Главнокомандующий искал не только мира: он заботился и о хлебе. Понимая, что мир без хлеба его не спасет, он уговаривал нас с Парфением обратиться к мировой общественности с просьбой о продовольственной помощи. Был уверен, что нам не откажут.

Маркел не пытался нас купить: он достаточно разбирался в людях. Нашей наградой должны были стать человеческие жизни, и о них Председатель Острова говорил в Парфениевых выражениях. Мне показалось, что в некоторых его фразах я даже слышала голос Парфения. Я думала о том, что ни в чем новая власть не преуспела так, как в имитации.

Не сбавляя темпа, Главнокомандующий пообещал также, что немедленно прекратит войну с Францией, и это, по его мнению, должно было обернуться щедрой помощью благодарного Парижа.

Да, хитрый Маркел не пытался нас купить. Просто он вскользь упомянул о маленьком презенте для нас с Парфением – отдельной квартире. Как бы случайно упомянул, как бы глядя на таракана.

Речь Председателя, как всё на этом свете, в конце концов завершилась. Я разлила по чашкам чай, и Маркел несколько раз пригубил. К чаю у нас не было ничего. Не в силах вынести наступившей тишины, Маркел стал выбивать пальцами по столу странный марш. Парфений молчал.

Главнокомандующий возвращался на одну ночь в столицу, и там состоялась его встреча с Парфением и Ксенией. Неизвестно, каким был их разговор, но только на следующий день в расположение правительственных войск прибыл Парфений. Его появление вызвало всеобщую радость. Оно напомнило старые добрые времена, предшествовавшие светлому будущему. Старые. И добрые.

Парфений выступил перед войсками и сказал, что любая война кончается миром, и он приехал говорить не о войне, но о мире. Самовидцы события утверждали, что если бы в ту минуту Парфений объявил себя Главнокомандующим, то он бы им, вне всяких сомнений, стал.

Но Парфений этого не сделал. Он сел в лодку с двумя гребцами и направился к противоположному берегу Реки. Там уже знали, кто́ плывет в лодке, и встретили Парфения троекратным ура. Генерал Поликарп отдал Его Светлейшему Высочеству честь и доложил, что войско Юга готово его выслушать.

Парфений был краток:

Говорю вам не по праву власти, ибо таковой не имею, но по праву любви и по пророчеству Агафонову. Веками Север и Юг жили вместе и вместе прошли множество испытаний. И сейчас мы должны искать пути к миру. Для этого я приехал.

Имя Агафона Впередсмотрящего было названо неслучайно. Оно напомнило южанам о том, что благочестивый брак Парфения и Ксении служил залогом единства Острова, а возможно, и самого островного существования. Южане понимали также, что отделение от богатого Севера готовило бы им многие сложности. Кроме того, обе стороны смертельно устали, смертельная же усталось в истории весомая причина для переговоров. И они начались.

Парфений пересекал Реку по нескольку раз на дню, затем ее же пересекали представители противостоящих сил. Парфений тем временем связался с государствами Большой земли и попросил их о помощи. С Маркелом говорить никто бы не стал, а князю ответили согласием. Спустя несколько недель к Острову потянулись первые суда с провизией. Наступили дни, когда люди, добровольно взявшие в руки оружие, начали возвращаться по домам.

Председатель Маркел видел, как постепенно выравнивается жизнь, но это не принесло ему облегчения. Беспокойный его ум уже различал новую угрозу, которую связывал с усилением генерала Поликарпа. Положение Поликарпа на Юге было теперь непоколебимо, и оставлять генерала там Маркел счел весьма опасным. Он перевел Поликарпа обратно в столицу, чтобы денно и нощно держать его под присмотром. Когда же генерал прибыл, Председателю стало ясно, что здесь он еще опаснее.

Не менее важной тревогой Маркела была княжеская чета. Парфения и Ксению, чья жизнь протекала в коммунальной квартире, все по-прежнему называли Их Светлейшими Высочествами, в то время как самого Маркела, обитавшего во Дворце, Его Светлейшей Будущностью не называл уже почти никто. Председатель чувствовал, что председательствует лишь до тех пор, пока это допускают князья, и оттого лишался сна.

Война между Севером и Югом была закончена. Оставалась другая незаконченная война, которая, хоть и не несла бедствий, но, по названию будучи все-таки войной, рождала волны тревоги. Вопреки обещаниям Председателя, мир с Францией так и не был заключен. Маркел не утверждал, что это невозможно, но пояснял, что просто время для мира с Францией еще не пришло.

В лето двадцать пятое Революции произошло событие, всколыхнувшее весь Остров. Переходя улицу перед своим домом, генерал Поликарп был насмерть сбит автомобилем. В правительственном некрологе написали о роковой случайности, оборвавшей жизнь этого мужественного человека.

Спустя небольшое время нашлись свидетели того, что автомобиль сбил Поликарпа дважды. Когда после первого наезда генерал сумел подняться на ноги, водитель дал задний ход и, разогнавшись, сбил Поликарпа еще раз. В связи с этим у многих возник вопрос, допустимо ли было здесь говорить о роковой случайности.

Рассказывают, что князь Парфений попросил у Председателя аудиенции и поставил перед ним этот вопрос в самой резкой форме. На следующий день после встречи был выпущен новый некролог, в котором уже не было речи о роковой случайности, но утверждалось, что рок очевидным образом преследовал генерала.

Автомобиль, сбивший Поликарпа, не нашли, что, с точки зрения людей сведущих, открывало путь новым роковым случайностям, и об этом следовало помнить всем, в особенности князю Парфению. Те же люди, понизив голос, говорили о том, что у Маркела хорошая память и он ничего не забывает.

Не забыл Председатель и того, что во время земного сотрясения с фрески Чудо Георгия о змие осыпалась новонаписанная его, Маркела, голова. В один из дней он отправился в Храм Светлого Будущего, чтобы посмотреть, восстановили ли на фреске утраченную голову, но головы по-прежнему не было. Недоумевая, Председатель обратился к Стражам Будущего за разъяснениями. Стражи отвечали, что несколько раз голову восстанавливали, но она снова осыпа́лась.

Спрошенные о том, что сие должно означать, они высказали предположение, что производимая в светлом будущем штукатурка некрепка, в то время как в темном прошлом она была гораздо крепче. Подозревая сокрытие истины, Маркел побледнел и спросил напрямик:

Не может ли подобный факт указывать на то, что мне с головой моей надлежит расстаться?

Что ж, ответили Стражи, такое толкование не исключено и даже в высшей степени возможно, а потому считаем целесообразным придерживать голову руками.

С тех пор начали замечать, что Маркел то и дело касался своей головы, как бы проверяя ее наличие, словно ему казалось, что связи головы с телом ослабли. Теперь он старался лишний раз не крутить головой и поворачивался всем телом. Чтобы облегчить себе повороты, он распорядился заменить в председательском кабинете обычное кресло на винтовое.

Открыв свои опасения начальнику охраны Власу, которому доверял как себе, Маркел обязал его быть при нем неотлучно на случай, если голова начнет отделяться. При таких обстоятельствах, учил он Власа, следовало зафиксировать голову на плечах и повернуть ее против часовой стрелки до щелчка.

О том, что с головой Председателя не всё в порядке, стали догадываться и другие лица. И не было в их догадках ничего удивительного, так как, входя в любое помещение, Председатель Острова первым делом требовал зеркало, чтобы удостовериться в том, что его голова на месте.

В лето двадцать седьмое Великой Островной Революции, когда Маркел в сопровождении Власа вошел в свой кабинет, он не нашел там зеркала: его, как выяснилось позже, увозили на реставрацию. В отсутствие зеркала Председателю показалось, что его голова начала отделяться от тела, и Влас готов был поклясться, что именно так оно и есть. Помня о предписанных мерах, начальник охраны стал незамедлительно принимать меры. Ценой неимоверных усилий Власу удалось значительно повернуть указанную голову против часовой стрелки. Одновременно со щелчком ему бросилось в глаза, что Председатель мертв.

В ходе медицинского освидетельствования вскрылось, что голову следовало поворачивать по часовой стрелке, но Влас в точности выполнял приказ Председателя. Когда же его спросили, говорил ли покойный что-то перед смертью, начальник охраны ответил, что говорил. Голос покойного срывался от волнения. Это было благословение ему, Власу, занять пост Председателя Острова. Знаменательные слова были произнесены в последнее мгновение. Перед самым щелчком.

Глава восемнадцатая

Влас

По смерти Председателя Маркела Островом стал править Председатель Влас. Сей был сыном пасечника и имел два класса церковно-приходской школы. Став телохранителем Маркела, возвысился, но не возгордился. Вообще говоря, несмотря на грозную свою службу, человеком злым он не был. И подлым не был. Разглядев во Власе эти черты, Председатель Маркел приблизил его к себе и доверял только ему. И не вина Власа в том, что в ответственную минуту он вращал голову Председателя не в ту сторону.

Жители Острова, зная Власа как начальника охраны, ожидали, что по его вступлении в должность судьбу Маркела разделят многие. Влас же, наученный горьким опытом, был теперь осторожен и головы сворачивал лишь в случаях крайней нужды. Более того, он несколько улучшил условия проживания перемещенных в Лагерь лиц и даже увеличил им довольствие.

В лето двадцать восьмое Великой Островной Революции жена Власа Глафира родила ему дочь. В воспоминание о детстве, проведенном Председателем на пасеке, девицу нарекли Мелиссой. Дитя оказалось необычайно бодрым, много ело, много кричало и выбрасывало из люльки игрушки. Глафира и Влас умилялись дитяти, чей первый зуб был отмечен государственным салютом в один залп. Последующие зубы отмечались, соответственно, двумя, тремя и более залпами.

Количество залпов естественным образом возрастало, и это знаменовало возрастание трудностей кормилиц, которых ребенок кусал за грудь. Число зубов, а с ним и залпов, увеличивалось с невиданной скоростью. Когда же число залпов дошло до тридцати шести, граждане Острова не скрывали своего удивления. Но белозубая улыбка Мелиссы была столь обворожительна, что незначительный переизбыток зубов у ребенка никого не беспокоил.

В лето тридцать пятое Революции Председатель Острова, в отличие от своих предшественников, обратился к вопросам культуры. На встрече с писателями он расспрашивал, как в современной словесности отражена тема пчел. Услышав, что пчёлы до сих пор обойдены вниманием писателей, Влас огорчился и вкратце рассказал собравшимся о трудолюбии пчел, их отношении к женщине и матери, а также об обкуривании ульев.

По окончании рассказа зал пришел в невероятное возбуждение. Особое впечатление произвело на всех заключительное Власово высказывание: пчела всем нам учитель. Эти четыре простых, вроде бы, слова исчерпывающе определили роль пчелы в становлении всякого пишущего. Воодушевленные выступлением Председателя, присутствующие заверили его, что дореволюционное отношение к пчеле отныне коренным образом изменится.

В лето тридцать седьмое Великой Островной Революции в Университете был открыт факультет пчеловодства. В том же году вышел первый том семейной хроники Улей. Издание предполагалось многотомным, поскольку по первоначальному замыслу в нем должны были предстать литературные портреты всех пчел улья. Посвященные отдельным особям тома надлежало распределить между писателями Острова. Когда же выяснилось, что улей населяет в среднем 60–80 тысяч полосатых тружениц, было решено сосредоточиться на самых интересных судьбах.

Парфений

Съемки должны были начаться еще позавчера, но уже третий день льет дождь. Мы сидим на вилле без прогулок. Иногда выходим на крытую веранду и слушаем, как дождь барабанит по тенту. Время от времени появляется один из работников виллы и т-образным приспособлением поднимает провисший под тяжестью воды навес. Легким водопадом вода обрушивается в каменный желоб.

Нет в этом ничего особенного, но даже такую картинку жаль было бы потерять навсегда. Сколько еще нам будет дано слушать дождь? Наблюдать водовороты в желобе. За свою безразмерную жизнь мы видели всё столько раз, что оплакивать прощание с этим как-то даже неловко. Странно устроен человек: чем больше он получает, тем большего ему хочется.

Вчера за ужином еще раз встречались с Артемием. Пользуясь отсутствием Леклера, долго беседовали. Артемий спросил меня, в чем, на мой взгляд, главное различие между средневековыми людьми и нынешними.

Мой взгляд. Он всё более затуманивается, и тут уж ничего не поделаешь.

– Может быть, в ощущении времени, – отвечаю. – Там оно замедленное, как в подводной съемке. Мерцающее: то время, то вечность.

– А как вы ощущаете время сейчас – как тогдашнее или как нынешнее?

– Сейчас? Как тогдашнее. Из которого выкачали всю вечность.

Дождь за окном усиливается, и стекло становится матовым.

– Значит, вы чувствуете себя здесь чужим?

– Да нет… – отвечаю. – Пожалуй, нет.

Я бы чувствовал себя чужим, если бы, скажем, перепрыгнул из того времени в это. Если бы у меня, как у хроники, отобрали сто пятьдесят лет. Но ведь все годы – вплоть до нынешнего – я прожил, что называется, без перерыва.

Понимаю, отчего хронисты так боялись, что часть времени затеряется, отчего так ценили непрерывность. Считали каждое царствование, чтобы на пройденном пути не образовалось ни одной пропасти – даже трещины чтобы не было. Иначе нет единства истории, и одна часть твоя там, а другая – здесь. В основном, конечно, там.

– Простите, я вас уже замучил… – Артемий кладет ладонь на руку Ксении. – Чему учит долголетие?

Поверх его ладони Ксения кладет свою. Три уровня взаимной симпатии.

– Учит тому, что всё повторяется – в том или ином виде. – Она задумывается на минуту. – Учит ждать бед – их так много… В юности этого не понимаешь. А в какой-то момент становится страшно жить.

– И чем дальше, – замечаю, – тем страшнее. Старческое слабоумие – не защита ли это? Не милость ли?

За столом появляется Леклер. Интересуется, о чем мы говорим.

– О жизни? Узкая тема.

Смеется. Ему накладывают салат.

О жизни. В нашей – вызывающе длинной, – поместилось такое количество других жизней, что как-то неудобно и говорить. Мы наблюдали, как они проходят. Каждая из них.

Он. Еще вчера – юный, тонкий, быстрый. Хохотал. Подпрыгнув, срывал на ходу с дерева яблоко. Рассказывал о новой любви. Передразнивал торговку рыбой. А сегодня – пожалуйста: толстый, седой, хотя всё еще крепкий. И всё еще что-то рассказывает. Через день узнаёшь – нет его больше. Молчит.

Она. Причесывалась в фойе перед началом спектакля. Кладя расческу в сумочку, улыбалась кому-то в зеркале. Проходила на свое место сквозь заполненный уже ряд кресел, и все поочередно вставали, и волна духов предшествовала ей. Сев в кресло, движением руки отбрасывала волосы, говорила быстро и взволнованно. Теперь тоже молчит. И многие сотни виденных нами молчат. Жили по-разному, а безмолвствуют одинаково.

Сколько у нас было встреч и прощаний, даров и потерь! Встречая дорогого человека, еще ведь не знаешь, что он – дар, что спутник жизни твоей, но когда прощаешься, то понятно, что великая потеря. Так что потерь, получается, больше.

Помним все лица, что мы успели полюбить, все слова, голоса, жесты. Мы со столькими простились, что прощание стало нашим основным занятием, а они всё уходили и уходили, всякий раз оставляя нас в нашем одиночестве. Дводиночестве, сказал бы я.

Вышедшие тома о пчелах Влас читал с неослабным вниманием. Похвалив писательский труд, Председатель высказал и замечания. Острый глаз пчеловода заметил, что в третьем томе писатель перепутал двух пчел и приписал одной то, что выпало на долю другой.

В шестом томе внешность одной и той же героини в начале и в конце описывалась по-разному. В первом случае говорилось, что пчела была хороша собой, до самых седин у нее были стройные лапки и упругие крылья. Во втором же случае сообщалось, что означенная особь была с детства хромой, неопрятной, а на усиках ее всегда висели остатки цветочной пыльцы. С течением времени она стала всё чаще прикладываться к нектару, обрюзгла и прожигала жизнь с трутнями. Опустившись, больше не летала, но лениво ползала по крышке улья.

В седьмом томе неприятие Власа вызвало упоминание об осиной талии неких обитательниц улья. Такое выражение говорило о слабом различении пишущим пчел и ос. И всё же, несмотря на отдельные промахи, трудом островных писателей Председатель остался доволен.

Чтение этих книг открыло для Власа волшебный мир островной словесности. Случилось неожиданное: из читателя он вдруг превратился в писателя. Позабывший за годы борьбы грамматику, своеручно писать Председатель избегал. При нем всегда находился писец, в точности записывавший произнесенное. Заметив на лице правителя меланхолическое выражение, писец немедленно доставал висевшую у пояса чернильницу, а также перо и бумагу, ибо знал, что сейчас начнется его работа. Не сказать, чтобы речь Председателя текла полноводной рекой: подобно горному ручью, она была скудна и прерывиста. В ней слышалось громыхание камней и гул порогов:

Отец говорил:

Пчела наш предок. А была в почете еще у египтян.

Говорил:

Когда люди умирали, изо рта вылетала пчела. Душа, значит, вылетала. Душа, понимаете?

А фараон назывался повелителем пчел. Я бы тоже так назывался, красиво, да?

А жалят больно. Я же в одной рубашке ходил, и тоже босиком. И вот однажды они меня чуть не закусали до смерти, да отец подоспел.

Кричу ему:

Могли ведь до смерти закусать!

А он:

Были бы правы. Ты, говорит, пчелу не чувствуешь.

В лето сорок пятое Великой Островной Революции Влас принял новый титул: Повелитель Пчел. Это именование возвышало островитян, ибо все на Острове от мала до велика знали, что означает образ пчелы. Но смысл нового титула был не только образным: к этому времени значительная часть населения Острова уже занималась пчеловодством.

Мед, воск, прополис, а также цветочная пыльца, маточное молочко, пчелиный яд, трутневый расплод, перга, подмор и забрус вывозились на Большую землю в огромных количествах и превратились в важную статью государственного дохода. Статья эта, однако, без остатка тратилась на приобретение всех прочих товаров, поскольку почти ничего иного на Острове не производилось.

В то же лето дочь Повелителя Пчел Мелисса убежала из дому, оставив записку, чтобы ее не искали. Вопреки воле дочери своей, Влас распорядился девицу разыскать. В течение двух месяцев островное войско прочесывало Лес, потому как Повелителю казалось, что беглянка могла укрыться именно там.

Все сбегают в Лес, сказал тогда Влас, помня о том, что так поступали покинувшие пасеку пчелиные семьи.

И хотя жена Власова Глафира, зная дочь, говорила, что в Лесу, ввиду отсутствия увеселений, ее искать не стоит, возражать Повелителю Пчел никто не посмел. Мелиссу искали в Лесу.

Дочь Власа обнаружилась, однако же, в Городе, откуда, как выяснилось, и не выезжала. Сойдясь со знаменитым фокусником Вальдемаром, она скрывалась в его доме. Принимая гостей, Вальдемар прятал Мелиссу в ящике для распиливания помощниц. Выяснилось также, что в одну из ночей влюбленная пара венчалась в Храме Светлого Будущего. Введя в заблуждение храмовых Стражей, Мелисса сообщила им, что венчание – воля отца. Брачующиеся трижды обошли вокруг аналоя, поцеловали портрет Председателя Касьяна и отбыли восвояси.

Узнав о случившемся, Повелитель был вне себя, но сделать уже ничего не мог. Кроме того, он все-таки был и рад, что блудная дочь вернулась. Наконец, Влас просто побаивался своей дочери, и когда та попросила его не жужжать, он умиротворился.

С течением лет семейная хроника Улей пополнилась множеством новых томов. Ради чтения хроники Повелителю Пчел пришлось отказаться от многих государственных обязанностей. Влас, испытывавший прежде влечение и к иноземным книгам (Вересковый мед), со временем убедился в том, что нет ничего лучше отечественной словесности.

Литература мировая казалась ему чем-то поверхностным, не касавшимся животрепещущего. Последним разочарованием Повелителя стала книга Восковая персона, из которой о воске ничего нового он не узнал. Примерно в это же время он перестал листать подшивки Северной пчелы и сосредоточился исключительно на Улье.

В лето сорок восьмое Революции Храм Светлого Будущего был переименован в Храм Революционного Роя и подвергнут реставрации. Повелитель Пчел не забыл о тайнобрачии своей дочери, и реставрация была не лишена ожесточенности.

Вместе с тем, подчеркивая преемственность в отношении предшественников, Влас не стал удалять их портретов, велел лишь изобразить их в виде пчел. На единственной стене, остававшейся свободной, развернули панораму борьбы пчел с медведями. С особой подробностью были отражены подвиги пчел-разведчиц, бесстрашно внедрявшихся в логово врага и предупреждавших рой об опасности.

Ксения

Хорошей погоды пришлось ждать четыре дня. Сегодня я проснулась на рассвете и первой поняла, что день будет солнечным. Оранжевый шар, словно наверстывая упущенное, возник из воды в течение пары минут. Я читала на балконе, поглядывая на него. Шар продолжал подниматься, но уже не так быстро. В десять часов мы были на съемочной площадке.

И там я увидела себя восьмилетнюю – светленькая девочка, не по-детски тонкое лицо. Звучала песня. Волосы твои – несжатая пшеница… Нет: пшеница, которой не коснулся серп… Забыла. А дальше, значит, – глаза твои, как утреннее небо. Песня не описывала никого конкретно, была одна на всех. А все старались соответствовать.

Просторная шерстяная туника, под ней – тонкая холщовая рубаха. Застегнутый на несколько пуговиц стоячий шелковый воротник. Орнамент золотного шитья, жемчужная обнизь, по верхнему краю красная тафта – такой вот воротник. Внутри для прочности – полоска бересты. Береста страдания моего – как же она мне мешала, сдавливая горло. Воротник казался живым существом, которое меня когда-нибудь задушит.

Подхожу к девочке Ксении. Настоящего ее имени не знаю, да и не хочу знать, потому что подхожу к себе самой. Расстегиваю две верхние пуговицы ее воротника:

– Так лучше?

– Лучше, мадам.

Костюмерша, вдохнув, просит (кого?) застегнуть воротник: любимое занятие тетушки Клавдии. Поясняет присутствующим, что пуговицы в Средневековье должны были быть застегнуты. Не смотрит ни на кого в отдельности. Довожу до ее сведения, что я в Средневековье пуговиц не застегивала. Костюмерша вежливо кивает: она сделала всё, что могла.

Вот Ксения идет, глядя прямо перед собой. Слева, параллельно ее движению, по рельсам скользит камера. Справа на фоне моря – молочница, мельник, кузнец и рыбник. В одном строю: впечатляющий неестественный кадр. Щербатые зубы, крючковатые носы. Узловатыми пальцами чешут щетину щек – все, кроме молочницы. Движение девочки бесконечно. Стоящие поворачивают головы вслед Ксении. Она устраивает смотр Средневековью. Волосы ее – несжатая пшеница…

Возникает, словно из моря, тетушка Клавдия; это ее манера.

– Ты из таинственных глубин? – спрашивает девочка.

За шумом прибоя Клавдия ее не слышит. Переваливается, как гусыня, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться. Камера следует за ней, захватывая холмы на горизонте: синева и неподвижность. Два холма тетиного зада, напротив, в неспешном могучем движении. Подобрав подол, Клавдия бредет по щиколотку в воде. Ксения резко оборачивается и кричит:

– Нож!

Наши с ней голоса сливаются в одном крике. На лице Клавдии растерянность. Все оборачиваются в ту сторону, куда полетел крик. Там только синее небо – как глаза твои. Мои.

У меня схватывает сердце. Два врача ведут меня к машине скорой помощи, укладывают на носилки. Парфений… Где Парфений? Чувствую его прикосновение. Он сидит у меня в ногах. Машина медленно трогается с места. Удивляя историков языка, мой вопрос к Клавдии о ее ногах звучит уже без нас.

Приступ постепенно ослабевает. Мы едем не в больницу – на виллу: у Артемия хороший врач.

За ужином Жан-Мари спрашивает, стало ли мне лучше. Артемий что-то задумчиво рисует на салфетке. Да, стало лучше.

А было совсем хорошо. Несколько мгновений я жила в детстве. А теперь волосы мои – снег, а глаза мои… На что похожи мои глаза?

– Очень красивая девочка, – говорю. – Я такой не была. Была пухлой, розовощекой.

Чувствую на себе взгляд Артемия. Рисуя, он смотрит то на меня, то на салфетку:

– Тогда были другие представления о красоте. Жан-Мари снимает в соответствии с нынешними.

– Чтобы зрителю было понятно, почему князь Парфений так сильно любит вас, – смеется Леклер. – А главное – так долго.

Через стол Артемий передает мне салфетку с моим портретом. Рассматриваю себя. На удивление хороший рисунок. Волосы мои белы, как снег. Глаза мои – как пепел.

В лето сорок девятое Революции почил брат Галактион. Незадолго до своей кончины он благословил меня, раба Божия Иннокентия, на продолжение хроники. Это стало моим послушанием, ибо запечатлевать времена и события до́лжно до тех пор, пока не прекратит их Господь.

В то же лето возвысилась дочь Власа Мелисса. Для нее была учреждена должность комиссарши по делам пчел. В далеких от нас державах должность, может, и не первостепенная, но здесь она значила многое, и на Острове это понимали все.

Уже не первый год шла молва, что Повелитель Пчел давно никем не повелевает и всё больше замыкается в себе, отстраняясь от государственных дел. Назначение Мелиссы стало явным тому подтверждением. Рассказывали также, что Влас велел сшить себе костюм трутня и ходит в нем, волоча крылья, по Дворцу. Ночью же, мол, залезает в сооруженные в спальне соты и понуждает Глафиру делать то же самое, говоря, что без пчелиной матки улей – не улей. На торжественных приемах, где Повелитель Пчел всё еще должен был присутствовать, он нет-нет да и переходил на жужжание. И всем было ясно, что в таком умонастроении управлять государством ему всё сложнее.

Мелиссу многие теперь называли единоличной правительницей Острова. В действительности же власть разделил с ней ее загадочный супруг Вальдемар, назначенный министром развития и фокусов. Он держался в настоящем смысле слова в тени, никак не обозначая своего присутствия. Когда же в нем возникала надобность, не раз и не два появлялся он из цилиндра под хлопанье голубиных крыльев. Вальдемар давно уже не распиливал помощниц: это занятие он перенес на островную казну.

Особенность его фокусов состояла в том, что, исчезнув однажды, денежные средства больше не появлялись. И если прежде брелоки, часы и купюры неизменно возвращались их владельцам, то теперь всё изменилось. Почтенную публику Вальдемар поражал искусством исчезновения. Он предлагал ей следить за руками, но это оказалось делом бесполезным: столь велик был дар этого человека. В короткое время бесследно растаяло армейское жалованье, деньги на ремонт дорог и даже главная статья островных расходов: средства на содержание пчел.

В лето пятидесятое Великой Островной Революции были учреждены большие торжества, поскольку праздновался юбилей прихода светлого будущего. К памятному событию Мелисса распорядилась выпустить памятную же монету. На одной стороне монеты был выбит профиль Председателя Касьяна, на другой – Повелитель Влас, выпускающий пчелу. Такая монета была вручена каждому гражданину Острова.

В день юбилея Главная площадь, а также прилегающие улицы были заполнены народом. С полдневным ударом пушки на балконе Дворца в новеньком трутневом облачении появился Повелитель Влас. По одну сторону от него встала комиссарша по делам пчел Мелисса, а по другую министр развития и фокусов Вальдемар.

Первым выступил Вальдемар, сказавший, что страна встречает 50-летие Великой Революции новыми достижениями и победами. И хотя развитие несколько замедлилось (не забывайте, что мы ведем войну с Францией), в области фокусов государство достигло невиданных ранее высот. В подтверждение сказанному министр предложил собравшимся достать юбилейные монеты и положить на ладони.

Следите за руками, сказал Вальдемар.

Он щелкнул пальцами, достал из цилиндра голубя, и в то самое мгновение монеты с ладоней присутствующих исчезли.

Аплодисментов не последовало.

Открою вам небольшой секрет, улыбнулся министр. Вы следили за моими руками, а надо было за своими.

Несмотря на частичное объяснение фокуса, монеты к владельцам не вернулись.

Вслед за Вальдемаром слово взяла Мелисса. Отметив, что со дня наступления светлого будущего страна прошла славный путь, комиссарша призвала сограждан осмыслить его, с тем чтобы следовать к новым высотам. На сих словах Повелитель Пчел взмахнул крыльями и зажужжал. Мелисса же кивнула, как бы поддерживая отца в его стремлении вверх.

За истекшие пятьдесят лет светлое будущее успело стать прошлым, продолжала Мелисса. Таково свойство времени. Иные могут сказать, что это прошлое, а также и настоящее не столь светлы, как хотелось бы. Считаю нужным напомнить всем, что Великая Революция обещала светлое будущее – и обещание свое сдержала.

Мелисса обвела толпу долгим взглядом:

Будущее по-прежнему остается Светлым.

Площадь огласилась овациями. Они усилились, когда к перилам балкона подошел Повелитель Пчел. Шевеля крыльями, Влас внимал реву толпы и улыбался. Никогда еще он не видел столь многочисленного роя. В это мгновение солнце вышло из-за туч, и Повелитель поднял к нему руки.

Пчеле свойственно стремиться к солнцу, провозгласил он на редкость внятно.

Островитяне, давно уже не слышавшие от Повелителя членораздельной речи, отозвались новыми овациями.

Неожиданно ловко Влас перекинул ногу через перила и крикнул:

Летим!

Взмыв над площадью, слово засверкало на солнце. Прежде чем оно растворилось в небесах, Влас сделал шаг в воздушное пространство. Мелисса и Вальдемар бросились к нему, но было поздно.

Полет Власа был недолог. Счастливое жужжание летящего оборвал глухой шлепок. Перегнувшись через перила, на мраморных ступенях Дворца комиссарша и министр увидели мертвое тело Повелителя Пчел.

Глава девятнадцатая

Мелисса

По смерти Повелителя Пчел Власа Островом правила дочь его Мелисса. В последние годы жизни покойного к ее правлению так привыкли, что наделение Мелиссы высшей властью казалось неизбежным. Она вернулась к обычному титулу главы государства и именовалась теперь Председательницей Острова. Следует заметить, что, несмотря на свое имя, пчелам, в сравнении с отцом, Мелисса уделяла гораздо меньшее внимание.

В лето пятьдесят первое Великой Революции на Острове случилось страшное землетрясение. Длилось оно малое время, но последствия были велики. Главные же удары случились на Юге, возле Горы. И впервые, сколько хватало памяти островитян, на вершине Горы был замечен дым, и всем было известно, что, если Гора проснется, Острову грозит гибель.

Пострадали не только дома простых людей, но даже часть Дворца. Рухнул флигель, где Повелитель Пчел жил с женой своей Глафирой. Удары стихии застали пожилую женщину в отхожем месте. Перекрытия, однако же, рухнули для Глафиры благоприятно. Дубовые балки сложились так, что между ними остался небольшой просвет. В этом просвете счастливым для себя образом оказалась Глафира. Когда вдову освободили, ее била крупная дрожь. Она ничего не понимала и беспрестанно повторяла, что ни в чем не виновата и что хотела лишь слить воду.

Урон был нанесен и Храму Светлого Будущего. Стражи рассказывали, что Храм, построенный задолго до эпохи светлого будущего, оказался на редкость крепок. Основное землетрясение он выстоял без потерь. Спустя же несколько часов, во время повторных ударов, называемых послетрясением, в Храме осыпались все фрески, что появились на его стенах после победы Революции. Когда осела пыль, глазам изумленных Стражей предстал Собор Преображения в своем превозданном виде.

О чудесном событии было немедленно доложено Ее Светлейшей Будущности Мелиссе. Прибыв на место происшествия, Председательница велела Стражам оставить ее в Храме одну и провела там три часа и тридцать минут. Стражи, чье положение в результате землетрясения также заколебалось, подсматривали за ней в дверную щель – и позднее говорили, что Мелисса не стояла на месте, но перемещалась по Храму, разговаривая с образа́ми.

Вышла Председательница просветленной, и объявила во всеуслышание, что отныне Храм будет посвящен не Светлому Будущему, а Преображению Христову. Известие это тотчас же разнеслось по всему Острову и вызвало горячую радость его жителей. Оказалось, что многие молились об этом всю жизнь, превратив комнаты жилищ своих в домовые церкви.

И монастырь наполнился монахами, несшими до того тайное служение в миру, и настоятелем был поставлен отец Георгий ста девятнадцати лет, помнивший прежнюю монастырскую красу и общежительную жизнь монахов. И, возблагодарив Господа нашего Иисуса Христа, отец Георгий сказал:

Хорошо же надо было тряхнуть островные власти, чтобы вновь они открыли обитель сию.

Я же, грешный, находившийся здесь по должности хранителя прошлого, продолжил свое житие в монашеском чине.

Ксения

Думаю, прав был отец Георгий: не случись землетрясения, всё, вероятно, осталось бы на своих местах. Но тектонические процессы – прошу прощения за каламбур – потрясли Мелиссу, и она сделала то, чего еще вчера делать не собиралась: вернула Храм Церкви.

В государственном устройстве не произошло перемен – так, по крайней мере, казалось. Но, глядя на это событие спустя годы, можно утверждать, что оно стало началом перемен. Удивительным образом Мелисса напоминала свою мать Глафиру, пожелавшую смыть нечистоты. Вернув в общество Церковь, Председательница также вызвала своего рода землетрясение, в конце концов поглотившее светлое будущее с его арестами, убийствами и трудовыми лагерями.

Что до нас с Парфением, то обещанной еще Маркелом квартиры мы так и не дождались, и продолжали жить в коммуналке. Жизнь наша, правда, после Маркелова посещения стала чуть легче. Лукьян, донимавший нас хуже всех остальных соседей, вместе взятых, стал кроток. Он больше не интересовался тем, каким стульчаком мы пользуемся, не спрашивал, какую лампочку мы включаем в кухне, и даже не замерял количество керосина в своем примусе.

С годами ушли и сами примусы. В нашей общей кухне было установлено четыре газовые плиты, разделенные между восемью хозяевами. Пространство под плитами сделала своим домом кошка Зайка, которая совершенно не соответствовала своему безобидному имени.

Зайка была убежденной человеконенавистницей. Приблизившегося к плите она встречала злобным шипением, а чаще – вцеплялась когтями в ногу. Никто не знал, под какой из плит в данный момент отдыхает Зайка: она умела держать в напряжении всех. Всех, кроме Парфения, которого почему-то выделяла, и даже могла порой потереться о его ногу.

Зайку терпели за ее феноменальное умение ловить крыс. Если бы не она, я думаю, крысы в конце концов выжили бы нас из квартиры. До Зайки они шныряли по столам, прогрызали кульки с мукой и съедали всё, что могло быть съедено. Со столов они спрыгивали с глухим плюханьем, которое иногда будило нас по ночам. Об этих непростых временах мы вспоминали в дни Зайкиных загулов, особенно в ночи. Отсутствие этой кошки под плитами означало невозможность ночного похода в туалет: нас, в отличие от Зайки, крысы не боялись.

Другим квартирным бедствием были тараканы и клопы. И тут бессильна была даже Зайка. От клопов совместными усилиями мы со временем как-то избавились, а вот тараканы сопровождали нашу жизнь в коммуналке до ее последнего дня. Мы проливали стыки кроватей кипятком, рассыпали вдоль плинтусов разнообразные яды, но тараканы к ним скоро привыкали и даже начинали ими питаться.

Однажды Лукьян поинтересовался, как боролись с тараканами во Дворце. Когда же мы сказали, что во Дворце их не было, он посмотрел на нас с недоверием. В своей жизни он не видел мест, где бы не было тараканов.

Парфений

За ужином Жан-Мари говорит, что не понимает, как можно было привыкнуть после Дворца к коммуналке. Я отвечаю, что мы привыкли довольно быстро. А дворцовую жизнь, конечно, вспоминали – как вспоминают кино. То, что было не здесь и не с нами.

– А ты бы смог жить в коммуналке? – спрашивает Артемия Жан-Мари. – После княжеских твоих условий?

Артемий пожимает плечами:

– Я там жил. В детстве.

Леклер просит предоставить ему несколько кадров коммунальной жизни. Я говорю, что это скучно, что об этом писали сто раз, и наша жизнь от описанного ничем не отличалась.

– Не отличалась? – Жан-Мари поднимает бокал, и мы чокаемся. – Вы хотите сказать, что во всех коммуналках жили бывшие князья?

– В известном смысле – да, – говорит Ксения. – Вы бы посмотрели на наших соседей.

Жан-Мари смотрит на Артемия.

– А что испытывал ты? Брезгливость, ненависть к окружающим, чувство отчаяния?

Артемий прикладывает к губам салфетку.

– Брезгливость – притупляется. Ненависть? Когда стоишь в общей очереди в туалет, трудно испытывать ненависть, скорее – усталость. – Артемий улыбается нам с Ксенией. – Правда?

Правда. Случалось, конечно, что подступало отчаяние, но бывали и минуты радости. Закрывшись в своей комнате, мы сидели вечерами на старом диване, слушали по радио чтение классики – поставленными старомодными голосами. На фоне дождя за окном, под мокрые звуки колес. Или просто сидели и молчали.

Всё равно ведь была граница, отделявшая нас от внешнего мира. Эта граница может существовать даже в общей камере, не говоря уже о коммуналке, в которой, как-никак, у нас была собственная комната.

– А крысы, тараканы, клопы? – не унимается Жан-Мари.

Представьте себе, иногда они досаждали меньше людей. Малоприятная, конечно, компания, но не было в них подлости. Не сами ведь тараканы в кастрюлю с супом залетали.

Да и соседи, если разобраться, были не так уж плохи. В дни разгула светлого будущего мы отмечали с ними Пасху. Куличи пекли. Кто-то приносил водку, кто-то колбасу, и все сидели – кто бы мог подумать – за общим столом!

– Мы не рассматриваем эти годы как время несчастья, – говорит Ксения. – Если бы в нашей жизни этого не было, ничего бы мы о своем народе не узнали.

Взгляд Леклера останавливается на чем-то за окном:

– Я хочу найти такой эпизод, чтобы зрителю было понятно: Их Светлейшими Высочествами вы оставались даже в коммуналке.

Ксения соединяет ладони.

– Красиво. Только я вот, например, бранилась с соседкой, а Его Светлейшее Высочество нас разнимал. Вы даже не представляете, какой это был некрасивый эпизод.

– Потому-то и неправильно жизнь сводить к эпизоду, – говорит Артемий.

Ксения погружает лицо в ладони, и голос ее звучит глухо:

– Жизнь измельчает человека, как кухонный комбайн.

Я глажу ее по плечу.

– Ты говоришь так, будто бранилась там все эти полвека. Просто это был день, когда у тебя окончательно сдали нервы.

Впоследствии, когда августейшие семейства Европы подарили нам квартиру в Городе и домик на Побережье, мы часто вспоминали наших соседей. Вспоминаем и сейчас.

Сказав, что нам их не хватает, я бы, наверное, погрешил против истины; но теперь, когда их уже нет на свете, мы рассматриваем их отсутствие как невосполнимую утрату. И хотя восполнения ее мы не ищем, утрата есть утрата. Очередная часть жизни нашей, ушедшая безвозвратно. И сейчас, когда наша жизнь, кажется, только из таких зияний и состоит, потерю этих людей мы оплакиваем.

С кем они сейчас бранятся?

Между тем Председательницу Мелиссу ждали новые испытания. Когда жители Острова пришли в себя после гибели Повелителя Пчел и последовавшего за ней землетрясения, память вернула их к юбилейным торжествам, и они осознали, что в день празднования были лишены памятных монет.

Кто-то сказал, что министр развития и фокусов таинственным образом переместил их в подушки, лежащие у него в спальне. Эта новость распространилась со скоростью урагана, и вскоре у Дворца уже стояла огромная толпа, жаждущая возвращения монет. Во избежание кровопролития Председательница Мелисса велела впустить пять представителей взволнованного народа в ее с Вальдемаром спальню.

Представителям было позволено распороть все шестнадцать пуховых подушек, находившихся в помещении, и проверить их на наличие денежных средств. После часа кропотливых поисков представители вышли к собравшимся. Лица их были в пуху, который скрывал выражение явного смущения, ибо денег в подушках не оказалось.

Вместе с тем, исчезновение монет было делом очевидным, и под давлением разъяренной общественности Мелисса вынуждена была назначить расследование пропажи. Кроме того, розыску подлежали армейское жалованье, деньги на ремонт дорог и средства на содержание пчел. Никаких бумаг, подтверждающих перевод памятных монет в дворцовые подушки, найдено не было. Нашлись лишь бумаги о переводе их в один из швейцарских банков. Там же покоились и все иные искомые средства.

Все эти дни Вальдемар отсиживался в цилиндре, но однажды утром Мелисса не обнаружила его и там. Через месяц с небольшим след министра развития и фокусов отыскался на юге Острова. Стало известно, что Вальдемар встречался с рядом лиц, открыто выступавших за отделение Юга от Севера.

Одним из этих лиц была некая Варвара, возглавлявшая Южное освободительное общество, что произвело на Председательницу весьма неблагоприятное впечатление. Короткие сообщения об имевших место интенсивных консультациях Вальдемара с Варварой Мелиссу окончательно ожесточили. На государственную измену мужа она могла бы еще закрыть глаза, но супружеская прощению не подлежала.

Преодолев гордость, Мелисса написала Варваре подробное увещевательное письмо, в котором описывались отрицательные качества Вальдемара и давался настоятельный совет не иметь с ним дела. В завершение письма следовало предупреждение о том, что, верный своей привычке, Вальдемар ее, Варвару, в конце концов распилит.

Ответ был коротким и обескураживающим. И подписала его не глава Южного освободительного общества, а ее заместительница Васса. В письме сухо сообщалось, что поползновений к распиливанию в Вальдемаре пока не наблюдалось, поскольку Варваре им были предложены фокусы иного рода.

Прочитав это письмо, Мелисса онемела. Несколько дней она обдумывала свой ответ – и поняла, что ответить в данном случае можно только действием. Председательница объявила Вальдемара и Варвару государственными изменниками, и подписала приказ о взятии их под стражу. Когда же она вручала приказ начальнику Стражи, ей бросилась в глаза некоторая его неуверенность. На вопрос Ее Светлейшей Будущности о причине его колебаний начальник Стражи ответил, что выполнить подписанный приказ будет затруднительно, поелику стражники в южных областях перестали ему повиноваться.

Думалось мне, сказала Мелисса, что крамола эта ушла без возврата. А она, оказывается…

Председательница замолчала, глядя в глаза начальника Стражи.

А она, Ваша Светлейшая Будущность, ушла с возвратом, доложил, щелкнув каблуками, начальник.

Вальдемар же за то недолгое время, что пребывал на Юге, успел тамошнее население очаровать. Это не были злые чары, о которых пишут в учебниках черной магии: для них бывший министр был слишком непрочен духом и не имел должной сосредоточенности. Жителям Юга хватило того, что он просто показывал фокусы и много говорил.

Вальдемаровы речи струились подобно бесконечному шелковому платку из цилиндра. Он рассказывал о том, как движением мысли переводит деньги из банка в банк, и обязался переправить южанам все денежные запасы швейцарских банкиров. Обещал, что создаст такие природные условия, при которых нефть Севера тайными подземными путями перетечет на Юг.

Собирался осушить болота в южной части Леса, хотя это и было делом непростым. Для выполнения такой задачи надлежало пустить Реку вспять. Вот здесь Вальдемар ничего не обещал. Рассказывая об этом, он замолкал, давая понять, что и для него существуют свои пределы. Но даже того, что было обещано, с избытком хватило для завоевания сердец южан.

Свои рассказы Вальдемар сопровождал удивительными фокусами. Часы одних зрителей он доставал из карманов других, движением руки восстанавливал разорванные в клочья купюры и на глазах у всех распиливал женщин, не нанося им ни малейшего вреда. Вкупе с рассказами эти фокусы действовали на людей магически. Главным же его фокусом стало то, что в достоверности пестрого, как разрезаемые им ленты, повествования никто не усомнился. Вальдемар покорил жителей Юга за считаные недели, и они готовы были идти за ним куда угодно. Он же повел их на Север.

Ксения

Две недели назад мы вернулись из Тосканы домой. За время, что мы провели в Италии, был снят первый эпизод.

Узнав о нашем возвращении, к нам приехал редактор Филипп. Он хочет издавать наши записки непосредственно в тексте, выделив их другим шрифтом. Парфений против другого шрифта. Он не любит излишней пестроты, мой Парфений. Считает ее дурным вкусом.

– А как же, – спросил Филипп, – отделять ваш текст от текста хронистов?

Парфений подумал и сказал:

– Можно просто делать больше отступ от края страницы. А можно и не отделять: по большому счету, это один текст.

Филипп ему не поверил.

А позавчера без предупреждения прилетел Жан-Мари. Он закончил пробный монтаж эпизода и захотел нам его показать. Странное дело: пока шли съемки, казалось, что это про нас. А посмотрели… Фильм хороший, как всё у Леклера. Но непонятно о ком. О ком-то, кто родился и жил внутри Жана-Мари.

После просмотра он спросил о наших впечатлениях.

– Красиво, – сказал Парфений. – Может быть, даже красивей, чем в жизни.

Жан-Мари поинтересовался, что нас смущает. Сказал, что готов подправить детали. Я ответила, что с деталями как раз всё в порядке. Он заметно погрустнел.

– Что же не так?

– Жизнь, – улыбнулся Парфений. – Жизнь в целом.

Потом мы пошли гулять к Морю. Навстречу нам шла женщина, напоминающая, да, мою тетушку.

– Клавдия, – сказал без удивления Жан-Мари.

Она до сих пор не оставляет нас своими советами. Всякий раз появляется, как в первый, в новом облике, но мы безошибочно угадываем в ней Клавдию. Как же без нее?

Взяв Парфения под руку, тетушка что-то ему взволнованно объясняет. Показывает на торчащие из воды камни. Парфений вежливо кивает. Прощаясь, целует ей руку.

– Что говорила эта женщина? – спрашивает у Парфения Жан-Мари.

– Призывала нас не входить в воду у тех камней. Рассказывала, что имела глупость войти именно там – потом с трудом выбралась. Едва не поломала ноги.

Жан-Мари задумчиво смотрит на уходящую Клавдию:

– Поломать не поломала, но сильно погнула.

В лето пятьдесят второе Революции месяца мая двадцатого дня войско южан двинулось на Север. Кипя от свободолюбия, южане предприняли двухдневный марш-бросок и вышли к Южному тракту, служившему условной границей между двумя частями Острова. Это был первый раз, когда гражданскую войну начинали с южной стороны.

Войско было добровольческим, слабо вооруженным и необученным. Ему вполне соответствовал Главнокомандующий, каковым единогласно был избран Вальдемар. Стремительное движение его отрядов сменилось на границе полной неподвижностью: по ту сторону наступающих ждала регулярная армия Острова, излучавшая боеспособность.

Войска под командованием фельдмаршала Серапиона выражали полную преданность Мелиссе, каковую считали своей Прекрасной Дамой. Серапион был высок, седовлас, умудрен и немногословен. Он с удивлением рассматривал в бинокль то странное сообщество, которое вот уже несколько дней шумело у границы. Повседневным занятием южан были пламенные выступления за независимость, перемежавшиеся обильными возлияниями.

Для поднятия боевого духа солдат Вальдемар показывал фокусы освободительного характера. Привычное разрезание шарфа со счастливым концом (шарф возвращался владельцу во всей своей целости) он завершал громким требованием принести ему флаг Острова. Вслед за этим появлялись неправдоподобно большие ножницы, орудовать которыми можно было лишь двумя руками. Островное знамя, растянутое двумя солдатами, Главнокомандующий под одобрительные крики войска разрезал на две половины.

Вы ждете, что эти половины соединятся? Напрасно. Их не сможет соединить никто. Даже я.

Этот фокус имел такой успех, что Вальдемару приходилось показывать его по многу раз на дню. Ему уже не нужно было что-то говорить. Слова были известны всем и произносились войском хором. В течение недели Главнокомандующему удалось разрезать такое количество знамен, что доставлять их приходилось уже из самых удаленных уголков Юга.

Между тем продолжать наступление полководец не спешил. Поступавшие донесения всё больше убеждали его в том, что в бою с регулярной армией на фокусы надеяться не приходится.

В те же дни Вальдемар объявил себя свободным от брака с Председательницей Острова Мелиссой. В радиообращении к южанам он поведал о своей многолетней любви к этой женщине, а также о том, что любил бы ее, может быть, и дальше, если бы не ее имперская сущность. Мысль о подавлении Мелиссой свободолюбивого Юга постепенно сковала его ум, сердце и всё, что только можно сковать, так что в конце концов он уже не мог делить с Председательницей ложе. Любовь к Югу оказалась в Вальдемаре сильнее любви к Мелиссе. Он сделал свой выбор, и вот он здесь.

Ее Светлейшая Будущность, ловившая каждую новость о беглом супруге, прослушала это сообщение от начала до конца. Мнение Мелиссы на сей счет осталось неизвестным, поскольку на последних словах Вальдемара ее постиг удар. Председательница хватала ртом воздух, и вместо человеческой речи из ее рта исходило лишь жалобное мычание.

Усилиями врачей Ее Светлейшую Будущность кое-как поставили на ноги, однако речь к ней уже не вернулась. Вместе с речью Мелиссу покинул и интерес к государственным делам. Негосударственные дела Председательницу также не волновали, и ничто больше не привлекало ее внимания, кроме радио. Денно и нощно сидела она у радиоприемника, включенного на полную громкость. Звук его был столь силен, что раздавался не только во всех комнатах Дворца, но и на близлежащих улицах.

Именно на этой громкости через неделю Вальдемар сообщил в эфире о своем браке с главой Южного освободительного общества Варварой. Главнокомандующий уведомлял радиослушателей, что в лице Варвары он отныне соединяется с освободительным движением Юга. Вальдемар рассказал также о том, как любовь к освободительному движению постепенно переходила в нем в любовь к Варваре, но Мелисса этого уже не слышала. Нашли ее по окончании передачи, во время трансляции песни Liberta. Голова Председательницы покоилась на столе, рука сжимала антенну радиоприемника, а душа качалась на средних волнах радиоэфира.

Узнав о смерти Председательницы, главнокомандующий Вальдемар объявил, что завтра начнется выступление. Жаждавшие немедленной победы потребовали начать наступление не завтра, а сегодня, пока власть еще растеряна. Вальдемар же отвечал, что сегодня рано, а послезавтра поздно. Объяснение было загадочным, а потому устроило всех.

На самом же деле Вальдемар ждал, что регулярная армия, узнав о смерти Председательницы, сразу же разбежится. Но армия не разбежалась. В память о безвременно ушедшей Председательнице она, напротив, решила восстановить в державе порядок, и с угрюмой сосредоточенностью готовилась к бою. Некоторые даже видели саму Мелиссу, плывущую на волнах эфира и взывающую к отмщению.

Услышав о настроениях регулярной армии, полководец южан впал в уныние. Говорили, что он испытал некий трепет, поняв, что бывшая супруга противостоит ему даже после смерти, и это посмертное противодействие Вальдемара по-настоящему испугало. Им овладела мысль, что наказание придет от Мелиссиной руки, гладившей его некогда и им целованной.

Главнокомандующий обратился к войску, сказав, что по вновь открывшимся обстоятельствам наступление откладывается, но его уже никто не слушал. Свободолюбивые добровольцы готовились наступать. Для Вальдемара они видели лишь одно место – место во главе войска, как то и положено полководцу.

Всю ночь Главнокомандующего била дрожь. Рука с пистолетом время от времени тянулась к виску, но что-то ее всякий раз удерживало. На следующее утро противники преодолели последние разделявшие их сотни метров. Теперь они стояли друг против друга по обе стороны Южного тракта.

Фельдмаршал Серапион предложил Вальдемару сдаться. Голос его был исполнен уверенности и спокойствия. Павший духом Вальдемар ответил что-то нечленораздельное и даже предложил показать карточный фокус. Войско южан сочло поведение своего Главнокомандующего неподобающим, и по рядам прошел глухой гул.

Серапион посмотрел на часы и сообщил, что у армии южан есть час на подготовку к сдаче.

Сейчас одиннадцать часов, сказал Серапион. В двенадцать я открываю огонь.

По словам готовых к бою солдат, никогда еще время не было столь ощутимым и звенящим. Тишину нарушало лишь бормотание Вальдемара, уговаривавшего свое войско временно отступить. За пятнадцать минут до поставленного срока в армии Серапиона началось движение и послышалось щелканье затворов.

Именно тогда на Южном тракте появилось облако пыли. Оно, казалось, стоит на месте, словно замерший смерч, но через несколько минут стало ясно, что облако приближается. Оба войска повернули головы в его сторону, так, словно оттуда могло прийти спасение.

И оно пришло.

В открытом автомобиле сидел Его Светлейшее Высочество князь Парфений. Первым к автомобилю подошел фельдмаршал Серапион. Отдав честь, он помог престарелому князю выйти из машины. Подошел к автомобилю и Вальдемар. Держался он независимо, но выражение его лица самовидцы описывали как счастливое.

Из палатки фельдмаршала принесли кресло. Когда Парфений сел в него, несколько самых высоких солдат подняли кресло на вытянутых руках. Князю принесли громкоговоритель.

Мир вам, сказал Парфений. Я отвечаю за вас всех. Таково мое послушание, поскольку сами за себя вы, увы, не отвечаете. Исполнен скорби, говорю вам: расходитесь по домам и обнимите ваших жен и детей, ибо если они потеряют вас, то какой же тогда смысл в остальном?

Раздался общий вздох облегчения. Он был так силен, что по обе стороны тракта закачались деревья. Вальдемар же, не тронутый этим дуновением, вышел на середину тракта. Заботясь о производимом впечатлении, этот гибкий человек решил явить несгибаемость. Ему принесли знамя Острова и большие ножницы. Разрезав знамя, он ждал, что его войско произнесет привычные слова. Но войско молчало, и он произнес их сам.

В наступившей тишине Вальдемар поднял две половины знамени над головой и повторил, что их уже не соединит никто, и передал их Парфению. Парфений же, приняв два куска материи, сложил их вместе. Когда он их вновь развернул, в руках его все увидели невредимое знамя Острова.

И солдаты обеих армий понимали, что произошло нечто необычное, и, обнажив головы, стояли в молчании. Потом же, не произнеся ни слова, отправились, как им было сказано, по домам своим и обняли жен своих и детей.

На следующее утро фельдмаршал Серапион объявил, что, ввиду смерти Председательницы Острова Мелиссы, он берет на себя всю полноту власти в стране.

Нет ничего хуже безвластия, сказал Серапион, ибо оно открывает в человеках самые темные бездны и превращает жизнь в ад.

Фельдмаршал сообщил также и о том, что власть он берет только на год, до тех пор, пока не будет избран правитель, отвечающий чаяниям островитян. Сам же Серапион давал слово офицера, что сложит с себя полномочия ровно через год, день в день, и уйдет на покой.

Глава двадцатая

Серапион

В лето пятьдесят второе Великой Революции первым указом Правителя Серапиона было объявлено прощение всем участвовавшим в смятении при Южном тракте. Вторым указом Правителя Остров вернулся к прежнему летоисчислению. Таким образом пятьдесят второй революционной год стал первым годом правления Серапиона. Первым и единственным, по данному Правителем обещанию.

Не все островитяне сумели осмыслить перемены в летоисчислении, так что даже начали раздаваться голоса, что Серапион-де отнял пятьдесят один прожитый год единственно с целью лишить страну светлого будущего и вернуть ее в темное прошлое. Таковым Серапион отвечал, что будущее отнять невозможно, поскольку существует оно только в фантазии. Он же, Серапион, по роду своих занятий фантазии напрочь лишен и занимается настоящим. Надлежит помнить также и о прошлом, дабы ошибки его не повторялись, а история не образовала бы порочный круг.

Вальдемар же сбежал за границу, не веря ни в объявленное прощение, ни в то, что Серапион оставит власть. Из-за границы, противореча Серапиону, он предложил добавить Острову пятьдесят лет нежитых, с тем чтобы шагнуть в будущее, не тратя лишних усилий. В подтверждение беглец приводил заграничный опыт жизнеустройства и расточал оному всяческие похвалы. Серапион, однако же, довел до сведения Вальдемара, что нежитые годы не содержат в себе опыта, а потому прибавление их бессмысленно.

Можно объявить ребенка взрослым, сказал Серапион, но умудрит ли это его разум и укрепит ли душу?

Он уподобляет народ ребенку, возмутился с Большой земли Вальдемар. Это есть отрицание народной мудрости и, стало быть, неверие в народовластие.

Народовластия фельдмаршал не отвергал, но и не верил в его безграничные возможности. Серапион полагал, что демократическое жизнеустройство требует чувства ответственности от каждой души человеческой. Такового на нашем Острове он не наблюдал.

Когда позвоночник не держит тело, сказал фельдмаршал, на человека надевают корсет. Этот корсет есть твердое правление.

Он отрицает высокую сознательность соотечественников, отозвался из-за Моря Вальдемар.

Если народовластие придет лишь в качестве шаманского заклинания, сказал Серапион, нас ожидают большие трудности. Новые слова должны рождаться внутренними изменениями.

Он предлагает ждать, а я требую действовать, возразил Вальдемар.

Пусть живут по склонности сердец своих, сказал Серапион. Мое дело – назначить выборы.

Для того чтобы научиться плавать, нужно войти в воду, объявил Вальдемар.

И мы вошли.

К выборам правителя Острова стали готовиться разные силы – тут-то и проявилось разноообразие взглядов. В борьбе за власть своих выдвиженцев представили сторонники светлого будущего, равно как и приверженцы прошлого. Образовалась также Партия пчел, продолжавшая дело Повелителя Власа: она тоже выдвинула своего человека. Новой общественной силой Острова стала Партия прогресса, которую возглавил не кто иной, как Вальдемар, телесно всё еще пребывавший за границей.

Неожиданным образом он выполнил свое обещание по переводу денег, пусть и ограниченного их количества, только направил их не на Юг, а на Север, в столицу, где развернула свою деятельность новообразованная партия. Освободительное движение Юга привлекать Вальдемара перестало, и вскоре он во всеуслышание объявил о произошедшем в нем мировоззренческом перевороте. Бывший полководец не желал более отделения Юга, а мечталось ему, напротив, об укреплении единства Острова.

Первой жертвой произошедшего в Вальдемаре переворота стала Варвара, ведь личные связи настоящего политика неотделимы от общественных. Незримыми нитями любви он был связан ныне с Континентальной нефтяной компанией, каковая и была источником Вальдемаровых средств.

Охваченный новой страстью, он искал закрепления возникших отношений, но понимал, что жениться на нефтяной компании, не говоря уже о ее владельце господине Бранде, ему будет затруднительно. Вальдемар пошел по единственно возможному пути: он женился на дочери владельца компании Сесилии.

В отличие от Мелиссы, это известие Варвару не убило. Привыкшую на своем освободительном пути к катаклизмам, ее оно только закалило. Варвара послала новобрачным поздравительную телеграмму с обещанием вручить подарок лично. Вальдемар, хорошо изучивший бывшую соратницу по борьбе, ощутил беспокойство, но жребий был брошен. Его Рубиконом стало Море, отделявшее Остров от Большой земли. Получив от Серапиона письменные заверения в безопасности, Вальдемар и Сесилия прибыли на Остров.

Не дав себе ни дня отдыха, Вальдемар предался предвыборной деятельности. Первая его встреча с избирателями, ко всеобщему удивлению, прошла не в столице. Не пожалев времени и усилий, кандидат отправился в нефтеносный край на северо-западе Острова. На фоне нефтяных вышек Вальдемар рассказывал о благоденствии, которое ожидает страну в его правление, и ритм его речи совпадал с ритмом скважинных насосов, похожих на гигантские колодезные журавли.

Закончив свое выступление, он, как водится, показал и фокус. Поднял над головой прозрачный сосуд, наполненный нефтью, которую именовал исключительно черным золотом. Подойдя к первому ряду зрителей, всем желающим Вальдемар дал понюхать жидкость в сосуде, а некоторым даже помазал ею носы, так, чтобы всем было очевидно, что в руках у него – то самое черное золото. Подозвав к себе старого буровика, фокусник попросил его снять куртку и показать ее присутствующим, в том числе и с изнанки. Куртка была грязной с обеих сторон, что не позволяло считать ее намеренно подготовленной для представления. Вне подозрений был и буровик, за все годы работы на скважине не обнаруживший ни малейшей склонности к фокусам. По просьбе Вальдемара буровик накрыл своей курткой сосуд с нефтью. Когда же он снял ее, сосуд оказался пуст. И буровик, и все остальные нефтяники были потрясены, поскольку даже не догадывались, что нефть может исчезать без всякого следа.

Ксения

Приезжал Филипп, обсуждал детали будущего издания. Непременно хочет открыть его эпиграфом. Текст решил не набирать обычным шрифтом, а заказать известному графику. Тот справился за два дня. Сегодня утром привез Филиппу. Хотим ли мы бросить на него взгляд? Да, разумеется, как же не бросить. А что за эпиграф?

Филипп достает из папки плотный шершавый лист со стилизованными под древность буквами.

– Вот… Приписка Прокопия на последнем листе «Истинной истории…».

Склонившись над листом, читаем: «У Агафонова гроба не обретет пророчества голос никто источник есть сведений о будущем Острова».

Ах, вот оно что…

– Известная фраза, – говорит Парфений. – Главным образом тем, что не очень понятен ее смысл.

– Что может быть лучше для эпиграфа? – смеется Филипп.

Из папки он достает фотографию рукописного листа, а также копию работы каллиграфа. Кладет их на край стола. Это он оставляет нам – на всякий случай.

Парфений спрашивает:

– А все-таки, как вы понимаете эту запись?

Редактор понимает ее приблизительно так: даже у могилы Агафона никто не в состоянии произнести пророчества, которое является источником знания о будущем Острова. Подталкиваемый нашим молчанием, Филипп поясняет, что в отсутствие пророчества у нас остается только история, которую мы должны скрупулезно изучать. И издавать.

Он улыбается:

– А с пророчеством всё было бы проще, конечно.

Ну, да. Надежное пророчество достовернее истории.

Когда редактор уехал, я взяла оставленную им фотографию. Запись я знала в опубликованном виде, а рукописи никогда в руках не держала. У Агафонова гроба… Почерк Прокопия, как на мой вкус, был гораздо симпатичнее экзерсисов каллиграфа. По обычаю того времени, никаких точек, запятых, даже слова не разделены. Зато море надстрочных знаков, красивых и ничего не значащих. Я позвала Парфения.

– Смотри: здесь, где поврежден край листа, могло быть какое-то слово. Видишь штрих? Похоже, это часть какой-то буквы.

– Н?

– Может быть… Если иначе разделить слова, то получается что-то другое: «У Агафонова гроба… не обретет пророчества. Голосник – то источник есть сведений о будущем Острова».

– С н начиналось слово никто: «У Агафонова гроба никто не обретет пророчества. Голосник – то источник есть сведений о будущем Острова». Речь идет о голоснике – акустической нише в стене храма.

– Получается, Прокопий спрятал пророчество в голосник, и этот голосник находится рядом с могилой Агафона.

Мы позвонили Филиппу и рассказали о нашей догадке. Некоторое время в трубке раздавалось только сопение. Я потрясла трубку – и она отозвалась:

– Завтра утром я попытаюсь связаться с министром культуры. Любые работы в Храме Преображения возможны только с его разрешения.

Получается, Прокопий был уверен, что до пророчества никто не доберется. Одновременно он давал подсказку, как его найти. Это так на него похоже.

Никогда еще Остров не был так захвачен общественной борьбой. Он погрузился в нее с головой, как войско фараона во время о́но погрузилось в пучину Чермного моря, а много позже войско князя Константина было затянуто в лесную топь. Острову надлежало выбрать нового правителя, который отныне должен был именоваться президентом. Президент избирался впервые, да и сами выборы были впервые, и ни одна душа в государстве не ведала, чем всё это окончится.

Обсуждение выдвиженцев велось повсюду: в газетах, на радио и даже внутри телевизионных ящиков, постепенно входивших в быт островитян. Спорили на улицах и площадях, в трамваях и таксомоторах, а также в скором поезде, соединявшем Север и Юг.

В один из дней по телевидению выступил представитель Партии Светлого Будущего. Он сообщил телезрителям, что некими правдолюбцами ему была принесена бумага, носившая именование Декларация о намерениях. Документ отражал намерения Вальдемара, совпадавшие с намерениями Континентальной нефтяной компании. В случае своей победы на выборах Вальдемар обязывался вывести нефтяную промышленность Острова из государственного подчинения и передать ее указанной компании.

Сила телевизионного выступления заключалась не только в услышанном островитянами, но и в увиденном ими. Декларация была показана крупным планом и пребывала на экране столь долго, что ознакомиться с ней успели все, включая тех, чье чтение не было скорым. Скреплена была бумага собственноручными подписями намеревающихся сторон.

На следующий день по телевидению выступил Вальдемар. Вопреки всеобщим ожиданиям, телевизионные возможности он использовал с гораздо большей пользой, чем это сделал разоблачитель. На стороне последнего были бумага и сухие подробности соглашения, на стороне же Вальдемара горячие чувства.

Взволнован и даже потрясен, Вальдемар спросил у телезрителей, как они могли поверить какой-то бумаге, а не ему, Вальдемару, который никогда не обманывал соотечественников? По щеке его прокатилась слеза, и голос осекся. Появление бумаги он объяснил ловкостью рук разоблачителя, сказав, что этот прием хорошо известен любому фокуснику.

В доказательство своих слов Вальдемар взял копию Декларации о намерениях, смял ее, а когда расправил, лист оказался чист. Действия кандидата были столь убедительны, что соотечественники, знавшие как содержание бумаги, так и сомнительные поступки Вальдемара в прошлом, ему безоговорочно поверили.

Убедившись в том, что доказать и опровергнуть можно всё что угодно, Вальдемар был уже неостановим. Показывая свой фокус на каждом выступлении, все попытки вывести его на чистую воду он объяснял происками врагов прогресса.

По всему Острову были расклеены его портреты, доставлявшиеся грузовыми судами с Большой земли. На портретах кандидат представал разным. Порой с перекинутым через плечо пиджаком, что знаменовало его трудолюбие, порой без пиджака, с усталым мудрым лицом, отражавшим напряжение всех Вальдемаровых сил.

Этот труженик, однако, знал цену и веселью, о чем говорил портрет смеющегося Вальдемара с неправдоподобно белыми зубами. Было понятно, что этот человек, подобно простым островитянам, умел и отдыхать: это подтверждала фотография на карусели. С каждым новым причалившим кораблем избиратели узнавали всё больше подробностей о кандидате: Вальдемар в библиотеке, в театре, в гимнастическом зале.

Удивления достойно было то, что эти портреты создали нового Вальдемара – книгочея, ценителя свободных искусств и гимнаста. Великого печальника Островной земли, никогда не подписывавшего деклараций о намерениях и самих намерений не имевшего. Не присваивавшего денежных средств и беспечно катавшегося на карусели. Опекавшего униженных и оскорбленных, о чем указанные лица стали наперебой рассказывать островитянам, и никогда еще прежде не публиковалось столько интервью с нищими, сиротами и вдовами. И мало было тех, кто не желал бы проголосовать за такового мужа.

В день выборов к избирательным урнам пришло столько островитян, что время окончания голосования было отодвинуто на четыре часа. Голоса подсчитывались три дня и три ночи. Президентом страны был избран Вальдемар.

Глава двадцать первая

Вальдемар

В лето первое правления Президента Вальдемара на Острове стали появляться бензоколонки Континентальной нефтяной компании. Они возникали, подобно бесконечным платкам из Вальдемарова цилиндра, и жители Острова принимали это с воодушевлением. Яркие и многоцветные, бензоколонки выгодно отличались от прочих островных строений, поражавших единственно своей блеклостью.

Они охотно посещались островитянами, включая и тех, которые не владели автомобилями, поскольку продавался там не один лишь бензин, но и множество мелких красивых вещей, как то: зажигалки, чипсы, леденцы в жестяных коробках, средства после бритья, глянцевые журналы и жевательная резинка. В отличие от прежних бензоколонок, на новых пахло не бензином, но неведомыми моющими средствами и туалетной водой.

После таких посещений островитяне возвращались домой в приподнятом настроении, благоухающие и хрустящие чипсами. Ввиду дороговизны поименованных товаров иные пытались, нарезав тонко картошку, жарить ее на сковороде, однако чипсов при этом не получалось. Получались пригоревшие картофельные ломтики, которые трудно было отодрать от сковороды, а отодрав, так же трудно было есть.

К концу первого Вальдемарова года выяснилось, что все нефтеносные скважины Острова куплены Континентальной нефтяной компанией. Было объявлено, что эта компания сумеет извлечь из скважин бо́льшую пользу, чем островное государство. Обретя нового хозяина, нефтяные вышки кивали в подтверждение сказанного, умалчивая лишь о том, что польза эта ощущалась не на Острове, а на Большой земле.

Иные вспомнили в этой связи Декларацию о намерениях и при первом удобном случае спросили о ней Президента. Вальдемар же ответил, что намерений таковых не имелось, а нефтяная промышленность перешла к Континентальной компании непреднамеренно.

Парфений

После долгих обсуждений и согласований было получено разрешение на изыскательские работы в Храме Преображения. Прежде всего следовало найти место захоронения Агафона Впередсмотрящего, поскольку во время реставрации поверх надгробных плит был настелен новый пол.

Как рассказал нам Филипп, на надгробие Агафона, разбирая пол, натолкнулись довольно быстро. После этого тщательно проверили голосники в том своде, под которым была обнаружена могила. Все они оказались пусты. Затем осмотрели те голосники, которые находились в удалении от места упокоения Агафона, – там тоже ничего не нашли. Надгробие Агафона решили досками не зашивать и оставили его открытым для молящихся.

Ксения подавлена. Да и я, правду сказать, тоже. Наша находка казалась нам такой красивой, что мы не сомневались в ее истинности, поскольку истина и красота сопутствуют друг другу. Нам не оставалось ничего другого, как принести извинения Филиппу и всем, кого мы потревожили.

– Я чувствую эту рукопись, понимаешь? – сказала мне Ксения. – И знаю наверняка, что она не пропала.

Завтра мы с ней должны улетать в Париж, где Жан-Мари ждет нас на съемках очередных эпизодов.

В третье лето президентства Вальдемара на Острове во множестве стали возводиться здания отделений континентальных компаний. Вальдемар не уставал повторять, что впервые в своей истории Остров распахнулся навстречу миру. Распахнутость эта была явлена прежде всего в усиленном вывозе на Большую землю полезных ископаемых и леса. Обратным течением островитянам приносило множество не знаемых ими вещей. К тому, что уже продавалось на бензоколонках, прибавились романы Стинга, пластинки Кинга, стразы, стринги и великое множество всего, что и перечислить невозможно.

Здания компаний именовали офисами. Когда офисы были построены, их заполнили континентальными людьми. Вид у них был утомленный, чувствовалось, что они лучше островных и умеют всё. Островитян приехавшие в шутку называли туземцами, хотя шутили они довольно редко и предпочитали выступать с серьезными сообщениями о том, как следует работать, отдыхать, лечиться, заниматься любовью и в целом устраивать жизнь.

Глядя на континентальных, жители Острова постепенно им уподоблялись. И многие стали как континентальные – неторопливо ходили с рукой в кармане брюк и произносили: это твои проблемы. Произносили: я вас услышал. Спрашивали: цена вопроса? Те же, кому это было не дано, печалились в сердце своем, поскольку не успевали за легкой поступью Президента, вводившего свой народ в светлое царство прогресса.

Континентальные же, видя свое неумелое отражение, несколько стыдились самих себя, но ничего поправить уже не могли. Таковы уж были их походка, облик и речь, и, хотя собственное отражение казалось им подобным отражению кривого зеркала, они понимали, что искажение это неслучайно и подчеркивает их особенные черты.

Островитяне, привыкшие к неторопливости в еде, с трудом осваивали фастфуд, однако же усилием воли преуспели и в этом. Скорость жизни в целом возросла, и выражение время – деньги крепко запечатлелось в островном сознании. Пусть время у жителей Острова всё еще не переходило в деньги, в ожидании этого перехода всё заметно ускорилось.

Дети на Острове играли в предпринимателей, банковских служащих и нотариусов, доставали из игрушечных кошельков игрушечные кредитные карты и дорожные чеки. В освоении новой жизни они были успешнее взрослых, которые, в свою очередь, чувствовали себя тоже детьми, потому что взрослыми на Острове были континентальные.

Даже фокусы Вальдемара стали носить теперь исключительно денежный характер и происходили по преимуществу без зрителей. Сам же Вальдемар усох, уменьшился в размерах и, на взгляд островных граждан, мало походил на президента. Дело здесь было не в величине: гражданам не хватало величия. В Вальдемаре отсутствовала стать, отличавшая прежних правителей Острова. Он ездил из одного континентального посольства в другое, участвовал в круглых столах и презентациях, после которых ел роллы и канапе с пластмассовых тарелок.

Первое время Вальдемар пытался приглашать с собой княжескую чету, дабы добрать через их присутствие недостающего достоинства, но Их Светлейшие Высочества раз за разом отклоняли его приглашения, предпочитая посольским приемам ужин на коммунальной кухне. Отклоняли они и приглашения континентальных послов. Может быть, потому, что приглашения эти носили подчеркнуто хозяйский характер, в то время как послы были здесь только гостями.

Между тем в управлении страной континентальные играли всё бо́льшую роль. Они давали Вальдемару советы, а поскольку советы сопровождались деньгами, Президент их благодарно принимал: для него не было тайной, что эти две стихии между собой неразрывно связаны. Когда советы касались передачи государственного имущества в частные континентальные руки, Вальдемар его передавал. Когда поступали просьбы разместить в островных газетах ту или иную статью, он ее размещал.

В целом Вальдемаром были довольны, отмечая, что отдельные его управленческие недостатки, как то исчезновение государственных средств, падение экономических показателей и тому подобное, извинительны в виду его неутолимой жажды прогресса.

Ксения

Мы опять в Париже, и едем сегодня на студию. Там, по словам Жана-Мари, воссоздан наш Город, в котором уже сняли несколько эпизодов. Сейчас снимается очередной. Жан-Мари говорил о нем как-то странно, как о чем-то почти интимном. Я ощущаю легкое беспокойство, а мои предчувствия обычно сбываются. Мы с Леклером очень разные люди: говорим на разных языках – не только в буквальном смысле. И вряд ли он перейдет на наш.

Парфений, как всегда, сдержан. Говорит:

– Посмотрим.

– Ну, да, – отвечаю, – если интимного у нас в жизни не было, то хотя бы посмотрим.

Смеется.

– Немножко поздно начинать, тебе не кажется?

На студии нас встречает помощник режиссера. На электрокаре везет в павильон. Там всё в полном разгаре. Декорации спальни. Невероятных размеров кровать. На краю сидят два молодых существа в одинаковых студийных халатах.

– Мы хотим снять это целомудренно, но вкусно, – говорит нам Жан-Мари.

– Что – это? – спрашиваю.

Палец Леклера волнообразно разрезает воздух.

– Ну, это… В конце концов, вы же не были монахами.

– Были, – сообщает Парфений. – Поэтому у нас нет детей.

Я молчу. Жан-Мари проводит по лицу рукой. Уголки его губ разъезжаются, и в первое мгновение кажется, что он плачет.

Нет, смеется. Просит прощения: это нервное. Просто он не знает, что сказать. Берет у помощника сигарету – никогда не видела, чтобы он курил. Он, правда, и не курит – взял сигарету губами, но не зажигает. Он сейчас попытается всё объяснить. Щелкнув зажигалкой, все-таки закуривает.

Эту сцену он хочет снять о Тристане и Изольде, о молодой прекрасной паре (показывает на прекрасную пару), которая в непростых средневековых условиях… Любая средневековая пара в глазах зрителя – Тристан и Изольда. Как бы это обозначить…

Парфений пожимает плечами:

– А обозначать, собственно, нечего.

– Я не понимаю, что́ вас смущает, – нотки раздражения. – Занятие любовью? Но у меня в сценарии на это только намек. Ничего такого.

Парфений спокоен.

– Так ведь ничего такого и не было. Мы жили по любви совершенной. Как брат и сестра.

Жан-Мари прожигает в покрывале дырку и просит принести другое. Мы с Парфением понимаем, что это давление на нас.

– Дело в том, что в сценарии… – Он бросает фразу незаконченной и сидит молча.

У него сценарий, а у нас – жизнь, есть что сравнивать. Тем более, что сценария в привычном смысле у него-то как раз и нет.

– Я мог бы сказать, – Леклер смотрит на геометрический орнамент пола, – что жизнь по любви совершенной невозможно снять, что она некинематографична…

Он поднимает руку, предупреждая наши возражения, – но мы не возражаем. Надо думать, некинематографична.

– Но я скажу по-другому. Хорошо, допустим, вы прожили ангельскую жизнь. А вам не хотелось бы посмотреть, как она могла выглядеть иначе?

Удивленный взгляд Парфения.

– Разденьтесь! – кричит Жан-Мари молодым людям, не поворачиваясь к ним. Он в истерике, он смотрит только на нас. – Эта прекрасная пара – вы! Попробуйте прожить другую жизнь – их силами. У вас был любой опыт, кроме этого, – так почему вы себе в нем отказываете?! Из упрямства?

Парфений улыбается.

– Да. Конечно. Всякий выбор требует упрямства.

Я кричу.

– Это был, – кричу, – мой выбор! А он сделал его своим, и потому нет для меня дороже человека. И теперь я не знаю, могла ли решать за двоих. Я об этом всё время думаю – только при чем здесь ваши Тристан и Изольда? Он ведь хотел ребенка, а я его этого лишила. И ваш дурацкий фильм здесь ничего не исправит!

Я рыдаю так, как никогда не рыдала. Жан-Мари испуган. Мы уезжаем в гостиницу.

Часа через два Жан-Мари приезжает к нам и предлагает погулять по Парижу. Ни он, ни мы не вспоминаем о произошедшем на студии.

– Я читал, что сегодня в центре – демонстрация желтых жилетов, – говорит Парфений.

Леклер кивает:

– Совершенно верно, но она уже закончилась. Мы погуляем после демонстрации желтых жилетов.

– И выпьем кофе, – говорю я.

После того, что было на студии, мне хочется сказать что-то успокоительное. На мое предложение Жан-Мари никак не откликается.

Едем в трех машинах. В первой – Жан-Мари с Домиником, во второй – мы с Парфением, третья – джип с охраной. Машины останавливаются недалеко от Больших бульваров. Подошедший полицейский объясняет нам, что проезд закрыт. Дальше мы двигаемся пешком.

Сегодня, оказывается, день катастроф. Эвакуаторы растаскивают сгоревшие машины: здесь все машины – сгоревшие. На краю тротуара – выставка обугленных мотороллеров. Большинство витрин разбито, многие заколочены фанерой. Пуленепробиваемое стекло банка покрыто звездами трещин – но не разбито. Возле магазина электроники – несколько музыкальных центров в коробках. Кто-то хотел послушать музыку. Служащие магазина вносят их обратно через витрину, в которой больше нет стекла.

– Борьба за справедливость, – говорит Жан-Мари, – обычно кончается грабежом.

– Чего они хотят? – спрашивает Парфений.

Жан-Мари показывает на опустошенный бульвар:

– Вот этого.

Мы сворачиваем на одну из улиц, где уже стоят наши машины. Леклер оборачивается ко мне.

– Здесь сейчас сложности с кофе. Мы поедем в другой район.

Кофе пьем в Латинском квартале. Сидим на открытой веранде. Всем приносят эспрессо и воду, Доминику, дополнительно, – ликер. Жан-Мари снимает с головы Доминика бейсболку и надевает ее задом наперед. Смотрит на меня:

– Дурацкий фильм, дурацкий режиссер – модный и бессмысленный.

Я отвожу взгляд.

– Простите, я не хотела вас обидеть.

– Самое печальное, что это правда. – Леклер надрывает пакетик с сахаром и высыпает половину в эспрессо. – Вы думаете, я не понимаю, что Тристан и Изольда здесь ни при чем, что здесь – совсем другая любовь? Только это ведь ничего не меняет, потому что зритель про вашу любовь не собирается ничего понимать. Либо он смотрит фильм о Тристане и Изольде, либо не смотрит ничего.

– Зритель глуп, – говорит Доминик.

Жан-Мари возвращает ему бейсболку.

– Просто одно время отказывается понимать другое. И если современность не видит в истории своего отражения, она не будет смотреть в это зеркало. – Оставшийся сахар коварный Жан-Мари высыпает в ликер Доминика. – Будет смотреть, Доминик?

– Снимать историю духовного брака – самоубийство. – Доминик пробует ликер и со вздохом отодвигает. – Сейчас существуют все виды брака – кроме этого.

За соседний столик садится компания студентов. После тихого совещания подходят к Леклеру за автографами. Они читали и про нас – можем ли мы тоже дать им автограф? Ну разумеется, можем.

Расписываясь, Жан-Мари интересуется, будут ли молодые люди смотреть фильм о духовном браке. Студенты улыбаются. Знают, что режиссер любит шутить. Это все знают. Они будут смотреть всё, что снимет месье Леклер.

Жан-Мари требует подтвердить это письменно. Один из студентов достает блокнот и пишет расписку, под которой все подписываются. Прочитав всё внимательно, Леклер складывает бумагу вчетверо и сует в задний карман джинсов. Говорит строго:

– Хорошо. Я подумаю.

В лето седьмое Вальдемарова президентства в Городе открылось пять игорных домов и два дома терпимости. Опыт столицы со скоростью невероятной распространился по всему Острову.

Многие говорили:

Никогда еще на нашей земле такого не было.

Таковым Президент Вальдемар отвечал:

Скажете, может быть, что и телом не торговали? Что, может быть, не играли?

От избытка прямоты лицо его покрывалось пунцовыми пятнами.

Отвечал:

Не приемлю ханжества. И лицемерия тоже не приемлю. Мы лишь упорядочили существующее.

Ему возражали:

То, что упорядочивают, – делают как бы примером для общества. А ханжество здесь ни при чем.

Поступь прогресса становилась всё увереннее. В скором времени разнеслось, правда, известие, что в злачных местах видели самого Вальдемара. Вначале он отрицал свое присутствие там, но видели его слишком многие, и отрицать очевидное стало бессмысленно. Он объявил, что посещал скорбные сии места с проверкой, но когда выяснилась чрезвычайная дотошность этой проверки, возразить и тут было нечего.

Вальдемар был вызван на Большую землю, где у него состоялся непростой разговор с тестем. Злые языки говорили, что после этой беседы у Президента исчезла всякая потребность в общении с женщинами, не говоря уже об игре, и осталась одна лишь страсть к деньгам.

Вальдемарова супруга Сесилия, в отличие от отца, восприняла произошедшее не столь болезненно. К тому времени фокусы мужа успели ей надоесть, и она нашла утешение в обучении верховой езде. Общение с лошадьми, а в еще большей степени с учителем верховой езды Созонтом подействовало на нее благотворно. Все отмечали появившийся на щеках Сесилии румянец, а также общую ее телесную бодрость.

Вскоре обнаружилось, что жена Президента непраздна. Вальдемар, который после встречи с тестем не восходил более на супружеское ложе, заподозрил измену. Одолеваемый сомнениями, в конце концов он робко спросил у Сесилии, не связана ли ее беременность с занятиями верховой ездой, и если да, то от кого было зачато дитя.

Ответ Сесилии был краток и груб:

От коня, любимый. Устроит тебя такое объяснение?

Вальдемара объяснение не устраивало, но он не подал виду. Произнесенный громким голосом, ответ Сесилии был услышан не только им, но и многими во Дворце. На следующий день его обсуждала вся страна. Мало-помалу у островной общественности сложилось убеждение, что супруга Президента вынашивает кентавра. Это, тем не менее, впоследствии не подтвердилось.

Через надлежащее время Сесилия родила крепкого младенца мужеска пола с пухлыми щеками. Он нисколько не был похож на Вальдемара, и ничего лошадиного в нем также не было. В то же время сходство ребенка с Созонтом было разительно. О младенцах редко можно сказать, что они на кого-то похожи, но об этом младенце нельзя было сказать ничего иного. По желанию Сесилии назвали его Ипполитом, что означает распрягающий коней. Сама же Сесилия к тому времени также в значительной мере разнуздалась и скрывать свою связь с Созонтом не считала нужным.

В честь рождения президентского первенца был устроен торжественный прием, на котором присутствовали важнейшие люди Севера и Юга. Ко всеобщему изумлению, на приеме оказалась и Варвара, пришедшая на торжество в сопровождении своей заместительницы Вассы. Счастливые родители заметили их уже тогда, когда, расталкивая толпу, Васса прокладывала своей начальнице путь к супругам.

Вальдемар помнил об обещанном Варварой подарке и допускал два возможных приношения: остро заточенный нож или девятиграммовую пулю. Зная Варвару, он склонялся скорее к пуле, потому что бывшая его соратница стреляла без промаха. Обуреваем этими мыслями, незаметно для себя Вальдемар оказался за спиной Сесилии.

Варвара приближалась, и теперь Вассе не надо было раздвигать стоявших: приглашенные сами шарахались от них, освобождая путь к бывшему суженому Варвары. Последние шаги воинственные женщины сделали уже в полной тишине. Остановившись, Варвара сказала Вальдемару:

Ты помнишь, я обещала вам подарок? Я отложила его до дня, когда у тебя появится первенец, чтобы убить вас троих, и колебалась лишь между ножом и пулей, склоняясь душой к последней. Но вот я пришла, и руки мои пусты. Ты жалок, и жизнь твоя жалка. И лучшим наказанием для тебя будет оставить тебе твою жизнь, так что не жди, что я тебя от нее избавлю.

Кто вы, прекрасная незнакомка, спросила у Варвары Сесилия. Что мой супруг жалок, известно всем, но вы подобрали какие-то особые, проникновенные слова.

Я – смерть его, ответила Варвара, которая гнушается к нему даже подойти, а потому оставляет его живым.

Мне кажется, дорогой, здесь уместно показать какой-нибудь фокус, обратилась к Вальдемару Сесилия, но супруг ее только развел руками. Теперь, оказывается, ты не способен даже на фокус.

Сесилия улыбнулась Варваре:

Очень жаль, не правда ли?

Жаль, но не очень, ответила Варвара.

Развернувшись, она строевым шагом пересекла залу и, сопровождаемая Вассой, исчезла в дверях. По зале пронесся вздох разочарования, ибо присутствовавшие рассчитывали на большее.

В лето десятое правления Вальдемара на Остров привезли рабочую силу. Никто не знал происхождения этих людей, ни их языка, ни имен, ни нравов. Было лишь известно, что они неприхотливы и работают за весьма небольшие деньги. На их прибытии настояли иноземные компании, поскольку не находили в островитянах означенной неприхотливости и желания работать за бесценок.

Рабочая сила жила в бараках и питалась тем, что ей привозили хозяева. Сила эта не вызывала у островитян плохих чувств, одно лишь удивление. В жизнь Острова эти люди не вмешивались и общались только друг с другом на своем языке. Ходили в выданных им одинаковых робах, и лица их в глазах островитян были так же одинаковы. На приглашение в гости приехавшие вежливо улыбались и показывали на свои бараки, так что было неясно, что означали движения их рук: запрет ли выходить из барака или предложение пригласить в гости весь барак. Вскоре про них забыли.

Парфений

Мы с Ксенией чувствуем всё большее расположение к Леклеру. Вначале он казался нам талантливым, но поверхностным. Это не упрек. Талантливо изображать поверхность может далеко не каждый. Он мог бы рассказывать и о чем-то другом, но ужасно зависит от зрителя, спонсоров, рекламы. Он связан со столькими людьми и организациями, что непонятно, о чем идет речь – о творчестве или производстве. Так я думал – до бури, пронесшейся над съемочной площадкой.

Не сомневаюсь, что всё начиналось как постановка. И эта безразмерная кровать, и птенчики в халатах были ее элементами. Зрители – мы с Ксенией. Боясь получить отказ, Леклер не стал описывать нам свои идеи, а решил показать их: проживите ту жизнь, которую не прожили. Посмотрите, как могло бы быть. Неужели он думал, что нас это привлечет?

Есть, однако, и другая версия: Леклер убеждал не нас. Он хотел, чтобы мы переубедили его. Видимо, почувствовал, что фильм, который он задумал, не срастается с нами.

На следующий день, когда мы гуляли по Лувру, Жан-Мари вдруг сказал:

– В конце концов, я добился того положения, когда могу снимать так, как хочу. И никто не посмеет мне возразить.

Сказано это было возле Моны Лизы: режиссер в нем неистребим. Мы, созерцающие картину, и он, стоящий к ней спиной. Показывает на нее через плечо:

– Джоконду можно приблизить к нашему времени – нарисовать смеющейся, и в этом будет больше драйва. Но ведь она улыбается. Точнее, почти не улыбается – и тем интересна.

Уже в машине Леклер вернулся к этому разговору. Сказал, что решил сменить регистр и – перейти из своего в наш. Для этого ему нужно понять, какой он, наш.

Сказал, что рискует, но риск невелик: это всего лишь провал фильма.

Ксения

После съемочного дня к нам в гостиницу заезжает Жан-Мари.

С порога сообщает, что картина будет совсем не такой, какой виделась ему вначале. Будет не только о нас с Парфением – о чем-то гораздо большем.

Повествование об Острове Леклер рассматривает как метафору истории государства вообще. Может быть, даже всемирной истории. Эта мысль уже мелькала в его прежних разговорах с нами, а сейчас он в ней утвердился. В одном из своих измерений даже Библия – это тоже история, с ее светлыми и темными эпохами.

Мы сидим за низким стеклянным столиком. На нем ваза с фруктами. В тесном кругу фужеров графин с яблочным соком. Жан-Мари просит нас ответить на один важный для него вопрос.

– Есть жизнь Острова и вещи, которые мне в ней понятны. Например, Власть. – Жан-Мари берет один из фужеров и устанавливает в центре столика. – Власть осуществляет себя в Истории.

Рядом с первым фужером появляется еще один. Леклер тянется за третьим и четвертым.

– История Острова протянута между Пророком и Историком. И всё это, – рука Жана-Мари зависает над всеми фужерами, – функционирует как единая система. Какое место в этой системе занимаете вы? Я знаю, что место это велико, – но где оно?

Несмотря на перемещение посуды, вопрос непонятен ни Парфению, ни мне.

– Вы не пророки, не историки и давно уже не Власть – кто вы? – Жан-Мари ставит фужеры на место. – Ответ на этот вопрос – ключ к фильму. Кем вы себя на Острове ощущаете? Воплощением Истории? Духом вашего народа? Хранителями?

– Теми, кто живет несколько дольше, чем принято, – улыбается Парфений.

Леклер утомленно откидывается на спинку стула.

– А почему вы живете так долго? – спрашивает он. – Или, скорее, так: для чего вы живете так долго? Вы же не могли не задавать себе этот вопрос! Задавали ведь?

Парфений грустно смотрит на Леклера.

– Задавали.

– И в чем же состоит ваш ответ?

– В том, что спрашивать об этом нужно гораздо выше.

В лето двенадцатое правления Вальдемара на Острове начались реформы. Услышав в этом слове упоминание о форме, Президент решил начать именно с нее. Прежде синяя, военная форма стала зеленой, квадратные носы кирзовых сапог заменила лодочка, на пуговицах военнослужащих появилось указание рода войск, звёзды на погонах укрупнили, а честь разрешили отдавать, будучи без головного убора.

В учебных заведениях невоенного свойства цвет формы, напротив, поменяли с зеленого на синий, на бляхах ремней у учеников появился герб государства, у учениц же существенно изменился покрой передника.

Близкие к правительству издания отмечали глубину и необратимость реформ.

Но этим преобразования не ограничились. Правостороннее движение решено было сделать левосторонним, что вызвало неподдельное беспокойство у фельдмаршала Серапиона. Он предупредил, что, будучи неподготовленной, такая реформа приведет к многочисленным жертвам. Выходец из народной среды, он напомнил пословицу:

Немудрено голову снять, мудрено приставить.

К несчастью, пословицы никто не услышал. Дорожное движение в стране изменили за сутки до объявления об этом. Разметку на дорогах сменить также не успели, рассудив, что не откладывать же реформу из-за такой малости. Как и предупреждал Серапион, последовали жертвы.

Заключительной реформой стало введение в стране поста вице-президента. Нововведение Вальдемару подсказал тесть, предложив назначить на этот пост дочь свою и жену Вальдемарову Сесилию.

Парфений

Сегодня вечером нам в Париж позвонил Филипп. Он нашел хорошую иллюстрацию для издания – блаженный Иероним. Пещера. Свиток. Лев. Эта фреска находится прямо над могилой Агафона.

Мы говорим по громкой связи.

– Над могилой Агафона? – Ксения удивлена. – Я помню эту фреску: она на противоположной стене.

В голосе Филиппа появляется терпение. Он подробно описывает место расположения фрески. Левый придел, несущая стена храма. Но. Ксении кажется, что Агафон был погребен в правом приделе. Она в этом убеждена. И я думаю, что она права.

– Хорошо, буду выяснять, – кротко говорит Филипп.

Может, и не будет – такой у него голос.

Он позвонил через два часа. Взволнован.

– Представляете, Агафон действительно был похоронен у противоположной стены! Во время реставрации собора при Власе захоронение перенесли. На его месте Власу захотелось установить скульптуру пчелы. Вы понимаете, что это значит?

– Понимаю. Мы искали не в тех голосниках.

– Вот именно! Просто в министерстве культуры о перезахоронении не помнили.

Разумеется, не помнили. У них много других дел.

Вальдемар от реформ быстро устал, да и государственные дела в целом волновали его всё меньше. По вечерам он смотрел сериал Коломбо и в опасных для здоровья количествах пил пиво. В одной из серий Вальдемар увидел достойный удивления фокус с гильотиной.

Фокусник клал свою голову под нож, нож падал, но не причинял лежащему вреда. Всё дело было в защелке, которая незаметно устанавливалась на гильотине и препятствовала падению лезвия. Падала пустая рамка, при этом зрителям казалась, что падает нож. Этот фокус был использован для убийства фокусника. Ознакомившись с действием механизма, некий злодей переключил защелку, и гильотина сработала согласно своему прямому предназначению.

Вальдемар велел изготовить для него такую же гильотину и усиленно репетировал, чтобы показать новый фокус на праздновании Дня Острова.

Сериал Коломбо, однако, смотрел не только он. Как было установлено впоследствии, перед самым выступлением Вальдемара защелка была снята с безопасного положения, и на глазах у празднующих соотечественников Президент лишился головы. Голова покатилась по помосту, и Сесилия остановила ее изящным футбольным движением.

На следующий день состоялось заседание Конституционного суда, объявившего, что, при невозможности исполнения Президентом своих обязанностей, таковые по закону возлагаются на вице-президента. Конституционному суду надлежало установить эту невозможность.

На большом экране появлялись фотографии вчерашнего события, а председатель Суда водил указкой по экрану. Вспомнив мрачную пословицу, приведенную Серапионом, судья отметил, что приставить голову Президента к его телу и в самом деле невозможно. В то же время исполнение президентских обязанностей без головы в равной степени исключалось. Эти соображения привели судью к выводу, что Вальдемару надлежало должность оставить, а свои полномочия передать вице-президенту. В заключение судья позволил себе пошутить, сказав, что власть, подобно голове Вальдемара, упала к ногам Сесилии.

Почувствовав, что сложилась непринужденная, почти дружеская атмосфера, пошутила и Сесилия. Она сообщила, что на самом деле ее покойный муж давно потерял голову, но это не мешало ему править страной.

Впрочем, сказала Сесилия, если вы настаиваете, я готова принять власть.

Судья настаивал. Он напомнил присутствующим, что в течение года в стране должны быть проведены новые президентские выборы. Чтобы не допустить вакуума власти, Сесилии следовало немедленно вступить в должность и заняться подготовкой выборов. Согласившись, что нет ничего хуже вакуума, Сесилия приняла президентские полномочия.

Парфений

Около трех часов ночи звонит Филипп. Нашли пророчество. Там, где и предполагалось, – в одном из голосников над первоначальным захоронением Агафона. Филипп выдыхает и просит прощения за то, что разбудил. Какое там прощение…

Я кричу:

– Что там?!

Филипп начинает было читать, но спотыкается. Я прошу сфотографировать текст и прислать мне на телефон. Через пять минут пророчество у нас.

Текст оказывается совсем небольшим. Бумага основательно подпортилась, но с некоторым усилием написанное можно разобрать. Почерк точно Прокопиев. В том, что это пророчество Агафона, не остается никаких сомнений. Я не знаю, сколько раз мы с Ксенией его читаем. Пятьдесят? Сто? Обсуждаем каждое слово. Все слова понятны. Этого нельзя сказать о пророчестве в целом. Привожу его полностью:

Агафона Впередсмотрящего прорицание о грядущих временах

Я, недостойный Агафон, обращаю свое слово к потомкам. Говорю о наступающих и, возможно, последних временах Острова нашего в надежде, что слово мое явится во благовремении.

Откроетесь миру, и будет это вам во благо. Но сказано ведь, что есть время обнимать и есть время уклоняться от объятий. Наступят дни, когда охватят вас недуги и благо обернется вредом, ибо от своих недугов не избавитесь, а чужие приобретете.

И наводнят Остров чужеземцы. Вы же пребудете меж ними, яко вран на нырищи. Беда ваша, однако, будет не в чужеземцах, а в вас самих.

Ибо умножится разврат, а вы ожесточитесь и начнете теснить друг друга. И вспыхнет между вами великая вражда, и поднимет руку брат на брата и сын на отца.

Земля же, чуткая к ожесточению человеков, сама ожесточится.

Час испытания настанет, когда явится камень, который не умягчить ничем, кроме как козлиной кровью.

И земля сотрясется, и воспламенится черная вода на Севере, и потечет пылающая вода на Юге.

И будет лететь пепел с небес, и сердца ваши обратятся в пепел.

И не сможете молить Господа о спасении, ибо отвернет Он от вас лице Свое.

И если не обретется среди вас трех праведников, чтобы взойти на Гору и говорить с Ним, пребудет жизнь ваша в дыму и мраке.

Глава двадцать вторая

Сесилия

В лето правления Сесилии Остров готовился к выборам. Это были вторые выборы в стране, и островитяне располагали уже некоторым опытом. Опыт подсказывал им, что выборы, несомненно, влияют на течение жизни, но влияние это имеет свои границы. Точнее говоря, выборы определяют имя Президента, но не его решения. Наиболее проницательные граждане высказывали даже догадку, что победивший на выборах Президент делает то, что делал бы и любой непобедивший, случись ему победить. Кто-то вспомнил рассказ незабвенного епископа Геронтия о вороне и сыре, но такое воспоминание было признано неуместным и даже вредным.

Исполнение Сесилией обязанностей Президента мало что изменило в ее жизни. Она по-прежнему ездила верхом и проводила свободное время с Созонтом, рассматривая при этом всё свое время как свободное. Подготовкой к выборам занимались люди, присланные на Остров ее отцом. В необходимых случаях они подписывали у Сесилии те или иные бумаги, не обременяя ее лишними подробностями и пояснениями. Лишь однажды она спросила, кто будет Президентом. Услышав, что, по всей видимости, Созонт, Сесилия захлопала в ладоши и больше уже ни о чем не спрашивала.

Ее немного огорчало, что теперь Созонт часто ездил на встречи с избирателями, отвлекаясь от совместных занятий верховой ездой. Сесилии, однако, объяснили, что поездки – дело временное, и что, когда Созонт будет Президентом, в жизнь их вернется прежнее спокойствие.

Нужно отметить, что этим поездкам был не рад и сам Созонт, первое время стеснявшийся выступать. Человеком он был немногословным и в прежней своей жизни беседы вел преимущественно с лошадьми. Словарный запас его был невелик, ибо невелик он и у лошадей, знающих лишь главные команды. Поскольку же команды важны и для исполнения президентской должности, присланные с Большой земли люди считали Созонта небезнадежным. В конце концов дело пошло на лад, и он постепенно разговорился.

У Созонта оказалась хорошая память, так что он без труда заучивал предвыборные выступления, а также ответы на часто встречающиеся вопросы. Присутствовавшие на встречах помощники всегда могли его поддержать: так происходило, когда вопросы касались подробностей. В подобных случаях он простирал руку, словно смиряя коня, и говорил, что такие вещи лучше известны его помощникам. Всем было понятно, что этот человек мыслит по-крупному, и величавое незнание мелочей в глазах избирателей приподнимало его над буднями.

Парфений

Ездили сегодня на съемочную площадку. Там снимался эпизод о том, как князь Аверкий, дядя Ксении, пытался поменять мне жену. Декорации храма, мерцание свечей, разлитая в воздухе напряженность. Дядя мне очень понравился: вдохновенный интриган. Беспримесное зло. Хочет вместо Ксении посадить на престол свою дочь. Дядя называется…

Хорош и актер, играющий меня: взволнован (пот на лбу), готов к решительным действиям. Движением пальца подзывает начальника стражи. Полудвижением. Не подзывает даже – у него лишь мелькает мысль, а начальник уже рядом. Дядю на выходе – схватить. Можно и дочь, так надежнее.

Камера скользит по стене храма. Чудо Георгия о змие. Георгий. Змий. Крупный план Аверкия, змия.

Всё решилось без вмешательства стражи – не могло не решиться. Силой нашей с Ксенией любви.

В те же дни состоялось бракосочетание Созонта и Сесилии. Свадьба отличалась роскошью и большим количеством приглашенных. Церемонию устраивали те же люди, что занимались предвыборной кампанией жениха. Экипаж молодых был запряжен двенадцатью белыми лошадьми, которые, по мысли устроителей, символизировали целомудрие и приверженность брачующихся семейным ценностям.

Лошади были предоставлены также гостям, что вызвало в их рядах некоторое замешательство, поскольку не все из них умели ездить верхом. Созонту и Сесилии, однако же, хотелось открыть приглашенным радость верховой езды, каковая (радость) для многих обернулась печалью.

Грузные и неповоротливые, при большом стечении народа гости безуспешно пытались взобраться на своих скакунов. Их немедленно окружали зрители. Стоявшие слева от лошади приподнимали всадников и вставляли им ногу в стремя, в то время как стоявшие справа хватали их за руки и втаскивали в седло. Взобравшихся под всеобщий хохот именовали посаженными отцами. Уже будучи верхом, эти наездники двигались в свадебной процессии с напряженными лицами и с теми же лицами то и дело соскальзывали вниз.

По количеству участвовавших лошадей эта брачная церемония превзошла все предшествующие и немедленно получила имя лошадиной свадьбы.

Ксения

В ночь, когда нашли пророчество, мы с Парфением больше не сомкнули глаз. То, что несколько веков считалось утраченным, теперь явлено миру. Мы читаем его раз за разом – и всё не можем остановиться.

Агафон надеется, что пророчество станет известно во благовремении. Надежда такого человека крепче твердого знания. Из этого следует, что сообщение обращено к нам сегодняшним и всё, что в нем говорится, должно исполниться в обозримом будущем.

Нам страшно.

Утренние парижские газеты выходят уже с сообщением о пророчестве. Его дают там одной строкой, но обещают, что подробности последуют. Об Острове в Париже представление смутное, но о пророчестве знают все. Об этом много писалось: здесь любят исторические загадки.

Почти в каждой газете содержится упоминание о том, что мы с Парфением в Париже и, несомненно, проясним ситуацию. Нам звонит директор отеля и сообщает, что в холле уже собралась толпа журналистов. Каковы будут наши пожелания?

Наши пожелания – никого не видеть. Мы пока не в состоянии что-либо комментировать. Директор обещает выставить у нашего номера службу безопасности.

Через час приезжает Жан-Мари. Мы просим, чтобы его пропустили к нам. Режиссер на взводе. Никогда еще его будущий фильм не имел такой рекламы.

– Я уже читал пророчество по-французски, – говорит он, – но не всё понял. Может быть, это особенности перевода?

– Это особенности оригинала, – отвечает Парфений.

На самом деле пророчество нам с Парфением понятно – или почти понятно. Непонятным мы называем то, во что не хотим верить. Нам кажется, что, если мы будем толковать его строка за строкой, всё осуществится. Честно объясняем это Жану-Мари. Он кивает. Попытается понять всё самостоятельно. Встает и прощается.

– Беседа с Ним – это ведь попытка оправдания Острова? – Леклер встает. – Если не возражаете, сделаю беседу финальной сценой.

Парфений внимательно смотрит на режиссера.

– Да, эта сцена вполне может стать финальной.

В дверях Леклер оборачивается:

– Я бы сказал, что оправдание Острова – это вы.

Исчезает.

Подобно тому, как это было на прежних выборах, к Острову потянулись суда с портретами Созонта. Портреты подчеркивали трудолюбие кандидата, его безграничную честность, столь же безграничную любовь к детям и лошадям.

Снимков в театре и библиотеке на этот раз не было, зато лошади присутствовали многообразно: с кандидатом на спине они брали барьеры, были ведомы им под уздцы и даже становились на дыбы в тщетном стремлении сбросить могучего седока. Фотографии всадника на вздыбившемся коне, привставшего в стременах с вытянутой вперед рукой, изображали уже, казалось, не учителя верховой езды, но памятник императору, ибо все императоры скакали именно так, и лошади под ними предпочитали перемещаться на двух ногах. Вытянутая вперед рука обещала усмирение не только лошади, но и всех, чьи злоупотребления стояли на пути прогресса.

При всём разнообразии кандидатов и их многоразличных умениях, в умении сидеть на лошади с Созонтом не мог сравниться никто. Созонтова гордая осанка, рубленый профиль и природное немногословие быстро снискали ему любовь в народе.

Вначале континентальные помощники заставляли Созонта заучивать длинные речи, но, поняв, что сила его в немногословии, начали писать для него выступления короткими, звучными фразами, похожими на команды в манеже.

Выросший в крестьянской семье, Созонт привлекал прежде всего крестьянство, составлявшее значительное большинство островного населения. Когда это стало очевидно, по стране начали расклеиваться фотографии Созонта в косоворотках и смазных сапогах. Он трепал лошадей по холке, запрягал их в телеги, груженные сеном, а иногда и просто беседовал с ними, по-доброму и проникновенно.

Его завистливые соперники говорили, что с тем же якобы успехом можно выбирать в президенты лошадь, но и это не отпугивало избирателей. Они вспоминали, как во время о́но страну возглавлял Повелитель Пчел, и теперь находили то время не самым худшим. Ко дню выборов было уже очевидно, что следующим Президентом Острова станет Созонт.

И он им стал.

Ксения

Жан-Мари спросил:

– Как вам жилось у тети, в доме на Побережье?

Отвечаю:

– Это был просторный каменный дом: в этих краях добывали камень. Потому дома на Побережье стоят до сих пор, в то время как многие части Города, по преимуществу деревянного, не сохранились.

Зимой я любила приходить в поварню и смотреть, как пунцовая от огня повариха готовила нам обед. Помню ее толстые руки, оголенные до локтя. Сама повариха была необъятной и наполняла собой всю небольшую, в общем, поварню. На месте, где она стояла, половицы были продавлены, зато отсюда она умудрялась доставать любую вещь. Руки были единственным, что оживляло ее неподвижность.

Я сидела на скамеечке, привалившись спиной к печи. Иногда там же засыпала, а просыпалась уже в своей комнате: эти руки относили меня туда.

Тетушка Клавдия любила повариху. Она уже тогда не была хрупкой, моя тетя, и ей, возможно, нравилось, что они с поварихой соразмерны. В других люди ценят прежде всего отражение себя.

По дому, конечно, во множестве перемещалась и худая прислуга. Движение худых суетливо, неубедительно и часто лишено цели. Тетушка Клавдия знала, что если уж повариха куда-то направляется, то на то есть веские основания. Прочая же челядь сновала по дому, переносила что-то с места на место. Не исключаю, что перемещение движущихся не всегда было осмысленно, но всегда доброжелательно.

Проходя мимо, эти люди трепали меня по волосам или, присаживаясь на корточки, говорили со мной о чем-то. Иногда угощали сладостями. Называли Вашим Светлейшим Высочеством. Если Светлейшее мне казалось соответствующим моему облику, то Высочество вызывало краску на щеках. Такое обращение казалось мне авансом: я очень хотела быть высокой.

Таким же высоким в будущем мне виделся и Парфений. В моих детских фантазиях мы стояли двумя тонкими, тянущимися друг к другу деревами. Соприкасались лбами, сплетались руками. Между нами, маленькая и толстая, пребывала тетушка Клавдия. Находясь в этой арочной композиции, она поворачивалась то ко мне, то к Парфению, напоминая горшок на гончарном круге. Мы же смотрели друг другу в глаза, как бы забыв о Клавдии.

Летом в дом тетушки привозили Парфения. То, что сейчас стало пляжем, было тогда пустынным песчаным пространством. Сквозь нынешние лежаки и тенты я вижу тогдашний берег и нас, гуляющих. Там, куда волны уже не докатываются, мы строим свои замки; все они немного напоминают княжеский Дворец. Граница волны подвижна, и замки в конце концов разрушает стихия. Какое-то время они еще стоят сглаженными песочными руинами, но потом исчезает и это.

Сейчас много песочных замков. И много строителей: согнулись (хрупкая линия позвоночника) над своими сооружениями, сидят перед ними на корточках и по-утиному, на корточках же, их обходят. Впрочем, после шести вечера здесь опять пустынно. Пляж – во всех смыслах явление временное.

По вечерам сидим в заросшей виноградом беседке. Пьем горячее молоко с медом, слушая тягучее повествование нянек. Рассказы их бесконечны и продолжают друг друга. А мы, стало быть, сидим, взявшись за руки, и, предназначенные друг другу, испытываем счастье. Мы уже тогда знали, что это счастье. Догадывались почему-то, что в такой полноте больше его не испытаем.

Глава двадцать третья

Созонт

Первое лето правления Созонта выпало на год Лошади по восточному календарю. О восточном календаре никому на Острове прежде не было известно. Зная, однако же, Созонта, все понимали, что этот год не мог быть никаким другим.

Такое календарное явление Президент решил отметить с невиданным доселе размахом, учредив на Острове Международные лошадиные игры, призванные собрать если не всех живущих на планете наездников, то по крайней мере значительную их часть. На подготовку события были брошены все денежные средства и людские силы Острова. В стране начали строиться многочисленные манежи, а в столице в самые короткие сроки был возведен огромный ипподром.

Несмотря на круглосуточную работу, с самого начала было понятно, что в год Лошади игры провести не удастся. И тогда президентским указом ближайшее десятилетие было объявлено десятилетием Лошади. Отныне строителей не ограничивало ничто, кроме нетерпения Президента, но оно было велико.

Утро Созонт начинал с объезда строек и связанных с ними производств. Тем же он занимался и всю оставшуюся часть дня. Всё, что было связано с лошадью, доставляло Созонту неизмеримую радость. Присутствие лошадей виделось ему во всём, и его пытливый ум угадывал его даже в вещах неочевидных.

Так, при посещении завода железобетонных изделий, поставлявшего материалы для строительства, вгляд Созонта упал на старика-бухгалтера Фирса. Фирс был невелик ростом и кривоног. Прервав выступление директора завода, Президент подошел к бухгалтеру и спросил:

Кавалерист?

Подслеповатый Фирс, расправив протертые нарукавники, ответил:

Так точно.

И щелкнул каблуками.

Из задних рядов послышался сдавленный смех. Все знали, что в разное время человек этот испробовал много занятий и служил даже экспедитором коньячного спирта. В свободное же время увлекался карточной игрой и подделывал ценные бумаги. Кавалерия была, пожалуй, единственной не хоженной Фирсом стезей.

Кратким общением с Фирсом Президент остался чрезвычайно доволен и отметил, что в изготовлении железобетонных изделий ведущую роль должна играть кавалерия. По старой островной традиции это замечание Президента в тот же день было вывешено над заводскими воротами.

Через неделю бухгалтер был приглашен в президентский Дворец, где ему вручили орден Островной доблести и назначили персональную пенсию. Захмелев на торжественном банкете, орденоносец стал неожиданно рассказывать об особенностях транспортировки коньячного спирта по железной дороге. В дубовых бочках, по его словам, сверлились небольшие отверстия, из которых по трубке отсасывался спирт. Впоследствии отверстия забивались щепой и замазывались глиной. На станциях бочки щедро поливались водой, отчего они разбухали и тяжелели. Такая мера позволяла доставлять продукт в его изначальном весе.

Лица гостей церемонии постепенно вытягивались, поскольку не всем было понятно, в связи с чем звучал этот рассказ. К счастью для награжденного, в момент повествования Созонт был отвлечен разговором. Закончив его, Президент спросил, есть ли у Фирса личные просьбы. Орденоносец, успевший к тому времени несколько протрезветь, попросил ввести в стране конное сопровождение ликеро-водочных грузов. Просьба была немедленно удовлетворена.

В лето четвертое правления Созонта на Острове состоялись Международные лошадиные игры. Со всех уголков земли съехались пятьдесят тысяч всадников. В течение десяти дней они являли зрителям свое искусство. На церемонии закрытия было объявлено, что из пятидесяти тысяч участников любой желающий вправе остаться на Острове и получать достойное довольствие деньгами и кормами.

Участники игр приехали по преимуществу из мест, где не хватало ни денег, ни кормов, так что остаться согласились все пятьдесят тысяч, которые при записи странным образом выросли числом до семидесяти тысяч. Из означенных лиц был составлен отряд быстрого кавалерийского реагирования.

Уже вскоре, однако, у отряда возникли сложности с местным населением. Связано это было с тем, что кавалеристам не было в точности указано, на что именно им следует реагировать. В свою очередь, реакция их на островитян, в особенности же на островитянок, вызвала на Острове неудовольствие. Многие жители потребовали жестких мер в отношении кавалеристов.

Я, грешный, боюсь, что это не приведет ни к чему хорошему. Подавление того, кто живет с тобой на одном пространстве, пагубно прежде всего для того, кто подавляет, потому что его же и разрушает. Согласно островной поговорке, борясь с драконом, сам становишься драконом. Иные могут спросить: какой же выход?

На этот вопрос у меня нет ответа. Может быть, и выхода нет.

Что вызывает перемещение народов? Что было причиной их великого переселения в IV–VII веках – поиск жизненного пространства? Безотчетная тяга к движению? Любопытство? Александр Македонский дошел со своим войском до Индии, видеть желая край земли, но объяснение это мне всегда казалось неубедительным. Ныне же, уподобясь Екклесиасту, предположу, что есть время оставаться на своей земле и есть время уходить в другую. Например, в нашу.

Парфений

Жан-Мари хочет больше узнать о характере наших с Ксенией отношений.

– Какие, – спрашиваю, – могут быть отношения между частями единого целого?

Леклеру трудно представить себе, насколько могут срастись два человека за три сотни лет. Даже за меньшее время могут. Мы одинаково мыслим, одинаково реагируем. Если требуется, отвечаем друг за друга на письма, потому что нет таких ситуаций, которых бы мы не пережили вместе. И вообще – нет таких ситуаций, которых бы мы не пережили.

Супружеские пары имеют только разное детство, но у нас и здесь всё иначе. Предназначенные обстоятельствами для объединения нашей несчастной земли, даже детство мы проводили в тесном общении. А те редкие моменты, когда были порознь, давно известны нам из рассказов друг друга.

Мы не только мыслим – чувствуем одинаково. Мне кажется, что, если, вопреки нашей мечте, кто-то из нас уйдет раньше, оставшийся здесь послужит его глазами и ушами, так что ушедший из заоблачного своего места жительства будет по-прежнему видеть теплый летний день и задумчивое колебание трав.

В пятое лето Созонтова президентства в стране появились сейсмологи с Большой земли. Изучив Гору на Юге Острова, они объявили, что вулкан может проснуться. Сейсмологи обратились к жителям деревень, окружавших Гору, и призвали их, по возможности, найти себе другое место для проживания. Возможности такой у жителей, разумеется, не было.

Сообщение свое сейсмологи сделали на рассвете, когда покидали Гору, так что на новость о пробуждающемся вулкане окрестные жители должным образом не откликнулись, поскольку и сами тогда только пробуждались. В сущности, в словах сейсмологов не было ничего нового, поскольку предупреждения такого рода звучали на Острове и раньше. Сейсмологи же отбыли в восточном направлении для дальнейших исследований.

С сейсмологами этими возникла некая неясность. Одни говорили, что видели их в восточной части Острова, пустынной, равнинной и далекой от сейсмических угроз. Другие утверждали, что прибывшие вовсе не сейсмологи, а геологи, и что посещение Горы было лишь прикрытием для каких-то иных целей. Поскольку целей их назвать не мог никто, обвинение сочли бездоказательным и о сейсмологах забыли.

В лето шестое правления Созонта председатель Континентальной нефтяной компании Бранд купил у островного государства те самые земли, на которых ранее якобы были замечены сейсмологи. Куплены земли были за бесценок, и когда покупателя спросили, зачем ему эта пустыня, он ответил, что ищет уединения. И хотя означенный Бранд прежде не обнаруживал склонности к уединению, ответ вызвал уважение.

Бранд стал получать множество писем в поддержку. Нашлись благочестивые люди, выразившие готовность основать свои скиты в пределах дневного перехода от скита брата Бранда. С одной стороны, это было бы поддержкой пустынножителю, а с другой, ввиду удаленности новых скитов, не нарушило бы искомого им уединения. Были и те, кто предлагал пустыннику помощь в строительстве храма, поскольку даже отшельник нуждается в исповеди и причастии.

Выяснилось, однако, что приезжий пустынножитель ни в чем подобном не нуждался. Скит его оказался комплексом современных сооружений, предназначенных для добычи и гранения алмазов. Да и подвизался в нем не Бранд, а многочисленные работники алмазных приисков.

Покупка земли, а главное, ее обоснование стали серьезной ошибкой Бранда и Созонта, если, конечно, считать, что Созонт участвовал в принятии решения. То, что Бранд, оказывается, не стремился к уединению, почему-то особенно задело островитян. Может быть потому, что любой остров есть уединение, и подобного рода объяснения в таких местах принимают с особым сочувствием.

Бранд был по-настоящему обеспокоен, потому что через год на Острове должны были состояться очередные выборы Президента. Он попытался объявить слова об отшельничестве шуткой, но это только усугубило положение, поскольку на Острове такими вещами не шутили. Созонт же не объяснял ничего, и немногословие его достигло невиданных прежде пределов.

В положенное время на Острове началась предвыборная кампания. Главной соперницей Созонта неожиданно стала Варвара. Внешний враг, которого она увидела в иностранных компаниях, казался ей гораздо опаснее тех, кого она называла северными соседями. Перемена, произошедшая в Варваре, удивила и Север, и Юг, однако харизма ее была столь велика, что в своей правоте Варваре вскоре удалось убедить всех.

Когда же к Острову в очередной раз потянулись корабли, груженные портретами главного кандидата, в порту им не дали причалить. И хотя после долгих переговоров суда всё же причалили, никакого выигрыша для Созонта от этого не случилось: все его портреты оказались в руках сторонников Варвары. Как и предполагалось, они появились на самых видных местах, но вид их не доставил Созонту радости, поскольку представляли они собой разнообразные коллажи.

Так, из всех конных изображений кандидата был вырезан собственно кандидат, а его голова оказалась приклеена на место головы лошади. Приставленная к лошадиному туловищу, голова Созонта обрела и в самом деле несколько конский вид. Густая грива, мощная челюсть, а главное, обнаженные в улыбке крупные зубы не оставляли сомнений в истинном происхождении кандидата.

Наибольшее внимание привлекал портрет, изображавший Созонта в виде лошади, верхом на которой сидел Бранд. Действие наглядной агитации усугублялось тем, что Варвара называла своего соперника не иначе как этот жеребец.

Речи Варвары отличались богатой образностью, яркими сравнениями и той полнотой чувства, какой не было у Созонта. Ее выступлений ждали, и каждое из них становилось событием, которое потом долго обсуждалось.

Главной страстью Варвары была теперь не независимость Юга, но полезные ископаемые. Она призывала к избавлению Острова от засилия иностранных компаний с их руководством и работниками. Обещая вернуть народу принадлежащие ему недра, не забывала и о склонном к уединению Бранде: таковое, по словам Варвары, ему предстояло обрести в тюремной камере.

Проголосовав в день выборов, результатов Созонт и Сесилия дожидаться не стали. Не предвидя для себя ничего хорошего, они использовали последний день президентства Созонта для того, чтобы беспрепятственно покинуть Остров, ибо к обещанному Варварой уединению не стремились.

Когда президентский самолет начал набирать высоту, Созонт обратился к соотечественникам в прямой трансляции. Поскольку текст обращения был ему передан уже в самолете, Созонт не успел его выучить и читал по бумаге.

Не заладилось у него с первой же фразы. Расценив сражение за президентский пост как жаркое, Созонт заявил, что его не проиграл. Не знакомый с текстом, он при этом ошибся в ударении и совершенно явственно прочитал жарко́е. Взрыв хохота на земле был столь оглушителен, что эхо его достигло самолета и заставило Созонта поправиться. Когда же он объяснял, что его убытие с Острова есть вынужденная мера, донеслось эхо второго взрыва: на этот раз смеялись над поправкой.

При упоминании о горьком хлебе изгнания в кадр вкатилась тележка с обедом. Ее тут же укатили и поставили на тормоз, но голодные глаза соотечественников рассмотрели всё. Передний план украшала креманка с черной икрой, с обезглавленного ананаса живописно свисали гроздья винограда, остальное же скрывалось в серебряных салатницах и супницах – среди прочего, возможно, и упомянутое жаркое.

Дальнейший текст в какой-то мере объяснял появление тележки: Созонт обещал островитянам сохранить себя до тех времен, когда потребуется его возвращение. Полностью исправить досадную оплошность это, однако, не могло, и осадок остался.

В заключение прозвучал загадочный призыв Выходите со стороны хвоста. Это высказывание было указанием Созонту, который, по мысли режиссера, должен был встать и уйти, оставляя свое кресло пустым. Высказывание стало популярным, и на Острове им охотно пользовались по самым разным поводам: благо, текст это позволял.

Когда подсчет голосов закончился, Созонт был уже далеко: в Бразилии, на лошадиной ферме в провинции Минас Жераис, купленной супругами заранее. С лошадьми Созонту было спокойно и радостно, и он понял, что обрел цель жизни. И удивился тому, что путь его к ней был так извилист.

По результатам голосования Президентом Острова была объявлена Варвара.

Глава двадцать четвертая

Варвара

В лето первое правления Варвары, в первый его день, последовал звонок от Бранда, и он был тоже первым. Бранд поздравил Президента со вступлением в должность и сказал, что надеется на продолжение сотрудничества с Островом. Как потом рассказала газетам Варвара, ответ ее Бранду был таким:

Сотрудничество наше может быть лишь в одном: вы возвращаете полезные ископаемые народу Острова.

Бранд предложил Варваре подумать и найти такое решение, при котором на Острове хватило бы места и ему, и ей. Когда же Варвара ответила, что, к сожалению, Остров только один, и ему, Бранду, на нем нет места, он сказал:

Значит, у нас будет два Острова.

Не прошло и недели, как стало известно, что многолетняя Варварина помощница Васса обвинила ее, Варвару, в небрежении к интересам Юга.

Удар был болезненным вдвойне. Варвару предавал человек, которому она доверяла как самой себе. Имело значение и то, что Вассу поддержало множество жителей Юга, в то время как Варвара была уверена, что Юг полностью на ее стороне.

Первый декрет нового Президента объявлял все полезные ископаемые Острова собственностью государства. Континентальной нефтяной компании предписывалось в кратчайшие сроки передать дела правительству страны и покинуть Остров.

Компания действительно покинула Остров, но лишь северную его часть. Южную часть она покидать не собиралась и продолжала разработку алмазных залежей. Алмазы не являлись для компании главным предметом добычи, но раз уж сейсмологи, оказавшиеся геологами, наткнулись на алмазы, компания не стала пренебрегать и ими. После декрета Вассы стало понятно, что выгнать Бранда с Юга Острова будет не так-то просто.

Парфений

Странная птица раскачивает ветку. В полете от дерева к дереву застывает белка. Дети в шапках из лопухов ступают по мягкому мху. В гуще деревьев полумрак, а на поляне солнечно. Прохлада сменяется теплом. Поступь первопроходцев осторожна, чувства обострены. Девочка срывает одуванчик, сдувает его седую шапку. На стебле выступает белый сок. Лицо щекочут невидимые нити. Лес редеет.

Дорога сопровождается подорожником. Приближающийся стук копыт смешивается с пылью. Лошадь в яблоках. Яблоко в руке мальчика. Он с хрустом откусывает. Протягивает девочке:

– Хочешь?

Она тоже откусывает.

Яблоко большое, и они едят его давно. Может быть, сто лет. Там, где откусывали сначала, белое превратилось в бежевое.

Дети прибавляют шаг. Стремительные странники, они идут по узкой полосе между двумя колеями. Пламенные паломники, спешат к невидимой цели, не ведая того, что земля – она как яблоко, что если по дороге идти долго, очень долго, то вернешься на прежнее место. Которое не будет прежним, потому что никого уже здесь не застанешь.

Жан-Мари бегло записывает услышанное, кое-что даже зарисовывает: глубокие колеи дороги, деревья по обеим сторонам. Несколько штрихов – и появляемся мы с Ксенией… Он, оказывается, неплохо рисует.

– Отличный кадр, – говорит Жан-Мари. – Мне нужны картинки для всех времен года – я еще не знаю, что войдет при монтаже. Остались ведь какие-то еще воспоминания?

Воспоминания – остались. У старых людей остаются только воспоминания.

В лето второе правления Варвары ею, Варварой, был отправлен ультиматум Вассе. Варвара требовала, чтобы Васса признала главенство государственной власти Острова и выполняла ее распоряжения. Она напоминала, что главным требованием в данное время является передача алмазных копей государству. При невыполнении приказов из столицы Варвара обещала принять надлежащие меры. Послание было кратким и жестким, как то и положено ультиматумам.

Ответ Вассы был еще более кратким, но не жестким, а, скорее, издевательским. Он не содержал обращения и подписи. В нем говорилось, что государство Юга само решит, как ему быть с его алмазными копями. В ответ на угрозы Варвары Васса лишь презрительно поинтересовалась: а то что будет?

Лишь получив ответ Вассы, Варвара осознала всю сложность положения, в которое попала. Ей стало ясно, что она замахнулась, не имея возможности ударить, что на деле у нее нет никаких возможностей заставить Вассу подчиниться. Островная Армия находилась в плачевном состоянии, в то время как было известно, что Васса собирает ополчение Юга. Ополчение, казавшееся вначале плодом воображения Вассы, росло со скоростью чрезвычайной, поскольку жесткие идеи имеют свойство захватывать умы. Харизму Вассы Варвара явно недооценила.

Ультиматум не только обнаружил слабость Варвары. Он стал началом многих прискорбных событий. Даже если полагать, что события эти так или иначе непременно бы состоялись, приходится признать, что ультиматум их ускорил.

Так, континентальные газеты, словно по команде, начали выражать сомнение в демократичности устройства островной жизни. Варвару стали обвинять в том, что она предпочитает разговаривать на языке ультиматумов. Недемократичным признавалось и отчуждение частной собственности в пользу государства. Грабительское отчуждение, написали, словно под копировальную бумагу, газеты.

Вслед за этим на Большой земле появилась серия статей и телевизионных программ, прославлявших особенные качества южан: миролюбие, трудолюбие, тягу к знаниям и нежелание смириться с многовековым игом северян. Северяне же, в силу природной аномалии, оказались воинственны, ленивы, не желали учиться и испытывали неуемную страсть к порабощению себе подобных. Узнав о существовании на одном острове народов столь различных, Континент не уставал изумляться такому природному явлению.

Подобно разорвавшейся бомбе, прозвучало выступление некоего Филона, уфолога с южного побережья Острова. С младых ногтей Филон предавался наблюдению за пришельцами из созвездия Южная Рыба, то и дело приземлявшимися недалеко от его родной деревни. Заметив пытливого отрока, инопланетяне быстро нашли с ним общий язык, подружились и временами катали его на неопознанных летающих объектах.

Они рассказали Филону, что в созвездии Южная Рыба давно проявляют интерес к Южной части Острова и даже мечтают установить с ней побратимские отношения. Юг привлекал гостей своей древней и ни на что не похожей цивилизацией, богатой кухней и народным творчеством. В последнем наибольшее впечатление на них производили загадки, отражавшие парадоксальность мышления южан.

В ответ Филон тут же загадал инопланетянам загадку: днем кусает, ночью плавает. Несмотря на все усилия, отгадать загадку пришельцы не смогли. Когда же Филон объявил разгадку, они были поражены ее простотой: вставная челюсть. На вопрос о том, где было изобретено это удивительное приспособление, юный уфолог отвечал, что, конечно же, на Юге Острова. Иначе отчего же, спросил он, у всех в этих краях вставные челюсти?

Двухголовых гостей Филон также ознакомил с крылатыми фразами Председателя Касьяна, которые с детства знал наизусть и выдавал за свои. Инопланетяне хлопали ему всеми шестью руками, хотя и признавались, что двух голов для понимания этих фраз им было недостаточно.

В минуту откровенности они признались Филону, что в свое время пустили на Остров два луча: один положительный, на Юг, и один отрицательный, соответственно, на Север. Тут-то ему и стало понятно происхождение высокой цивилизации на Юге при полном ее отсутствии на Севере. Многолетнее молчание о столь важных вещах Филон объяснил своим длительным пребыванием в созвездии Южная Рыба.

Сведения об облучении распространились по мировым информационным агентствам в течение дня, и всем стало ясно: северяне не виноваты в том, что они такие непривлекательные. Через день, однако, космическая тема исчезла из информационных сводок так же внезапно, как и появилась.

Позднее, спустя примерно месяц, по лентам информационных агентств прошло короткое сообщение о том, что Филон, оказывается, в созвездии Южная Рыба никогда не бывал, но все прошедшие годы провел в закрытом лечебном учреждении.

Тем временем публикации перешли к выяснению того, что́ в сложившейся обстановке можно сделать. Люди доброй воли отвечали: помочь Югу. Вздрогнув от неожиданного предложения, пресса растерянно спросила: как именно? И тогда впервые прозвучало холодное слово оружие. Люди доброй воли произнесли его не без сожаления.

Ксения

Темно: осенью рано темнеет. Еще тепло, и мы ужинаем во дворе дома тетушки Клавдии. На длинном дубовом столе – масляные светильники. В полном безветрии пламя и строго, и стройно. Предвосхищая Караваджо, оно выхватывает из темноты глаза, скулы, руки. Струится тихая беседа взрослых, от которой нам спокойно и даже немного сонно. Мы не хотим идти в дом, и прислуга выносит нам накидки. Сидим рядом, слушаем слова, которые неторопливо слетают с уст, не соединяясь друг с другом.

– Волнение на море.

– Говорят, на Большой земле сейчас гораздо холоднее.

– При желудочной боли надо пить растертый оникс. А вообще, конечно, нужно молиться.

По отдельности слова нам знакомы, но смысл речи ускользает от нас, тает в темноте дымом от фитиля.

Чувствуем, как чьи-то сильные руки уносят нас в дом.

Утро. Жан-Мари просил рассказать об осеннем утре. Желательно, на той же дороге, по которой мы шли летом.

Воздух резок и прян. Мы идем за телегой. Листья желты. Некоторые – даже не листья уже, а соединение нитей. Впечатывая их в сырые колеи, перед нами вращаются колёса. Некоторые листья, приклеившись к ободу, поднимаются на высоту колеса и снова опускаются на землю. Колёса обозрения. Скрипят и двигаются неравномерно, следуя медленным лошадиным шагам. Двигаются, кажется, отдельно друг от друга, будучи на самом деле неотделимы.

Мы садимся на телегу и вливаемся в общий ритм. Наши ноги качаются влево и вправо. Под нами – мягкое сено. Перед нами – убегающий путь. Наша поездка – прощание и печаль, потому что, идя вперед, следует оборачиваться, и прощаться, и печалиться.

Потерпев поражение в области международной, Варвара обратила свой взор на внутриостровную жизнь. Она жаждала срочной победы, которая смогла бы отвлечь всеобщее внимание от неудач на внешнем фронте. Варвара объявила, что наведет порядок железной рукой. Именно такое выражение ей хотелось употребить, и она его употребила.

Железная рука Варвары опустилась на головы иноземцев. Их неограниченное присутствие она объявила миной замедленного действия, которая взорвется годы спустя и перевернет Остров. Правительница указала на то, что иноземная рабочая сила есть прежде всего сила, которую нельзя недооценивать. Она не желает интегрироваться, и рядом с народом Острова вырастает другой народ.

Люди эти уже сейчас неспокойны, сказала Варвара, в дальнейшем же неспокойствие это будет только возрастать.

Глава государства запретила приглашать рабочих из-за рубежа, и эта мера вызвала у островитян сочувственный отклик. На том, однако, Варвара не остановилась, и издала распоряжение приступить к высылке иноземцев с Острова. Поскольку людям этим ехать было некуда, они ожесточились и перешли к глухому сопротивлению. Полиция отлавливала их на улицах, но сил ее оказалось недостаточно, и в действие была приведена Армия.

Среди островитян также нашлось немало добровольцев, которые присоединились к поимке приезжих. Иноземцы же, оставшиеся непойманными, начали брать жителей Острова в заложники, требуя освободить пойманных. Варвара призвала сограждан к терпению, сказав, что лучше справляться со злом в зародыше, чем впоследствии переживать настоящую войну.

Но происходившее с каждым днем всё больше такую войну и напоминало. Настоящее сражение произошло, когда армейские части попытались разоружить семидесятитысячный отряд кавалерийского быстрого реагирования, созданный Созонтом. Разоружить его не удалось, и с тех пор на приказы Правительства отряд не реагировал. Испанской рысью проскакал он через всю страну с Севера на Юг, а затем, словно разлившаяся ртуть, разделился на малые доли и растекся по Острову. Одни кавалеристы зарабатывали себе на жизнь, помогая в крестьянских хозяйствах, другие же добывали денежное довольствие и корм менее обременительными способами.

В эти дни Их Светлейшие Высочества Парфений и Ксения пребывали в Париже. Они обратились к Варваре с открытым письмом, в котором предупреждали, что избранный ею путь умножает ненависть и ведет к катастрофе. Такие действия, говорилось в письме, освобождают в людях то худшее, что в них есть. Признавая, что неограниченный ввоз рабочих являлся очевидной ошибкой, они предостерегали Президента от новых ошибок. Изменения, писали светлейшие князья, должны касаться общих правил, но не судеб людей.

В княжеском письме шла речь и об изгнании иноземных производств. По мнению Парфения и Ксении, прежде всего следовало разобраться, какие из них действуют во благо Острова, а какие нет, и только после этого принимать решение. Истина никогда не лежит на полюсах, утверждалось в письме, и исправление жестких решений другими жесткими решениями не приведет к гармонии.

Прочитав это письмо, Варвара пришла в ярость. Она обвинила княжескую чету в национал-предательстве, а также в дезертирстве с Острова. Пребывание Парфения и Ксении в Париже было расценено Президентом как бегство в страну, находящуюся с Островом в состоянии войны.

Варварины высказывания были немедленно распространены газетами и телевидением Острова, которые, опасаясь того, что кавалеристы отреагируют, открыли военные действия против престарелой пары. Нестройным хором они посылали Парфению и Ксении проклятия, каждый день публикуя всё новые разоблачения их предательской деятельности.

Так, порывшись в подшивках старых газет, корреспонденты явили миру давнее обвинение княжеской четы в растрате государственной казны, а также в растлении Парфением несовершеннолетней Лукерьи. На это известие с готовностью откликнулась островная полиция, которой давний вывод о сохраненной Лукерьей девственности показался подозрительным.

Предполагаемая жертва Парфения к тому времени уже давно покоилась на городском кладбище. Несмотря на протесты ее сына Сысоя, тело Лукерьи было извлечено из земли. Ничто в ее потревоженном прахе уже не указывало на наличие или отсутствие девственности, и Лукерью снова предали земле.

Дело, тем не менее, было направлено в суд, где состоялся один из самых громких процессов последних лет. На суде выступил Сысой, который заявил, что волновавший следствие вопрос о девственности его матери мог быть решен и без экспертизы. Ответом на него был он, Сысой, собственной персоной. Себя Сысой назвал плодом счастливого брака, заключенного между Лукерьей и человеком сходного с ней умонастроения через пять лет после расследуемых событий. Кроме того, выступая на суде, Сысой дословно привел высказывание матери о сути ее отношений с Парфением: никогда его не видела.

Сообщая об оправдательном приговоре, пресса подчеркивала изворотливость князя, сделавшего всё, чтобы замести следы и выдвинутое против него обвинение развалить. Островной полицией заведено было также дело о растрате казны, но после процесса о растлении его благоразумно не стали передавать в суд.

Подробное обсужение княжеских дел всколыхнуло островную общественность. Интернет наполнился нецензурной бранью, смысл которой состоял в том, что большинство населения давно чувствовало неладное: слишком уж праведными казались Парфений и Ксения. Из печатных выражений самыми частыми в этих публикациях оказались в тихом омуте черти водятся, волки в овечьей шкуре, а также некоторые другие образцы народной мудрости. Жизнь Парфения и Ксении пользователями интернета описывалась как нескончаемая череда растрат и растлений.

В окна княжеского дома на Побережье регулярно летели камни, а однажды была брошена бутылка с коктейлем Молотова. Пожар удалось потушить, и дом не сгорел целиком, но погибла библиотека.

Наблюдая за нынешним развитием истории, думаю: отчего так жесток интернет? Оттого ли, что пишущие там никому не ведомы? Оттого ли, что пишут те, кто не рожден для публичных высказываний? Прежде ведь всенародно высказываться могли лишь немногие, чье слово было взвешенным, а ответственность осознанной. Я и того не понимаю, отчего жертвой их стали светлейшие князья, от которых Остров не видел ничего, кроме любви и добра? Выражу мысль, которой и сам пугаюсь: может быть, так проявлялась народная любовь к ним?

Преследование Парфения и Ксении не осталось незамеченным и на Большой земле, где начали раздаваться голоса в их поддержку. Самым заметным стало, несомненно, выступление Бранда, объявившего, что он желал бы видеть княжескую пару союзниками. Вскоре, однако, последовал ответ несгибаемых старцев, из которого было ясно, что такой союз для них невозможен. Объяснение тому было кратким, но сокрушительным: Бранд виделся им немного проходимцем.

За это высказывание Их Светлейшим Высочествам также пришлось заплатить свою цену. Последовавший за их отказом день ознаменовался полным разворотом континентальной прессы. Парфений и Ксения, еще накануне бывшие оплотом гуманизма на Острове, в одночасье превратились во врагов прогресса, туземных князьков и воинствующих мракобесов. Для того ли они жили так долго, чтобы услышать это?

Кем они были и продолжают быть для нас всех? Ангелами-хранителями? Вряд ли, не человеческая это должность. Мыслю о пророчестве: может быть, всё объясняется тем, что Парфений и Ксения должны были дожить до его исполнения и поддержать нас, бессильных?

Многие ли, спрашивается, живут три с половиной сотни лет?

Отвечаю: немногие.

Парфений

Дети идут по заснеженной дороге, одеты в лисьи полушубки. Рыжее на белом. Пальцы в варежках собраны в кулачки – чтобы не мерзли. Снег с ветвей огромных елей то и дело съезжает вниз. Снег на дороге скрипит. Хранит их следы.

Подходят к Преображенскому монастырю. Идут вдоль могил по монастырскому кладбищу. Покойники, оторвавшись от загробных дел, машут им с заснеженных плит.

Осторожно, чтобы не задеть усопшего, мальчик очищает от снега ближайшую плиту. Князь Феодор, креститель Острова. Видя, что Феодор – с крестом, дети прикладываются к кресту.

– Почему ты молчишь? – спрашивает девочка.

– А всё, собственно, сказано, – отвечает Феодор. – Что же я могу еще добавить?

Дети расчищают надписи на двух соседних могилах: Константин и Фрол. При жизни они вели войну родословий.

– Мы теперь соседи, – смеется Константин. – Почти друзья. После смерти многое переосмысливаешь.

Фрол отламывает наклонившуюся ветку и сметает снег со своей плиты. Вид у него какой-то недовольный.

– А что нам делить? Наших легендарных прабабок? Ваших, кстати, тоже. – Фрол показывает на надгробия в начале ряда. – Кто-то мне может сказать, что́ находится в их могилах?

Съемка сверху инфракрасной камерой. Черно-белое изображение, состоящее по преимуществу из контуров. Во всех могилах лежат скелеты. Могилы Мелании и Иларии пусты.

Константин печально смотрит на Фрола:

– Вы становитесь брюзгой, мой друг.

– А где же могила Августа? – спрашивает девочка.

– Надо думать, в Риме, – говорит Фрол. – Он вообще оказался не очень родственным, наш дедушка Август… – Фрол оборачивается. – А это – к вам.

По кладбищенской дорожке медленно приближаются князья Михаил и Андроник. Поступь их легка, так что шаг их – скорее, скольжение.

– Ты постарел, сын, – обращается к мальчику Михаил.

Мальчик пожимает плечами.

– Дети мои, – говорит Андроник, – не волнуйтесь, ведь это видим только мы. Я рад, что вы так трепетно относитесь друг к другу.

– Очень трогательная пара, – кивает Константин. – Не сомневаюсь, что наше сообщество они только украсят. Здесь лежат очень разные люди, но все – князья. Князья! Пользуясь тем, что вы всё еще живы, можете сами выбрать для себя подходящее место.

– Мне кажется, это выглядело бы… – Фрол бросает еловую ветку на дорожку. – Ну, несколько бестактно.

Михаил промокает глаза платком.

– Знаете, я за них спокоен.

Тем временем обстановка на Острове накалялась. В Городе и его окрестностях стали появляться банды грабителей. Их составляли местные люди, а позднее и примкнувшие к ним кавалеристы быстрого реагирования. Разбойники валили на дороги деревья и, останавливая таким способом машины, грабили их владельцев без жалости. По вечерам злодеи врывались в театры, рестораны и игорные дома, и полиция, видя, как грабят посетителей, не отваживалась вмешиваться и уезжала прочь.

В лето третье правления Варвары на Остров упал метеорит. Он попал в одно из нефтехранилищ и воспламенил его, и огромный этот факел полыхал до тех пор, пока не выгорела вся нефть.

Некие же люди спросили у епископа Кирилла, что сие могло бы значить.

Епископ же отвечал им, что происходящее имеет два смысла. Первый физический и означает, что углеводороды предрасположены к горению. Второй, метафизический, ему и самому не до конца ясен, но не знаменует, по всей вероятности, ничего хорошего и заставляет вспомнить о пророчестве Агафона.

В те же дни на приисках Юга был найден невероятных размеров алмаз. Говорили, что таковых еще не рождали земные недра и не видели глаза человека. Весть об удивительном алмазе разнеслась по всему миру, и все изумлялись, глядя на его изображения. Иные же, не боясь охвативших Остров настроений, приезжали на прииски, где первое время, тщательно охраняемый, камень был выставлен для обозрения.

Подвергнутый огранке, алмаз именуется адамантом. Найденный же на Острове камень, хоть и не был обработан, светился, как после огранки, отчего и называли его адамантом. О свойствах адаманта известно то, что перед ним бессильны огонь и железо, так что можно бить его молотом, ввергать в горнило, жечь, и ничто его не вредит и не умягчает.

Уподоблю же сей камень сердцам тех, которые ничего ныне не чувствуют и не понимают, за добро не благодарны, недоступны ни умилению, ни благоговению, не смягчаются мольбой и не боятся угроз.

И если пытаешься расколоть адамант, он становится только тверже. Есть же на свете только одно средство, способное лишить адамант его твердости: козлиная кровь. Вымоченный в ней, камень теряет свои свойства и разбивается молотом на наковальне, но и то с большим трудом, а молот и наковальня при этом повреждаются. Найденный алмаз еженочно вымачивали в свежей и теплой козлиной крови, но так тверда была его природа, что сами камнесечцы усомнились в своих возможностях.

Но огранка камня уже никого не занимала. Все помнили слова пророчества об адаманте, и никто не произносил их вслух, потому что было страшно. И оттого, что он ничем не размягчался и не вредился, тоже было страшно. Размягчись камень хоть чуть, или отколись от него хоть малая грань, стало бы, конечно, немного легче. И было в адамантовой крепости что-то неумолимое, нечеловеческое и не землею рожденное.

В то же лето на Острове раздавались подземные удары, как будто кто-то огромный, будучи заперт под землей, отчаянно рвался наружу, а над вершиной Горы впервые за много столетий показался всеобволакивающий дым. И от этих толчков в срединных землях страны рухнула тюрьма, и часть заключенных погибла, другая же их часть, освободясь от оков, разбежалась по всему Острову. И, увидев происходящее, полицейские стали покидать свою службу, ибо в нынешних обстоятельствах не было занятия более опасного.

Кареты скорой помощи приезжали теперь только на вызовы из центральной части Города, поскольку она еще охранялась. Нередки были случаи, когда врачей вызывали с одной лишь целью: ограбить или отобрать у них наркотические снадобья. Через несколько недель скорая помощь не приезжала уже никуда.

На улицах появилось невиданное прежде количество проституток обоего пола. Они были голодны и дергали прохожих за рукава, предлагая им свои разрушенные пороками тела. Но и прохожих было немного, ведь после шести часов вечера мало кто отваживался выйти на улицу. Город вымирал.

В то же лето в южной части Острова в большом количестве начали швартоваться континентальные корабли. Они привозили современное оружие, которого были лишены островитяне, а также и тех, кто обучал обращению с этим оружием.

С прибытием оружия на линии соприкосновения армий начались первые бои, и брат поднял руку на брата, а сын на отца. Эти бои, однако же, несколько разочаровали обучающих искусству воевать, ибо оружие использовалось не во всех его блистательных возможностях, а в боестолкновениях отсутствовало надлежащее ожесточение.

Всё дело было в том, что с течением времени настроения на Юге начали меняться. Пусть в меньшей степени, но и южанам пришлось столкнуться с теми же бедами, что охватили Север, потому что для чумы не существует границ, особенно в пределах одного Острова. Жители Юга уже с меньшей силой стремились к победе над Севером. Воинственные кличи Вассы всё еще реяли в наэлектризованном воздухе, но прежнего отклика не находили.

Бранд и ему единомысленные, полные решимости вести войну до последнего островитянина, поняли, что та война, о которой им мечталось, уже невозможна. И тогда на Остров были посланы континентальные войска, призванные вернуть стране прогрессивное жизнеустройство.

Образ действия континентальным войскам был подсказан самой природой. Увидев, как долго и ярко горело нефтехранилище, подожженное метеоритом, они пустили в ход дальнюю артиллерию и начали обстреливать нефтеносный район. Через три дня он пылал, как огромная свеча, которую было видно даже с Большой земли. Дым от пламени был столь черен и густ, что им заволокло весь Остров. И Север, и Юг погрузились во тьму.

И отчаяние жителей Острова стало постепенно перерастать в гнев. Люди приходили на Главную площадь и открыто этот гнев выражали. Все понимали, что правительство давно уже бессильно на что-либо влиять, но гнев, как вода переполнившейся плотины, искал себе выхода и должен был на кого-то непременно излиться.

С каждым днем людей у президентского Дворца собиралось всё больше, и были они всё злее. В день, когда людское море залило не только Главную площадь, но и прилегающие улицы, островитяне потребовали, чтобы к ним вышла правительница Варвара.

Но Варвара не вышла.

Переодевшись в мужское платье, накануне ночью она бежала.

Ксения

В мае дети возвращаются к дому тетушки Клавдии. Через триста с чем-то там лет – время ведь летит незаметно. Идут, держась за руки, потому что не знают, что их в этом доме ждет.

Они идут по открытому пространству, и дом уже виден. За домом – море, такое же, как прежде. Вдоль дороги – еще свежая, не сожженная летним солнцем трава.

Иногда дети сходят с дороги и идут по траве. Из-под ног выскакивают кузнечики, по теплым камням скользят ящерицы. Трава в движении, но камни неподвижны. Если бы не камни, эту картинку смяло бы и унесло порывом ветра.

Дом, приближаясь, обрастает деталями. Появляются трещины, у самой земли – мох на стенах, ласточкины гнёзда под крышей. Ласточки вьются высоко в небе. Дети смотрят на них, задрав головы. У них с ласточками – общий дом.

Дверь открыта, зияет прямоугольной чернотой. Дети уже входят в дом. Они к нему еще приближаются, но уже входят.

Вот уже на пороге. Слева обрушивается что-то жестяное и катится по каменным плитам пола. Достигнув пределов качения, оборачивается эхом и бьется о стены. Ему вдогонку летит детский крик:

– Есть кто живой?

Хороший вопрос. Единственно возможный.

После крика – тишина, а после солнца – мрак. И неизвестность. Ноги, ощущая стыки плит, ведут в нужном направлении: у них своя память.

Слева – поварня, там чуть светлее от разведенного под котлом огня. Неторопливое бурление, матовый блеск водоворотов.

Их ждали до последнего момента – пока могли. Но не дождались. Так бывает в кино: разминулись в полчаса, и всё пошло по-другому.

Глаза детей привыкают к полумраку, и они осматриваются по сторонам. У печи – груда поленьев, на низком столе – несколько блюд.

На лавке у стены проступают контуры поварихи. Она лежит на спине, положив одну руку на грудь, а другую свесив почти до пола.

– Умерла? – спрашивает девочка.

Мальчик подходит к поварихе, приподнимает ее могучую руку и щупает пульс.

– Не умерла, но спит.

Дети на цыпочках выходят из поварни и отправляются в странствие по дому. На сундуках спят слуги. Сгорбившись за веретеном, дремлет нянька.

Поднявшись на второй этаж, дети входят в комнату тетушки Клавдии. Она полулежит, утопая в пуховых подушках. Подушки всегда были ее слабостью. За глаза ее называли дюжиной подушек, она знала это, но ничего не могла с собой поделать. Очень любила подушки.

Посчитав их, мальчик говорит:

– Одиннадцать.

Девочка показывает на служанку с подушкой в руках:

– Двенадцатая.

Служанка устремлена к Клавдии: сидя на полу, подкладывает ей подушку под левый бок. Голова покоится на постели.

Дети выходят на террасу и видят море. Садятся в дубовые кресла с подлокотниками в виде львиных голов. Они ждут, когда все проснутся.

Глава двадцать пятая

Парфений и Ксения

Я, грешный Иннокентий, покинув келью по случаю природного катаклизма, стал самовидцем многому из описанного, хотя, конечно, и не всему. Эта глава состоит из заметок, сделанных мною по преимуществу во время событий. Они, вопреки моему обыкновению, не обработаны и во многом сумбурны. Издатель Филипп настоял на том, чтобы они были опубликованы именно в этом виде. Ему кажется, что так они передают истинный трагизм событий. Я в этом не уверен, но подчиняюсь.

Мая 25-го дня

Наступило безвластие. Впервые за всю историю Острова никто не хочет взять власть, ибо непонятно, что делать в тех горестных обстоятельствах, которые попущением Божиим ныне сложились.

Мая 26-го дня

С Юга пришло известие, что континентальные войска остановили свое наступление на Север и начинают срочно эвакуироваться с Острова.

Мая 27-го дня

Пришла главная беда: начала просыпаться Гора. Слабый дымок, курившийся над ней, сменился густым столбом дыма, вырывающимся из ее жерла. Его появление сопровождается колебаниями земли, словно тот невидимый и огромный, кто бился там все последние месяцы, соединил свои усилия с Горой и теперь приветствует ее пробуждение. По одному из склонов Горы, сжигая всё на своем пути, уже потекли огненные реки. С Севера идет дым от горящей нефти, а с Юга пепельное облако от Горы. И небо стало тусклым, и сквозь него едва пробивается солнце, а на землю садится пепел. Он пока не так густ, он всего лишь еще пыль на открытых поверхностях, поскольку милостью Божией ветер дует в сторону Моря и основную часть пепла сносит туда. Но стоит ветру измениться, и пепел выпадет на нас черным снегом, от которого нет спасенья, который входит в легкие и останавливает дыхание. Нас ждет, однако, еще одна страшная опасность, о которой знают все островитяне: Гора принадлежит к тем вулканам, что имеют обыкновение взрываться. Мир призывает руководство Острова немедленно начать эвакуацию жителей, предупреждая, что времени до катастрофы остается немного. Но руководства у Острова больше нет, нет и судов для эвакуации, поскольку бо́льшая их часть уже в распоряжении континентальной армии, вывозящей своих солдат.

Мая 28-го дня

Десять часов утра. Все собрались на Главной площади и уже с нее не уходят, зная, что вместе легче искать пути к спасению. Кроме того, площадь – открытое место, и при подземных толчках находиться там не так опасно, как в домах и на узких улицах. Все говорят о пророчестве Агафона Впередсмотрящего: ныне всякому очевидно, что оно начинает сбываться. Говорят старые и молодые, богатые и бедные, верующие и неверующие. Строки пророчества все знают наизусть, и теперь, подобно бегущей строке, они скользят по свинцовым небесам. Мы открылись миру, и это было нам во благо. Но сказано ведь, что есть время обнимать и есть время уклоняться от объятий. Наступили дни, когда охватили нас недуги, и благо обернулось вредом, так как от своих недугов мы не избавились, а чужие приобрели. И наводнили Остров чужеземцы, мы же пребываем меж ними, яко вран на нырищи. Беда наша, однако, не в чужеземцах, а в нас самих, ибо умножился разврат, а мы ожесточились и начали теснить друг друга. И вспыхнула между нами великая вражда, и поднял руку брат на брата и сын на отца. Земля же, чуткая к ожесточению человеков, сама ожесточилась. Час испытания настал, и явился камень адамант, который не умягчить ничем, кроме как козлиной кровью. И земля сотряслась, и воспламенилась черная вода на Севере, и потекла пылающая вода на Юге, и полетел пепел с небес. И сердца наши готовы обратиться в пепел. И не сможем молить Господа о спасении, ибо отвернет Он от нас лице Свое. И если не обретется среди нас трех праведников, чтобы взойти на Гору и говорить с Ним, пресечется жизнь наша в дыму и мраке. И стали мы думать о трех праведниках, способных говорить с Ним, и не приходит нам на ум никто, кроме Парфения и Ксении. Третьего праведника не находим, но держим в памяти, что Господь, готовый пощадить Содом ради пятидесяти праведников, согласился пощадить его и ради десяти, которых, увы, тоже не нашлось. Так не зачтутся ли и нам, дерзаем помыслить, двое вместо троих? И вспоминаем, как обошлись мы со светлейшими князьями, и стыдимся этого. Остается лишь надежда на то, что они простят нас, неразумных, и все, будто едиными устами, молят их о прощении, веря, что этот вопль достигнет их ушей. Люди ждут возвращения своих князей, чтобы они хоть на малое время приняли власть на Острове, и поднялись на Гору, и говорили с Господом.

Час пополудни. Приходит известие, что островной аэропорт, приняв последний самолет, закрылся: сгущение пепла так велико, что воздух стал непригоден для полетов. И с этим известием уходит наша последняя надежда.

Два часа пополудни. Срочное сообщение о том, что Парфений и Ксения на Острове. Без предупреждения прибыли они сюда последним самолетом и в настоящий момент находятся на пути в столицу. Светлейшие князья принимают на себя всю полноту власти и приказывают членам Правительства к шестнадцати часам явиться в президентский Дворец. Конечно, можно утверждать, что это не ответ на нашу мольбу, а их свободная воля: решение, принятое после бегства Варвары. Мы же воспринимаем это как ответ, да так оно по истинному счету и есть.

Три часа пополудни. Серая от пепла, на площадь влетает первая машина президентского кортежа. Вслед за ней появляется автомобиль со знаменем Острова. Это автомобиль Парфения и Ксении. Кортеж останавливается, и князья выходят из машины. Они приехали противоборствовать хаосу. Слово хаос, передаваясь из уст в уста, странствует по площади. Вот, будут противоборствовать хаосу. Радостная весть. Кто-то же должен противоборствовать хаосу. Машину не отпускают. Люди коленопреклоненно просят княжескую чету взойти на Гору и говорить с Ним. Просящие понимают, что сейчас не лучшее время для посещения Горы, но что же делать, если так говорит пророчество? Кто-то же должен взойти на Гору. Они, видимо, и должны. Это страшно, но, кроме них, некому, ибо нет больше праведников, и они всеобщая последняя надежда. Как же мы совершим такую дерзость, спрашивают князья. Призна́ем себя, что ли, праведниками и дерзнем говорить с Ним? Не надо признавать себя праведниками, отвечает толпа, поскольку мы вас уже признали таковыми. Просто пойдите и поговорите. Молите, чтобы не дал Он Горе взорваться, или вам не жаль нас и детей наших?

Четыре часа пополудни. На встрече Их Светлейших Высочеств с Правительством обсуждаются меры по спасению жителей.

Пять часов пополудни. Высочайшим указом в стране объявлено военное положение. Для обеспечения порядка и помощи жителям фельдмаршал Севериан приказывает войскам войти в города. Напутствуя солдат, фельдмаршал говорит, что сражение будет нелегким, потому что враг наш впервые невидим. Ввиду опасности новых толчков военные спешно разбивают палатки на открытых пространствах и раздают на улицах противогазы и респираторы. В больницах, на ткацких фабриках, в магазинах тканей занялись изготовлением марлевых повязок. На помощь туда отправляются женщины-добровольцы. Добровольцы-мужчины создают отряды для разбора завалов.

Восемь часов вечера. Парфений выступает по радио с обращением к народу. Он призывает жителей Острова изгнать из сердец страх и помогать друг другу, ведь положение сложное, но не безвыходное. Помолчав, говорит: никто не давал нам права идти на Гору и говорить с Ним, так что не можем мы туда идти. Говорит: видя ваши слёзы, не можем мы туда не идти, так что, конечно, пойдем.

Десять часов вечера. Перед Дворцом выстраивается колонна военных грузовиков. Впереди два полицейских внедорожника, поскольку внедорожное движение не исключено. Епископ Кирилл служит молебен о спасении Острова. Кадило его искрит, словно малых размеров вулкан, и искры, предваряя колонну, летят в сторону Горы. Фельдмаршал Севериан объявляет пятиминутную готовность к выдвижению. Встречая бедствие во всеоружии, он при полном параде и с фельдмаршальским жезлом.

Одиннадцать часов вечера. Колонна трогается с места и берет курс на Юг. На пути ей встречается множество людей, идущих на Север. Они, прожившие у Горы всю жизнь, чувствуют ее неспокойствие. Говорят, что, хотя извержение и приостановилось, Гора вот-вот готова взорваться. Жалея едущих, призывают их вернуться.

Мая 29-го дня

Два часа пополуночи. Машины приближаются к Горе со стороны, не тронутой извержением. Колонну ждут тысячи людей, собравшихся у подножия. Кто сии, спрашивает епископ Кирилл. Те ли суть, кому некуда уйти, или верящие в силу княжеской молитвы? И те, и другие, отвечает настоятель местного храма, и мнится мне, что в значительной степени множества эти объединились. Идущие впереди полицейские машины включают сирены. Колонна медленно продвигается сквозь толпу. У серпантина, ведущего к вершине, останавливается. На грузовиках выставляются прожектора, их направляют на серпантин. На первой сотне метров дороги светло как днем. Их Светлейшие Высочества стоят у передней машины. Кто-то приносит им куртки, опасаясь, что на Горе может быть холодно. От курток князья отказываются, в них нет необходимости. Важно, говорят, чтобы не было слишком жарко. Отказываются и от рации, ибо у них иные средства связи. К тому же рация здесь скорее всего не будет работать. Их благословляет епископ Кирилл. Помедлив, говорит: пророчества не всегда следует понимать буквально. Имею в виду, что по этой дороге необязательно идти далеко. Стоя у подножья, вы уже как бы на Горе. Делает попытку улыбнуться. Это, так сказать, засчитывается. Парфений и Ксения наклоняют головы. Засчитывается, да. Кем угодно, но только не Агафоном.

Три часа пополуночи. В наступившей тишине князья делают первый шаг в сторону вершины. Их сопровождает епископ. У начала серпантина он останавливается: далее пойдете одни, храни вас Бог. Что думается тем, кто провожает их взглядом? Что беззащитны? Что поступь их нетверда? Два трогательных старика. Идут, держась друг за друга: так они шли всю жизнь. На ночном ветру трепещет платье Ксении. Дойдя до поворота, они оборачиваются и смотрят на всех нас. Делают шаг в неосвещаемое пространство. Исчезают. Дальше они должны включить фонарики, ничего сложного. В них мощные лампы, а заряда на несколько часов. Если использовать их не одновременно, заряд, можно сказать, неограниченный. В отсутствие электричества я свечу такими в келье. А прежде – свечи зажигал. Говоря чистосердечно, мне трудно их представить с фонариками. Их, идущих к Свету.

Четыре часа утра. Раздается гром. Чудовищный треск, словно земная и небесная тверди разломились. Все понимают, что с Парфением и Ксенией начал говорить Он. Над Горой поднимается гигантское облако, черное с багровым. Голоса стариков слабы – только бы Он их услышал. Новый удар грома. Толпа истошно кричит. Следующий удар сбивает стоящих с ног. Сколько мы так лежим? Не знаю. Рот мой в песке и пепле. Громовое эхо перекатывается по всему Острову, и ударяется поочередно о твердь небесную и о твердь земную, и, возвращаясь, не становится тише, как то положено эху. И дома в городах покрываются трещинами, иные же падают. Сирены карет скорой помощи не слышны. В лучах фар скользят серые хлопья. Эту метель фары пробивают на расстояние вытянутой руки, так что двигаются машины на самом малом ходу. Едут, бесстрашны, до ближайшего завала, из которого добровольцы выносят страдающие тела. Бывший еще вчера озлобленной толпой, в эту ночь народ превратился в собор сограждан, сонм милосердных. Когда у ждущих под Горой спадает первый ужас, люди окружают фельдмаршала Севериана. Он неотрывно смотрит на серпантин, лицо его багрово от отблесков пламени. Мокро от слёз. Ему кричат, что на Горе остались Парфений и Ксения, так, будто он этого не знает. Кричат, что среди этого ада остались, Армия же бездействует, и что нельзя было посылать их на Гору. Армия бессильна, говорит фельдмаршал одними губами, но не вы ли послали их туда? К нему подходят несколько солдат. Он слушает их, не отрывая взгляда от Горы. Кивает. Два грузовика заводят моторы и выезжают на серпантин. Парфений и Ксения не могли уйти далеко. Все верят, что их найдут.

Пять часов утра. Ветер меняется, и тучи пепла начинают двигаться к северу Острова. Кажутся медленными, хотя, конечно, скоры. Напоминают невиданных размеров аэростаты. Внутри них сверкают молнии, ибо заряды частиц пепла входят в соприкосновение друг с другом. Проплывая в невидимой выси, пепел остывает и опускается на Остров. Молнии по всей широте небес, по всему же пространству земли толчки. Не последние ли это дни? Сказано ведь, что померкнет солнце, и луна не будет светить, и звёзды будут падать с неба, и силы небесные поколеблются. Главный поток лавы на другой стороне Горы, но и на этой появляется несколько огненных щупалец. Возвращаясь, вниз по серпантину несутся грузовики. Объяты пламенем. Солдаты выпрыгивают на ходу. Грузовики докатываются до обочины и взрываются. К солдатам бегут врачи. Парфений и Ксения не найдены.

Семь часов утра. Извержение теряет в силе, но солнце погрязло в пепле, и рассвет не наступает. Пугает не происходящее, но мысль о грядущем взрыве: Гора всё еще на месте.

Восемь часов утра. Подземные толчки стихают. Потоки лавы превращаются в ручейки, а затем и вовсе застывают.

Полдень. Теперь уже ясно, что Гора успокаивается. Небо немного светлеет. Солдаты, образовав цепочку, прочесывают Гору в доступных местах. Ищут Парфения и Ксению.

Октября 6-го дня

Поиски длились более недели, но Их Светлейших Высочеств так и не нашли. Был объявлен трехдневный траур в связи с их смертью, и по всему Острову плакали колокола. Как подумаешь, сколько лет они были рядом с нами, кружится голова. Преклонны годами и ветхи телом, что они, казалось бы, могли? Но ведь именно Парфений и Ксения определяли нашу жизнь. Одним лишь своим присутствием. Меня не покидает чувство, что с трауром поторопились. Трудно поверить в то, что люди с такой длительной привычкой к жизни могли ее потерять. Скорее, они были взяты Тем, с Кем беседовали в ту ночь. Может быть, для того они и шли на Гору. Иные говорят, что подобная беседа не могла состояться, поскольку-де праведников было только двое. Но ведь сказано Спасителем: где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них. Получается, что их было трое, потому что с ними был Христос. Я не собираюсь ни с кем спорить, ибо в споре рождается не истина, но гнев и томление духа. Кто хочет, может считать, что Парфения и Ксению поглотила Гора. Но то, что в ночь, когда они исчезли, Гора успокоилась и затихла земля, убеждает меня в моей правоте. И еще. Известно ведь, что история есть лишь путь, по которому идет человек. На этом пути можно умножать добро или сеять зло, и это зависит от выбора каждого. Человек может слиться с толпой, уподобившись ползущему с горы огненному потоку. И окаменеть, подобно ему. А может двинуться к вершине, не страшась подземных толчков и камнепадов. Благословенна земля, которая рождает такого правителя. Для него все суть его дети: он печалится о них, за них радуется и ради них поднимается на гору для спасительной беседы. Может сказать горе: сдвинься с места. И сдвинется. Или, напротив: останься на месте. И останется. Сейчас, как после очистительной грозы, воздух свеж. В нем растворена не злоба, но взаимные любовь и жалость. Да, жалость, потому что она рождает любовь и побеждает злобу. Вот мне, к примеру, в дни землетрясения отец эконом не дал бумаги для продолжения хроники. Сказал: история, похоже, кончается, так что же мы, брат Иннокентий, будем зря расходовать бумагу? Я было оскорбился, хотел обратить к нему некие досадительные слова. Напомнить, по крайней мере, что не наше дело знать времена или сроки, нам надлежит лишь всё внимательно записывать. Но промолчал, жалея его за приверженность земному. Тем более, что бумага у меня еще оставалась. Спустя же два дня он принес бумаги в изобилии, обнял меня и облился слезами: прости меня, брате, за мою скаредность. Вот тебе бумага, пиши, как прежде, поскольку история не кончилась. Да, говорю, история продолжается – пока. Но это, говорю, последнее предупреждение. И воцарились меж нами мир и любовь, и все на Острове примирились друг с другом в надежде, что дни их продлятся. Страна же наша подписала долгожданный мир с Францией. Я слышал, что миру обрадовались тоже и в этом государстве, хотя и знали о войне там далеко не все. По поводу Франции – едва не забыл: нынче пришло известие, что кинокартина Жана-Мари Леклера Оправдание Острова получила какую-то важную награду. Говорят, будто Леклер боялся, что его фильм останется непонятым. Напрасно боялся: чего здесь можно не понять? Я с фильмом не знаком, но имел счастье знать Их Светлейших Высочеств: не было в нашей истории людей светлее. Думаю, немногие в их возрасте отважились бы на такое восхождение. Это понятно любому зрителю.

Content

Евгений Германович Водолазкин
Оправдание Острова

От издателя

Глава первая Феодор

Глава вторая Константин

Глава третья Михаил

Глава четвертая Юстин

Приложение к главе четвертой

Глава пятая Евстафий

Глава шестая Гавриил

Глава седьмая Парфений

Глава восьмая Император Никифор

Глава четырнадцатая Парфений и Ксения

Глава пятнадцатая Ксения

Глава шестнадцатая Касьян

Глава семнадцатая Маркел

Глава восемнадцатая Влас

Глава девятнадцатая Мелисса

Глава двадцатая Серапион

Глава двадцать первая Вальдемар

Глава двадцать вторая Сесилия

Глава двадцать третья Созонт

Глава двадцать четвертая Варвара

Глава двадцать пятая Парфений и Ксения