Дмитрий Мачинский

Скифия — Россия

Узловые события и сквозные проблемы

Том I

Научный редактор В. Т. Мусбахова

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

На обложке: Нащитная бляха в виде фигуры оленя из Костромского кургана. Золото. Около 600 до. н. э. Государственный Эрмитаж. Фото В. С. Теребенина

© Д. А. Мачинский (наследники), 2018

© В. Т. Мусбахова, вступительная статья, 2018

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2018

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2018

© Издательство Ивана Лимбаха, 2018

* * *

Введение

I. «Древо России» Д. А. Мачинского

(В. Т. Мусбахова)

Много в пространстве невидимых форм и неслышимых звуков,

Много чудесных в нем есть сочетаний и слова и света.

Но передаст их лишь тот, кто умеет и видеть и слышать,

Кто, уловив лишь рисунка черту, лишь созвучье, лишь слово,

Целое с ним вовлекает созданье в наш мир удивленный.

А. К. Толстой

Новое миросознание — всегда чудо, т. е. нечто сверхприродное и непредысчисляемое, к нему можно только готовить себя и молиться о нем, его нельзя искусственно придумывать или конструировать, оно явится неизвестно когда, явится как свет или огонь, или вырастет, как дерево.

Д. А. Мачинский

В 1992 году в журнале «Юность» было опубликовано эссе под названием «Древо России». Его автор, пятидесятипятилетний историк и археолог Д. А. Мачинский, был к тому времени не только хорошо известным в научных кругах сотрудником Эрмитажа — на его циклы лекций о русской истории и литературе в разных аудиториях города собиралась многочисленная публика. Этот текст писался как часть целого, в котором Д. А. Мачинский замышлял обобщить свое видение процессов, с глубокой древности протекавших на территории будущего Российского государства и приведших к его оформлению. Он дает многое для понимания характера и направленности научного поиска его автора, показывая, что его необычайно широкие и во временном, и в пространственном смысле исследовательские интересы — от Южной Сибири до Северного Причерноморья и Эгеиды, от Дуная до Балтики, от эпохи ранней бронзы до эпохи переселения народов и раннего Средневековья — были не произвольным набором тем чрезвычайно эрудированного ученого, но арсеналом средств, с помощью которых он стремился решить главную для себя задачу — обнаружить начала, корни «древа России», понять особенности его роста и, наконец, уловить условия поддержания его в жизнеспособном состоянии. Последнее представляет собой высшую интенцию раздумий, основанных на изучении истории, — попытку, опираясь на диагностику прошлого, избавить «древо» от застарелых болезней, защитить от новых и тем самым обеспечить его здоровое существование в будущем. Эта по существу историософская забота о будущем России прочитывается во многих работах Д. А. Мачинского, особенно в обобщающих статьях последнего периода, но нигде ее суть не была выражена так компактно, всеобъемлюще и доходчиво и при этом в таком оптимистическом ключе, как в той публикации в «Юности».

Оптимистическая тональность и устремленность в будущее исчерпывающе объясняются временем написания этого текста, когда Россия, оказавшись на обломках советской империи, должна была выйти из состояния распада и застоя, заново осознать самое себя и нащупать новые пути. Это было время открытых возможностей, и не удивительно, что оно вызвало к жизни самые разные попытки осмысления того, куда и как двигаться (вспомним, к примеру, знаменитую статью А. И. Солженицына «Как нам обустроить Россию»). Конечно же, все они обращались, как к своему источнику, к дореволюционной истории России, и это само по себе показывает, что советский период рассматривался как уклонение от магистрального пути русской истории, как заблуждение и морок, приведшие на грань распада, а точнее — как выпадение из времени и из истории.

Общее для времени стремление вновь найти себя в контексте русской истории, заново установить связи с золотым фондом русской культуры в случае Д. А. Мачинского имело несколько особенностей. Первая касалась широты обзора прошлого. В силу профессиональной подготовки ученый подошел к проблеме, не ограничившись исследованием ствола, но стал продвигаться вглубь и вширь, желая разобраться в особенностях корневой системы древа России. И трудно сказать, что было в начале: профессиональные ли занятия привели к обобщениям историософского характера, естественным образом спроецированным в будущее, или изначальное, данное судьбой вопрошание о судьбах России подтолкнуло его уже в юности к выбору определенных тем для исследования. В пользу второго, пожалуй, свидетельствует совершенно особый опыт русской культуры, который отличал Д. А. Мачинского от большинства современников, в том числе тех, кто размышлял на тему будущего России. Личность Д. А. Мачинского, как отмечали многие, была живой связью между железным веком, в котором протекала его жизнь, и веком Серебряным, где находились его физические и духовные корни. Действительно, по своему происхождению он был отпрыском Серебряного века, чудом уцелевшим в пожарах столетия (о своей многочисленной родне Д. А. Мачинский замечательно написал в посвященной дочери и изданной посмертно книге «Сага об Анне»). Но само по себе это обстоятельство не имело бы такого значения без раннего осознания им значения русской культуры и прямого отождествления себя с ней через язык поэзии, который стал для него родным языком. Именно в этом, а вовсе не в феноменальной памяти крылась уникальная способность Д. А. обильно читать по памяти русских поэтов. В «годы безвременья» русская поэзия оставалась живой водой ушедшей с поверхности жизни русской культуры.

Это обстоятельство, возможно, объясняет феномен Мачинского-исследователя. Поэзия как особый провидческий орган русской культуры воспитала в нем потребность и пристрастие к постижению русской судьбы. А присущее ей стремление «за все пределы» сообщало этим поискам космоонтологическую окраску, потребность в осмыслении вопросов бытия во всемирном масштабе, в чем уже прямо ощущается наследие русских мыслителей второй половины XIX — начала XX века, также постоянно обращавшихся к русской поэзии, а зачастую и бывших ее творцами. Пожалуй, самым поздним плодом этого синтеза было явление Д. Андреева и его «Розы мира», во многом определивших мироощущение Д. А. Мачинского. Но начало его, обращенное к собственно русской истории, лежит в «былинном» творчестве А. К. Толстого, которое лишь внешне облечено в потешную форму («Русская история от Гостомысла»). Д. А. Мачинский много взял от этого непринужденного сказительства, пересыпанного точнейшими характеристиками этнопсихического склада русской нации. Сказительство предполагает озарения, нисходящие на поэта в процессе сказывания. Не это ли подразумевал Д. А. Мачинский, говоря: «Чтение лекций я всегда воспринимал как продолжение древнего дела народных сказителей, и сказительство это весьма способствовало кристаллизации моих взглядов и сложению концепции».

Однако другой важнейшей составляющей личности Мачинского был строгий аналитический ум, нашедший себе широкое — и относительно свободное — поле для применения в археологии. Древность обеспечивала безопасную дистанцию от современности, а изучение материальной культуры было своего рода гарантией от подозрений в идеологически сомнительных взглядах[1]. Свобода этого поля от прямого давления идеологии была обусловлена и тем, что археология как самостоятельная дисциплина вновь обретала себя в послереволюционные годы, но развивалась, несмотря на потери, на высокой волне русской, и в частности санкт-петербургской, историко-филологической школы: студенты 20-х годов XX века, среди которых был и Алексей Мачинский, отец Д. А. Мачинского[2], учились у профессоров старой школы, а им самим предстояло создать костяк будущей ленинградской археологической школы. Таким образом, критический аппарат и научный метод будущего исследователя развились в благоприятных условиях, при чутком участии превосходных учителей и в относительно свободном пространстве бурно развивавшейся отечественной археологической науки.

Эти стороны личности, вероятно, и предопределили синтез историософской устремленности и строгого научного поиска, вооруженного инструментарием археологии, в творчестве Д. А. Мачинского. Провиденциальность русской поэзии, в наивысших своих проявлениях касающаяся общемировых судеб, в сочетании с превосходной выучкой исследователя прошлого создали феномен этого ученого.

Что казалось и продолжает казаться важным и по сей день актуальным в той давней публикации? Прежде всего ясное понимание того, что в силу географии Россия обречена на масштабность: «Я в отличие от многих произношу слово „империя“ без ненависти или восторга. <…> Единство России (в любых формах) может быть сохранено и возрождено, да и сами эти формы могут быть выработаны лишь при неосознанной, а лучше осознанной, апелляции к крупным реалиям, идеям, образам и силам, которые предопределили имперское единство на территории, именовавшейся древними греками Скифией». В этом смысле империя как тип государства, осуществленный Россией, может быть трансформирован на новом этапе с учетом пережитого травматического опыта в нечто новое, способное, приняв вызов времени, организовать свое огромное целое на более справедливых и органичных основаниях. В тесной связи с этим второй момент — отчетливое осознание особой роли великороссов (нынешних русских в дореволюционной терминологии) вбирать и объединять в себе, претворять в российскую культуру самые разнообразные компоненты освоенной ими географии. Российская нация в силу сформировавших ее исторических обстоятельств — исходно полиэтнична: «Тенденция к национальному обособлению и чистоте глубоко противоречит всей истории русских и великороссов, построенной изначально на органичном и непрерывном, сознательном и бессознательном вбирании в себя разнообразных этнических компонентов, вносивших свой вклад в формирование генофонда, этнопсихологии, религиозности, социальности и т. д., — компонентов, не изменявших, однако, до сих пор природу единого „государственного стержня“ русско-великоросского сознания и истории». Наконец, чрезвычайно важным представляется разъяснение Д. А. Мачинского о трех русских народах, имеющих общие корни в Древней Руси, и избавление этнонима «великоросс», к сожалению упраздненного, от имперско-шовинистической шелухи, навязанной ему ложно понятым интернационализмом в советское время: «Только больное советско-российское самосознание могло из всей гаммы смысловых оттенков в самоназваниях (великороссы, малороссы. — В. М.) акцентировать именно имперско-шовинистический и посему — упразднить сами названия. <…> Однако — в эпоху провозглашенного „братства народов“ — почему было не обратить внимания на другие, основные оттенки, на всю смысловую гамму? И тогда оказалось бы, что прилагательное „великий“ в именовании части русских означает — не более чем в названии „Новгород Великий“ — просто большие размеры территории расселения, ведущую роль в воссоздании единого государства и государственного самосознания и отсюда — большую, „великую“ меру ответственности за все, содеянное в России».

Таково, на наш взгляд, основное послание эссе Мачинского. В первое десятилетие XXI века, по завершении переходного периода 90-х годов, когда стало ясно, что в силу разных причин, в том числе из-за болевого шока недавних перемен, российское самосознание ищет знакомых путей, поводов для оптимизма значительно меньше, этот текст стал казаться несколько утопическим. Однако на фоне последних событий, когда все опасности повтора пройденного, хождения по заколдованному кругу собственной истории все более очевидны, он вновь приобретает ценность неусвоенного урока. Именно поэтому мы сочли необходимым опубликовать его — как послание в будущее.

Д. А. Мачинский

Древо России[3]

Эта книга о корнях российской истории, а отчасти — и о едином стволе ее, и об отдельных ветвях, и совсем немного — о цветах и плодах — пишется <…> в начале последнего десятилетия двухтысячелетней христианской эры, а если принять во внимание, что реально Иисус родился около 7–4 годов до н. э., то и совсем на исходе христианского двухтысячелетия.

Последнее столетие, как ни одно предшествовавшее, воплотило многие мечтания человечества — преимущественно в области внешнего освоения и устройства жизни — и вместе с тем, как ни одно другое, обнажило всю мерзость, укорененную в человеческой природе, и ослабило надежды на ее преображение. Это столетие первых мировых войн и первой системы всемирной безопасности. Россия, сыгравшая одну из ведущих ролей и в том и в другом, на утренней заре столетия подарила миру странный цветок своего Серебряного века, уместившегося в три десятилетия, — века небывалых начинаний в сфере духа и в области культуры, среди которых центральное место занимает феномен русской религиозной философии, истинное воздействие которой на широкие и глубокие пласты российского общества начинается только ныне, на исходе столетия. И та же Россия в том же столетии реализовала совершеннее и завершеннее, чем кто-либо <…>, ад на земле, его круги по нисходящей и восходящей вплоть до самых низких и мерзостных. И, находясь на низшем круге собственного ада, вступила в противоборство с Германией, творившей свой ад в центре Европы, и — ад восстал на ад — победила ее, спася мир от болезни более опасной, чем поразившая Россию, так как классический фашизм грозил перерождением важнейшему органу земного сознания — европейской цивилизации.

В уходящем столетии человечество совершило невероятное погружение в тайны вещественного микромира и устройства Вселенной. Но по-прежнему практически запечатаны недра земли, мы плохо знаем «внутреннюю жизнь» нашей уникальной планеты даже на физическом уровне, а тем более — на уровне Планетарного Сознания, его различных сфер и энергетических каналов, а сущность человеческой души и соотнесенность ее с различными уровнями Мирового Сознания постигаются нами, пожалуй, менее глубоко, чем древними. На путях самопознания мы еще не обогнули «мыс Доброй Надежды», не исследовали всерьез грань между жизнью и так называемой смертью, не говоря уж о более дальних областях Великой Жизни Сознания.

Можно предположить, что самые великие открытия, самые смелые путешествия, полеты и погружения в ближайшие десятилетия будут совершены (а отчасти уже совершаются) на путях, ведущих в глубь человеческой души и земной природы, к постижению различных сущностей, уровней и форм Космического и Планетарного Сознания.

Все свидетельствует о том, что человечество, впервые в середине XX века организовавшее себя как мировое сообщество, ныне, на рубеже II и III тысячелетий христианской эры, подошло к существенному рубежу в своей истории. Тонкая пленка человеческого сознания, распластавшаяся на поверхности земли, пытается пульсировать как единый организм. Из всех цивилизаций, образующих этот организм, наиболее радикальным изменениям как внутреннего уклада, так и в сфере внешних отношений подвержена ныне Российская цивилизация (а также та часть человечества, которая вольно или невольно была вовлечена в большевистский эксперимент). И суть российской метаморфозы отнюдь не только в том, что жуткий эксперимент, поставленный на российских просторах, исчерпал себя, — нет, ныне намечается и изменение некоторых принципов всей российской истории. Многое в России ныне происходит впервые всерьез за ее тысячелетнюю историю, и, хотя некоторые из этих новаций для европейской и североамериканской цивилизаций отнюдь не новы, можно не сомневаться, что своеобразие российских традиций переработает общечеловеческие институты в нечто невиданное ранее.

В известном смысле в России заново начинается ее история, прошедшая через период «антиистории», начало которого отмечено обещанием «клячу истории» загнать (В. Маяковский), а весь период заслуженно получил имя — «годы безвременщины» (Б. Пастернак). Заметим, что некоторое «выпадение» России из истории Европы и Азии, а позднее и из мировой истории (отчасти связанное с ее местом на карте), имело место и ранее. Однако происшедшее в XX веке беспримерно и, хотелось бы надеяться, неповторимо. Имело место некое «нисхождение во ад» в немыслимой роли — претерпевающей муки на всех его кругах. Но если спуск происходил стремительно, то восхождение растянулось, пытку заменила растлевающая души ложь, пронизавшая почти все уровни жизни и своей системностью и всеохватностью создавшая у большой части населения ощущение стабильности и «нормальной жизни».

Но и через «выпадение из истории», через «нисхождение во ад» Россия участвовала в мировой истории, только особым, уникальным способом — вводя опыт рукотворного, земного ада в «сокровищницу мировой истории» как некий противовес и общечеловеческий урок.

Ныне, в 1991 году, Россия вновь вернулась в поток мировой истории. Однако вживление в историю, новое «воплощение» в органичные государственные формы могут быть не менее мучительными, чем некоторые этапы недавнего периода.

В европейско-североамериканской и дальневосточной цивилизациях за последние полвека, упрощенно говоря, жизнь удалась. Другие — исламская, китайская — вполне нашли себя в традиционных или отчасти во вновь обретенных формах осмысления и организации жизни. В России же, после крушения большевизма, образовалась опасная пустота в экономической, социальной, политической, идеологической, культурной и духовной сферах, пустота, один из истоков которой уходит в некое «зияние», возникавшее временами в российской истории и ранее. У нас «жизнь не удалась», нам снова «нечего терять, кроме…» этой пустоты, жаждущей наполниться чем-либо. И в этом — великие возможности и великая опасность.

Навряд ли одни экономические преобразования (при всей их неотложности сейчас) надолго решат проблемы России, поскольку в ее этнопсихологии и истории есть, наряду с «экономической», некая «антиэкономическая» струя. Ортодоксальный марксизм, боготворивший экономику, блестяще доказал это, создав в России с помощью нарушения ряда законов экономики самое мощное в военном отношении государство в мире, обладавшее уникальной «морально-политической» монолитностью.

Ныне наша страна, неудержимо (как кажется) распадаясь на отдельные государства и «зоны», признает как связующую реальность лишь то, что именуется «единым экономическим пространством». Но жажда национал-демократической, национал-религиозной или национал-большевистской самостоятельности, да и просто ненависть к утомившей идее Центра, делают свое дело — и «экономическое пространство» может легко превратиться во множество отдельных государств с весьма различными политическими устройствами и ориентациями.

Идея суверенного национального государства, охватившая почти все этносы «Союза», увлекла и кое-кого из великороссов, но именно для них она, что также осознается многими, особо и опасна. Если идти по пути превращения идеи «национального суверенитета» в некую непререкаемую догму и при этом признавать нерушимыми все административные границы национальных республик, областей и округов, то окажется, что области, административно принадлежащие великороссам, образуют дырявое кружево земель от Балтики до Охотского моря, без целостного единства, и географически естественно распадающееся на три (а то и более) части. Русские, и особенно великороссы, всегда были тем связующим материалом, который заполнял и цементировал, отнюдь не только экономическое, пространство Российской империи. И теперь, при разделе «по этносам», великороссы не получают компактного единого пространства, а при слабой развитости этноконсолидирующего инстинкта, утраченного в процессе разрастания империи, и при отсутствии крупных объединяющих идей вполне вероятны тенденции к образованию нескольких великорусских полугосударств. А это — путь к гибели этноса, его великой культуры и его еще великих возможностей, что, естественно, вызывает поначалу чувство протеста… Но, может быть, так и надо? Ведь распалась же Британская империя, ведь влились же потомки англичан в новые, формирующиеся нации?

Тенденция к национальному обособлению и чистоте глубоко противоречит всей истории русских и великороссов, построенной изначально на органичном и непрерывном, сознательном и бессознательном вбирании в себя разнообразных этнических компонентов, вносивших свой вклад в формирование генофонда, этнопсихологии, религиозности, социальности и т. д., — компонентов, не изменявших, однако, до сих пор природу единого «государственного стержня» русско-великоросского сознания и истории. Ныне значение краеугольного камня при строительстве новых этногосударств приобретает термин «коренная нация». Обычно имеется в виду, как полагают, исконное, а в реальности — имеющее приличную древность пребывание данного этноса на данной территории. Историки знают, сколь зыбким во многих случаях является этот принцип, когда он становится главным, и сколько крови уже было пролито во имя его.

Так вот, русские и великороссы на всей территории России (о границах которой разговор пойдет ниже), несомненно, являются коренным этносом, причем не в смысле их «большей древности» на той или иной территории, не от слова «корень», а от слова «коренной», «коренник» — центральная лошадь в упряжке.

Некогда таким «коренным» этносом на территории Древней Скифии были ираноязычные племена — скифы, сарматы и аланы, чьи этнопсихологические и социально-экономические особенности придавали ей известное единство в глазах эллинов и римлян, затем тюрки и монголы, объединявшие большую часть этой же территории в рамках своих империй.

В упряжке же российской государственности русские и великороссы — коренной суперэтнос и этнос, на них приходилось основное государственное тягло, они протащили эту телегу по всем ухабам… и, могут возразить мне, завезли ее в глубокую яму! Но все же телегу завезли в яму не кони, а те, кто управлял ими. И пора бы перестать быть конями — и в варианте гоголевской «тройки», управляемой неизвестно кем, и в варианте блоковской «степной кобылицы», летящей неизвестно куда… Надо очеловечиться, надо остановиться, осознать, вчувствоваться. И снова придется, уже более осознанно, брать на свои плечи тяжкое тягло коренного этноса, которому-таки придется вытягивать телегу из трясины, куда она попала не без его бездумного участия. А уж потом — какие этнические или иные силы повезут ее далее, или же все разойдутся, забрав с телеги пожитки, — покажет время. Надо смело и непредвзято вглядеться в отечественную географию, историю и культурно-религиозную жизнь, посмотреть, что же реально осталось от единства империи. Нужно постараться выявить то трудноуловимое, что стоит над и под имперским организмом, что предполагало возможность его, что направляло и руководило таинственным зарождением, ростом и крахом этого организма.

Я в отличие от многих произношу слово «империя» без ненависти или восторга. Империя есть исторически обусловленная форма государства, которая может быть омерзительна, как и любая форма государства. «Зависеть от царя, зависеть от народа — не все ли нам равно?» (А. С. Пушкин). Возможно, империя более, чем другая форма государства, может подавлять человеческую личность, но она же способна создавать своды законов, наиболее полно регламентирующих отношения личности и государства (Римская империя и кратковременная империя Наполеона). Кроме того, в империях на ограниченной, но географически связанной территории осуществлялась идея всеземного единства, мимо которой человечеству все равно не пройти. Вопрос не в том, плоха или хороша империя, вопрос в том, сумела ли она стать орудием (пусть страшным, но временно необходимым) для сил и законов высшего порядка, сумела ли она имперскими средствами поучаствовать в укоренении в земную почву новых духовных прозрений, как, к примеру, Римская империя, в недрах которой христианство сделалось вселенской религией и которая погибла, оставив миру это прошедшее имперскую школу христианство. (Другой вопрос, во что обошелся этот симбиоз с империей самому христианству, во что стало сочетание кесарева с Боговым.)

Единство России (в любых формах) может быть сохранено и возрождено, да и сами эти формы могут быть выработаны лишь при неосознанной, а лучше осознанной, апелляции к крупным реалиям, идеям, образам и силам, которые предопределили имперское единство на территории, именовавшейся древними греками Скифией.

Жителям нашей страны, преимущественно великороссам, но не только им, присуще глубоко вживленное в сознание ощущение ее «великости» (пусть хотя бы территориальной). Единый социальный организм у нее не сможет существовать, не осуществляя в чем-либо — в неком ли новом крупном понимании своей и мировой реальности, в неких ли новых формах деятельности — этой своей «великости». Без этого «архетипа великости», чувства избранности, предназначенности и «всемирности», возникшего на разных этапах в сознании объединявших это пространство этносов — тюрок, монголов и русских, — не может сложиться органичное единство ядра бывшей империи. Чрезвычайно важно, возродится ли чувство крупномасштабности и значительности всего совершающегося, в частности, в сознании русских и великороссов, которым еще в эпоху Древней Руси, еще до того, как она стала «Великой Россией», великой в территориально-военном отношении, было таинственно дано некое чувство всемирной предназначенности и святости своей земли («земля святорусская» русских былин) и которые до сих пор объективно являются связующим этнокомпонентом на большей части бывшей империи.

Чувство «великости России», в сущностном ядре которого нет ни национализма, ни шовинизма, которое может не нравиться или пугать (особенно после болезненных форм, в которые оно отливалось недавно), есть данность, нуждающаяся в наполнении реальным современным содержанием, данность, географически коренящаяся хотя бы в том, что Россия, даже если в ней останутся лишь территории с преобладающим великорусским населением, все равно будет территориально крупнейшим государством в мире. И управлять им, исходя только из перспективы экономического процветания (которое труднодостижимо) или идеи сильной государственности ради сильной государственности, невозможно.

Все сказанное не означает, что я недооцениваю роль великих экономических преобразований, которые начинают ныне с таким трудом и с такой целеустремленностью парламент, правительство и президент Российской Федерации. Хотя я знаю, сколь трудным, тяжелым в моральном отношении и опасным физически будет в стране период восстановления частной собственности и «первичной капитализации», но через это придется пройти, в чем-то вернувшись к 1861 году, а в чем-то — к Петру и даже к Рюрику. Что поделаешь — опять начинается история, история «как у людей», то есть у людей, продолжающих традиции европейской цивилизации.

Мы вновь «рубим окно в Европу», но ныне мы вступаем в «Европейское сообщество» после тотального поражения, которое потерпела Советская империя в борьбе с историей, с личностью и с Богом (если только борьба с Тем, Кто и что обозначается этим именем, не является составной частью Его самораскрытия в частном случае нашей реальности). Да и Европа уже другая. Ныне многие европейские нормы и институты охватили не только Северную Америку, но частично и Ближний Восток (Израиль, отчасти Турцию и Египет), и Индию, и Дальний Восток — особенно важна роль Японии, сумевшей сочетать своеобразие этнопсихологического склада и обычаев с европеизацией социально-политической и экономической жизни. Так что ныне мы окружены Европой в широком смысле со всех сторон, и двери (а не окна) надо «рубить» во всех направлениях, горько сознавая, что Япония и Южная Корея ныне во многом более Европа, чем мы.

Но тут-то и загвоздка. А относимся ли мы к европейской цивилизации? И когда оторвались от нее, если оторвались? И что же мы делали с 1917 года? Да и что мы сделали — от Рюрика? Или впрямь был прав П. Чаадаев, посмевший сказать о «страшной пустоте» российской истории? Какую задачу выполняли мы, какую партию вели во «всечеловеческом оркестре»? И где ошибка: в 1917 году (в октябре или в марте?), или в 1881-м, или в 1700-м, — или изначально? И — ошибка ли? А может, мы все же выполнили необходимую миссию, выполнили страшно и странно, но кому-то же должна быть поручена в этом мире, живущем насилием, необходимая негативная роль для мирового баланса, освобождающая другую часть мира для работы, условно, позитивной? «Не нам ли суждено изжить / Последние пути Европы, / Чтобы собой предотвратить / Ее погибельные тропы?» (М. А. Волошин, 1919 г.). И в происшедшем — что от «судьбы», от «законов истории» (или «от Бога»), а что на нашей ответственности перед Совестью (т. е. опять же перед Богом — но в нас)? И как соотносятся «Бог мирового закона», «Бог в истории» и «Бог совести»? Может ли исполнение «закона истории» освободить от ответственности перед Совестью?

Вопрос об ответственности за совершившееся в России в XVIII–XX веках — имперских властей, их палаческих органов, ряда партий, да и ряда обладавших высокоразвитым самосознанием сословий — уже поставлен. Но не ответственны ли мы все (все вместе и каждый в отдельности, и не только «советские» поколения) за осквернение живой души и тела природы на вверенном нам судьбой «пространстве», не ответственны ли мы за искажение и забвение бытия предков: и их земной истории, и их посмертной жизни в нас и вне нас, за нарушение существовавших ранее связей с инобытием, за разрушение наших духовных и этнических полей сознания?

Быть может, нам следует еще раз, но теперь — со всем смирением, попытаться охватить взглядом, насколько возможно, весь смысл «страшного величия» России в прошлом и приготовить себя к обретению духовных и материальных путей реализации Россией того, что Н. А. Бердяев называл «замыслом Божиим о России»? Новое миросознание — всегда чудо, т. е. нечто сверхприродное и непредысчисляемое, к нему можно только готовить себя и молиться о нем, его нельзя искусственно придумывать или конструировать, оно явится неизвестно когда, явится, как свет или огонь, или вырастет, как дерево.

Неким залогом вероятности грядущего обретения Россией новых духовных путей являются эсхатологизм (тяготение к самым глубинным, «последним» вопросам о сути бытия, к концу истории человечества и переходу в новое духовно-материальное измерение) и космизм (устремленность за пределы земли и известных законов природы) у русских мыслителей второй половины XIX — первой половины XX века. Эта устремленность России «за все пределы», выраженная в творчестве гениальных ее детей, до сих пор не воплощена в деяния, достойные их идей и прозрений, вернее, она реализована, но с другого конца: «конец истории» если и был достигнут, то не преображением личности и общества, а низвержением того и другого, а космизм реализован лишь технически, с игнорированием всей философии русского космизма. Не будет ли дано России в наступающую эпоху больших перемен реализовать свои эсхатологические и космические устремления на более высоких и тонких уровнях бытия?

«Имперское величие» Тюркского каганата в VI–VIII веках, Великого Монгольского ханства в XIII веке, Российской империи и СССР в XVI–XX веках как форм все более полной политической реализации природного единства нашего «пространства» ушло в безвозвратное прошлое. Но с нами по-прежнему остались те природные связи, природные энергетические зоны, которые образовали предпосылки единства еще Древней Скифии, с нами и тот «высший замысел» о нашей земле, то смутно осознаваемое некоторыми из нас (быть может, ошибочно) великое, глобальное предназначение, которое она, судя по всему, еще не исполнила в позитивной его части и на исполнение чего нам если и отпущен — то последний шанс.

Но правомерны вопросы: а что конкретно автор имеет в виду, когда говорит «Россия», и кто такие «россияне», к которым он обращается и к коим причисляет себя, и, наконец, кто он сам? Попробую ответить на эти вопросы, используя самого себя как того конкретного россиянина, который у меня всегда под рукой.

Пишущий эти строки, как значится в его дипломе, историк-археолог, автор примерно пятидесяти статей, разбросанных по не слишком заметным сборникам и периодическим изданиям, в коих на базе письменных источников, археологии, фольклора и топонимики исследуется история Скифии, Сарматии, славянства и Руси преимущественно в диапазоне XIII век до н. э. — XI век н. э. в аспектах географическом, этносоциальном и религиозно-мифологическом. Чтение лекций я всегда воспринимал как продолжение древнего дела народных сказителей, и сказительство это весьма способствовало кристаллизации моих взглядов и сложению концепции.

Нынче, к печали моей, до предела заострились проблемы национальные, и национальным корням придается неоправданно всеобъемлющее значение. Впрочем, если речь не идет о самом глубинном и общечеловеческом, то национальные корни действительно могут дать ключ к пониманию многого. Посему — отрекомендуюсь и по этому пункту. Я, как принято говорить на советском сленге, — русский, а если точнее и исторически обоснованнее — этнически я великоросс (или великорус, что чуть менее точно), а на двух разных уровнях суперэтнического сознания я — русский и россиянин.

Все названные выше этнонимы, равно как этнонимы «малоросс», «русин», «белорус», образованы на базе двух родственных корней — «рос» и «русь». По наиболее вероятной и всемирно признанной гипотезе, выдвигавшейся еще Карамзиным, а всерьез обоснованной в 1844 году замечательным ученым Е. Куником и развитой рядом исследователей, названия «рос» и «русь» восходят к общему скандинавскому (северогерманскому) корню и стали в IX веке обозначением нового полиэтнического (в основе — скандинаво-славянского) военно-торгового этносоциума, сложившегося первоначально по берегам Волхова, Ильменя, Ловати, Великой. Центрами этого нового организма были поселение в низовьях Волхова, по-славянски именуемое Ладога, а по-скандинавски — Альдейгья, Альдейгьюборг (в основе обеих форм лежит финское название), и поселение у истоков Волхова, пра-Новгород, ныне именуемое «Рюриково городище». Позднее центр этносоциума сместился на юг, в Киев, сам этносоциум почти полностью славянизировался, а его названия стали обозначением нового этноса, сложившегося в X–XII веках на базе восточного славянства, с включением финского, балтского и тюркского населения, при стимулирующем участии сначала скандинавского этнокомпонента, а затем византийского влияния.

На Руси в XI–XV веках было известно лишь самоназвание «русь», ставшее славянской формой этнонима, перешедшего к славянам от скандинавов через посредство финнов и образованного по той же модели, что и славянские названия балтских и финских этносов, окаймлявших восточнославянские земли с северо-запада: корсь, жмудь, ливь, чудь, водь, емь, сумь, весь (финское самоназвание суоми дало славянскую форму сумь, вепси дало весь, точно так же финское название шведов — руотси/ротси — закономерно дало русь). Исконные же имена восточнославянских племен образованы по другим моделям: типа «вятичи» и типа «поляне».

Этноним же «рос», по звучанию близкий исходному скандинавскому корню, употреблялся скандинавской частью нового этносоциума, и поскольку скандинавы, прирожденные мореходы, возглавляли мирные посольства и военные походы Руси на Константинополь, то именно в форме «рос» название нового этноса стало известно византийцам и закрепилось в их дипломатической и историко-географической терминологии (еще и благодаря ассоциации с неправильно переведенным ветхозаветным пророчеством о страшном северном народе «рос»).

Уже в середине X века император Константин Багрянородный обозначал названием «Росиа» местность вокруг Киева, а также некую область на севере Руси. И «второй Рим» бережно хранил в течение 500 лет это имя, которое после трагической гибели «Ромейской империи» в 1453 году вновь вернулось на Русь вместе с идеей единственной правоверной христианской империи, принявшей в Московии известную форму «Москва — третий Рим».

Но лишь Иван Грозный, вместе с официальным принятием титула «царя» (т. е. цесаря, императора), стал именовать свою державу «Великая Росия»; в «Чине Венчальном» царя Федора в 1584 году «Русь» и «Русия» были заменены на «Россия».

В связи с постоянной заботой московских царей Рюриковичей и митрополитов о возвращении древней столицы Киева и тяготеющей к нему области русские земли по среднему Днепру (с начала XVI века начинающие достоверно именоваться «Украиной») получают в XVI веке в Москве, а также и у жителей самого Среднего Поднепровья именование «Малая Россия».

Отчетливое географическое, а отчасти и этнографическое значение эти названия приобретают с присоединением части Малороссии в 1654 году, когда в титуле царя Алексея появляется формула «самодержец Великия и Малыя России», с добавлением — в 1655 году, после занятия великоросско-малоросской ратью Вильны, — «и Белыя России» (имеется в виду территория части нынешней Беларуси и Восточной Литвы).

С ростом Российского государства, с середины XVIII века в официальных документах, а с XIX века в научной литературе доминирует мнение, что в состав России как основные территории входят Россия Великая, Россия Малая и Россия Белая и что русские как народ состоят из трех народностей или меньших народов: великороссов (великорусов, севернорусов), малороссов (малорусов, малороссиян, южнорусов, украинцев, русинов, полещуков) и белорусов.

Что до самоназвания «украинцы», то, естественно, дело самих носителей того языка, что в XVIII — начале XX века официально обычно назывался «малороссийским», выбирать, как называть себя. Напомню лишь, что «украйнами» (окраинами) на Руси XII–XIII веков иногда назывались пограничные земли, в частности область на польско-русском пограничье, расположенная за Бугом, к западу от Владимира-Волынского и к северу от червенских городов. С XVI века. «Украиной» назывались юго-восточные, окраинные земли Польско-литовского государства, расположенные частично на территории Киевского и Черниговского и целиком — Переяславского княжеств XI–XIII векав, т. е. именно те земли, которые в XII — начале XIII века и назывались в узком смысле «Русью», «Русской землей». Иногда в Украину включали и отдельную область «Запорожье», освоенную казацкой вольницей («казак» — так же, как «казах», «кайсак», — тюркское слово, означающее «свободный человек»). К востоку от этой «польской», поднепровской Украины, в верховьях Сейма и Северского Донца располагалась «российская» Слободская Украина — с XVI века южная окраина Московии, Великой России. На территории же нынешней Западной Украины — в Закарпатье, Карпатах, Буковине, Галиции, Южной Волыни и Западной Подолии — с домонгольских времен до начала XX века в условиях онемечивания и ополячивания сохранялось древнерусское самоназвание «русин», «русины», «русские»: наименование «русский» — для народа и языка — и «русская» — для православной веры. Наконец, жители нынешнего Украинского Полесья преимущественно именовались полещуками. Все вместе — и украинцы, и русины, и полещуки — обычно и именовались в имперской официальной терминологии малороссами. Как видим, корень «рус/рос» еще и в послепетровское время сохранял весь свой смысловой спектр и географическую продуктивность, что, в частности, выразилось в том, что степные земли, прилегающие к Черному и Азовскому морям и присоединенные Россией в конце XVIII века в результате войн с Турцией, получили устойчивое название «Новороссия».

В целом система из трех родственных народностей или народов, имеющих один корень в Древней Руси и потому составляющих один народ, или супернарод, была довольно стройна. Несомненно, она могла раздражать украинцев, среди которых назревало стремление выразить себя самостоятельно и создать суверенное государство; напротив, многие русины (или русские), находившиеся под властью Австро-Венгрии (часть нынешних западноукраинцев), подчеркивали свое «русское» самоназвание и стремились воссоединиться с Россией.

Но вот грянул октябрь 1917 года, и началась непобедимая ложь во всем. Имена великороссов (-русов) и малороссов (-русов) были упразднены, видимо, из-за якобы заложенных в них оскорбительных для «интернационального» сознания шовинистических представлений о «великости» и «малости», после чего великороссам для обозначения себя было приказано использовать «украденное» у двух братских народов общее с ними имя — «русские» (чем упразднялось общее исторически обоснованное самоназвание трех народов, а вслед за этим — и общее самосознание, плоды чего мы ныне обильно пожинаем). Как сказано в Советском энциклопедическом словаре, «великороссы (великорусы) — то же, что русские», а «русские — социалистическая нация».

Великороссы утратили имя, грамматически выраженное существительным (утратив с этим нечто существенное в самосознании). Получили же имя, выраженное прилагательным, которое ранее лишь прилагалось к основному, как указатель на общие древние корни. Теперь под этим «прилагательным» именем прежние великороссы были «приложены» к жуткой внутренней и внешней политике большевистской империи, стали отчасти использоваться как орудие и связующий материал в руках у пыточной системы, перемалывавшей в единую «массу» сословия и народы, в том числе и все три русских этноса.

Одновременно с этим малороссы окончательно предпочли название «украинцы», тем более что в составе Советской Украины собственно Украина занимала большое и центральное место. С присоединением так называемой Западной Украины это же имя было распространено на русских и русинов этой области. В итоге всякое воспоминание о русско-росских корнях в самоназвании было здесь искоренено.

Подобные казусы возможны только в России. Древние греки без всякого ущемления для национального самосознания именовали колонизированную ими Италию «Великой Элладой», а собственно Грецию — просто Элладой, шведы в XII–XIII веках (и ранее) именовали «Великой Швецией» Восточную Европу, освоенную скандинавскими землепроходцами в эпоху викингов, а собственно Швецию — «Малой Швецией», в Польше до сих пор существует Малопольша (с центром в древней столице Кракове) и Великопольша. Только больное советско-российское самосознание могло из всей гаммы смысловых оттенков в самоназваниях акцентировать именно имперско-шовинистический и посему — упразднить сами названия. Положим, имперско-шовинистический оттенок присутствовал при употреблении этих терминов в некоторых официальных и национально-культурных кругах империи, однако — в эпоху провозглашенного «братства народов» — почему было не обратить внимания на другие, основные оттенки, на всю смысловую гамму? И тогда оказалось бы, что прилагательное «великий» в именовании части русских означает — не более, чем в названии «Новгород Великий» — просто большие размеры территории расселения, ведущую роль в воссоздании единого государства и государственного самосознания и отсюда — большую, «великую» меру ответственности за все, содеянное в России.

Итак, — завершая необходимый экскурс, — я (как и многие из моих читателей) — великоросс, русский и россиянин.

Великоросс — поскольку таково исторически сложившееся название этноса, к коему принадлежу, русский — поскольку постоянно ощущаю общие корни с белорусами и украинцами и твердо знаю, что это единство не исчерпало себя, россиянин — потому что принадлежу к этнопсихологическому полю того огромного, изменяющегося в границах, но неизменного в опорных точках единства, для обозначения коего не знаю более точного и общепринятого имени, чем Россия.

И здесь я подхожу к самому трудному — к определению того, чем же, по сути, является Россия и каковы границы ее — в настоящем. В тот момент, когда я пишу эти строки, Россия географическая для меня — это нечто несколько меньшее Российской империи и большее, чем Российская Федерация (хотя и не все территории последней бесспорно относятся к России). Но возможно, завтра я удостоверюсь, что границы ее — иные. Потому что, при всем огромном значении для скифо-российской истории географического фактора, Россия в основе своей — понятие не жестко географическое, а энергетическое, меняющее свои границы с течением истории в соответствии с эволюцией самосознания, с тяготением к единству — или отталкиванием — больших масс населения. И границы политические, административные не всегда совпадают с этой реальной Россией в тот или другой период.

Ныне в России преобладает тяга к национально-религиозно-территориальному обособлению; но после того как потребности в обособлении и самовыражении этносов и регионов будут удовлетворены, полагаю, наступит период нового взаимодействия, будем надеяться — не на имперской и отнюдь не только на экономической основе.

Отчетливое осознание географического единства России и роли его в истории страны — с одной стороны, и постепенно вызревавшее в XIX–XX веках чувство высокой и страшной духовной предназначенности ее — с другой, было дано выразить с наибольшей силой и заостренностью личностям пророческого типа.

В конце первой трети XIX века П. Я. Чаадаев писал: «Есть один факт, который властно господствует над нашим историческим движением, который красной нитью проходит через всю нашу историю, который содержит в себе, так сказать, всю ее философию, который проявляется во все эпохи нашей общественной жизни и определяет их характер, который является в одно и то же время и существенным элементом нашего политического величия, и истинной причиной нашего умственного бессилия: это — факт географический». «Вся наша история — продукт природы того необъятного края, который достался нам в удел. Это она рассеяла нас во всех направлениях и разбросала в пространстве <…>, она внушила слепую покорность силе вещей, всякой власти, провозглашавшей себя нашей же владыкой, <…> словом, мы лишь геологический продукт обширных пространств <…>. Мы важнейший фактор в политике и последний из факторов жизни духовной. Однако эта физиология страны, несомненно столь невыгодная в настоящем, в будущем может представить большие преимущества <…>. Настоящая история этого народа начнется лишь с того дня, когда он проникнется идеей, которая ему доверена и которую он призван осуществить, и когда начнет выполнять ее…»

Эта «идея», «русская идея», по слову Бердяева, пытавшегося проследить ее развитие, тем не менее оставалась трудно уловимой и трудно формулируемой. И через сто лет после Чаадаева, в 1932 году, в эмиграции, великий мастер словесной формулы Марина Цветаева, да еще привлекая на помощь величайшего религиозного поэта Европы Р. М. Рильке, сумела обозначить высший уровень духовного поля России с емкой и грозной неопределенностью:

В России меня лучше поймут. Но на том свете меня еще лучше поймут, чем в России. Совсем поймут.

Меня самое научат меня совсем понимать. Россия только предел земной понимаемости, за пределом земной понимаемости России — беспредельная понимаемость не-земли. «Есть такая страна — Бог, Россия граничит с ней», так сказал Рильке, сам тосковавший везде вне России, по России, всю жизнь. С этой страной Бог — Россия по сей день граничит. Природная граница, которой не сместят политики, ибо означена не церквами. Не только сейчас, после всего свершившегося, Россия для всего, что не-Россия, всегда была тем светом, с белыми медведями или большевиками, все равно — тем. Некоей угрозой спасения — душ — через гибель тел.

<…> Россия никогда не была страной земной карты. <…>

На эту Россию ставка поэтов. На Россию — всю, на Россию — всегда.

Два крайних уровня, означенные Чаадаевым и Цветаевой, — уровень природно-географический и уровень смутно улавливаемой духовной миссии — и определяют всю сущность России. В поле напряжения, возникающем между этими уровнями, этими полюсами, и развивались уровни государственные, этнические, конфессиональные, экономические.

И ныне все, кто остается жить на территории Скифии-России и кто сознательно или бессознательно включен в скифо-российские энергетические поля, — и являются россиянами (или «скифами»). Великая роль неславянского, в первую очередь тюркского, компонента в «российском единстве» ощущалась великороссами уже с начала XX века («Очи татарские мечут огни» на написанном Александром Блоком лике России, а путь ее видится Блоку так: «Наш путь / стрелой татарской древней воли / пронзил нам грудь» — строки, достойные комментария в виде книги). Ныне же выразителями скифо-российского сознания являются, к примеру, киргиз Чингиз Айтматов, белорус Василь Быков, абхазец Фазиль Искандер, казах Олжас Сулейменов (в книге «АЗиЯ»), не переставая, естественно, быть классиками своих национальных литератур. Думается, что воля единого и обновляемого скифо-российского пространства, где устраняется подавлявший все имперский уровень, но зато высвобождаются другие уровни единения, звучит в голосе тройки президентов — Акаева, Ельцина, Назарбаева. Славяно-тюркские диалог и взаимодействие на территории Скифии-России есть реальность, и надо стремиться к тому, чтобы они проходили по-доброму.

Различия же в этнопсихологическом складе и в религиозных традициях могут быть смягчены и оказаться не разделяющими, а взаимообогащающими в силу того, что наша эпоха — это эпоха великого исторического пограничья, когда, наряду с современными религиями и науками, постепенно выявляется как возможность новый уровень синкретичного Знания, основанного на всем спектре возможностей человеческой души, включая ее интуитивный и эмоциональный пласты, ее подсознание и сверхсознание, ее связи с живой природой земли и с Космическим Сознанием.

Лето — осень 1991 года. С.-Петербург

II. О научном наследии Д. А. Мачинского

К 1993 году, когда под редакцией М. Б. Щукина вышел сборник статей в честь 56-летия Д. А. Мачинского, вклад ученого в науку был уже весьма значителен во всех трех временных срезах — подразделениях того хронологического отрезка длиной в несколько тысячелетий, внутри которого свободно перемещалась его научная мысль. Это прекрасно зафиксировано в предваряющем сборник тексте, в котором В. Ю. Зуев, М. Б. Щукин и Г. С. Лебедев анализировали достижения Д. А. Мачинского каждый в своей области. Этот текст с небольшими сокращениями и необходимыми поправками в силу важности содержащихся в нем профессиональных оценок мы републикуем ниже.

В. Ю. Зуев, М. Б. Щукин, Г. С. Лебедев

К научному портрету Д. А. Мачинского[4]

<…> Знакомясь с работами Д. А. Мачинского, невольно приходишь к мысли, что он задался целью пронзить временное пространство, что вся его научно-исследовательская деятельность есть некий путь из Скифии в Россию, по которому он следует от далекого прошлого к современности. <…> Говоря о наиболее характерных чертах научного творчества Д. А. Мачинского, следует подчеркнуть, что для него как археолога и историка присуще прежде всего повышенное внимание к переломным «темным» местам древней и средневековой истории. В этом отношении далеко не случайно, что свой творческий путь в науке Д. А. Мачинский начал с изучения одной из наиболее проблематичных эпох — исторического перехода от времени поздней античности ко времени утверждения в Восточной Европе раннего славянства. Причем эта эпоха для Д. А. Мачинского стала отправной не только в изучении археологии и истории славян и Руси, но и в изучении скифо-сарматского мира, мира кочевой культуры, импульсы которой подобно кровеносным потокам омывали социальные организмы севера и юга древней Евразии.

В 1971 году вышла в свет статья Д. А. Мачинского «О времени первого активного выступления сарматов в Поднепровье по свидетельствам античных письменных источников» (Мачинский 1971). В ней, пожалуй, впервые проявился большой талант Д. А. Мачинского как вдумчивого и последовательного источниковеда. Принципиально отказавшись от метода тривиального взаимного иллюстрирования данных археологии и литературной традиции, Д. А. Мачинский детально проанализировал только античные источники, сообщающие разрозненные сведения о сарматах. Эта работа оказала большое влияние на развитие сарматской археологии. Одним из результатов ее появления стал пересмотр до этого казавшейся незыблемой гипотезы об автохтонном развитии единой савромато-сарматской культуры на восточной окраине Европейской Скифии начиная с рубежа эпохи бронзы и раннего железа. Справедливо поставив под сомнение идеи тождества и генетической преемственности савроматов и сарматов, Д. А. Мачинский блестяще показал всю несостоятельность попыток распространять имя и территориальное пространство обитания савроматов на памятники кочевников Приуралья и Поволжья VII–V веков до н. э. (Граков 1947а; Смирнов 1964). В 1975 году Под влиянием этой работы Д. А. Мачинского К. Ф. Смирнов пересмотрел свои прежние взгляды <…> (Смирнов 1975: 153). Последующие исследования, прежде всего М. А. Очир-Горяевой, убедительно доказали, что единая савромато-сарматская культура Приуралья — Поволжья есть не более чем историографический миф (Очир-Горяева 1988; 1992: 32–40).

Не меньшее значение выводы Д. А. Мачинского имели и для скифской археологии. Выясняя судьбу скифской группы памятников V–IV веков до н. э., он одним из первых связал факт прекращения сооружения «царских» курганов (находкам которых Д. А. Мачинский посвятил цикл блестящих исследований по семиотике греко-скифского искусства — Мачинский 1973в: 25–26; 1978а; 1978б) с вторжением новых кочевых сарматских орд в Поднепровье на рубеже IV–III веков до н. э. Последующие исследования археологических материалов И. В. Брашинским, К. К. Марченко, Ю. А. Виноградовым, А. Н. Щегловым и А. Ю. Алексеевым подтвердили этот важный исторический вывод Д. А. Мачинского.

Ликвидация савроматской «пробки» на этногеографической карте Евразийского степного коридора, которая долгое время служила «естественной» восточной границей Скифии в концепциях сторонников автохтонной теории формирования скифской культуры в Северном Причерноморье, выдвинула на повестку дня вопрос о культурно-историческом единстве европейских и азиатских степей в скифское время и о процессах, которые способствовали появлению этого феномена. Обсуждению данной проблемы во многом способствовали исследования Л. А. Ельницкого (1977) и А. И. Тереножкина (1976), а также открытие М. П. Грязновым в Туве кургана Аржан (1980).

Одним из наиболее детально разработанных Д. А. Мачинским аспектов проблемы культурно-исторического единства Евразии в скифскую эпоху является тема историко-географического членения Евразийского пространства. Опираясь на античную традицию и выделяя четыре географические зоны в Евразии: Греко-Кельтику (Европу), Персо-Индию (Азию), Азиатскую и Европейскую Скифии-Сарматии, — Д. А. Мачинский в концептуальном плане по-своему решил очень важную для историософского сознания проблему множественной колеблющейся ориентации нашей страны (как исторического явления) либо на «запад», либо на «восток», либо туда и сюда одновременно. «Наряду с дилеммой — „быть Европой или Азией“, — пишет он, — и компромиссным решением „быть и тем и другим“ (т. е. чем-то связующим и промежуточным), закономерным представляется и четвертый вариант осмысления своего исторического пути: быть „самими собой“ — Скифией, Сарматией или Россией — отдельным субконтинентом, население которого развивает своеобразные формы социальности, которые непросто осмыслить в системах европейских или азиатских понятий» (Мачинский 1988б: 121). Четкие представления о неразрывной связи культурных явлений с географическими факторами постепенно привели Д. А. Мачинского к пониманию общих закономерностей исторических процессов, протекавших в Евразийских степях в скифо-сарматскую эпоху. Размышляя над явлением культурного взаимодействия скифов, греков и жителей лесостепной и лесной зоны, он пришел к выводу о том, что в рамках выделенного им пространства — Европейской Скифии (от Дуная до Дона и от Черного до Балтийского моря) — исторические процессы (не только в скифскую эпоху!) «характеризуются сменяющимися периодами, когда эта область (или наиболее развитая ее часть) то становилась в культурно-политическом отношении более „европейской“, то вновь обретала свою „скифскую“ самобытность» (Мачинский 1988б: 120).

По мнению Д. А. Мачинского, начальный момент этой периодической пульсации (продолжающейся вплоть до наших дней!) скрывается в скифской эпохе — своего рода точке отсчета Российской истории. Подчеркивая уникальность и своеобразие скифской эпохи в истории Скифии-России, Д. А. Мачинский пишет о ней следующее: «Занятия древней историей и археологией Евразии уже давно убедили меня в том, что население европейских лесостепей, степей и полупустынь <…> в скифское время (VIII–IV века до н. э.) по степени своей включенности в мировые культурно-политические процессы по ряду качественно-количественных показателей своей культуры, по образной насыщенности, напряженности и совершенству произведений религиозно-магического искусства резко превосходит население этой же зоны в предшествующее и, что особенно важно и удивительно, в последующее время. Нельзя <…> не отметить, что расцвет „скифской“ культуры хронологически совпадает с „эллинским чудом“ и с „эпохой пророков“ в Палестине, с рядом глубочайших духовных откровений в Иране, Индии и Китае» (Мачинский 1989а: 7). Уточняя теорию «осевого времени» К. Ясперса, Д. А. Мачинский в своих последних работах убедительно доказывает, что «этно-сакрально-социальное напряжение резко возрастает в это время не только в зоне древних городских цивилизаций, но и в лежащей севернее „зоне кочевого хозяйства“». Это наблюдение позволило Д. А. Мачинскому назвать осевую эпоху временем «великих духовных откровений и этносоциоэкономических новаций», или «эпохой великих пророков и общественных новаций», и отнести к ней начальную (скифскую) эпоху истории нашей страны, отметив при этом, что «глубинные причины великих перемен лежат не в закономерностях развития цивилизаций и классовых обществ, а имеют более всеобщий характер» (Мачинский 1989а: 9, 15).

Определив подобным образом скифскую эпоху, Д. А. Мачинский много сделал для прояснения основного закона степной Евразийской Скифии: неуклонного движения кочевых орд с востока на запад, выраженного в постоянной пульсации «азиатского источника» миграций периодически сменяющихся волн кочевников — от скифов до татаро-монголов, объясняемого не только военным преобладанием восточных номадов над западными степняками, но и теми условиями, в которых оказывались кочевники в Европейской Скифии, окруженные разнородными (и в целом враждебно настроенными к кочевникам) культурными провинциями горных областей Кавказа и Прикарпатья, лесостепной зоны и побережья Черного моря. Для удержания ситуации кочевникам в Северном Причерноморье требовалось много сил, и когда в созданной ими системе политического господства появлялись определенные конкретной ситуацией сбои, рушилась вся система, а вместе с ней почти мгновенно рассеивался и создававший эту систему этнос.

Занимаясь в рамках скифской эпохи различными аспектами культуры народов Евразии VIII–IV веков до н. э., Д. А. Мачинский <…> стремится проследить за культурными процессами, уходящими в перспективу «от эпохи великих духовных откровений и этносоциоэкономических новаций (VIII–V века до н. э.), охвативших всю Евразию, до окончательного сложения европейской христианской феодализирующейся культурно-политической общности (XI век)» (Мачинский 1988в: 6). На этом пути вполне закономерной является причастность Д. А. Мачинского к решению ряда проблем совершенно другого уровня, относящихся к кругу вопросов славянского этногенеза.

Как уже отмечалось выше, свою научную деятельность Д. А. Мачинский начинал с изучения эпохи перехода от поздней античности к раннему Средневековью — с работы над зарубинецкой тематикой. Этому был посвящен его университетский диплом, на эту тему готовилась диссертация, к сожалению по ряду обстоятельств так и не завершенная.

Впервые, параллельно с Ю. В. Кухаренко (1960), но независимо от него и своим путем Д. А. Мачинский вышел на поморскую версию происхождения зарубинецкой культуры (Мачинский 1966б). Впервые им был поставлен вопрос о единстве и взаимосвязанности процессов, приведших к сложению зарубинецкой, поянешты-лукашевской и пшеворской культур (Мачинский 1965б; 1966а; 1966б). Впервые (по отношению к юбиляру приходится очень часто употреблять это слово) им была отмечена роль кельтов в этом процессе и выявлены следы их физического присутствия в Северном Причерноморье (Мачинский 1973а)[5].

Но уже и тогда, в 60-е годы, это была лишь часть научных интересов Д. А. Мачинского. Больше всего, пожалуй, его занимала острая проблема происхождения славян. И не случайно его первые экспедиции были экспедициями под руководством И. И. Ляпушкина. И зарубинецкая тематика в этом контексте неслучайна: в те времена ее всегда рассматривали как часть славянской проблематики. При всей широте своих интересов Д. А. Мачинский — в первую очередь славист.

А нужно сказать, что в те годы славянская проблематика зашла в тупик. Открытие достоверных раннеславянских памятников с их небольшими бедными поселениями и исключительно лепной примитивной посудой начисто подрывало гипотезы происхождения славян от носителей черняховской, пшеворской или зарубинецкой культур с прекрасной лощеной керамикой и обилием фибул, пряжек, гребней и т. д. Это чувствовали многие, в том числе и Д. А. Мачинский. Постзарубинецкие древности киевского типа еще не были, по сути дела, открыты; первые находки, еще не осмысленные, только начинали появляться. Более северные районы лесной зоны Восточной Европы выпадали из поля зрения археологов-славистов, поскольку это область балтской топонимики, хотя еще в 1972 году Иохим Вернер призывал советских славистов преодолеть эти «чары балтийства». В этих условиях Д. А. Мачинский сделал в 70-х годах попытку приблизиться к решению проблемы в серии докладов и статей. Он попытался по-новому взглянуть на данные письменных источников о славянах и венедах-венетах (Macinsky 1974; Мачинский 1976; Мачинский, Тиханова 1976).

Так, в отличие от устоявшейся точки зрения польских исследователей, он иначе трактовал данные Плиния о загадочном полуострове Энингия, где живут сарматы, венеды, скиры и гирры. Если у польских ученых получалось, что земля, лежавшая напротив полуострова кимвров (Ютландия) — это низовья Вислы, то Д. А. Мачинский указал на полуостров Курземе, где есть река Вента и еще в Средневековье жили некие вентийцы. И достаточно беглого взгляда на карту Балтийского моря, чтобы убедиться в правоте Д. А. Мачинского.

Последователь Плиния Тацит имел какие-то более конкретные сведения о венедах, хотя тоже достаточно смутные. Польские археологи и историки относили их обычно к территории Польши. Но, по Тациту, «венеды ради грабежа избороздили все леса и горы <…> между певкинами и феннами». Певкины-бастарны, по Плинию, обитали где-то в районе Верхнего Поднестровья, и их Д. А. Мачинский отождествлял со своеобразными смешанными пшеворско-дакийскими памятниками типа могильников в Звенигороде. До отдаленной северной области обитания феннов остается обширная зона, охватывающая почти все лесные пространства Восточной Европы, где размещаются носители культуры штрихованной керамики, днепро-двинской, а в южной ее части выявляются памятники «киевского типа». Д. А. Мачинский не рискнул уточнять, какая из этих культур с бо́льшим основанием могла бы претендовать на принадлежность венедам, но сам подход к проблеме был принципиально новым.

Далее, рассматривая этнокарту Птолемея, Д. А. Мачинский обращал внимание на этноним «ставаны». Они должны были бы размещаться в Полесье, где после 40–70-х годов I века, когда прекратилась зарубинецкая культура, не выявлено пока никаких памятников вплоть до появления здесь в VI веке славянских древностей типа Корчак. На это «белое пятно», на зону «археологической трудноуловимости» и уповал Д. А. Мачинский, надеясь, что со временем здесь могут быть обнаружены и соответствующие ставанам древности II века. «Белое пятно» не ограничивается Полесьем. По сути дела, оно охватывает обширные пространства к востоку от Западного Буга, ту зону «обоюдного страха», отделяющую германцев от сарматов, на которую также указывал Тацит. Подобные «белые пятна» на карте, по мысли Д. А. Мачинского, могли быть и своеобразным археологическим отражением зон военной активности предков славян до их выхода в Подунавье. Тут мысль Д. А. Мачинского пересекается с соображениями К. Годловского, продемонстрировавшего такие зоны на конкретных материалах славянского расселения в Центральной Европе.

В этих же работах и в ряде последующих (Мачинский 1981; 1981б; 1982) Д. А. Мачинский обращается к конкретным событиям VI–VII веков на Дунае, к «дунайскому эпизоду» истории славянства. Лишь во время этого эпизода и после него, вынужденные отходить обратно под давлением «волохов», в которых Д. А. Мачинский видел византийскую армию, славяне обретают, вероятно, свое этническое самосознание. Именно этот эпизод, овеянный героикой, объясняет популярность мотива Дуная в славянском фольклоре (Мачинский 1981б).

Вполне естественным для Д. А. Мачинского, одного из главных создателей «лесной гипотезы» славянского этногенеза, было обращение к последующим этапам начальной славянской истории в северной части восточнославянского ареала. Северная Русь, первичное ядро Новгородской (а в дальнейшем развитии также Псковской и Ростово-Суздальской) земли, зона этноязыкового контакта «словенильменских» и «кривичей» (степень различного отношения обеих этих групп к «праславянскому» или «балтославянскому» истоку — предмет особых изысканий Д. А. Мачинского), с финнами и скандинавами, арена первого появления «руси» начальных летописных и близких им по времени иноземных свидетельств (Славяне и скандинавы… 1986; Константин Багрянородный 1989: 25–55, 293–307), происхождение и природа самого первичного названия «русь» — этносоциума, становящегося названием государства (Русская земля) и страны (Русь), — предмет последних по времени исследований, чрезвычайно плодотворных и перспективных по результатам постановки проблем работ, логично завершающих обширную панораму отечественной предыстории в трудах Д. А. Мачинского.

Пурификационно-синтезирующий подход к анализу и объединению археологических, письменных и прочих данных, развивающий в очерченной проблематике принципы И. И. Ляпушкина (Ляпушкин 1968: 5–27), позволил Д. А. Мачинскому убедительно обосновать тезис о времени появления словен в Приильменье (не позднее рубежа VII–VIII веков), очертить первичную «племенную территорию» и при этом конкретно сбалансировать возможное соотношение славянского, скандинавского и иных компонентов в «культуре сопок», наиболее репрезентативной для Новгородской земли середины VIII — начала XI века (Мачинский 1981; 1982; 1984а; 1986; Мачинский, Мачинская 1988). Ранние сопки Нижнего Поволховья, прежде всего — Старой Ладоги, с ощутимым доминированием скандинавской традиции исследователь соотносит с начальными этапами становления восточноевропейской «руси» как особого, динамичного и сложного этносоциального организма, того «дружинно-торгового» слоя, где воинственная мобильность, тороватая активность, жажда «добычи и славы» объединяли скандинавских викингов и словенских «изгоев» (те и другие по-своему резко рвали с племенными порядками и родовыми гарантиями), порождая новую общность, в которой выходцы «от рода варяжьска» клялись именами и силою славянских Перуна и Велеса. Территория, контакты, пути и центры этой «варяжской руси в свете исследований Д. А. Мачинского выступают со все большей рельефностью и подробностью» (Мачинский 1984а; 1984б; 1986; Булкин, Мачинский 1985).

В единое целое складываются блистательные этюды и наблюдения о структуре, функциях, топографии, семантике первичных «очагов руси», будь то дискутируемые со времен публикаций А. Я. Гаркави «три центра Руси» (включая таинственную «Арсу» — Ростов?), или Новгород с холмом Славно, Холопьим городком и Рюриковым городищем, или Изборск в соотношении со Псковом; однако особое и даже центральное место в ряду архаических «стольных городов» (протогородов) Северной Руси занимает Старая Ладога, в концептуальных разработках Д. А. Мачинского приобретающая все более характер общеевропейской доминанты для понимания процессов VIII–IX веков (Мачинский, Кузьмин, Мачинская 1986; Давидан, Мачинская, Мачинский 1985; Мачинский, Мачинская 1988).

«Русь VIII века» — так следовало бы, вероятно, обозначить принципиально новую тему, сама возможность которой полностью основана на освоении археологических данных (дендрошкала Ладоги и связанные с нею комплексы), впервые в русской раннеисторической тематике превалирующих над письменными. «Долетописная Русь» — одно из несомненных открытий Д. А. Мачинского, и в Ладоге он видит столицу этой Руси (так как в 862–864 годах Ладога выступает, бесспорно, столицей Руси Рюрика).

Динамика формирования этнокультурного состава населения Ладоги, особенно в 750–840 годах, и диапазон ее связей от Фрисландии до Хазарии, прослеживание импульсов от Беломорья до Подунавья позволяют исследователю именно в Ладоге — Альдейгью скандинавских саг — видеть столицу «хаканаросов», направивших в 838 году послов («свеонов» — шведов) к византийскому, а затем и к франкскому императорам (Мачинский 1982: 20–24; 1986: 27–29; Мачинский, Мачинская 1988: 47–48). Если эта гипотеза получит дополнительные подтверждения, то именно Северная Русь может встать в ряд первых по времени образования раннесредневековых государств Европы, наряду с Франкской империей на западе и Хазарским каганатом на востоке. Можно считать бесспорно установленным уже для второй половины VIII — первой трети IX века стабильный характер восточноевропейских коммуникаций Ладоги, использование развитой системы водных трасс (включая Дон, речные притоки Двинско-Днепровского междуречья, системы Нерли — Клязьмы и др.), континентальный — притом охватывающий огромные просторы славянского мира — размах связей. Социополитический организм с такими характеристиками мог располагать иерархией центров, и нельзя исключать, что «хаканрусов» в 830-х годах — это, допустим, летописный Дир, связанный в таком случае с Киевом (Лебедев 1985: 196; Кирпичников, Дубов, Лебедев 1986: 189–190). Однако бесспорно, где бы ни искать столицу «дорюрикова каганата русов», это раннегосударственное образование воздействовало на всю Восточную Европу; каркас его выразительно очерчивают «ладожские связи», реконструированные в работах Д. А. Мачинского (Мачинский, Мачинская 1988: 53, рис. 2); неоспорима и решающая роль Ладоги, связанных с нею земель и этносов в становлении этой Начальной Руси.

Северная Русь в собственной структурной целостности, а не только как континентального масштаба феномен, выступила в исследованиях Д. А. Мачинского существенно новыми чертами. Наряду с проблематикой словен, варягов, руси, в последние годы решена проблема еще одного «этносоционима». Загадочные «колбяги» «Русской Правды», византийских, арабских, скандинавских источников, как убедительно доказал Д. А. Мачинский, вероятнее всего — скандо-финнское население, соотносимое с приладожской курганной культурой XI–XII веков. Эта идентификация — одна из ряда дешифровок северо-русской этногеографии, исторической географии Северной Руси, где, помимо «Кюльфингерланда», соотнесен с археологической реальностью соперник Ладоги-Альдейгьюборга, исчезнувший Алаборг (городище на р. Сясь, центральное в Южном Приладожье?), расшифрован ряд навигационных ориентиров и трасс походов легендарных викингов — героев «саг о древних временах», пролагавших с незапамятной поры «долетописной Руси» и вплоть до ладожского наместника Улеба, родича Ирины-Ингигерд, жены Ярослава Мудрого, пути из Ладоги в Бьярмию, к «железным воротам» ледовитых морей, варяжских и ладожско-новгородских первопроходцев Русского Севера (Мачинский 1988б; 1988в; Джаксон, Мачинский 1988: 24; 1989).

Синтез саг, летописей, археологии, топонимики в этой серии работ Д. А. Мачинского — свидетельство высокого и динамично нарастающего, словно бы прямо пропорционально реализации, творческого потенциала ученого, историка и археолога, дерзновенного первопроходца и отважного бойца на непроторенных путях, а порою и в темных лабиринтах исторической проблематики. Словно (и действительно так) в жилах самого исследователя бродит пронесенная чередою поколений дерзновенная кровинка заморского викинга, одного из тех «варягов, дедов лихих», во славу которых поднимает в замечательной балладе графа А. К. Толстого заздравную чашу князь Владимир. И вполне уместно, завершая этот очерк, повторить его слова: «Жива наша русская Русь!» до той поры, пока бродит в ней эта варяжская струя, пока будит она мысль и вдохновение Д. А. Мачинского, его единомышленников и последователей и восстанавливает для непредвзятого читателя озаренные светом исторической истины почти неуловимые, но достоверные образы этой исчезнувшей и бессмертной Руси.

В кратком очерке, <…>, к сожалению, нет возможности даже бегло перечислить многие другие грани таланта юбиляра. Оставляя в стороне литературные, поэтические и риторические его дарования, мы в заключение все же считаем необходимым сказать еще об одном из них. В своей творческой деятельности Д. А. Мачинский не только генерирует научные идеи, гипотезы и наблюдения. Он в большей степени является их дарителем, проводником в жизнь через своих друзей, всех тех, кто откровенно общается с ним. И если можно говорить о феноменальности Д. А. Мачинского, о загадке магнетизма его личности, притягательности его научных, литературных и публицистических трудов, то в основе всего этого, безусловно, кроется огромная человеческая и научная щедрость Д. А. Мачинского, его сердечное отношение к людям и его искреннее стремление Творить Добро.

* * *

Этот текст сейчас, по прошествии лет, хотелось бы дополнить несколькими наблюдениями, касающимися общей научной концепции Д. А. Мачинского, и опубликованных в основном после 1993 года работ ученого, посвященных древнейшему периоду.

Научное наследие Д. А. Мачинского тематически многогранно и диахронически обширно, но вместе с тем крепко спаяно географией, в рамках которой предстояло распространиться в высшей точке своего развития Российскому государству. В своей совокупности оно представляет собой попытку уловить пульсации, пронизывавшие в разные эпохи объединенное этой географией пространство, нащупать, двигаясь с разных сторон, время и место выхода на историческую арену славянства и, наконец, проследить, какие процессы, какие взаимодействия славян и с какими другими этносами привели к возникновению Русского протогосударства как исходного пункта его дальнейшего оформления и распространения. Это сквозная линия, которую Д. А. Мачинский никогда не упускал из виду, точнее, линия кругового движения, которая, выйдя из точки первоначального вопрошания и описав круг длиной в научную жизнь, возвращается к себе с ответом. Действительно, вопрос был задан уже в первых статьях и докладах 1963–1976 годов, посвященных проблеме этногенеза славян и их выделения среди археологических культур рубежа н. э. в Восточной Европе. Довольно быстро, в статье «О местах обитания и направлениях движения славян I–VII веках н. э.» (Мачинский, Тиханова 1976), была сформулирована и концепция, узловые моменты которой рассматривались в серии отдельных работ, и наконец итоги были подведены в двух последних больших исследованиях, посвященных первое — предпосылкам, движущим силам и историческому контексту сложения Древнерусского государства в VIII — сер. IX века (Мачинский 2009), а второе (и последнее) — прародине славян в I–V веках (Мачинский 2012). В этих работах научная мысль Д. А. Мачинского возвращается к истоку и подводит внушительный итог своему вопрошанию сорокалетней давности. Поэтому нельзя не согласиться с формулировкой М. Б. Щукина 1993 г.: «При всей широте своих интересов Д. А. Мачинский — в первую очередь славист». Сейчас, по итогам всего наследия, можно уточнить: славист и русист, ставивший задачу этногенеза славян и возникновения Русского государства в максимально широкой временной и пространственной перспективе.

В этом смысле все остальные — действительно обширные — интересы Д. А. Мачинского, которые дали целый ряд ярких открытий и наблюдений в других областях науки о прошлом, были подчинены этой задаче. Кроме того, в двух последних статьях, и особенно в статье 2009 года («Некоторые предпосылки, движущие силы и исторический контекст сложения русского государства в середине VIII — середине XI в.») Д. А. Мачинский позволил себе выйти за строго научные рамки и поместить свои выводы в историософский контекст, глядя на проблему возникновения Русского государства как из глобальной перспективы исторического времени человечества сего энергетическими подъемами и спадами, так и отслеживая, как уловленные им на ранней стадии особенности этнопсихического склада славян проявляются в дальнейшей судьбе Русского государства. В этом сказался феномен Мачинского, которого мы коснулись в предисловии к «Древу России» (см. выше).

Особое место в концепции Д. А. Мачинского занимало осмысление географии будущего российского пространства в более широких рамках географии Северной Евразии. И здесь он был чутким последователем античных авторов. Сведения древних писателей о Скифии и Кавказе, можно сказать, были путеводной нитью в исследованиях ученого, а сам доныне непревзойденный (к сожалению!) труд В. В. Латышева до последнего оставался его настольной книгой. Принятая древними греками в V веке до н. э., после некоторого колебания у ионийских географов, граница Европы и Азии по Танаису и Боспору Киммерийскому определила восточную границу Скифии, с которой греки вошли в соприкосновение в процессе колонизации Северного Причерноморья. Но уже греки знали, а современная археология показала на вещественном материале, что родственные скифам кочевые племена обитают и в Азии, на восток (точнее, северо-восток) от этой границы. Греки донесли до нас и свое знание того, как и откуда происходило движение кочевников на запад — первое известное нам свидетельство о «пульсации» степей (сведения о путешествии Аристея Проконнесского в пересказе Геродота). Единство степной культуры кочевников VIII–IV веков, выраженное в символах «скифского» искусства от Алтая и Хакасско-Минусинских котловин до Дуная, играло важную роль в концепции Д. А. Мачинского как свидетельство первого в истории суперэтнического объединения на огромном пространстве будущей России. Поэтому в своих историософских размышлениях он использовал имя Скифия как синоним России (следуя в этом греческой традиции, продолжавшейся и в византийское время). Поэтому эта эпоха была постоянно в поле его зрения. И здесь с его именем останется связанным целый ряд открытий, наблюдений и глубоких интерпретаций.

Д. А. Мачинский был проникновенным толкователем скифского искусства. Читая лекции для студентов (и всех желающих) и проводя занятия в Эрмитаже, он был в постоянном контакте с вещами, и, думается, многое ему открылось именно в процессе лекционного сказительства. В скифском искусстве он видел взаимосвязанную и целостную систему образов, дающих нам — за неимением письменных источников — представление о духовной культуре и мировоззрении кочевников. Именно Д. А. Мачинский оценил появление и расцвет этой системы в VIII–V веках до н. э. как важное явление осевого времени, поставив его таким образом в один ряд с «греческим чудом», подъемом иранской цивилизации, эпохой пророков в Палестине и другими событиями этой важнейшей фазы в истории человечества.

Важным этапом в постижении скифских религиозных представлений через искусство стало истолкование изображений на ряде скифских древностей («О смысле изображений на Чертомлыцкой амфоре», «Пектораль из Толстой могилы и великие женские божества Скифии») как системы взаимосвязанных образов, остающееся образцом семантического анализа произведений древнего искусства.

Совершенно особое место в наследии Мачинского принадлежит интерпретации изображений на келермесском зеркале — одном из самых ранних и бесспорно уникальном памятнике скифского искусства. Рассматривая его в контексте скифских зеркал с бортиками, Д. А. Мачинский толковал его образную систему как древнеиранскую картину мира, прошедшую через восприятие изготовившего зеркало ионийского мастера. Это позволило, в частности, соотнести сцену борьбы «аримаспов» и грифона в одном из секторов зеркала, отсылающую к греческой традиции о борьбе аримаспов и грифонов за золото у Рипейских гор, со священным центром мира древнеиранской традиции — горой Хукарья, имеющей устойчивый эпитет «золотая», с которой потоки Ардви стекают в озеро Воурукаша, где злой и святой духи борются за обладание хварэной, и локализовать обе мифических горы на Алтае (этимологически также связанном с золотом). Тем самым, Скифия (в данном случае — собственно Скифия) приобретала особое значение как место встречи иранской и греческой цивилизации, Азии и Европы.

Такой подход несомненно стимулировал интерес к начальной фазе этих контактов. В нескольких емких статьях Д. А. Мачинский, развивая уже высказывавшиеся ранее, в частности У. фон Виламовицем и другими исследователями, соображения, постулировал предколонизационную фазу в освоении греками Северного Причерноморья и связывал с ней локализацию там не только гомеровского Аида, из которого в Северо-Западном Причерноморье вырастает культ Ахилла, но и царства Ээта с лежащим неподалеку островом Кирки, образ которой обладает чертами феноменального сходства как с великой богиней местного населения Северо-Восточного Причерноморья, так и с родственной ей Афродитой Уранией греческих поселенцев, имевшей святилища на Таманском полуострове. Но Д. А. Мачинский, пытливый археолог, не ограничивался мифологией. Он упорно обращал внимание специалистов-античников на материальные следы предколонизационной фазы — шедевры ионийской работы из Келермесских курганов, родосско-ионийскую керамику, обнаруженную в разных точках Северного Причерноморья, в том числе в глубине материка, которые свидетельствуют о реальных плаваниях греков к побережьям Северного Причерноморья задолго до официального выведения колоний и первых улавливаемых археологами слоев греческих поселений, что согласуется и со сведениями античной традиции. Тем самым он стремился преодолеть гиперкритицизм в отношении раннеколониальной фазы, часто проповедуемый археологами-античниками (см. статью «Время основания поселения Борисфен на острове Березань и древнейшие этапы освоения эллинами северных берегов Понта»), и эти усилия, несомненно, еще принесут свои плоды в будущем.

Особое внимание Д. А. Мачинский уделял восходящей к путешествию Аристея из Проконнесса традиции об аримаспах и гипербореях. Ему удалось дать наиболее реалистическое объяснение мифу об одноглазости аримаспов, который Д. А. объяснял влиянием доходивших до греков сведений о почитании в местах их обитания уникальных стел с изображением в основном девичьих ликов с третьим глазом на челе. Исследовав их в ряде работ, Д. А. Мачинский постулировал существование в Хакасско-Минусинских котловинах уникального центра почитания трехглазых ликов, которое активно продолжалось с конца IV тыс. (в афанасьевской, а затем окуневской культуре) до VIII–VI веков до н. э., т. е. до времени, когда сведения о нем могли быть получены греками. Именно в это время древние лики могли быть связаны с иранским племенем (как показывает этимология имени аримаспов), обитавшим в зоне их распространения.

Самостоятельную ценность представляет и интерпретация уникальных изображений на стелах, которые, как показал Д. А. Мачинский, в большинстве своем представляют дев. При всей смелости и широте привлеченных ассоциаций, предложенная им трактовка остается наиболее органичной и полной.

Влияние представлений об отдаленном «сакральном центре» почитания этих дев Д. А. Мачинский усматривал и в сложении древнегреческой традиции о путешествии гиперборейских дев с начатками плодов на Делос, предположив, что первоначально эти посольства направлялись в какое-то святилище в Западной Малой Азии, откуда происходит культ Аполлона. Во времена Геродота передача плодов происходила уже без дев, и большую роль в ней играло скифское посредничество. Но Д. А. Мачинский улавливал существование путей, связывавших отдаленные пределы будущей Скифии, и в более раннее время. На основании сходства некоторых элементов афанасьевской и сменяющей ее окуневской культуры с катакомбной и дольменной культурами Восточного Приазовья и Северо-Западного Предкавказья (приазовско-предкавказским очагом культурогенеза) Д. А. Мачинский предполагал наличие контактов между этими районами уже в середине III тыс. до н. э. Синхронный этим событиям расцвет кикладской культуры и связь дольменной культуры с Малоазийско-Эгейским регионом позволяли ему видеть в Северно-Восточном Причерноморье (Прикубанье) место встречи древнейших евразийских и эгейских путей сакральных и иных контактов.

Прикубанье как место трансевразийских контактов всегда оставалось в поле зрения ученого. Не обошел он вниманием и предшествующий дольменной культуре яркий феномен майкопской культуры (IV тыс. до н. э.), посвятив обширное исследование «царскому захоронению» Большого майкопского кургана. Следуя по пути, проложенному М. И. Ростовцевым и Б. В. Фармаковским, он интерпретировал изображения на серебряном «сосуде с горным ландшафтом» как карту владений майкопского царя в междуречье Кубани и Ингури, берущих истоки у вершин Эльбруса. Территория этого первого известного объединения на территории будущей Скифии, возникшего под влиянием передневосточных традиций и при непосредственном участии их носителей, и в последующие эпохи оставалась местом встречи разных традиций и передачи культурных влияний.

Именно на земле Прикубанья, земле по преимуществу (в смысле обилия пахотной земли), по предположению Д. А. Мачинского, греки помещали мифическую Айю/Эю (гр. αἶα значит «земля»), царь которой вспахивал землю с помощью огнедышащих быков Гефеста, отсылающих к быкам, на которых зиждилась основная регалия майкопского царя. Именно здесь были возведены самые древние скифские курганы, в том числе Келермесские, из которых происходят знаменитые зеркало и ритон — ионийские шедевры предколонизационной эпохи.

Уже этот краткий обзор исследований Д. А. Мачинского в древнейших слоях предыстории нашей страны показывает, что он обладал редкой способностью угадывать и толковать прежде всего узловые, смыслообразующие явления и видеть ближние и дальние связи между ними. Именно поэтому почти каждая работа Д. А. Мачинского была и остается концепцией, открытой для дальнейших постижений, приглашением к сотрудничеству и отправной точкой для новых поисков.

* * *

В настоящем издании предпринимается попытка собрать под одной обложкой основные историко-археологические исследования ученого. Статьи сборника распределены по трем разделам. Первая часть посвящена древнейшим связям между зоной евразийских степей и Эгеидой — от Хакасско-Минусинских котловин до Северного Причерноморья — в пределах от рубежа IV–III тыс. до н. э. до образования первых греческих колоний, а также включает статьи, посвященные выявлению иранских связей скифского мира и скифскому искусству. Во второй части на основании анализа древних источников представлена этногеография степей в разные периоды с VIII века до н. э. по I век н. э., исследуется взаимоприкосновение кочевого иранского мира с германством и, наконец, в зоне их контактов выявляется территория первоначального бытования и выхода на историческую арену славянства. Третья часть объединяет статьи, в которых прослеживается появление славян на северо-западе Восточной Европы, анализируются этносоциальные и этнокультурные процессы, приведшие к образованию древнерусской народности (этносоциума русь) и первому русскому протогосударству со столицей в Ладоге. Статьи сборника публикуются в новой редакции. Все существенные структурные изменения, предпринятые в ряде случаев, оговорены в редакторских примечаниях.

Редакция выражает глубокую признательность генеральному директору Государственного Эрмитажа академику РАН М. Б. Пиотровскому, заместителю генерального директора доктору исторических наук Г. В. Вилинбахову, заведующему отделом археологии Восточной Европы и Сибири д. и. н. А. Ю. Алексееву и заместителю заведующего отделом археологии Восточной Европы и Сибири Ю. Ю. Пиотровскому за неоценимое содействие в подготовке издания. Редакция также приносит благодарность М. А. Раззак и С. В. Воронятову за помощь в отборе и подготовке материалов сборника.

От имени всех участвовавших в подготовке книги я бы хотела высказать слова искренней благодарности Издательству Ивана Лимбаха и его главному редактору И. Г. Кравцовой за благородное решение содействовать исполнению давнего замысла Д. А. Мачинского. Мы бы хотели также выразить свою глубокую признательность супруге Д. А. Мачинского Л. А. Иволгиной за деятельную заботу о судьбе этой книги.

Древние сакральные пути. Эгеида и скифия

Об образном строе серебряных и золотых художественных изделий из майкопского кургана[6]

Раскопанное в 1897 г. захоронение «царя» в Большом майкопском кургане ныне датируется в пределах 3600–3000 гг. до н. э. (Мунчаев 1994; Рысин 1997; Пиотровский 1998; Трифонов 1996; 1998). Даже если рассматривать только серебряный сосуд с горным ландшафтом из этого комплекса, то приходится констатировать, что по качеству и разнообразию размещенных на нем изображений и используемых мастером изобразительных приемов, по совершенству и оригинальности композиции он уникален среди всех сохранившихся произведений искусства IV тыс. до н. э. Все синхронные ему аналогии из Двуречья и Египта касаются лишь отдельных изображений животных, а более полные аналогии из позднейших времен относятся лишь к отдельным частям целостной композиции на сосуде и проигрывают рядом с ним в свободе творчества и богатстве изобразительных приемов (Фармаковский 1914; Rostovtsev 1920; 1922; Андреева 1979; Трифонов 1998). Если же рассматривать все золотые и серебряные изделия из кургана в их сложной соотнесенности друг с другом и с другими вещами и элементами погребального обряда Большого майкопского кургана, то становится несомненной уникальность всего Майкопского комплекса среди широкого круга синхронных соседствующих древностей, в том числе происходящих из Двуречья, Восточной Анатолии и Сирии, где находят наиболее убедительные аналогии многим элементам майкопской культуры.

Принимая во внимание столь раннюю дату Майкопского кургана (предвосхищенную в работах М. И. Ростовцева) и уникальность этого комплекса, попытаемся постигнуть семантику майкопских художественных изделий, исходя не столько из сомнительных и неполных аналогий, сколько из анализа композиции и внутренней связи изображений на каждом из них, а также из соотнесенности этих изделий между собой и их места в системе всего комплекса. Задуманное исследование затрудняется отсутствием полной и подробной публикации Большого майкопского кургана, однако и уже опубликованные материалы позволяют предпринять новую попытку их осмысления. Первые наметки в этом направлении уже сделаны к 100-летию раскопок кургана (Мачинский 1997б), а развернутое изложение гипотетической концепции предлагается ниже[7].

Главный шедевр Большого майкопского кургана — сосуд с горным ландшафтом — отчетливо делится по вертикали на две части: слегка расширяющееся горло и шарообразное тулово с округлым дном, удобно умещающееся в руке. Два ушка у основания горловины (для ручки, за которую сосуд мог подвешиваться) делят по окружности весь сосуд и все изображения на нем также на две части («лицевую» и «оборотную»?).

Изображения, нанесенные контурной чеканкой (Пиотровский 1994), четко разделены на четыре горизонтальных уровня: горы на горловине, два ряда животных и «море» (водоем) на тулове. Все уровни пронизываются и объединяются изображениями двух рек, текущих с гор в море (самые верхние из «уголков» и черточек, изображающих воду в реках, заходят на нижнюю часть горла и находятся на одном уровне с нижними линиями, изображающими нижний ряд гор).

Поражает совмещение в рамках целостной композиции трех способов изображения природных объектов (реки и море изображены увиденными сверху, как на карте, животные — контурно, «в профиль», а горы и верховья рек — как бы «в перспективе», с тремя, а иногда и четырьмя последовательно отдаленными «планами»). И все это многообразие сюжетов и приемов — на миниатюрном сосуде (9,6 см высоты), тогда как в могилу были поставлены серебряные сосуды в два раза большие в высоту и в несколько раз по площади поверхности, на которых, казалось бы, удобнее развернуть столь емкую по содержанию и продуманную по исполнению композицию! Несомненно, именно малый шаровидный сосуд, наиболее тесно соотнесенный с «царем», в определенных ситуациях державшим его в руке, был особо выделяемым предметом.

В силу того, что изображения, нанесенные на шарообразную поверхность, чрезвычайно трудно спроецировать на плоскость, да еще и совместить их с изображениями на цилиндрообразном горле, вниманию читателя предлагаются два варианта развертки на плоскость и прорисовки, в каждом из которых есть свои преимущества и недостатки (рис. 2). Только внимательное всматривание в эти прорисовки и сопоставление отдельных композиций на них с фотографиями сосуда (рис. 1) позволит читателю проследить и проверить ход дальнейших рассуждений.

В содержательном плане изображенная картина трехчастна: горы, равнина, по которой идут два ряда животных, и море, вокруг которого движется нижний из этих рядов. Верхний, наиболее обозримый и значимый ряд животных четко делится на две части: лев, с рыком преследующий дикого жеребца, и два быка-тура, обращенных рогами друг к другу. Каждая пара расположена строго на одной из сторон сосуда, разделенных упомянутыми ушками, а также изображениями рек, которые в своем среднем течении находятся как раз под ушками. Однако и верховья двух рек, и их русла, и устья расположены отнюдь не строго симметрично: верховья и устья сближены с той стороны сосуда, где изображены лев и конь, и удалены с другой, а русла изогнуты по-разному, и реки существенно различны по длине (одна около 14 см, другая около 11 см). Таким образом, на тулове сосуда выделены чуть более ограниченная территория некоего конкретного междуречья («Двуречья») и чуть более обширная внешняя за его пределами. И именно внутренняя территория максимально насыщена разными изображениями, среди коих доминирует царственный лев.

Напомним, что в своей классической работе Б. В. Фармаковский настаивал на конкретности всей системы изображений на сосуде, имевшей в виду, по его мнению, не «отвлеченную идею вселенной», а «одно определенное царство или область», и даже «область, ограниченную потоками» (Фармаковский 1914: 64–69), что полностью подтверждается проведенным выше анализом.

Однако, настаивая на конкретности «области, ограниченной потоками», Б. В. Фармаковский одновременно полагал, что эти «потоки», изображенные впадающими в одно море, на самом деле соответствуют двум рекам, которые в реальности текут в противоположных направлениях и впадают в два разных моря (Кубань — в Черное и Терек — в Каспий), а следовательно, добавим, не могут ограничивать никакой «определенной области» или «определенного царства», расположенного между ними. Думается, этот единственный случай недоверия Б. В. Фармаковского к отмеченной им же конкретности изображений, причем недоверия к узловому, системоорганизующему элементу композиции, и увел его от «расшифровки» изображенной обобщенно, но точно географической реальности. Мы исходим из «презумпции доверия» <к конкретности изображенного> и полагаем, что на сосуде изображены не два реальных моря в виде одного условного, а действительно одно, вполне конкретное, слегка удлиненное и с асимметричными берегами море, в которое впадают две реки. Чтобы понять, какие это именно реки, надо заняться их истоками, которые — в горах.

Горы трактованы как единый трехъярусный хребет, над которым возвышаются отдельные вершины с округлыми, смягченными очертаниями — явно вечноснежные (четвертый ярус). Поражает конкретность и разнообразие в изображении горных цепей различных ярусов и отдельных гор. Можно определенно выделить восемь вариантов их отображе-ния: мягкая непрерывная слабоволнистая линия — холмы первого яруса (рис. 3: 2: 1); как бы накатывающие друг на друга волны — поднимающиеся одна за другой невысокие горы первого яруса (рис. 3: 2: 2); мягко очерченные симметричные вершины второго яруса, чьи склоны переданы пересекающимися линиями (рис. 3: 2: 3); пилообразные ряды из остроугольных вершин, соответствующие скалистым бесснежным горам второго и третьего ярусов (рис. 3: 2: 4); расположенные за ними округлые вершины четвертого яруса — явно вечноснежные (рис. 3: 2: 5); возвышающаяся над ними единичная снежная вершина в виде конуса, закругленного наверху (рис. 3: 2: 6); большая одиночная гора с вершиной, подобной предыдущей, но покрытая «чешуйками», передающими ее уступчатость (рис. 3: 2: 7); две доминирующие надо всем огромные горы абсолютно одинаковой высоты с мягко очерченными двойными вершинами с легким превышением правой вершины над левой и небольшой седловиной между ними; сходство очертаний заставляет отнести их к одному варианту (рис. 3: 2: 8).

Чтобы оценить по достоинству реализм и подробность этого горного ландшафта, сопоставим его с приведенным еще Б. В. Фармаковским более поздним (середина III тыс. до н. э.) изображением на цилиндрической печати из Двуречья сюжета «бог, освобождаемый из заключения в горе» (рис. 7: 1). По мнению Х. Франкфорта (Frankfort 1948: 286, 323–324, fig. 50), здесь изображен миф, имеющий в виду конкретного бога-героя и конкретную гору. Однако само изображение цепи гор и возвышающегося над ней двучастного горного массива, в котором и заключен бог, отличается крайним схематизмом: все вершины гор изображены единообразно. Рядом с центральным горным массивом стоит персонаж, чрезвычайно похожий на «бога», заключенного в «горе»; от плеч этого персонажа к горам идут два условно изображенных потока воды разной длины — тоже своего рода «Двуречье» (к слову, Евфрат и Тигр также заметно различаются длиною). И опять же эти потоки изображены значительно схематичнее, чем две реки на нашем сосуде.

Рисунок 1. Сосуд с пейзажем. Середина — конец 4 тыс. до н. э. Россия. Серебро. Майкопский курган (курган Ошад). Инв. № 34/94. Фото В. С. Теребенина © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2018

Изображенные на сосуде горы, по наличию среди них округлых вечноснежных вершин верхнего ряда, а также доминирующей двуглавой вершины, соотносимой с Эльбрусом, и одиночной вершины, удачно сопоставленной Б. В. Фармаковским с Ушбой (Ужбой), заставляют согласиться с ним в том, что здесь изображен участок западной половины Большого Кавказского хребта (Фармаковский 1914: 72–76). Неприемлем альтернативный вариант — горы Армении с берущими там начало Тигром и Евфратом (Мунчаев 1975: 218). У истоков этих рек нет подобных хребтов с большим количеством вечноснежных вершин, а доминирующая вечноснежная вершина — Большой Арарат — не двуглава (Малый Арарат представляет собой отдельную гору, которая ниже большого на 1252 м). Кроме того, современные Тигр и Евфрат не впадают отдельно в море, а сливаются в одну реку — Шатт-эль-Араб, а в древности, как полагают, текли в нижнем течении рядом на близком расстоянии и впадали в узкий и длинный болотистый лиман (Дьяконов 1982: 51, карта с. 382–383). К слову, именно так (т. е. смешивающими свои воды в нижнем течении) они и изображены на ассирийском штандарте (рис. 7: 2). На сосуде же изображены реки, впадающие на большом расстоянии друг от друга в округлое, слегка удлиненное замкнутое море.

Итак, если на горле сосуда изображен Большой Кавказ, то, несомненно, доминирующая двуглавая гора — это Эльбрус. Но как быть с тем, что двуглавая гора повторена дважды? Б. В. Фармаковский, исходя из допущения, что две текущие в одно море реки — это текущие в разные моря Терек и Кубань, предлагает считать левую (см. рис. 2; рис. 3: 2: 8а; рис. 1: 2), чуть большую в ширину гору у истоков «Терека» Казбеком, увиденным с северо-запада. Это немыслимо по комплексу причин: а) Эльбрус выше Казбека на 600 м и шире его; б) Эльбрус выдвинут на север от основного хребта и кажется еще крупнее; в) Эльбрус много ближе к району Майкопа и в целом к Закубанью, где был центр владений царя; г) Казбек не имеет двух равных по высоте и конфигурации вершин[8]: его западная вершина на 400 м ниже восточной и отличается от нее конфигурацией. Обе же вершины Эльбруса очень сходны по конфигурации и практически равны по высоте (западная 5642 м, восточная 5621 м). Казбек не воспринимается как двуглавая гора, в том числе при взгляде на него с северо-запада. Вот свидетельство влюбленного в Кавказские горы М. Ю. Лермонтова, смотрящего на Казбек именно с северо-запада, из Пятигорска: «…на краю горизонта тянется серебряная цепь сне-говых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльборусом» («Княжна Мери»). Кроме того, из окрестностей Казбека не течет никакая река, впадающая в то же море, что и текущая с Эльбруса Кубань. И наконец, при той конкретности и разнообразии в изображении различных вершин, которые проявил мастер, невозможно допустить, что он изобразил две столь различные по конфигурации горы практически одинаковыми.

Рисунок 2. Проекция на плоскость изображений на сосуде с «пейзажем»: 1 — рисунок М. Ф. Фармаковского; 2 — рисунок Е. С. Матвеева

Остается допустить единственный напрашивающийся вариант: поскольку две одинаковые по высоте и очертаниям двуглавые горы изображены на разных сторонах сосуда, разделенные ушками для подвешивания, над двумя разными композициями из фигур животных верхнего ряда, то мы имеем здесь дело с изображением одной и той же двуглавой горы, но увиденной с двух разных, противоположных сторон. А две реки, чьи истоки изображены также на двух разных сторонах сосуда около двуглавых гор, берут начало у двух сторон одной горы по разные стороны Кавказского хребта и впадают в одно (Черное) море.

Тогда левая гора — это Эльбрус, увиденный с северо-запада, из района верхнего течения Кубани, свободно возвышающийся над «толпою соплеменных гор» (рис. 2; рис. 3: 2: 8а; рис. 1: 2), а правая гора на прориси — это Эльбрус, увиденный с юго-востока, со стороны северных истоков Ингури, сильнее стесненный и заслоненный горами (рис. 2; рис. 3: 2: 8б; рис. 1: 4). Б. В. Фармаковский убедительно сопоставил высокую одиночную вершину рядом с Эльбрусом с горой Ушбой, но полагал, что она изображена увиденной с северо-запада. Однако на прорисях и фотографиях видно, что эта Ушба находится слева от Эльбруса и ее правый склон заслоняет его подножие; так Ушба и Эльбрус могут соотноситься только при взгляде с юго-востока, от истоков Ингури; при взгляде с северо-запада Ушба просто заслонена Эльбрусом (рис. 3: 1).

У обоих изображений двуглавой горы правая вершина чуть заметно выше левой. У Эльбруса вершины практически равны, а разница в 21 м визуально не улавливается. Поэтому чуть выше кажется та вершина, которая ближе к смотрящему, т. е. в обоих случаях это правая вершина (с северо-запада — западная, с юго-востока — восточная, см. Фармаковский 1914, табл. XXV, 3). Некоторая разница в ширине двуглавой горы на двух ее изображениях обусловлена передачей впечатления, полученного с разных точек зрения, а также тем, что, изображая ее вторично, мастер не мог одновременно смотреть на первое изображение, находящееся на другой стороне сосуда.

В целом проявленная мастером трепетная подробность и точность при изображении гор, не имеющая аналогий в искусстве IV–III тыс. до н. э., говорит об очарованности и потрясенности мастера и его заказчика видом Большого Кавказа, чувствах, которые в те времена (и много позднее) кристаллизовались в религиозно-мифологических образах «священных гор», «главной (мировой) священной горы», «горной обители богов». Эта «святость» Кавказа ощущается уже в мифе об аргонавтах, видящих Зевсова орла, летящего от Прометея, и, конечно, у Эсхила в «Прикованном Прометее», где Кавказ — место всемирной драмы[9]. Образы Кавказа у Эсхила в ряде моментов по подробности и точности напоминают изображение на майкопском сосуде: тут и снежные горы, и хребты, «соседящие звездам», и скалистые кручи, и ущелья, и реки, вытекающие из снега, по одной из коих, по имени Гибрист, должна подняться до перевала идущая с севера Ио (Эсхил 1989: 234, 237–239, 247, 255). Правда, у Эсхила не сказано, что Прометей прикован к какой-то конкретной вершине, но в адыгейском эпосе аналогичный Прометею богоборец Насрен-жаче прикован к Ошхамахо (Эльбрусу) — обители богов[10].

Ираноязычные народы, поселившиеся на Кавказе, перенесли имен-но на Эльбрус название своей первосотворенной горы, обители богов: Хара Березайти (Высокая Хара) — Харбруз — Эльбурс — Эльбрус. Глубокое религиозно-мифологическое восприятие Кавказа отражено в поэзии М. Ю. Лермонтова, пробуждение религиозного сознания при виде снежных гор Кавказа испытал философ и богослов о. Сергий Булгаков, до того пребывавший в безверии.

Похоже, мастер и заказчик майкопского сосуда, равно как и их окружение, пережили подобный очерченному выше комплекс чувств при встрече со снежными хребтами и вершинами Кавказа. Рисунок на горле сосуда, скорее, отражает сравнительно недавние впечатления людей, прибывших на Кавказ из мест, где таких вечноснежных цепей гор — нет. Это подтверждается и тем, что при всем благоговейном внимании к очертаниям гор, увиденным издали, мастер и заказчик не очень хорошо знают горную страну изнутри. Строго говоря, на сосуде изображены не самые истоки рек, а просто их верхнее течение, начиная лишь от предгорий. Это совпадает с тем, что поселения Майкопской культуры в узком смысле с ее передневосточной по истокам керамикой обычно расположены не выше 250–300 м над уровнем моря.

Исходя из вышеизложенного, более длинная (на рис. 2: 1 — левая) река (по Фармаковскому — Терек), текущая из предгорий левой дву-главой горы и делающая в своем течении резкий поворот налево, — это Кубань, текущая из снегов Эльбруса и делающая в среднем течении поворот налево под прямым углом (Терек делает поворот направо). Более короткая река (по Фармаковскому — Кубань), текущая из предгорий скалистой одноглавой вершины (Ушбы), — это, скорее всего, Ингури; основой исток ее расположен восточнее Ушбы у г. Шхара, но другие, северные ее истоки — в снежниках, прилегающих с юга к Эльбрусу (р. Ненскра) или расположенных восточнее Ушбы и южнее перевала Местиа (Атлас мира 1954: 49) (рис. 3: 1). Да и в целом очертания Кубани и Ингури на карте напоминают очертания рек, изображенных на сосуде (рис. 3: 3).

В таком случае замкнутое море, в которое они впадают, — это почти замкнутое в реальности Черное море (Понт). Если бы мастер стремился к воплощению абстрактной идеи в уравновешенной центрической композиции, ему проще было бы изобразить море на дне шаровидного сосуда в виде правильного круга (такой круг видим на дне другого серебряного майкопского сосуда), к которому с двух строго противоположных сторон подходят устья рек. Но нет, море имеет форму неправильного овала и асимметричные очертания берегов, реки впадают не со строго противоположных сторон, и берег моря с той стороны, где их устья сближены (рис. 2: 1 — слева; рис. 2: 2 — сверху), имеет более слабый выгиб и оказывается короче, а с противоположной — круто выступает вовне, как бы глубже вдаваясь в «сушу» и оказываясь протяженнее (рис. 2: 1 — справа; рис. 2: 2; рис. 1: 3).

Рисунок 3. 1 — карта с обозначением упоминаемых в статье географических пунктов: а, б, в — памятники Майкопской культурной общности (а — погребения; б — поселения; в — клады; г — хребет Большого Кавказа (свыше 2 км); д — примерный путь, соединяющий две точки, откуда виден Эльбрус с противоположных сторон); 2 — варианты изображения гор на сосуде с «пейзажем»; 3 — сопоставление Кубани и Ингури с двумя реками, изображенными на сосуде с «пейзажем»

Таким образом, на сосуде, вероятнее всего, изображено междуречье Кубани и Ингури с возвышающейся над ним западной частью Большого Кавказа. Обзор гор, запечатленный на сосуде, отражает впечатления едущего от верховьев Ингури юго-восточнее Ушбы через Клухорский перевал к верхнему течению Кубани северо-западнее Эльбруса. По Клухорскому перевалу (2816 м) ныне проходит шоссе, соединяющие Ставрополь и Черкесск с Сухуми[11].

Если бы мастер заполнил изображением гор всю окружность горла сосуда, то создавалось бы впечатление замкнутого мира, где горы со всех сторон окружают центральное море. Но, стремясь к конкретности, мастер разорвал цепь гор изображением двух хвойных деревьев и медведя между ними (видимо, хвойные леса на северных склонах Кавказа).

Вообще, соотнести между собой горы на цилиндрообразном горле и море на дне шарообразного сосуда в некоей обобщенной картине с явно конкретным содержанием — задача сверхсложная. Решая ее, мастер заполняет пространство между горами и морем двумя рядами идущих животных (по четыре в каждом — в соответствии со сторонами света?). Оба ряда композиционно связаны числом животных и размещением их друг под/над другом; однако верхний ряд теснейшим образом увязан с композицией горных вершин и четко разграничен течением рек, а нижний, игнорируя горы и реки, подчинен круговому движению вокруг моря.

Рисунок 4. 1, 2, 4, 5 — сосуд с розеткой на дне, 6 — орнамент на дне сосуда (3 — проекция на плоскость изображений животных на тулове). Середина — конец 4 тыс. до н. э. Россия. Серебро. Майкопский курган (курган Ошад). Инв. № 34/95. Фото А. М. Кокшарова © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2018

Верхний фриз четко делится ушками на горловине и пересекающими его реками на две самостоятельные композиции: лев с оскаленной пастью, преследующий жеребца внутри «Двуречья», и два идущих быка, обращенных рогами друг к другу, за его пределами (рис. 2: 1). Неслучайность размещения двух сцен подтверждается тем, что прямо под охотящимся львом изображен также кошачий хищник, хватающий лапой размещенного под жеребцом козла, а надо львом помещена птица с загнутым клювом (хищная?), направленным в сторону водоплавающей птицы над жеребцом; ничего подобного нет над/под фигурами быков.

Сцену охоты льва можно осмыслять, учитывая «солярные» и «царские» ассоциации этого образа. Напомним, что на скелете «майкопского царя» лежало 70 крупных и средних бляшек в виде льва и лишь 23 малые бляшки в виде быка, видимо нашитых на его одежду (Фармаковский 1914: 51, табл. XXIII; Пиотровский 1998: 243, рис. 298–300). Крупные львы-бляшки иконографически аналогичны изображению льва на сосуде. Золотая протома льва из Старомышастовского клада крупнее и выразительнее фигурки серебряного быка из этого комплекса. Судя по всему, именно образ льва был для «майкопцев» наиболее тесно связан с образом царя, с идеей царской власти. Голова охотящегося льва изображена на сосуде прямо под большей из доминирующих двугорбых вершин (Эльбрусом); через эту вершину и голову льва проходит смысловая ось всей композиции «Двуречья» на сосуде (рис. 1: 2).

Изображения коня не характерны для искусства Передней Азии IV–III тыс. до н. э.: там доминирует изображение кулана (онагра). Поэтому изображение дикого жеребца, напоминающего лошадь Пржевальского или тарпана[12], — местная особенность, возможно отражающая доминирование этого вида в местной фауне (рис. 1: 1). Напомним, что на каменной плите из гробницы близ Новосвободной (также относящейся к Майкопской общности) схематично изображены бегущие также справа налево лошади (Резепкин 1987: 26–33, рис. 1). Тогда преследование львом, водившимся в Передней Азии и, возможно, в Закавказье, местного жеребца как бы символизирует овладение (или обладание) царем территорией «Кавказского Двуречья» (равнины, горы и морское побережье между Кубанью и Ингури, а также отчасти и прилегающие земли).

Наряду с основной идеей, мастер пытается передать особое изобилие жизни в благодатном «Двуречье»: в левой реке над конем изображена водоплавающая птица (утка?), из правой реки надо львом распростерлось водяное растение с длинными узкими листьями (тростник?), рядом с ним — птица с загнутым клювом (хищная?).

Предвидим возможные возражения <против предложенной интерпретации>. Разве маленькая Ингури сопоставима со значительно большей Кубанью? И разве область по двум сторонам западной части Большого Кавказа между Кубанью и Ингури может соответствовать какой-то исторической общности?

Размеры реки отнюдь не всегда пропорциональны ее пограничной землеразделяющей роли. Так, близкий по размерам к Ингури Фасис (Риони) долгое время считался в античной традиции границей между Азией и Европой, а огромный Борисфен (Днепр) не имел столь важной разграничительной функции; гигантскую Волгу до Клавдия Птолемея античная география просто не замечала. Пограничная же роль Ингури между Абхазией и Грузией в 90-е гг. XX в. трагически известна каждому. Заслуживает особого внимания тот факт, что именно между Кубанью и Ингури издавна живут народы, относящиеся к адыго-абхазской языковой общности, сложение которой некоторые относят к «майкопским временам».

Что касается интересующего нас времени, то необходимо кратко остановиться на понятии майкопская культурная общность. В это понятие, опираясь на работы специалистов (Трифонов 1996; Рысин 1997: 103–107), мы склонны включать собственно майкопскую группу памятников (погребения и поселения, близкие по обряду и т. д., такие как Усть-Джегуте, Большой майкопский курган, Костромской, Иноземцево), культура которой содержит ряд переднеазиатских элементов, и субстратную группу памятников (типа Мешоко), представленную более высокогорными поселениями с иной посудой, продолжающей традиции древнего энеолитического населения Кавказа. Эти две культурные традиции объединены сосуществованием на определенном отрезке времени примерно в одной и той же области (лишь с некоторым разграничением по линии высотности), нахождением на ряде памятников каждой из них сходных орудий и украшений и керамики обеих традиций, но в разной пропорции. Памятники майкопской общности особенно многочисленны между Кавказским хребтом и нижне-средней Кубанью, но имеются они (особенно типа Мешоко, но и собственно майкопские) и на уже исследованной территории по ту сторону хребта, простираясь по меньшей мере до верховьев Ингури, а в отдельных случаях до Риони и даже Куры (Бериклдееби — см. Трифонов 1996: 45–46). Несколько позднее на территории к северу от Кавказа появляются памятники типа каменных гробниц Новосвободной, создатели коих, поселяясь в центре Закубанья на р. Фарс, вступают во взаимодействие с населением майкопской общности, что позволяет иногда говорить о майкопско-новосвободской общности (Резепкин 1989; Нехаев 1992; Мунчаев 1994; Резепкин 1996; Кореневский 1996; Трифонов 1996). Однако, по мнению М. Б. Рысина (1997), новосвободненские памятники следует считать просто третьим компонентом майкопской общности. Особо подчеркнем, что к моменту сооружения Большого майкопского кургана «новосвободненцы», по мнению разных исследователей, либо еще не появились, либо только что появились в Предкавказье, и первоначально майкопская общность была двухкомпонентной.

Сменяющая ее в начале III тыс. до н. э. (Трифонов 1996) или несколько позднее культура строителей дольменов (Рысин 1997) распространена по обе стороны хребта вдоль черноморского побережья от устья Кубани почти до устья Ингури, захватывая в глубину и окрестности Майкопа до крупнейшего притока Кубани — Лабы (Марковин 1994: карта 4), что также говорит в пользу культурно-исторического единства территории Кубано-Ингурского междуречья. Частично синхронная культуре строителей дольменов куро-аракская культура на северо-западе достигает бассейна Риони, но пока неизвестна на Ингури (Мунчаев 1994: карта 1), что также говорит в пользу пограничной роли последней.

Таким образом, хотя мы не исключаем, что сама идея Двуречья как сакрализованной благодатной области могла быть принесена из Передней Азии (Евфрат и Тигр), тем не менее ясно, что на сосуде изображено местное, Кавказское Двуречье между Кубанью и Ингури (или, менее вероятно, Риони).

Итак, внутри Двуречья (северо-западный Кавказ?) изображена «царственная охота» льва на местного жеребца или как минимум преследование его; а за пределами Двуречья (центральное Предкавказье?) помещены быки, как бы охраняющие его с двух сторон (рис. 1 и 2). Подобная трактовка имеет аналогию на ассирийском штандарте, где внутри Двуречья изображен натягивающий лук бог или царь («царская охота»), а за его пределами — два охраняющих царя быка рогами в разные стороны (рис. 7: 2). Однако, не исключая такого понимания роли быков, заметим, что на сосуде они, в силу круговой композиции, направлены не только в разные стороны от Двуречья, но и друг против друга.

Противостоящие быки на первый взгляд одинаковы, симметричны и равноправны. Однако рядом косвенных признаков отмечена фигура левого, ближайшего ко льву быка (рис. 1: 4). Только фигуры льва и этого быка находятся полностью под изображением гор; голова быка, так же как голова льва, находится точно под одной из двуглавых вершин; фигура этого быка в длину несколько превышает фигуру другого. Противостоящий бык (рис. 1: 5), соседствующий с преследуемым жеребцом, изображен так, что тело его находится под изображением дерева (обозначающим предгорные леса) и лишь голова оказывается под оконечностью горного пейзажа. Создается впечатление, что первый бык как бы защищает область у подножия гор и главной священной горы, а второй бык как бы вступает в эту область.

Кроме того, первый, направленный рогами вправо бык имеет ана-логию в так же направленных бычках-бляшках с одежды царя, а второй — в направленном рогами влево быке, преследуемом леопардом (?), на втором серебряном сосуде из Большого майкопского кургана. В целом создается впечатление, что левый бык связан с кругом «положительных» ассоциаций, а правый представляет оппозиционную ему внешнюю силу, наступающую с востока. В связи с этим возникает одна, казалось бы, далекая ассоциация. В ирано-арийской мифологии, сложившейся во II — нач. I тыс. до н. э., божество дождя Тиштрия (Сириус) в виде прекрасного жеребца борется с демоном засухи Апаошей — уродливым жеребцом — у подножия святой Хукарьи, высочайшей вершины гор Хара Березайти (Харбурз — Эльбурс — Эльбрус), на берегу святого моря Воурукаша, в которое с Хукарьи стекает река Ардви. Во второй половине IV тыс. до н. э., когда в скотоводческом хозяйстве майкопской общности существенное место занимал крупный рогатый скот, а лошадь еще отсутствовала, роль священного животного принадлежала быку, а не жеребцу. Не является ли сцена противостояния быков у священной горы и реки первым вариантом изображения борьбы бога дождя и демона засухи в евразийских степях — темы столь актуальной и для степей Предкавказья? Дожди здесь обычно приносятся ветрами с запада и северо-запада, а засуха — суховеями с востока, юго-востока и северо-востока. Заметим, что известная «оппозиционность» прослеживается и в скульптурных фигурках быков из Большого майкопского кургана: два золотых — два серебряных, два больших — два малых. Возможно, противостояние быков могло символизировать и борьбу каких-то других сакральных, природ-ных и этнических начал или было емким многозначным символическим образом.

Что касается нижнего ряда животных, то он целиком подчинен круговому движению вокруг моря против часовой стрелки, возможно косвенно говорящему о преобладающем направлении движения ритмов жизни (культурных импульсов? завоеваний? миграций?) вдоль восточного побережья Понта, кстати, совпадающем с предполагаемым направлением миграции и культурных импульсов из Сирии, Восточной Анатолии и Двуречья в Западное Предкавказье в период сложения и существования майкопской общности. Наряду с этим, круговое движение вокруг некоего «моря», повторенное и на втором сосуде из Большого майкопского кургана, говорит о сформировавшемся образе Понта как замкнутого моря; можно сказать, что это «циркумпонтийское» движение животных образно выражает и предвосхищает то циркумпонтийское историко-культурное единство, которое археологически улавливается с III тыс. до н. э.

Удивляет, что нижний ряд животных выполнен менее совершенно, чем верхний (рис. 1: 3; рис. 2)[13]. Животные верхнего ряда изображены по одному канону: они строго профильны и идут шагом, не касаясь друг друга, и при этом прорисованы столь убедительно, что мы всегда без сомнения различаем их вид; причем если в случае со львом и быками можно предположить наличие исходных переднеазиатских схем (Трифонов 1998), то для изображения жеребца мы таких схем не знаем, и оно — несомненная удача мастера. В нижнем же ряду все животные изображены с отступлением от норм верхнего ряда: у кабана совершенно не «кабаньи» пропорции тела, раздвоенный на конце хвост, и только по морде с клыком мы понимаем, что изображен взрослый секач; хищник подо львом име-ет столь аморфную по очертаниям морду с разинутой беззубой пастью и столь «крысиный» хвост, что мы даже не могли бы отнести его к роду кошачьих, если бы не протянутая вперед лапа, которой он хватает козла, но движение этой лапы — само по себе отступление от канона: нарушена поза «шагания» и принцип «неприкосновения» животных; кроме того, хищник и мордой касается идущего впереди кавказского козла; у этого козла вопреки норме профильного изображения раскинутые в сторону рога изображены «в фас». Надо сказать, что рога различных животных и позднее изображали так в искусстве Ближнего Востока, но наш случай — один из древнейших и, так сказать, создает прецедент. Четвертое животное нижнего ряда изображено строго в профиль, идет шагом, никого не касается и выглядит вполне убедительно, за одним исключением: неясен его вид (какой-то козел или антилопа, возможно джейран, но характерные признаки джейрана выражены слабо).

В чем здесь дело: в меньшей тщательности мастера при работе над менее заметным нижним фризом, или же главный мастер лишь предварительно наметил нижний фриз, а исполнял его другой, менее опытный? Или же и разметка, и исполнение нижнего фриза сделаны другим мастером? Что-то может проясниться лишь после тщательного сравнения окончательных изображений с предварительной разметкой, которая обнаружена на сосуде (Пиотровский 1994: 87–88). Второе и третье предположения кажутся более вероятными, так как ряд особенностей именно нижнего фриза находит продолжение и разработку в изображении животных на поверхности второго серебряного сосуда из Большого майкопского кургана, несомненно выполненного другим, менее опытным мастером, чем авторы верхнего и даже нижнего фризов первого сосуда.

При некотором различии между верхним и нижним фризами в уровне исполнения, они и композиционно и, видимо, сюжетно объединены общим замыслом. Особенно тесна связь между изображениями разных фризов, помещенных «внутри Двуречья» друг под/над другом и объединенных темой охоты хищника на копытное. Наиболее выразительно связаны между собой охотящиеся звери. Во-первых, в обоих случаях это кошачьи. Во-вторых, у нижнего хищника от уха вниз идет своеобразный «воротник», отделяющий голову от шеи; происхождение его прозрачно: у расположенного над ним льва от уха вниз свисает отдельная прядь гривы. Изображая нижнего, безгривого хищника, второй (?) мастер скопировал механически эту прядь, дополнительно подчеркнув этим связь между двумя животными. Существенно, что в сделанных, видимо, позднее изображениях животных этот «воротник» становится обязательным признаком хищника. Такой же «воротник», только уже слившийся с ухом воедино, имеется у медведя на горловине сосуда; медведь по аморфности и неточности в изображении контуров фигуры и движения лапы сближается с животными нижнего фриза; еще позднее «воротники» — обязательная черта облика леопардов на втором сосуде (рис. 2: 2; рис. 4: 3).

Немаловажно, что у нижнего хищника не передана пятнистость, что также сближает его со львом. Вряд ли бы мастер упустил такой важный признак, если бы намеревался изобразить пятнистого леопарда или гепарда: ведь изобразил же он штриховкой внутри контура тела щетину на хребте у соседнего кабана! Показана пятнистость и у леопардов на втором сосуде. В связи с этим трудно отказаться от предположения, что по замыслу главного мастера (и заказчика?) на сосуде должна была быть изображена охотящаяся пара: лев и львица. Этому противоречит лишь одна, но существенная деталь: у «львицы» слегка намечен мужской орган. Отметим, что мужские органы изображены у всех животных на сосуде, кроме медведя. Однако только у нижнего хищника этот орган намечен особенно слабо, как будто мастер был не уверен, нужно ли его изображать, настолько слабо, что на прорисовке у Фармаковского он вообще отсутствует (рис. 2: 1). В пользу нашего предположения говорит и то, что лев лишь преследует жеребца, тогда как «львица» (?) хватает козла лапой и пастью. Это соответствует нормам львиной охоты, где активную роль играют львицы. Впрочем, возможно, здесь изображен леопард или гепард.

Животное, которое хватает этот хищник, Н. К. Верещагин (1959: 364, 444–448, рис. 185, 2) склонен определять как западнокавказского козла (capra caucasica). Сильно раскинутые в стороны и загнутые рога позволяют колебаться между двумя вариантами: здесь изображен либо эндемик Большого Кавказа западнокавказский козел-тур (capra caucasica), либо один из подвидов горного барана — например, переднеазиатский муфлон (ovis ammon orientalis) или близкий ему закавказский баран, встречающийся и в горах Малого Кавказа (ovis ammon gmelini). Однако относительно слабая закрученность рогов и высокая их посадка (они не опускаются до уровня спины) заставляют согласиться с Н. К. Верещагиным, что здесь все же скорее изображен западнокавказский козел Большого Кавказа (рис. 2: 2), судя по форме рогов, — его центральнокавказский вариант (capra caucasica caucasica).

Итак, весьма вероятно, что в обоих случаях хищники (из коих лев был распространен в Передней Азии) преследуют «местных» копытных, характерных для Северного Предкавказья и Большого Кавказа, что говорит как в пользу «местного» изготовления сосуда, так и в пользу предположения, что здесь изображено овладение или обладание неким «царем» (возможно, переднеазиатского происхождения) областью «Кавказского Междуречья».

В пользу производства найденных в Большом майкопском кургане ювелирных изделий в одной северокавказской мастерской аргументированно высказался еще М. И. Ростовцев (Rostovtsev 1922: 22–28). Даже то-гда, когда он находит сходство в способе изображения воды на сосуде из Большого майкопского кургана и на египетской булаве додинастического периода (рис. 7: 3), мы видим, что это не прямая аналогия, а лишь отдаленное сходство и что способ передачи воды «уголками» на майкопском сосуде совершенно уникален. По мнению М. И. Ростовцева, на первом сосуде из Большого майкопского кургана представлена и совершенно новая и уникальная «идея карты», сочетающей реки, море (озеро) и горы, «изображенные значительно более натуралистично, чем на египетских горшках», и «первая робкая попытка подчинить ландшафт фигурам». В итоге, исходя из анализа всего комплекса происходящих из кургана ювелирных изделий, но в первую очередь сосуда с горным ландшафтом, М. И. Ростовцев резюмирует, что в рассматриваемом случае речь идет не только о местном производстве, но что «мы доказательно имеем дело с новой ветвью великого художественного движения», синхронного додинастической эпохе Египта и Месопотамии. Весь произведенный нами анализ других шедевров Большого майкопского кургана лишь подтверждает эти выводы.

Уже отмечалось, что выразительная конкретика первого сосуда трансформировалась на втором в отвлеченную орнаментализированную композицию, выражающую абстрактную идею вселенной (Фармаковский 1914: 69). Трудно отделаться от впечатления, что мастер второго сосуда видел уже готовым первый (или какой-то очень сходный с первым экземпляр). Имеющие понятное и конкретное значение изобразительные мотивы первого сосуда орнаментализируются и схематизируются на втором. Так, двойная линия, испещренная «уголками», обозначающая на первом сосуде реки и направление их течения, на втором превращается в орнаментальный поясок у основания горла над фризом из животных (в какой-то мере этот поясок композиционно соответствует изображению гор на первом сосуде). Если мастер второго сосуда еще не утратил полностью представление о смысле этого мотива (что маловероятно в силу приблизительной одновременности обоих сосудов), то полоска может быть условным изображением либо некоей большой реки, либо водной стихии, окружающей «земной круг» (как эллинская река Океан), либо «небесной реки», дождевой влаги, готовой излиться на землю (рис. 4).

Нижняя округлодонная часть тулова второго сосуда отделена от верхней отчетливым изломом, отчего она приобретает форму сегмента шара. В самом ее центре — правильный круг из трех концентрических линий, а от него расходится трехъярусная двенадцатилепестковая розетка, по четыре лепестка в каждом ярусе, причем каждый лепесток внутри покрыт многочисленными изогнутыми линиями, повторяющими его очертания. Там, где края лепестков третьего яруса касаются излома, ограничивающего донную часть, пространство между ними заполнено горизонтальными линиями, параллельными линии излома. Над краем этой орнаментальной композиции на основной части тулова и размещен ряд идущих животных.

Как будет показано ниже, по первоначальному замыслу в этом ряду должно было быть четверо животных, образующих две сходные пары «хищник, хватающий копытное». Иными словами, в основу был положен тот же сюжет, что дважды повторен на первом сосуде внутри «Двуречья», ограниченного реками, морем и горами. Естественно предположить, что и на втором сосуде в схематизированном виде изображена та же композиция, т. е. охотящиеся на копытных хищники, расположенные между реками, превратившимися в одну непрерывную полоску воды под горловиною, и морем, изображенным в нижней части сосуда.

Напомним, что на дне первого сосуда изображено море в виде удлиненного круга, покрытого зигзагообразными линиями, передающими волнение, а вокруг моря движется ряд животных. Полагаем, что и на дне второго сосуда также изображено море. Только в отличие от первого сосуда, где внимание мастера было сосредоточено на горном пейзаже и соотнесенных с ним животных, а смысловой доминантой была дважды изображенная двуглавая гора над головами охотящегося льва и «отмеченного» быка, на втором сосуде горы отсутствуют вовсе, а внимание сосредоточено на подробно и композиционно безупречно изображенном море. Внутри моря выделен центр в виде круга в середине выпуклого дна. Полагаем, что расходящиеся из центра лепестки по четыре в каждом ярусе обозначают своего рода «розу ветров» на море с четырьмя основными (по сторонам света) и четырьмя промежуточными направлениями. Отметим, что сходные с этими лепестками орнаментальные композиции изображены на лбу четырех скульптурных бычков из Большого майкопского кургана, явно украшавших некую конструкцию (см. ниже), где бычки были ориентированы по четырем сторонам света. Поэтому вероятно, что лепестки на сосуде изображают ветры, дующие во все стороны света из некоего центра и поднимающие большие волны. Параллельные излому линии у края этой круговой композиции — это изображение морского прибоя с катящимися к берегу валами. Даже сама форма придонной части — сегмент шара — создает образ выгнутой поверхности моря, поскольку именно на море при движении уходящего за горизонт корабля шаровидность земли воспринимается визуально. А резкий излом на тулове сосуда — это граница между морем и сушей.

Бесспорно, подобные наблюдения и трактовки — это лишь система нарастающих вероятностей[14]. Но если, как нам представляется, наши наблюдения и ассоциации в отношении второго сосуда верны, то поражает такая «ориентированность на море». Изображения моря на обоих сосудах, сделанных не позднее рубежа IV–III тыс. до н. э., предвосхищают изображения круглого волнующегося моря на кикладских «сковородках» (зеркалах?) 2700–2300 гг. до н. э., глубоко и тонко проанализированных Ю. В. Андреевым (1998: 270–271, рис. 1), и говорят о значении, которое море играло в жизни какой-то части создателей майкопской общности. Создается впечатление, что изображение на втором сосуде выражает позицию людей, которых восхищает море, увиденное как бы с гор, с ощущением его огромности и «выпуклости», с постоянно катящимися к берегу валами и иногда, по воле ветров, налетающими бурями. Напомним, что ряд поселений субстратного населения в составе майкопской общности был расположен именно на приморских холмах и склонах гор, обращенных к Черному морю (Мысхако, стоянки Воронцовской пещеры). При этом на поселении Мысхако обнаружены кости рыб, наконечник гарпуна и, что особенно важно, кости молодых дельфинов (Гей 1991б), что говорит о развитом морском промысле, а следовательно, о большой роли моря в жизни какой-то части этого населения, о близком знакомстве с его «розой ветров» и с его бурями.

Изображение ряда животных, идущих по берегу моря, во-первых, подчинено четырехчастной в основе композиции моря, во-вторых, развивает и превращает в канон некоторые особенности, отмеченные выше в изображении животных первого сосуда, особенно нижнего ряда (рис. 2 и 4). Видимо, как и на первом сосуде, мастер второго предполагал разместить в ряд только четырех животных. Но этот менее опытный мастер не произвел предварительной разметки изображений и допустил просчет. Видимо, каждое животное должно было размещаться над участками с горизонтальными линиями «прибоя», и в целом композиция должна была состоять из двух частей на тему «хищник преследует копытное». Вероятно, первым было нанесено изображение быка-тура и преследующего его леопарда. Оба животных точно соотнесены с участками горизонтальных линий моря. Однако следующий за хищником козел изображен несколько укороченным, и потому преследующий его барс размещен уже не над четвертым участком горизонтальных линий, а над внешним лепестком розетки. В результате между хвостом последнего леопарда и рогами изображенного первым быка остается пустое пространство, которое мастер вынужден заполнить пятой маленькой фигуркой еще одного козла, которого оказывающийся за ним бык как бы бьет по хвосту копытом, нарушая правило, так как остальные касаются хвоста впереди идущего мордой (хищные) или рогами (копытные). Четырехчастный принцип композиции, четко заданный розеткообразным морем, нарушен (рис. 4).

Мастер второго сосуда заимствует (возможно, опосредованно) из нижнего фриза первого сцену «хищник преследует копытное» как основополагающую, а именно — безгривого кошачьего хищника с «воротником», преследующего козла с рогами в фас. Заимствуются мотивы прикосновения морды хищника к хвосту копытного и протянутой вперед лапы хищника, причем последний распространяется и на копытных, отчего животные фриза превращаются в единообразно марширующих участников некоей церемониальной процессии. В целом животные второго сосуда выглядят «вялыми и исхудавшими» по сравнению с первым, что выдает руку мастера, сильного в орнаментальных композициях и слабого в изображении животных. Некая не вполне понятная линия преемственности намечается между рукой, окончательно прорабатывавшей изображения нижнего фриза первого сосуда (ученик мастера?), и мастером второго сосуда (хотя по ряду деталей видно, что это разные художники). Отметим также заимствованный из фонда композиций первого сосуда мотив хищной птицы, соотнесенной с хищным зверем, и водоплавающей, соотнесенной с копытным.

Особенность второго сосуда также в том, что все животные представляют местную северокавказскую фауну (отсутствует лев), причем порода кошачьих конкретизирована их пятнистостью. Видимо, хищники, преследующие козлов, тяготеющих к высокогорным районам, это леопарды. Навряд ли это гепарды (Верещагин 1959; Пиотровский 1994), которым несвойственна охота высоко в горах. Массивные головы и кольцевидные пятна также говорят в пользу леопардов, так как у гепардов головы маленькие, а пятна — точечные. Единственный признак в пользу гепарда — подчеркнутая когтистость всех четырех лап (гепарды не вбирают когти). Однако символический и ритуализированный характер процессии снимает этот аргумент: выявленные когти, вероятно, подчеркивают «хищные намерения», как у всех восьми тигров Башадарского саркофага, идущих на выпущенных когтях. Впрочем, наш случай — чуть ли не древнейший и опять-таки «создает прецедент».

Отсутствие закрученности и высокая посадка изогнутых рогов на втором сосуде еще более убедительно, чем на первом, показывают, что художник имел в виду козлов-туров Большого Кавказа, а не баранов-муфлонов Передней Азии и Малого Кавказа. Дважды изображенные на втором сосуде высокогорные козлы вносят исподволь в его сюжет тему прямо не изображенных гор. Любопытно, что все леопарды и козлы второго сосуда лишены признака мужского пола (рис. 4).

Водоплавающая и хищная птицы на первом сосуде, довольно неопределенно соотнесенные соответственно с копытным и хищником, на втором непосредственно уселись — первая на мирного козла, а вторая на хищного леопарда, чем недвусмысленно включились в тему взаимодействия «хищного» и «мирного» начал в потоке жизни.

Сопоставление композиций в целом и отдельных их элементов на первом и втором серебряном сосуде из Большого майкопского кургана с несомненностью указывает не только на местное производство (под первоначальным воздействием искусства Ближнего Востока), но и на то, что в пределах короткого времени (1–3 поколения) художественный стиль, достигнув пика своеобразия и своего рода совершенства, стал развиваться в сторону схематизации и орнаментализации.

Ориентация орнаментальной композиции и животных по четырем сторонам света на втором сосуде перекликается с четырехчастностью еще одного, самого таинственного предмета, положенного рядом с царем в Большой майкопский курган. Это предмет, композиционную основу коего образовывали четыре составные серебряно-золотые трубки (или две такие и две просто серебряные) с насаженными на их нижнюю часть двумя серебряными и двумя золотыми быками (рис. 5; рис. 6: 2–6). Наряду с этими, имеются другие трубки без фигурок быков.

Эти трубки Н. И. Веселовской первоначально осмыслил (НА ИИМК РАН, РА, Ф. 1, 1896, Д. 204; Отчет Н. И. Веселовского… 1997: 46, рис. 7) как «предметы, которые можно признать за жезл, знамена или за знак власти (скипетр)». Судя по построению фразы, автор раскопок склонен был рассматривать трубки как части одного жезла или скипетра. Однако в подписи к рисунку трубки обозначены как «скипетры» (т. е. каждая из них — «скипетр»). В обработанном для печати тексте отчета он воздерживается от какой-либо интерпретации трубок с быками (Отчет Н. И. Веселовского… 1900). Б. В. Фармаковский предложил считать трубки с быками опорными палками балдахина, который несли над царем, а потом в сложенном виде положили рядом с ним, при этом он предполагает, что быки опирались ногами на руки несущих. Ю. Ю. Пиотровский именует в каталоге одну из них штандартом (1998: 244, рис. 304), но в каком смысле? Как флаг главы государства, поднимавшийся в месте его пребывания? Если так, то почему их несколько? Если рассматривать все трубки как части единого переносного предмета, символизировавшего освященную благодатью богов власть майкопского «царя», то можно условно называть его и «штандартом».

Интересную реконструкцию этого составного предмета дал М. П. Чернопицкий (1987). Он, несомненно, прав в том, что это был не балдахин и что трубки входили в состав какого-то более компактного сакрального предмета. Чрезвычайно интересно его предположение, что лежавшие в могиле у верхних концов трубок кремневые наконечники стрел крепились к этим концам и что в целом металлическая трубка с кремневым наконечником представляла сакрализованный образ устремленной вверх стрелы. Однако нельзя согласиться, что скрепленные в пучок трубки держались в одной руке и являлись барсманом (или чем-то подобным). Представить надетых на трубки четырех тяжелых бычков, каждый длиной (с рогами) 8,5–9,5 см, зажатыми в один пучок, удерживаемый в одной руке, — невозможно. Также маловероятно, что в данном случае имелся в виду мифологический образ «небесных быков», поражаемых стрелами героя-первопредка.

С реконструкцией М. П. Чернопицкого перекликается предположение А. Д. Столяра (1996), что лежавшие рядом с наконечниками стрел кремневые вкладыши-сегменты вставлялись в вертикальные прорези на верхних концах трубок (рис. 6: 6).

К сожалению, созданию вполне убедительной реконструкции препятствует отсутствие полной публикации всех материалов Большого майкопского кургана, основанной на тщательном их исследовании. Однако изучение всех доступных нам источников (НА ИИМК РАН, РА, Ф. 1, 1896, Д. 204; Отчет Н. И. Веселовского… 1900; 1997; Фармаковский 1914; Чернопицкий 1987; Пиотровский 1994; 1996; 1998; Столяр 1996 и др.) позволяет предложить гипотетическую реконструкцию, которая покоится на следующих основаниях.

1. Можно не сомневаться, что нижние концы составных трубок, продетые сквозь тела быков, вставлялись и закреплялись в некоей горизонтальной опоре, на которую опирались ноги быков, и что трубки с быками представляли собой части одного предмета, главным признаками которого являются ориентированность по четырем сторонам света и устремленность вверх. Первое явствует из наличия четырех различных (хотя и сходных) быков (два золотых — два серебряных, два больших — два малых). На лбу всех быков помещены отличные друг от друга орнаментальные композиции, в основе которых лежит орнаментальный мотив, напоминающий разбегающиеся от центра в четыре стороны «лепестки» на розетке, — море второго сосуда (рис. 6: 1–5). Поскольку «лепестки» на головах быков направлены вперед, от загривка к морде, полагаем, что бычки были обращены головами вовне, на все четыре стороны света, иначе невозможно было бы рассмотреть орнамент на их головах, несомненно имеющий определенный смысл. Аналогия с сосудом предполагает и у этой четырехсторонней композиции некий центр. Вероятнее всего, исходя из обычной соотнесенности золота с солнцем, огнем и теплом, золотые быки означали направление на восток и юг, а серебряные — на север и запад. Более того, поскольку по максимальному сходству в деталях одну пару образуют большие быки (золотой и серебряный), а другую — малые (наблюдение Ю. Ю. Пиотровского), то естественно предположить, что первая пара обозначала две главные, определяемые восходом / заходом солнца стороны света (соответственно, восток и запад), а вторая — юг и север.

2. По данным Н. И. Веселовского и Б. В. Фармаковского, составных трубок было шесть[15]: две серебряные с золотой нижней частью, с золотыми быками, насаженными на нее, две серебряные с золотыми вставками и две серебряные целиком. В отношении того, как соотносились серебряные быки с двумя последними парами трубок, данные этих исследователей расходятся. Однако оба они сходятся в том, что золотые быки были насажены на золотые нижние части составных трубок, а серебряные — на серебряные части, т. е. последовательно соблюдалась соотнесенность золота и серебра с разными сторонами света.

М. П. Чернопицкий, видимо имевший возможность работать с коллекцией вещей из Большого майкопского кургана, сообщает: «Суммарная длина всех <…> частей и фрагментов составляет ныне не менее 750 см, плюс обломки. Длина же трубок, по Веселовскому, 103 см. Таким образом, в Эрмитаже находятся фрагменты восьми трубок…» (Чернопицкий 1987: 36). Однако реальная длина сохранившейся трубки, по Фармаковскому, — 112,5 см; по Пиотровскому, — 112 см, следовательно, суммарная длина — свыше 750 см, по Чернопицкому, — лучше всего соответствует семи трубкам (суммарная их длина 784–787,5 см), если допустить, что все трубки примерно равной длины. Упорное утверждение первых исследователей, что трубок было шесть, возможно, связано с тем, что имелось шесть особо оформленных серебряных наверший. Все это нуждается в проверке. Что-то определенное можно сказать лишь о четырех трубках с быками.

Устремленность вверх реконструируемого предмета подчеркивается высотой сохранившейся составной трубки, наличием на концах трубок сужающихся, устремленных вверх наверший, покрытых восходящим спиральным орнаментом; на торцовой стороне ряда наверший имеется отверстие (рис. 6: 6), в которое, видимо, вставляется еще какой-то наконечник из другого материала; не вставлялись ли в отверстия наверху трубок какие-то тонкие стержни с закрепленными на них кремневыми наконечниками стрел, найденными около наверший трубок (Чернопицкий 1987)?

Рисунок 5. Главное погребение в Большом майкопском кургане: 1 — рисунок Н. И. Веселовского; 2 — «штандарт» с быками на акварели Н. К. Рериха (деталь); 3 — прорисовка по акварели Н. К. Рериха

Чтобы приблизиться к пониманию конструкции исследуемого предмета, необходимо внимательно изучить положение всех его деталей, зафиксированное при раскопках. Опубликованный отчет Н. И. Веселовского грешит неточностями, наброски планов несколько противоречат друг другу. Однако кое в чем отчет, планы и опись предметов совпадают и не противоречат сведениям печатных публикаций, и, опираясь на письменное и графическое свидетельство единственного человека, который видел и как-то фиксировал открывшуюся картину, можно с известной вероятностью утверждать следующее.

Погребенный царь лежал скорченно на правом боку, возможно, полуоткинувшись на спину (рис. 5: 1, 3). Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, параллельно ему лежали трубки, нижние концы коих были на уровне его лица. Далее, за трубками у стены камеры, стояли золотые и серебряные сосуды, причем, судя по пропорциям на схематическом рисунке, ближе всего к трубкам и царю стояли рядом серебряный сосуд с горным ландшафтом и высокий золотой сосуд.

Рисунок 6. «Штандарт» из Большого майкопского кургана: 1 — гравированные орнаментальные композиции на головках литых быков, гипотетически ориентированные по сторонам света; 2 — большой серебряный бык; 3 — большой золотой бык; 4 — малый серебряный бык; 5 — малый золотой бык; 6 — трубка с надетым золотым быком, фрагменты наверший трубок, кремневые наконечники и сегменты; 7 — гипотетическая реконструкция основных элементов «штандарта» (основание его могло быть и круглым)

Странно, что при одинаковой ориентации и царя, и двух людей (жен или наложниц?), погребенных в его ногах головой, вероятнее всего, на юг — юго-восток (Отчет Н. И. Веселовского… 1900), трубки с бычками направлены навершиями к ногам царя, а сами бычки головами в сторону ног, а ногами — в сторону его головы. Навряд ли бы столь важный предмет был положен столь небрежно, с игнорированием ориентации верх-низ.

Не может быть случайным, что только этот самый богатый и сложный по конструкции, а следовательно, максимально сакрализованный и «престижный» предмет лежал на расстоянии протянутой руки от царя. Все становится на свои места, если предположить, что первоначально предмет был не положен, а поставлен. Тогда его основание с опирающимися на него быками находилось прямо против лица царя, и если бы тот открыл глаза, то первое, что он бы увидел, был бы этот таинственный предмет. Вероятно, в нижней части этого «штандарта» имелась какая-то рукоятка (рукоятки?), за которую его переносили и за которую царь мог взяться или хотя бы коснуться ее рукой.

Материал, из которого была сделана подставка, куда впускались нижние концы трубок и на которую опирались ноги быков, был недолговечным и подвергся разрушению. Скорее всего, как нам представляется, этим материалом могло быть дерево, но, для того чтобы оно не резко отличалось цветом и фактурой от остальных частей, оно должно было быть хотя бы частично обито серебром или золотом. В отчете Н. И. Веселовского сразу вслед за описанием трубок с быками отмечено: «…по всему этому участку гробницы шли тонкие полосы серебра, обивки какого-то деревянного предмета (№ 22), иногда эта обивка сохраняла гвозди (№ 23)» (Отчет Н. И. Веселовского… 1997: 46). То же повторяется в «Списке предметов» под № 22, 23. И на рисунке Н. И. Веселовского (рис. 5: 1), и на рисунке Н. К. Рериха (рис. 5: 2, 3) трубки лежат параллельно и компактно на очень небольшом расстоянии друг от друга (около 20 см?), так что ширина (диаметр?) основания, в котором они закреплялись и на которое опирались ноги быков, вероятно, не превышала 25 см. На рисунке Н. И. Веселовского, крайне схематичном, фигурки быков лежат не на одном уровне, а одна под другой. Этот момент подчеркнут на рисунке Н. К. Рериха (рис. 5: 2, 3), где два более светлых (на одноцветной репродукции) быка лежат рядом на уровне подбородка царя, а два более темных — на некотором расстоянии от первых, рядом друг с другом и на уровне средних ребер. Различная окрашенность быков говорит о том, что одна пара — из золота, а другая — из серебра. Так и должно было быть, если предмет был поставлен вертикально против лица царя, а быки на нем были ориентированы по сторонам света: при падении «штандарта» в сторону ног царя одна пара быков и должна была оказаться ближе к его голове.

Напомним, что акварель Н. К. Рериха создавалась в год раскопок Большого майкопского кургана (1897) на основании полевых рисунков, указаний и воспоминаний Н. И. Веселовского и, по мнению Б. В. Фармаковского и М. И. Ростовцева, представляет собой ценный документ, на который они и опираются в своих статьях об этом кургане.

Общая высота священного предмета (высота трубок 112,5 см) вместе с подставкой, рукояткой и какими-то вставками на концах серебряных наконечников была около 120–125 см. Высота погребальной камеры, перекрытой деревянным помостом, — 142 см; размер странный: он велик для лежащих людей и мал для стоящих. Некоторые крупные курганы «майкопцев» близки по своей конструкции и площади погребальной камеры (около 6×4 м) к Большому майкопскому кургану (5,33×3,73 м), но глубина их обычно около 0,5 м (Резепкин 1991). Не исключено, что необычная высота камеры Большого майкопского кургана определялась необходимостью поставить вертикально этот сложный «штандарт», оставив над ним небольшой зазор. Когда его деревянное основание истлело или когда обрушилось перекрытие камеры, штандарт упал. Вертикальная устремленность «штандарта» заставляет предположить, что этот предмет выражал не столько идею овладения/обладания некоей территорией, простиравшейся на все четыре стороны света, сколько идею восхождения вверх («в мир горний») через поддерживаемые быками четыре «мировые опо-ры» по четырем сторонам света, а возможно, и из некоего расположенного между ними «центра мира» (мировой горы с двумя вершинами?). Подобный «штандарт» свидетельствует о сложных и ответственных сакральных функциях царя-жреца.

Как упоминалось, по версии Веселовского — Фармаковского, было четыре трубки с быками и две без них; по Пиотровскому — Чернопицкому, трубок было больше. Сложно что-либо утверждать до полной публикации комплекса, но можно предположить, что основных, структурообразующих трубок (возможно, с навершиями) было действительно шесть. По аналогии со вторым серебряным сосудом и исходя из общих закономерностей построения сакрализованной картины мира, у этого ориентированного по четырем сторонам света священного предмета должен был быть некий отмеченный и украшенный центр. Естественно предположить, что из центра поднималась вверх еще одна трубка с наконечником, но дополнительно к четырем мы имеем еще как минимум две трубки, а не одну. Не был ли мировой центр осмыслен как двуглавая гора, из каждой вершины которой поднималось по трубке? Общий вес конструкции был около 5 кг или несколько более.

Гипотетическая графическая реконструкция «каркаса» этого «штандарта» дается на рис. 6: 7. Четырехугольность его основания базируется на ярко выраженном в четырех бычках образе четырехсторонности некоего сакрализованного пространства; прогнутые стороны квадрата основания перекликаются с аналогичной прогнутостью стенок погребальной камеры Большого майкопского кургана. Кремневые наконечники на тонких стержнях, вставленных в отверстия серебряных наверший трубок, и сегменты в пазах этих наверший — весьма гипотетическая часть реконструкции. Еще более гипотетичны намеченные пунктиром орнамент в середине основания (по аналогии с орнаментом на серебряном сосуде и на головах быков) и две трубки, поднимающиеся из середины. Если действительно все 12 кремневых наконечников были конструктивно связаны со штандартом, то придется вслед за М. П. Чернопицким предположить наличие дополнительных деревянных стержней, также закрепленных в его основании. Тогда не исключено, что основание было круглым и 12 трубок и стержней стояли по его периметру, отмечая 12 направлений (соотнесенных со знаками зодиака?), из коих основные четыре направления были отмечены трубками с быками. Однако, возможно, кремневые наконечники и сегменты и не были конструктивно связаны со «штандартом». В итоге достаточно убедительными представляются лишь основные размеры реконструируемого предмета и четко выраженные в нем идеи устремленности вверх и четырехсторонности.

Тончайший орнамент на голове быков нанесен уже после их отливки и полировки (благодарю Р. С. Минасяна за консультацию), и, что особенно важно, у всех четырех быков он существенно различен. Особо отмеченным оказывается самый материально малоценный (по принятой в древней Передней Азии и Средиземноморье шкале ценностей) бычок — малый серебряный, по предложенной выше системе обозначающий направление на север (рис. 6: 4). В связи с этим отметим одну примеча-тельную черту захоронения в Большом майкопском кургане. С одной стороны, в убранстве самого царя-жреца доминирует золото (золотые диадемы, бусы, бляшки). Но, с другой стороны, в предметах, являвшихся главными, исполненными с особым мастерством и тщанием атрибутами власти царя, доминирует серебро, а не золото (хотя последнее явно имелось в достаточном количестве). Оба сосуда с изображениями — серебряные. У составных трубок, явно выражающих устремленность вверх, навершия, покрытые орнаментом — восходящей спиралью, — также серебряные.

Осторожно предположим, что поскольку по отношению к источникам разнообразных влияний — городище Варке (Уруку) и Тепе Гавры в Двуречье — Прикубанье находится на севере — северо-западе, по отношению к Восточной Анатолии (Арслантепе) — на севере, а к Кавказу в целом — на северо-западе, то предпочтение оказывалось «своим» сторонам света (и соотнесенному с ним серебру) в пределах тогдашней ойкумены. В контексте формирующихся раннегосударственных образований Переднего Востока майкопский «царек» мог рассматриваться как «владыка севера».

Орнамент на голове малого серебряного быка (рис. 6: 1, 4), в отличие от трех других, чрезвычайно сложен и, несомненно, особо значим. Он состоит из двух направленных вперед «лепестков», из коих один продолжает другой, как бы подчеркивая движение вперед (на север?), но, кроме того, из некоего неизображенного центра в середине переднего «лепестка» расходятся еще четыре, причем направленные назад (на юго-восток и юго-запад?) крупнее направленных вперед. Если «лепестки» на головах четырех быков обозначают в целом направление движения по четырем сторонам света, тогда усложненный орнамент на малом серебряном означает особо подчеркнутое движение в одном направлении — вероятно, на север (миграция? завоевания? сакрально-торговые импульсы?), но при этом некая достигнутая в этом движении точка сама становится центром, откуда разворачивается движение в четырех дополнительных направлениях (юго-восток, юго-запад, северо-восток, северо-запад).

Рисунок 7. Аналогии находкам из Большого майкопского кургана и к изображениям на них: 1, 4 — печати из Двуречья (сер. III тыс. до н. э.); 2 — ассирийский штандарт; 3 — рельефное изображение на каменной булаве египетского царя Скорпиона (конец IV тыс. до н. э.).

Подобное прочтение этой орнаментальной композиции вполне соответствует современным представлениям о формировании майкопской общности в результате миграций и влияний с юга и о дальнейшей ее роли в истории Восточной Европы и Кавказа как генератора разнообразных импульсов.

Создается впечатление, что фигурка малого серебряного быка делалась первой и особо тщательно. Кроме максимально усложненного орнамента на голове, отметим особо подробную проработку кисти хвоста, переданной не непрерывными линиями от ее верха до низа, как у трех других, а маленькими косыми штрихами, расположенными в четыре ряда. Вместе с тем именно эта фигурка отличается некоторой непропорциональностью, чего не скажешь о трех других, сделанных как бы уже с учетом приобретенного опыта.

Рисунок 8. Аналогии к «штандарту» из Большого майкопского кургана: 1, 2 — козел-подставка из царского кладбища в Уре (сер. III тыс. до н. э.); 3 — скипетр с головами козлов (вторая половина IV тыс. до н. э.); 4 — «ладьевидная» лира; 5 — кулах из кургана Иссык (реконструкция, рубеж V–IV вв. до н. э.)

Вероятно, значим и орнамент на головах других быков. Так, у большого серебряного (рис. 6: 2), по принятой нами системе обращенного на запад, орнамент отличается выраженной волнообразностью, что, возможно, связано с образом находящегося на запад от Прикубанья моря, куда опускалось заходящее солнце. У малого золотого (рис. 6: 5), обращенного на юг, между рогами помещено шесть концентрических полукружных линий, возможно изображающих наблюдаемый именно при взгляде на юг полный полукруг движения солнца на шести различных уровнях его высоты над горизонтом, соответствующих шести месяцам возрастания и шести месяцам убывания продолжительности дня.

При всей уникальности реконструируемого «штандарта» из Большого майкопского кургана, некоторые неполные аналогии ему в памятниках майкопской общности все же есть. Это, во-первых, тонкая трубка (или стержень), которая должна была продеваться через вертикальное отверстие в туловище значительно меньшего, чем майкопские, и хуже сделанного серебряного быка из Старомышастовского клада (Пиотровский 1998: 91, 246, рис. 342). Вещи этого клада как бы повторяют некоторые главные предметы и образы ювелирной части майкопского комплекса, но в миниатюрном и ухудшенном варианте: кроме бычка с долженствующей быть трубкой, это маленький серебряный сосуд с цилиндрическим горлом (без изображений) и золотая протома льва. Бычок с продетой трубкой — упрощенный и уменьшенный вариант майкопского «штандарта». Кроме того, в Нальчикской гробнице были найдены золотая спиральная лента и золотой наконечник, украшавшие, по предположению автора раскопок, деревянную трость-посох; там же найдены две золотые спирали длиной 100 и 50 см, которыми, возможно, были обмотаны прутья, поддерживавшие какое-то «шатрообразное сооружение» (Чеченов 1970: 119–120).

Отдаленной синхронной аналогией «штандарту» из Большого майкопского кургана являются многочисленные «скипетры» из т. н. «сокровища Иудейской пустыни» второй половины IV тыс. до н. э., найденного в 1961 году (Treasures 1986). Обнаруженные там многочисленные жезлы из мышьяковой меди являют чрезвычайное многообразие форм. Некоторым сходством со «штандартом» Большого майкопского кургана обладает массивный жезл 27,5 см в высоту с головами рогатых диких козлов, направленными на три стороны света (рис. 8: 3). С четвертой стороны, видимо, стоял сам держатель жезла. Любопытно, что, наряду со «скипетрами», в кладе были обнаружены медный сосуд высотой 8,3 см (первый майкопский — 9,6 см) с шаровидным округлым туловом и дужкой для подвешивания, прикрепленной к двум краям (у майкопского была привязанная к ушкам ручка из какого-то недолговечного материала), а также несколько «корон» (в Большом майкопском кургане — головной убор, украшенный золотыми лентами) и несколько шаровидных наверший булав из камня, напоминающих майкопское. Ассортимент вещей — «скипетры», малый сосуд, «короны», булавы — напоминает набор сакрализованных вещей из Большого майкопского кургана, сделанных из благородных металлов или отделанных золотом (булава).

Особо важны происходящие из Двуречья, близкие в культурно-территориальном и хронологическом планах аналогии нашему штандарту и отдельным его элементам. Это в первую очередь три предмета из Королевского кладбища Ура, из так называемой «Great Death Pit» (середина III тыс. до н. э.), где были обнаружены захоронения богато одетых 68 женщин и 6 мужчин. На резонаторе найденной там «ладьевидной» лиры стоит серебряный самец косули, сквозь тело и между рогами которого проходит передняя стойка лиры (Schauensee 1988). Он опирается передними ногами на трезубец, увенчанный тремя «стрелами», направленными вверх перед животным, справа и слева от него (рис. 8: 4). Кроме того, в углу погребальной камеры, по обе стороны от женского скелета № 60, были найдены фигуры двух винторогих козлов с головой и ногами из золотой фольги, стоящих на задних ногах перед цветущим деревом (Rakic 1998). Из спины каждого козла выступает вверх покрытая золотом короткая трубка, в которую нечто вставлялось, так что фигуры козлов были явно подставками для чего-то (рис. 8: 1, 2). Перед каждым козлом из ствола дерева поднимается вертикально одинокий лист, напоминающий наконечник стрелы или копья. Обнаруживший их при раскопках Л. Вулли назвал козлов наиболее прекрасными вещами из Королевского кладбища Ура[16].

Перекличка этих изделий с быками и стреловидными трубками нашего «штандарта» несомненна. Однако фигуры из Ура, сделанные на 500–800 лет позднее майкопских, отличаются от наших цельнолитых бычков некоторой бутафорностью, да и уровень сакрализации украшенных ими вещей, судя по обстоятельствам находки, ниже, чем у «штандарта» из Большого майкопского кургана.

Для понимания значения и облика как нашего «штандарта», так и предмета из Ура, поддерживаемого козлами, следует внимательно рассмотреть оттиск печати середины III тыс. до н. э. из Двуречья (рис. 7: 4). На печа-ти изображено божество на троне, основание коего опирается на спины двух лежащих рогатых быков. Поскольку изображение строго профильное, можно предполагать, что реально основание подобного трона опиралось на четырех быков. Над рогами левого быка, как бы опираясь на них, расположено основание еще одного предмета. На нем стоит на задних ногах фигурка быка, из спины которого выходят три стержня, служащие ножками стола, на котором лежат какие-то предметы. Вся сцена, представляющая подношение священных даров богу, высокосакрализована (Rakic 1998: 57–58, fig. 10).

Несомненно, в Двуречье в III тыс. до н. э. существовали священные предметы, в конструкцию которых входили вертикальные стержни, пропущенные сквозь (или впущенные в) спины рогатых животных; рядом с ними иногда поднимались вверх другие, стреловидные стержни. Опорные рогатые животные иногда образовывали пары. На такую пару, а вероятнее, четверку быков мог опираться и трон. Думается, что все это более поздние варианты тех более древних священных предметов IV тыс. до н. э., единственный целостный образец коих представлен пока только находкой в Большом майкопском кургане.

Косвенной (но важной для реконструкции его облика) аналогией «штандарту» из Большого майкопского кургана (а отчасти и изображени-ям на сосудах) является головной убор (кулах) из кургана Иссык в Казахстане (Акишев К. 1978; Акишев К., Акишев А. 1983; Акишев А. 1984), принадлежащий совсем иным временам (рубеж V–IV вв. до н. э.). В соответствии с предложенной реконструкцией, в нижней части кулаха помещены друг над другом два горных хребта из золотой фольги, с барсами на нижнем и козлами, птицами и деревьями на верхнем; над хребтами — бляшки с мордами львов. Роль центральной «мировой горы», видимо, выполняет сам конус кулаха, на вершине которого помещена золотая фигурка архара. Сходство этой композиции с изображениями на первом сосуде из Большого майкопского кургана — несомненно (рис. 8: 5).

Особый интерес для нас представляет обрамление лицевой части кулаха. Здесь укреплена составная эмблема в виде двух крылатых коней с рогами козла, развернутых мордами вовне. В тела коней вставлены два древка, соединенные двойниками, к которым прикреплено по золотому крылу птицы и по две стрелы с золотыми наконечниками и спиральной обмоткой древка золотыми лентами (рис. 8: 5). Общая высота кулаха около 27 см. Эти четыре устремленные вверх стрелы, закрепленные в конечном счете в телах золотых мифических коней, обращенных головами в разные стороны, спиральный орнамент на стрелах и их наконечники поразительно напоминают все элементы конструкции трубок с бычками из Большого майкопского кургана. Ни у кого не вызывает сомнения, что четыре стрелы символизируют четыре стороны света и восхождение вверх, в мир иной, и что погребенный в Иссыке вождь-жрец рассматривался как посланец к богам. Отметим, однако, что золотые украшения из Иссыка носят бутафорский характер и сделаны только для погребения, а вещи из Большого майкопского кургана сделаны серьезно и надолго, на высочайшем профессиональном уровне.

В заключение позволим себе высказать несколько взаимосвязанных положений и предположений, не обосновывая их подробно за недостатком места.

1. Большой майкопский курган — по сумме признаков самый богатый и выдающийся в социальном и сакральном планах погребальный памятник эпохи бронзы, относящийся к тому относительно короткому периоду, который и начинает собой эту эпоху на территории будущей евразийской Скифии. Этот комплекс во многих отношениях уникален и на фоне переднеазиатских культур. Погребенный в кургане человек (царь-жрец?), несомненно, имел большие политические и сакральные амбиции и, возможно, заслуживает имя царя и без кавычек.

2. К моменту его воцарения на северо-западе Кавказа существовала двухкомпонентная майкопская общность: собственно майкопские памятники ранней бронзы и памятники субстратного населения (типа Мешоко) с энеолитическими традициями. По сумме данных — а это внезапно появляющиеся высокопрофессиональные ювелирные изделия Большого майкопского кургана и Старомышастовской; кружальная керамика и двухъярусная печь для ее обжига; орудия и сосуды из мышьяковистой бронзы[17]; псалиеобразные религиозные символы; печать из Красногвардейского; резко выделенная социальная верхушка, представленная Большим майкопским и другими большими курганами; майкопская надпись, сходная «с ранней шумерской или эламской иероглификой рубежа IV–III тыс. до н. э.» (Дьяконов 1966), — в формировании майкопской культуры участвовали переднеазиатские переселенцы; судя по аналогиям, — из Двуречья, Восточной Анатолии или Сирии, т. е. дело не ограничивалось только «торговыми связями» и «культурным влиянием», которые также имели место.

По сути, это было первое улавливаемое переселение из зоны сложения древнейших цивилизаций на южную окраину Восточной Европы, имевшее место задолго до греческой колонизации Северного Причерноморья в VII–V вв. до н. э. По предположению Р. М. Мунчаева, переселенцев мо-гли привлекать местные месторождения металлов: меди и особенно золота (Мунчаев 1975: 76; Мунчаев 1994: 224–225; см. также: Пиотровский 1996). Чем было вызвано и в каких формах протекало это переселение — пока неясно.

3. Трубки с бычками и без них были частями одного предмета, символа высокосакрализованной власти царя, который носили, вероятно, перед или за ним и ставили рядом с местом его восседания. Быки помещались в нижней части этого священного предмета и отмечали собой четыре главные стороны света, стоя по углам «земного квадрата» или по противоположным краям «земного круга». Проходившие через их тела трубки с устремленными вверх навершиями и наконечниками выражали ориентированность всей изображаемой области (или ойкумены?) на связь по вертикали с высшим божественным миром, осуществлявшуюся по всем сторонам света, а возможно, и в центре этой сакрализованной территории. Гипотеза М. П. Чернопицкого о «небесных быках», пронзаемых стрелами героя-первопредка, не вытекает из анализа материала и представляется маловероятной.

Шаровидный сосуд с горным ландшафтом был высокосакрализованной регалией (возможно, предшественником «державы»), изготовленной для владыки изображенной на ней территории, объединенной политически и одновременно мыслившейся как сакрализованное пространство. Оценить все совершенство, точность и символический смысл изображений на сосуде можно, лишь медленно поворачивая его в руках и рассматривая вблизи. Царь мог употреблять этот предмет в торжественных случаях, держать его в руке и пить из него; в других случаях сосуд мог подвешиваться. В той же группе вещей, что и этот сосуд, найдена другая регалия — отделанная золотом булава. Неясно, чем объяснить наличие в могиле второго серебряного сосуда, сходного размера, также с изображениями и, видимо, со сходной функцией. К слову, если бы эти сосуды не были найдены в одном погребении, то специалисты, исходя из очевидной разностильности изображений на них, наверное, разнесли бы их во времени, объявив первый «продуктом непосредственного переднеазиатского влияния», а второй — «местным поздним его дериватом».

Обратим внимание на некоторую повторяющуюся двоичность в материалах погребения при несомненной сориентированности их всех на одну доминирующую личность — царя-жреца. Два сопровождающих царя погребения (женские?) на первый взгляд размещены равноправно по отношению к нему. Однако погребение № 2 размещено в несколько большем помещении, расположенном в «престижной» восточной половине погребальной ямы (туда повернуты лицом погребенные, там положены самые ценные предметы), инвентарь его богаче (пять сосудов из мышьяковистой бронзы, появление которых связано с переднеазиатским влиянием), тогда как во втором (№ 3) — только глиняный сосуд; правда, этот сосуд также переднеазиатской традиции, однако такие сосуды употребляло и автохтонное население Кавказа, входившее в состав майкопской общности. В юго-восточном углу погребальной камеры, неподалеку от головы царя, лежал «серповидный» (Пиотровский 1998: 242, № 290) или, скорее, фаллосообразный предмет, имеющий углубленные канавки, разделяющие на две части его округлые концы, что позволяет трактовать его как ритуальный предмет, изображающий «двусторонний фаллос». Рядом с царем находится «штандарт» из золота и серебра, выполненный мастером, знакомым с переднеазиатской традицией обработки благородных материалов, и тут же, чуть ниже — кремневые стрелы и сегменты, имеющие аналогию в Мешоко, поселении автохтонного населения. В этот ряд входят и два серебряных сосуда, из коих один явно первичен и более совершенен, а изображения на нем частично связаны с переднеазиатской традицией, тогда как изображения на другом сосуде представляют местную трансформацию этой традиции.

Не связана ли эта двоичность с двоичностью самой майкопской общности к моменту создания Большого майкопского кургана, с двоичностью политического организма, который возглавлял царь? Не являются ли сопровождающее беднейшее погребение (второй жены?) кремневые стрелы и микролиты, второй серебряный сосуд с морем-розеткой «представителями» субстратного населения, правда уже знакомого с элементами переднеазиатской культуры? В таком случае два сходных сосуда могли употребляться при разных мероприятиях, связанных преимущественно с одним из двух этнокомпонентов царства, или были поднесены царю от двух разных «национальных общин», а «двойной фаллос» демонстрировал два направления доминирования погребенного царя. Вспомним, как владыки расположенного неподалеку Боспора Кимерийского в IV–III вв. до н. э. именовали себя «архонтами» для эллинов и «басилевсами» для варваров-меотов.

Однако нет оснований категорично утверждать, что и царь-заказчик, и все мастера-ювелиры были обязательно чистокровными пришельцами с юга. Некоторые исследователи полагают, что обычай подкурганного погребения был заимствован элитой майкопской общности у степного населения и говорит о местных корнях. Первый сосуд, по форме име-ющий аналогии в изготовлявшейся на месте керамике, судя по проведенному в статье анализу, был изготовлен и украшен в северо-западном Предкавказье. Создается впечатление, что судьба главного мастера (или мастеров) майкопских ювелирных шедевров (первого серебряного сосуда, скульптур быков и золотых бляшек) в чем-то сходна с судьбой Фальконе, имевшего европейские корни, но создавшего свое лучшее произведение в России (т. е. в Скифии в широком смысле). Несомненно, майкопское искусство сложилось под влиянием переднеазиатского, но пережило в Предкавказье короткий и яркий расцвет, приобрело здесь неповторимые черты местного своеобразия.

Некоторый приоритет сакрализованных изделий из серебра при наличии золотых, как уже излагалось выше, возможно, связан с приоритетом «своих» сторон света («серебряного» севера и запада) по отношению к центру тогдашней ойкумены, мыслившемуся, скорее всего, в Нижней и Средней Месопотамии. Одновременно сама область между Кубанью и Ингури, между Эльбрусом и Понтом начинала восприниматься как вторичный «центр мира» и точка отсчета пространственных координат.

4. Судя по изображению «Кавказского Междуречья» на первом и области между морем и рекой на втором из серебряных сосудов, территория, прочно контролировавшаяся майкопским царем и составлявшая ядро его владений, ограничивалась Черным морем на западе, Кубанью на севере и востоке и Ингури на юге. Сакральным природным центром территории были снежные вершины западной части Большого Кавказа, и особенно Эльбрус в верховьях Кубани и одного из истоков Ингури. Однако внутри этого условного четырехугольника выделялся другой, ограниченный р. Белой на западе, Кубанью на севере, Лабой на востоке и Большим Кавказским хребтом на юге: именно здесь сосредотачивалась светская и сакральная власть элиты закубанской части майкопской общности (карта на рис. 3: 1). Более того, начиная с «майкопских» времен, эта территория становится на ряд тысячелетий сакрально-политическим центром Западного Предкавказья. Здесь расположены и Большой майкопский, и псебайский курган, и Красногвардейское, где найдена печать, и Мешоко. Позднее, когда майкопская общность дополняется третьим этнокомпонентом, возможно степного или даже центральноевропейского происхождения, каменные склепы элиты этой группы возводятся здесь же, у Новосвободной. Еще позднее, когда майкопская общность в III тыс. до н. э. сменяется в западной своей части культурой строителей дольменов, наиболее многочисленные дольменные кладбища («поля») с наиболее древними типами сооружений, в ряде случаев возникшими под средиземноморским влиянием, группируются также между Белой и Лабой (Резепкин 1988; 1989; Марковин 1994; Рысин 1997). Еще позднее, в VII–VI вв. до н. э., в этом же междуречье возникают кладбища и святилища скифских царей и аристократии (келермесские курганы, костромской, ульский). Наконец, в наши дни местное древнее население — адыги — имеет столицей Майкоп (рис. 3: 1).

В среде населения, оставившего майкопскую группу памятников, важную роль играли переселенцы из Передней Азии, проникавшие сюда в основном через горные перевалы и обеспечивавшие устойчивые связи с исходными для них областями. Не удивительно, что эти «майкопцы», как и другие создатели и носители майкопской общности Западного Кавказа, как это явствует из распространения их памятников и изображения гор и рек на серебряном сосуде, должны были тщательно контролировать горные перевалы у истоков Белой, Лабы и Кубани, а также и территорию, прилегающую к ним с юга, как минимум вплоть до Ингури.

Формирование социально-политической организации, объединившей «майкопцев» Закубанья и субстратное население (равно как и аналогичные процессы в других областях Предкавказья), способствовало распространению на север различных достижений формирующихся переднеазиатских цивилизаций, сыграло решающую роль в возникновении и развитии металлургии эпохи бронзы в Восточной Европе, дало толчок ряду других процессов в социально-экономической сфере. Закубанье стало притягательным местом, о чем говорит появление здесь новосвободненской группы.

5. Представляет особый интерес то внимание к Черному морю, которое проявлено заказчиками и мастерами серебряных сосудов, особенно второго, где, по принятой нами трактовке, центр всей композиции находится в середине моря. Использовался ли в это время Понт для миграций и торговли, как полагает Р. М. Мунчаев (1975: 376; 1994: 225), сказать с уверенностью трудно, но эти изображения моря склоняют к положительному ответу. В любом случае морскими промыслами субстратное население майкопской общности уже занималось.

Прекращение существования майкопской общности, и в частности майкопской группы памятников, привело к падению уровня керами-ческого производства, снижению богатства аристократических погребений и ослаблению переднеазиатских связей, однако не приостановило поступательное развитие хозяйства и культуры жителей Предкавказья (Рысин 1997) и не сделало область между Кубанью и Ингури менее привлекательной для иноземцев. Особое внимание привлекает культура строителей дольменов, сменившая майкопскую общность между Лабой и Понтом в III тыс. до н. э. Явно выраженное территориальное тяготение носителей этой культуры к Понту перекликается с тем, что некоторые, преимущественно ранние типы дольменов имеют аналогии в более ранних или синхронных сооружениях Пиренейского полуострова, Кикладских островов Эгейского моря и Восточного Средиземноморья, а некоторые типы вещей имеют эгейско-малоазийские истоки (Резепкин 1988; Марковин 1994; Рысин 1997: 99, 118–120, рис. 16, 17). Связи с эгейско-малоазийским регионом могли осуществляться как по суше, так и (преимущественно?) морем через Дарданеллы и Боспор, тем более что во второй четверти III тыс. до н. э. расцветает культура мореплавателей Киклад. На их помещаемых в могилы таинственных глиняных и каменных «сковородках» большую часть внутренней поверхности занимает изображение моря в виде усеченного с одной стороны круга, чья поверхность зачастую трактована в виде множества спиральных завитков (волн), среди которых иногда появляется силуэт корабля (Андреев 1998 г).

В близкое время возникает (ок. 2900 г. до н. э.) и древнейшая Троя I–II, где в «кладе Приама» (ок. 2600–2490 гг. до н. э.) мы находим такие же бабочковидные золотые бусы, как и в кургане 2 у Новосвободной (Пиотровский 1998: 82–83, рис. 23–24). Сам «феномен Трои» в его реальном и мифологическом проявлении был в большой степени обусловлен тем, что она контролировала вход в Дарданеллы, узловую точку на морском пути из Средиземноморья в будущую Скифию, где наиболее богатой и притягательной областью было Северо-Западное Предкавказье. Не сомневаемся, что и путешествие аргонавтов, мифологически предшествовавшее разрушению Трои ахейцами, в первоначальном варианте мифа было направлено не в Колхиду-Грузию, а в страну Эя (Андреев 1990: 160–176), которая, скорее всего, соответствовала побережью между устьями Кубани и Ингури, равно как первичный Фасис, вероятно, соответствовал Кубани (Ельницкий 1961: 13–16). Пара сделанных богом-кузнецом Гефестом и подаренных сыну Гелиоса Ээту медноногих огнедышащих быков невольно ставится в связь с созданными безымянным златокузнецом парами золотых и серебряных быков на «штандарте» и парой быков на серебряном сосуде из Большого майкопского кургана со всеми их солярными ассоциациями; представляется, что быки Ээта — поздняя трансформация того же образа.

Видимо, именно в III тыс. до н. э. начинают формироваться те «сакральные пути» из Средиземноморья в приморские области будущей Скифии, а затем и вглубь ее, по которым распространялись (в обоих направлениях) религиозные идеи и мироосмысляющие мифы и которые одновременно были путями торговых и политических контактов (Мачинский 1997а; 1998).

Но здесь мы уже приближаемся к теме первых предчувствий европейства — к проблеме формирования первых морских цивилизаций Эгеиды, которую подробно, проникновенно и любовно исследовал в своих последних работах Юрий Викторович Андреев (1998а; 1998б; 1998в; 1998 г).

Уникальный сакральный центр III — середины I тысячелетия до нашей эры в Хакасско-Минусинской котловине[18]

Нижеследующий текст — это максимально сжатое изложение системы ассоциаций, которая сложилась у автора в результате сопоставления письменных свидетельств античной традиции об этносах на восточных окраинах Скифии с теми археологическими памятниками, которые наиболее ярко выражают религиозное мировоззрение населения Хакасско-Минусинской котловины и Алтая в III–I тыс. до н. э. (Мачинский 1989а; Bokovenko, Matchinski 1994).

В VII–V вв. до н. э. эллины впервые в истории письменно фиксируют сведения о восточных областях Скифии (степь, лесостепь и горы от Урала до Саян), связанные с именами исседонов, аримаспов, грифонов, гор Рипеев и гипербореев, перечисляемых неизменно именно в этом порядке. Сведения эти получены разными путями, и в многократных пересказах их греко-римскими авторами V в. до н. э. — IV в. н. э. прослеживается несколько взаимовлияющих традиций.

А. Сведения, полученные в связи с обычаем живущих «выше Рипеев» священных гипербореев присылать на Делос в святилища Артемиды и Аполлона «начатки плодов», приносимых сначала посольствами гиперборейских дев (VIII–VII вв. до н. э. и ранее), а позднее доставляемых путем передачи от одного народа к другому через земли аримаспов, исседонов, скифов и затем либо по суше до Адриатики и далее через Додону (Hdt IV, 33), либо морем через Синопу (Paus. I, 31) (сведения об этих путях имеются также у Каллимаха, Мелы, Плиния и др.).

Б. Сведения, полученные в результате путешествия, совершенного в VII — начале VI в. до н. э. по тому же пути, но в обратном направлении адептом культа Аполлона Аристеем из Проконнеса, который, однако, сумел добраться лишь до исседонов (Южное Приуралье), где и собрал сведения о живущих далее аримаспах и гипербореях, использованные им в поэме «Аримаспея» (Hdt IV, 13), дошедшей до нас в виде отдельных фрагментов и пересказов (Геродот, Страбон, Павсаний, Плиний и др.)[19]. А. И. Иванчик опровергает общепринятую датировку путешествия Аристея (Иванчик 1989) и предлагает более позднюю: либо, по чисто филологическим соображениям, вт. пол. VI–V (весь!) в. до н. э., либо, учитывая лишь некоторые показания источников, кон. VI — перв. пол. V в. до н. э. Заново проанализировав весь круг источников, мы остаемся верны традиционной датировке, оставляя полемику на будущее.

В. Возможно, некоторые сведения восходят к полулегендарному «мудрецу» гиперборею Абарису, прибывшему в Элладу в середине VI в. до н. э. (Пиндар, Геродот и др.).

Г. Сведения, полученные Геродотом около 450–440 гг. до н. э. от скифов, ездивших к священным аргиппеям в Юго-Западное Приуралье, и от эллинов Ольвии.

Д. Иные сведения о Восточной Скифии, собранные эллинами в Греции, в Персии и в Индии с середины VI по начало III в. до н. э. (Ктесий Книдский, Симмий Родосский, Мегасфен, Страбон, Плиний).

Сведения эти, спроецированные на реальные карты Евразии (физическую, климатическую и природных зон), позволяют реконструировать такую картину.

Для западной части Скифии от Ольвии и Боспора Киммерийского до Южного Приуралья (т. е. до западной границы исседонов) характерна длящаяся 8 месяцев зима, которая определяется необычными для греков явлениями замерзания воды и земли. Однако настоящий «полюс холода» в степной зоне расположен восточнее, в горах Рипеях, где вечно лежат снега, бушуют метели и где живет и откуда дует леденящий Борей. У западного подножия этих гор находится некий упоминаемый Эсхилом «златотекущий поток» (т. е., видимо, месторождения золота), у которого — вероятно, за золото — борются аримаспы и грифоны (Aesch. PV 803–806).

В ранней античной традиции были известны две локализации Рипейских гор. По одной, они расположены далеко на севере, и в них находятся истоки Истра, за которыми живут гипербореи (Pind. Ol. 3. 14–16, 31), по другой — Рипеи лежат за скифами, исседонами и аримаспами (Hdt. IV, 13 со ссылкой на Аристея). Анализ ранней традиции, восходящей к VII–V вв. до н. э., убеждает, что изначально Рипеи локализовались на востоке известной грекам (хотя бы смутно) полосы евразийских степей (Исмагилов 1987; Мачинский 1971; 1989а), т. е. соответствовали Алтаю, а возможно, и всей полосе гор севернее Тянь-Шаня. Нередко, начиная с Геродота, северо-западная и северо-восточная локализации путаются, совмещаются и контаминируются. В нашей статье мы используем лишь данные о северо-восточных гипербореях, тесно связанных с аримаспами, хотя ряд мотивов одинаково соотносится античной традицией с обеими локализациями гипербореев. Локализация Рипеев у истоков Танаиса и их возможная соотнесенность с Уралом — результат кабинетных штудий ученых эпохи эллинизма и позднее.

Итак, в контексте рассматриваемой традиции Рипеям соответствует в первую очередь Алтай (название восходит к тюркскому именованию золота), чьи снежные вершины отделяют степи Казахстана от более сухих степей Монголии, а у юго-западных склонов, ограниченных озером Зайсан и Иртышом, обнаружены следы добычи золота начиная с эпохи бронзы. Восточнее Алтая расположена область самого высокого на земле зимнего давления (Азиатский максимум), откуда зимой сквозь узкие степные проходы между Алтаем и Тарбагатаем и южнее Тарбагатая дуют холодные ветры (Борей) Азиатского циклона, чей западный отрог достигает Прикарпатья.

По разные стороны Алтая-Рипеев и локализуются два таинственнейшие этноса Скифии. Западнее Алтая (Восточный Казахстан) живут аримаспы, богатые скотом «самые могучие мужи» (Arist. fr. 4 Bolton), постоянно нападающие на исседонов и дающие этим начальный толчок движению кочевников на запад (по Аристею в пересказе Геродота, «зачинщиками выступают аримаспы»: «аримаспами вытесняются из страны исседоны, исседонами скифы, а киммерийцы <…> под натиском скифов покинули страну» — Hdt. IV, 13). Наряду с этим, у аримаспов от рождения «единственный глаз на благородном челе» (Arist. fr. 5 Bolton), и они ведут непрестанную борьбу за золото с грифонами — фантастической помесью льва и орла. Напомним, что золото в представлении скотоводов Скифии — священный металл, соотносимый со всепожирающей и всепорождающей божественной стихией огня и солнца.

Отметим, что грифоны в мифе об аримаспах отнюдь не «отрицательные персонажи», и борьба их с аримаспами за обладание священным золотом носит непреходящий сакральный и, видимо, обусловленный божественной волей характер. Эсхил в «Прикованном Прометее» пишет о борющихся с аримаспами грифонах («Берегись остроклювых безгласных собак Зевса, грифонов» — Aesch. PV 803–804) почти так же, как о зевсовом орле, который будет терзать Прометея («зевсова крылатая собака» — PV 1021–22). Античная традиция в целом соотносит рипейских грифонов с Аполлоном Гиперборейским. Впрочем, исследование мифологии Скифии, отраженной в изделиях скифского и греко-скифского искусства из золота и серебра, убеждает, что образы грифонов и борьбы с ними аримаспов и амазонок теснее связаны не с мужскими, а с великими женскими божествами Скифии.

Аримаспы живут в (или около) местности «Гесклифрон» — «замыкание/запоры земли» (Plin. NH VII, 10, 3) у «златотекущего потока переправы Плутона» (Aesch. PV 806–07), т. е. потока, отделяющего ойкумену от мира потустороннего. Именно сюда в «Прометее Прикованном» добегает из Эллады через Скифию, Боспор Киммерийский и Северное Прикаспье безумная Ио, чтобы затем повернуть на юг к эфиопам, обитающим «у солнечных ключей», и окончить бег в Египте, очертив таким образом северные, восточные и южные границы ойкумены. Далее, за аримаспами и грифонами, высятся вечноснежные вершины Рипеев, а за ними, как бы уже в потустороннем мире, живут гипербореи.

Местность, населенная северо-восточными гипербореями, «обладает счастливым климатом и свободна от всяческих вредных ветров» (Plin. NH IV, 89). Гипербореи населяют леса и рощи, у них также имеются пашни для выращивания злаков и деревья, плоды которых они вкушают. В их земле водятся антилопы и ослы. На севере область их расселения граничит с божественным полярным морем, к которому долгожители гипербореи отправляются, дабы окончить жизнь, бросившись в его воды. Через их земли в северное море протекает «дивный поток вечнотекущего Кампаса, который несет бессмертные воды в божественное море» (Sim. Fr. 109. 5–6 Powell). В их земле «дождь идет медными каплями, которые подметают», и «реки несут золотой песок» (Тимаген, Страбон). Показательно, что Геродот и Плиний, собравшие разновременные сведения о северо-восточных областях Скифии, не верят в реальность: первый — одноглазых аримаспов, а второй — грифонов, но не сомневаются в реальности гипербореев и в факте посылки ими начатков плодов.

При перечислении этносов на север от Сыр-Дарьи Плиний сообщает следующее: «За Яксартом (Сыр-Дарья. — Д. М.) живут скифские народы. Среди самых известных из них — саки, массагеты, даги, аримаспы, а также эвхаты и котиеры» (Plin. NH VI, 50, сведения не позже первой трети III в. до н. э.). Поскольку «эвхаты и котиеры», помещаемые, судя по перечню, севернее аримаспов, аналогичны авхатам и катиарам скифской легенды о ниспосланном с неба золоте (Hdt. IV, 5–7), естественно, во-первых, связать происхождение легенды с областями, прилегающими к Алтаю (Мачинский 1996), а во-вторых, сопоставить авхатов и катиаров с гипербореями (Курочкин 1993).

Гипербореи поклоняются деве Артемиде и Аполлону, ежегодно прибывающему к ним на лебедях на праздник в посвященном ему храме. В древние времена посольства гиперборейских дев, сопровождаемых юношами, ежегодно отправлялись на Делос (что уже для Геродота было древним делосским преданием), дабы принести «начатки плодов» в святилище Артемиды. На Делосе почитались могилы гиперборейских послов, а новобрачные перед свадьбой оставляли отрезанные пряди волос на их могилах (Hdt. IV, 33–34). Девам-гипербореянкам посвящали гимны поэты, начиная с полумифического архаического Олена до эллинистического Каллимаха.

Позднее, уже ко времени Аристея, эти посольства из-за насилия, совершенного над девами, были заменены передачей даров от народа к народу[20], да и сам Аристей не смог пройти по маршруту послов в обратном направлении. Эти изменения, судя по сумме данных, восходящих к Аристею, были связаны с началом массовых миграций кочевников с востока (царские скифы и исседоны) и могут предположительно быть датированы концом VIII — первой третью VII в. до н. э. Авторы, использующие раннеэллинистическую традицию (Мела, Плиний), сообщают, что позднее прекратилась и передача даров, что можно связать с новым движением кочевников (сарматы в IV — начале III в. до н. э.).

Особый интерес в русле нашей темы представляют скудные, но выразительные сообщения о религиозно-этнических воззрениях и обычаях гипербореев. Об их древней связи со Средиземноморьем говорит легенда о богине Лето, которая прибыла на Делос из земли гипербореев, чтобы родить Аполлона и Артемиду. Об их соотнесенности с древнейшими поколениями богов сообщает Ференик: гипербореи произошли «из крови древнейших титанов». Об их древности говорит и легенда о гипербореях, живущих до тысячи лет и бросающихся в северное море, дабы окончить жизнь. Правда, эту легенду жестко корректирует восходящее к Гелланику (V в. до н. э.), а через него, вероятно, к Аристею сообщение Климента Александрийского: «60-летних они выводят за ворота и скрывают (обрекают на смерть?)». Гелланик сообщает, что гипербореи «учатся справедливости, не употребляя в пищу мяса, но питаясь древесными плодами» (FGrHist 4 F 187 b). Вегетарианство, однако, не мешает им совершать «гекатомбы ослов» в честь Аполлона. Уже Аристей подчеркивает миролюбие гипербореев, не включающихся в систему воинственных миграций с востока на запад, а, по Плинию, «раздоры им неведомы» (Plin. NH IV, 89). Солин упоминает об обете целомудрия у гипербореев и сравнивает их с другим священным народом, аримфеями-аргиппеями (Юго-Западное Приуралье), у коих оба пола стригут волосы и которые обладают правом убежища (Solin. 16–17).

Чрезвычайно важно, что в псевдоплатоновском диалоге «Аксиох», целиком посвященном вопросу о судьбе души после оставления тела (Шейнман — Топштейн 1988), в виде главного аргумента в пользу бессмертия души выступает миф, излагаемый со слов персидского мага Гобрия, внука Гобрия-старшего, сопровождавшего в походах Ксеркса и посланного им на Делос для охраны священного острова. Там, на медных табличках в храме Аполлона и Артемиды, он обнаружил запись эзотерического предания, принесенного на Делос знаменитыми гиперборейскими девами Опидой и Гекаэргой. По этому мифу, небесный свод сферовиден и одна половина сферы — удел небесных богов, другая — подземных (о сходстве этого мифа с древнеиранской картиной мира см. Мачинский 1996, рис. I). Судьба души после оставления тела (которое, в созвучии со взглядом Платона, рассматривается как тюрьма) решается на суде в «долине истины». Те, кому в жизни сопутствовал добрый гений, поселяются в блаженной обители, те же, чья жизнь была «истерзана злодеяниями», попадают в Эреб и Хаос, где испытывают муки. Блаженные же души, освободившись от тела, могут предаться философствованию и созерцанию природы и истины. Важно, что для автора диалога этот миф является бесспорным доказательством бессмертия души, что говорит о высоком авторитете «гиперборейского мифа». Отметим также, что загробное странствование душ в этом мифе возглавляет «элевсинская богиня», т. е. Кора-Персефона, которая, по первичной своей сути, выраженной в ее имени, является божественной девой[21].

Гиперборей Абарис, прибывший в Элладу, по Пиндару, во времена Креза (560–546 гг. до н. э.), носил с собой, как сообщает Геродот, некую стрелу и постоянно постился (Hdt. IV, 36). Более поздние авторы уточняют, что прибыл он в 53-ю олимпиаду (568–565 гг. до н. э.), имея при себе золотую стрелу, знак служения Аполлону, с помощью коей он находил себе путь, и что, кроме того, в Элладе он собирал золото для храма (Аполлона?), прорицал будущее, избавил Лакедемон от эпидемии и написал поэму «Прибытие Аполлона к гипербореям» (Suda s. v. Ἄβαρις).

Подчеркнем тесную соотнесенность гипербореев с «одноглазыми» аримаспами, живущими по другую сторону Рипеев и также отчасти являющимися «священным народом». Уже поэма Аристея посвящена именно этим двум этносам, а не скифам и исседонам, которых Аристей также знает и упоминает. Наряду с различением и противопоставлением гипербореев и аримаспов, их иногда и путают. Так, по Ференику, гипербореи «поселились за Бореем, [попросив] землю у царя Аримаспа» (Ференик, Schol. Pind. Ol. III, 28). Возможно, примером такой путаницы является и рассказ Тимагена о том, «что тамошние (в стране гипербореев. — Д. М.) реки несут золотой песок, из которого царю уплачивается дань»: в контексте всего сообщаемого о гипербореях трудно представить у них подобного царя, а вот наличие такового у аримаспов — вполне ожидаемо.

В итоге все, что сообщается о гипербореях, если отбросить фантастические детали, естественные при рассказе о живущем на самом краю или за пределами ойкумены священном народе, складывается во вполне достоверную картину, легко находящую свое место в пространстве и времени. Думается, что расположенная «выше» (т. е., исходя из контекста древнейших этногеографических сведений, северо-восточнее или восточнее) Рипеев-Алтая местность, обладающая «счастливым климатом и защищенная от вредных ветров», — это система Хакасско-Минусинских котловин, и в первую очередь южная из них — Минусинская, которую в XIX в. называли «сибирской Италией» за хороший климат и избирали местом своего пребывания ссыльные. Все остальное: плодородные поля, где растут злаки, степные животные, выращивание некоторых фруктовых деревьев, наличие лесов, богатые месторождения меди («дождь медными каплями») и наличие золота — все это вполне соответствует степной и лесостепной Хакасско-Минусинской котловине, которая с III тыс. до н. э. представляет собой северный анклав зоны распространения скотоводства, земледелия и металлургии меди, а позднее бронзы. Протекающий через земли гипербореев в полярное море «поток Кампас» сопоставим с Енисеем, чье туземное имя Кем/Хем, звучавшее в древности, по мне-нию топонимистов, как «Кам» и этимологизируемое из иранского, сопоставимо с первым слогом названия Кампас (Розен, Малолетко 1986: 48, 133–135)[22].

Религиозно-этические воззрения и практика гипербореев и аримаспов дошли до нас в переводе на язык эллинских понятий и мифолого-религиозных обрядов, однако то оригинальное, что выявляется из этого, никоим образом не представляется невероятным. Так, вполне объяснима сакральная связь гипербореев и аримаспов с Делосом, и шире — с Восточным Средиземноморьем. Античная традиция уловила лишь конец, затухание этой древней связи: поскольку Аполлон и Артемида — бо-жества малоазийского происхождения, то весьма вероятно, что первоначально их святилище, куда направлялись гиперборейские девы, было в Малой Азии. А так как Хакасско-Минусинская котловина была заселена не позднее III тыс. до н. э. европеоидным и, вероятно, индоевропейским по языку скотоводческим населением, пользовавшимся колесными повозками и двигавшимся, по наиболее аргументированному мнению, с запада, из Причерноморья и Предкавказья, а значит, исходно связанным с древнейшими очагами производящего хозяйства в Восточном Средиземноморье и Передней Азии, то естественно, что пришельцы в Хакасско-Минусинскую котловину, оторвавшиеся от своих «прародин» и сакральных центров и достигшие области весьма рискованного скотоводства, старались поддерживать обеспечивающие благоденствие сакральные связи с древними религиозными центрами. Связи эти могли сохраняться и позднее, пока бурная эпоха ранних кочевников с ее воинственными миграциями в обратном направлении, на запад, не прервала их.[23]

Двоящийся образ аримаспов, с одной стороны, реальных богатых скотоводов, осуществляющих военный натиск на запад и, возможно, каким-то образом контролирующих и землю гипербореев, а с другой — ирреальных одноглазых людей, борющихся у подножия Рипеев со столь же ирреальными грифонами за обладание священным золотом, находит убедительное объяснение и в характере источника этих сведений, и в реальной соотнесенности сакрального и профанного в жизни архаических обществ. Убедительно показано (Bolton 1962), что Аристей был адептом культа архаического Аполлона, одаренным способностью к экстазу, с чертами шаманизма в религиозной практике, и что его путешествие имело целью установить прямой контакт с дальними центрами эзотерического знания. И «единственный глаз на благородном челе» аримаспов, как мы писали многократно, это — чакра аджна, реальный орган тонкочувственного и трудновыразимого словесно восприятия такого уровня, когда достигшая его личность уже всегда видит мир «в свете» достигнутого знания. Видимо, «одноглазые» — это сакрализованный слой в обществе аримаспов, связанный с обнаружением и добычей священного золота, но эти занятия трактованы на уровне мифа как мистический процесс овладения «ясновидящими» божественной благодатью, имеющей световую и огненную природу (иранская Хварэна), для чего постоянно надо проходить через преодоление охраняющих ее стражей (ведическое обретение «солнца, обитающего во тьме» — Сатпрем 1989: 231; о связи земли аримаспов и «простора ариев» в «Авесте», золота аримаспов и Хварэны ирано-ариев подробнее см. Мачинский 1996)[24].

Доминирующая в «гиперборейском мифе» идея подготовки души к переходу в иной, лучший мир, дуализм светлого и темного в устройстве вселенной находят аналогию во многих религиозных системах, в частности в религии древних ариев. Все остальные религиозно-этические воззрения и нормы гипербореев, долженствующие способствовать этому переходу: культ богини Девы (типа Анахиты?) и священных дев, культ бога света (?), бога пророчеств и религиозного экстаза, благого и опасного (типа Митры?), обет целомудрия и соблюдение вегетарианства, миролюбие и справедливость, стремление к умозрению и созерцанию «природы и истины», возможно, обряд пострижения волос — все это кажется естественным у особого «священного народа», хотя следование этому в полном объеме было, вероятно, уделом лишь особо посвященных.

Однако, несмотря на вышесказанное, все же можно было бы отнести большинство сведений о гипербореях к области мифотворчества, если бы Хакасско-Минусинская котловина не была единственной в мире областью распространения совершенно уникальных, интенсивно насыщенных образно каменных изображений, анализ которых дает ряд поразительных совпадений со свидетельствами античных авторов о гипербореях и аримаспах. Древнейшие из этих изображений стали создаваться не менее чем за полторы тысячи лет до этих свидетельств, но были предметом осмысленного поклонения еще и в эпоху греческой архаики.

Автор настоящей статьи не имел возможности познакомиться визуально с большинством анализируемых ниже изображений. Все же, опираясь на изучение массового опубликованного материала, на изображения, осмотренные лично, и на те, что одинаково увидены и прорисованы разными исследователями, мы решаемся изложить свои взгляды на развитие, семантику и хронологию этой уникальной изобразительной традиции эпохи бронзы.

Характерная черта всей традиции — акцент на особо разработанное изображение лиц, вернее, ликов, наиболее устойчивый признак коих — их «трехглазость». Сразу бросаются в глаза две полярные композиционные схемы, между которыми легко размещаются почти все другие, промежуточные. С одной стороны — это рельефные лики на узкой стороне высоких стел, с абрисом, очерчивающим форму удлиненного, так сказать, «утрированного» яйца, с разделением лика на три части, с изогнутым ртом, передающим мимику улыбки, с изображением девичьих грудей или концентрических окружностей ниже лика и уходящих вверх от него прямых или изгибающихся линий, иногда завершающихся изображением другого, упрощенного лика. С другой стороны — это лики без абриса на широкой стороне тонких прямоугольных плит, без трехчастного деления, со ртом, лишенным изгиба, где улыбка обозначена лишь «уголками» или «кружками» по сторонам рта, без каких-либо изображений выше и ниже лика, изредка даже с утраченным третьим глазом. Кардинальный вопрос: в каком направлении шло развитие изображений — от сложного к упрощенному или наоборот?

Интуитивно верным представляется первый вариант, и он, к счастью, подтверждается стратиграфией изображений на стеле из Читыхысского чаатаса (Вадецкая 1980: 85, табл. XLVIII, рис. 99; Кызласов 1986: 140, рис. 76; в дальнейшем ссылки на публикацию изображений этими авторами будут обозначаться начальной буквой фамилии и рисунка, т. е. В99, К76). Судя по всему, у Э. Б. Вадецкой и Л. Р. Кызласова изображена одна и та же стела, происходящая с левого берега р. Аскиз и хранящаяся в музее г. Абакана; прориси, используемые обоими авторами, несколько отличны, но эти отличия несущественны для нижеследующих наблюдений. На узкой стороне стелы изображен лик первой композиционной схемы, а в нижней части широкой — в перевернутом виде лик, близкий ко второй схеме. В прорисовке Л. Р. Кызласова второй лик даже лишен «третьего» глаза, хотя сохраняет «уголки» у рта. Первый лик помещен в середине сужающейся кверху узкой грани, а все связанные с ним изображения выше и ниже его размещены с безупречным соблюдением обычных для первой схемы пропорций. Второй лик явно приспособлен к очертаниям нижнего, небрежно обработанного конца широкой грани и помещен в необычном для подобных ликов месте стелы. Первичность изображения удлиненно-яйцевидного лика не вызывает сомнения и определяет направление эволюции основной массы изображений эпохи бронзы в Хакасско-Минусинской котловине (рис. 10: 1, 2).

Намеченное направление эволюции подтверждается и анализом материалов классического окуневского могильника Черновая VIII. Оговоримся: мы понимаем всю условность термина «окуневская культура» (Савинов 1995), однако для краткости будем пользоваться им для обозначения памятников, заполняющих в Хакасско-Минусинской котловине хронологическую лакуну между афанасьевской и андроновской культурами (а возможно, и частично сосуществующих с ними). При этом, вслед за И. П. Лазаретовым, мы допускаем существование в рамках окуневской культуры раннего «уйбатского» и позднего «черновского» этапов (Лазаретов 1995; 1997).

Лики на вторично использованных в могилах Черновой VIII плитах относятся либо к выделенной позднейшей группе «ликов без абриса» (если не считать абрисом сами очертания плиты, обычно прямоугольной), либо к близкой ей (видимо, несколько более ранней) группе ликов с подпрямоугольным абрисом (в одном случае — в виде круга), но среди них ни разу не встречаются относящиеся к древнейшей группе рельефных яйцевидных ликов. Важно, что на одной плите с ликом без абриса (В116) в левом верхнем углу вторично изображен подобный же лик, однако, при сходстве в основном, в нем прослеживается еще большая упрощенность: отсутствуют линии, идущие вверх от трех глаз, и знак ниже лика в виде концентрических кругов (рис. 10: 3).

Итак, выявленная на примере стелы В99 (К76) эволюция в направлении упрощения и утраты ряда элементов подтверждается плитой В116, вторично использованной в могиле 2 кургана 5 могильника Черновая VIII. Существенно, что в могиле 9 того же кургана 5 обнаружены 2 женские стеатитовые головки, характерные для окуневской культуры черновского периода. Курган же 5, видимо, в основном синхронен с курганом 9, где в могиле 7 обнаружены 3 такие же головки, а также 3 костяные пластины с изображением женских лиц с пышной прической; оттуда же происходит треугольная каменная пластина с характерным «трехглазием» и с изображением рта, очерченного характерными «уголками» (Максименков 1980: табл. XXIV, 2–6, 11–13, 15, 16).

Стеатитовые объемные изображения отличаются странной формой головы, когда верхняя часть ее (свод черепа) как бы срезана горизонтально или наискосок, в результате чего очертание лица приближается к равнобедренному треугольнику с основанием наверху (рис. 10: 5–7). Подобная уникальная трактовка формы головы несомненно воспроизводит характерную для окуневской культуры и особенно для Черновой VIII уникальную деформацию черепа, выраженную в уплощенности свода черепа (Громов 1995).

И формой головы, и очертанием лица, и изображением ушных украшений, узких глаз, носа без ноздрей и рта без улыбки, и прочими признаками стеатитовые головки резко отличаются от ликов на стелах и плитах всех композиционных схем (за исключением отдельных своеобразных изображений, из этих схем выпадающих). Лишь лики групп IIIа и IIIб отмечены сходной срезанностью верха головы (см. ниже). Черновские женские лица на костяных пластинках, где лицо (в отличие от «безволосых» головок) тонет в пышной прическе, тем не менее сближаются со стеатитовыми головками остроконечным очертанием нижней части лица, трактовкой глаз и ушными украшениями и также отличаются от ликов на стелах и плитах (кроме уникального изображения из Усть-Еси). Иными словами, черновская традиция изображения лица резко отличается от традиции изображения ликов на плитах, вторично использованных при сооружении черновских могил, не говоря уже о более ранних яйцевидных рельефных ликах.

Лишь в единственном случае, в той же могиле 7 кургана 9, обнаружена каменная пластинка с изображением схематизированного лика (рис. 10: 1, 2), действительно напоминающего «трехглазием» и «уголками» рта самые упрощенные поздние лики на стелах. Однако налицо и существенные отличия: три глаза, нос, рот трактованы как круглые сквозные отверстия, что не имеет аналогий на плитах, нос отмечен одинарным отверстием вместо двух ноздрей на плитах. Но главное — очертания пластинки, как бы дающие абрис лика, образуют равнобедренный треугольник с основанием внизу, что не имеет аналогий на плитах, зато соответствует треугольным очертаниям лиц стеатитовых головок, но в перевернутом виде.

Вывод: изображение на треугольной пластинке — лишь поздняя искаженная единичная реминисценция в культуре Черновой VIII упрощенных позднейших ликов на каменных плитах; изображения на плитах относятся к более ранней эпохе, чем черновский этап окуневской культуры и могут быть связаны либо с ее уйбатским этапом, либо с афанасьевской культурой.

Этот вывод перекликается с тем заключением, к которому обоснованно пришел Я. А. Шер, анализируя стелу из Знаменки и плиту из Разлива X (Шер 1980: 212, 213, 223–227). С черновским этапом окуневской культуры можно связать лишь некоторые, выпадающие из главной линии развития лики на стелах и плитах, которые по ряду иконографических признаков сближаются с изображениями Черновой VIII (изображение головы со срезанным черепом из впускной окуневской могилы кургана «Большое кольцо» — В136, лик из Усть-Еси и некоторые другие).

Раскопки И. П. Лазаретовым на Уйбате более ранних, чем Черновая VIII, могильников окуневской культуры показывают, что и при их сооружении осмысленно использовались лишь такие изображения на каменных плитах и столбах, которые никак нельзя отнести к наиболее сложной и, исходя из выявленной логики развития, наиболее ранней композиционной схеме с удлиненно-яйцевидным ликом (Лазаретов 1995; 1997). Таким образом, в окуневской культуре лишь доживала в упрощенном виде та древняя традиция изображений, которую она заимствовала у своих предшественников. Судя по всей сумме известных фактов, таким предшественником могла быть лишь афанасьевская культура.

Но прежде чем обосновывать афанасьевское происхождение ранних изваяний, обрисуем предлагаемую на основании вышеизложенного схему развития всей традиции изображения «трехглазых ликов». Оговоримся: всякая схема — условна, и наша — не исключение. Разбивая живое развитие традиции на стилистико-хронологические группы и подгруппы, помещая (а иногда — втискивая) в них весьма индивидуализированные изображения, мы лишь совершаем минимальное необходимое насилие над материалом, дабы, пусть огрубленно, выявить основные тенденции развития стиля и семантики.

Группа I характеризуется следующими признаками: а) рельефные удлиненно-яйцевидные лики на удлиненных высоких «обелисках» размещены в средней трети узкой «грани», обычно не вписываясь полностью в нее и «затекая» на боковые стороны; б) обязательно «правильное» размещение ушей и коровьих рогов, т. е. рога должны быть выше ушей; в) обязательное «трехглазие» и разделение лика горизонтальными линиями на три части, вмещающие соответственно три глаза, две ноздри и рот, обязательно изогнутый краями вверх; д) одна или несколько прямых или изогнутых линий, иногда образующих «полосу» и поднимающихся вверх из центральной части «свода черепа» над «третьим глазом» (рис. 11: 1–4). К необязательным, но важным чертам группы относятся изображения округлых девичьих грудей (рис. 11: 2), «знака чакры» (обоснование термина — ниже) под ликом или на боковой стороне (рис. 11: 1, 4) и изображение упрощенных ликов в восходящей полосе (рис. 11: 4) или над нею (В53, В54, В62, В63, В64, В79, В110? В102). К этой же группе, судя по пропорциям, относится незаконченный обелиск К53, после поломки воздвигнутый в перевернутом виде как менгир рядом с другой стелой с «трехглазым ликом», что говорит о тесной связи группы I с традицией воздвижения менгиров без изображения, функционально аналогичных «трехглазым», что убедительно показал Л. Р. Кызласов (Кызласов 1986: 87–167).

Группа II чрезвычайно близка группе I и представляет дальнейшее ее развитие и расщепление целостной исходной композиции на ряд вариантов (рис. 11: 5–7). К этой группе отнесены изображения, сохраняющие форму рельефного яйцевидного лика, но, как правило, утратившие утрированную удлиненность, при этом размещенные на стелах более широких пропорций и обязательно отличающиеся какими-либо «отклонениями» в иконографии ликов: то рога и уши поменялись местами (В89), то горизонтальное членение лика не соотнесено с разделением на зоны глаз, ноздрей, рта (К51–52), то восходящие линии заменены трехрогой «короной» (В95), то (однажды) отсутствует «третий глаз» (В47). В этой группе продолжается традиция изображения грудей и увеличивается количество «знаков чакры». К этой группе относится и знаменитая стела из Знаменки (В74). Особо выделяются внутри группы II изображения, у которых туловище трактовано как разинутая пасть хищника (В103, В111, В140, К158); на них мы остановимся позднее (см. рис. 11: 7).

Группа III, при всей своей разнородности, представляет существенный рубеж в развитии традиции. В этой группе лики размещены на широких стелах более приземистых пропорций, а иногда и на широкой стороне тонких плит подпрямоугольной формы. Лики утрачивают рельефность, а абрис их обозначается углубленной линией. Исчезает такой устойчивый признак групп I и II, как яйцевидность ликов, абрисы которых начинают тяготеть к более правильным и жестким геометрическим фигурам; все лики становятся более широкими. Утрачивается изображение грудей (кроме одного спорного случая) и резко уменьшается количество «знаков чакры». Исчезает изображение длинных линий и «полос», восходящих вверх только из самой высокой точки «свода черепа», над «третьим глазом», которые заменяются либо тремя более короткими линиями, восходящими от всех трех глаз, либо «громовыми стрелами», либо другими короткими «знаками восхождения». Очень существенно, что в ряде случаев лики группы III имеют как бы срезанный или уплощенный «свод черепа», обрисованный прямой или близкой к прямой линией.

Условно в группе III можно выделить следующие подгруппы: а) подтрапециевидные лики (рис. 12: 1; В144, В147); б) подпрямоугольные лики (рис. 12: 2–4; В50, В59, В85, В91); от этой подгруппы идет прямая линия развития к группе IV — ликам без абриса на стелах и прямоугольных плитах; именно в подгруппе IIIб чаще встречается выражение мимики улыбки с помощью «уголков», «овалов» и «кружков» по сторонам рта — прием, бурно расцветающий в группе IV; в) подтреугольно-округлые лики с «громовыми стрелами» над головой (рис. 12: 5; В28, В31, К95, К112); г) лики таких же очертаний или круглые лики с тремя равной длины прямыми отростками над головой (рис. 12: 7; В48, В112); д) таких же очертаний или круглые «солнцеподобные» лики (рис. 12: 7; В3, В7, В32). На ликах последних двух подгрупп часто отсутствует «третий глаз». Несомненно входит в группу III, но стоит по многим признакам особняком знаменитое изображение Е114 из Черновой VIII, вынесенное на обложку известной монографии (Вадецкая, Леонтьев, Максименков 1980) и ставшее как бы символом окуневской культуры (рис. 9). Резкие изменения, отмечаемые при переходе от группы II к группе III, в частности изменения в пропорциях и очертаниях ликов, мы склонны связывать со сложением в Хакасско-Минусинской котловине окуневской культуры, с изменением антропологического типа населения, изменением опорных формообразующих образов культуры, возможно, с проявлением влияния окуневской деформации черепов.

Группа IV включает разнообразные упрощенные лики без абриса, которые уже достаточно подробно были охарактеризованы. Отметим исчезновение изображения рта, изогнутого углами вверх, рогов и зачастую «знаков восхождения».

Предложенная стилистико-хронологическая классификация охватывает большинство «трехглазых» и родственных им ликов и выявляет лишь основное направление развития; несомненно, изображения соседних групп могли какое-то время изготовляться одновременно, какие-то подгруппы могли запаздывать в своей эволюции. Переходя к раскрытию смысловой стороны изображений, особо подробно остановимся на группах I–II, которые будем рассматривать, в силу их формального сходства, совместно.

Подчеркнуто выявленная яйцевидность ликов, с одной стороны, говорит в пользу европеоидности создавшего их населения, с другой (поскольку никакой европеоидный тип не имеет абриса головы, приближающегося к абрису голов группы I), наводит на мысль о мифологическом значении образа мирового яйца во многих религиозных традициях — например в ведической. Последнее подтверждается находкой в тех местах, где особенно многочисленны ранние стелы с «трехглазыми ликами», трех отдельных каменных «яиц» с изображением таких же ликов, а в одном случае — также и всей фигуры (К64, К65, К129).

Яйцевидный лик делится горизонтальными линиями на три части (рис. 10: 1–4). Верхняя треть содержит три глаза, из коих средний, расположенный выше, изображается, как и два других, в виде круга или двух концентрических окружностей, в одном случае — с четырьмя «углами» по сторонам. Этот «третий глаз», несомненно, соответствует чакре аджне ведической мифологии («третий глаз» всемирной матери Дурги и всемирного разрушителя Шивы) и индо-тибетской эзотерической традиции. Чакра («круг» на санскрите) аджна — это связанный с шишковидной железой «орган» многослойного энергетического поля человека, орган просветленного ясновидения и место концентрации сознания перед выходом в «иные миры» в состоянии экстаза или в момент смерти. В средней части лика размещена пара «раздутых» ноздрей (в виде кружка или полукруга), т. е. изображение не носа (которого нет), а интенсивного вдыхания, аналогичного поглощению космической энергии «праны» и прохождению через ноздри в чакру аджну «лунного» и «солнечного» потоков энергии Кундалини в индо-тибетской традиции. В нижней части изображен рот, изогнутый углами вверх, т. е. передающий как бы застывшую улыбку на устах божества или просветленного человека, родственную «архаической улыбке» на статуях Эллады или полуулыбке на некоторых статуях Будды и некоторых романских статуях. Иными словами, на ликах словно бы изображена пробуждающаяся в неподвижной гармонии Абсолюта (мирового яйца) сат-чит-ананда (абсолютное бытие — абсолютное сознание — абсолютное блаженство) индуистской традиции. Возможна и аналогия с мифологическим разделением первояйца на небо, землю и воздух между ними.

Прямо над «чакрой аджной» из середины черепа вверх поднимается одна или несколько прямых или изгибающихся линий, иногда в виде сужающегося коридора, в котором как бы движутся вверх упрощающиеся лики. Нередко место «выхода из головы» отмечено схематическим изображением растущего «древа» с плодами. Это место — несомненно, брахма-рандхра или чакра сахасрара («тысячелистный лотос»), место выхода души из физического тела при экстазе или смерти просветленного. Упрощенные лики над этой точкой передают очищенное состояние сознания после оставления тела. Сгущенность изображений около верха головы на наших ликах (чакра аджна, линия восхождения, «древо», восходящие лики), а также реальное расположение обращенной вверх сахасрары, видимо, делали невозможным характерное для индо-тибетской традиции условное изображение этой чакры в виде круга на вершине головы. Но на многих ликах (В95, В99, К51–52) на боковой или задней сторонах стелы на уровне свода черепа изображен знак в виде концентрических окружностей с четырьмя «углами» — т. е. как бы «вынесенное на поля» изображение чакры сахасрары (рис. 10: 1; рис. 11: 4–6).

Иногда «знак чакры» изображается на обратной или боковых сторонах стел явно выше лика, а изредка — на самой вершине стелы. В этих знаках можно видеть изображения высших чакр, якобы находящихся выше головы и обычно не используемых в медиативных практиках (Бреннен 1992: 50), а в знаке на вершине стелы обозначение высшего начала, того «солнечного источника», проекцией коего на голову и является чакра сахасрара.

Наличие изображений чакр аджны и сахасрары заставляет предполагать знакомство создателей изображений с системой чакр или энергетических узлов, по которым движется (по представлениям многих традиций) энергия многослойного энергетического поля человека вдоль позвоночного столба. Чакра традиционно изображается в индо-тибетской традиции как круг со священным знаком в центре и с расходящимися четырьмя и более лепестками. Лепесткам в нашем случае соответствуют четыре «угла», а центром служит точка или малый круг внутри большого (ср. рис. 11: 1, 5, 7 и рис. 14 и 15).

Чакры экстрасенсорно воспринимаются «в фас» (как показали строгие и независимые друг от друга исследования) как вращающиеся кругообразные вихри, достигающие в состоянии положительной возбужденности духовно развитых личностей 12–15 см в диаметре. «В профиль» чакры представляют конусообразные вихри, вершины коих расположены в спинно-мозговом канале, а круглые основания выходят за пределы физического тела вперед и назад (рис. 16)[25]. И действительно, на многих стелах групп I–II ниже основного лика по центральной оси на уровне груди расположен еще один знак чакры, соответствующий чакрам анахате или, реже, вишудхе. В связи с этим возникает тема выделения внутри стилистико-хронологических групп I–II двух «типов» изображений, различающихся семантикой и, видимо, полом персонажей.

На одиннадцати изображениях пластически выявлены ниже лика маленькие, в виде сегмента шара или слегка овальные в основании девичьи груди. На десяти из них спереди на уровне груди нет знака чакры, зато на стелах с чакрой на груди, но с таким же обозначением «выхода из головы» в виде одной или нескольких изгибающихся или прямых линий, нет грудей. Однако относить эти варианты изображений к семантически разным типам нет оснований, что доказывается стелой В47, где изображены и три чакры и груди (рис. 11: 5), причем соотнесенность их явно показывает, что изображены чакры (сверху вниз) вишудха, анахата и манипура. Кроме того, у В47 имеется изображение чакры сахасрары сбоку, на уровне точки «выхода из головы». Так же у стелы К51–52 имеются изображения боковых чакр на уровне и грудей и «выхода» (рис. 11: 6).

Итак, на многих стелах изображены сакрализованные бритоголовые рогатые девы в просветленном состоянии, временно или навсегда покидающие тело. Направленность и постепенное упрощение образности снизу вверх, начиная от лика и выше, исключает возможность того, что здесь изображено лишь движение сверху вниз, так сказать, «оплодотворение свыше», как считает Л. Р. Кызласов. В пользу того, что это девы, говорят форма и размер грудей, полное отсутствие изображения бедер, живота и половых органов (хотя в искусстве эпохи бронзы в Хакасско-Минусинской котловине есть изображения женщин с раскинутыми ногами и вульвой), полное отсутствие знаков нижних чакр муладхары и свадхистаны, связанных с энергией зачатия и вожделения. У тех изваяний этого типа, что имеют чакру ниже лика, она по местонахождению определяется чаще всего как знак анахаты, чакры, управляющей чувством любви широкого спектра, от любви к ближнему до любви к Единому и Всеохватному (Бреннен 1992: 61). К слову, нет возражений против именования этих знаков (чакр. — Ред.) «солярными» и «лунарными», поскольку два из потоков энергии, поднимающейся через чакры по центральному каналу, носят названия «солнечного» и «лунного» (Шалаграма дас 1991: 12), а цель, достигаемая при экстазе, именуется «солнечным источником выше головы» (Сатпрем 1989); можно их рассматривать и как простейшую форму мандалы[26].

Наряду с «девами», на немногочисленных стелах изображены, видимо, и «мужи». Уже в рамках группы I появляется изображение «выхода из головы» в виде ограниченной прямыми линиями «полосы» с упрощенным, как бы «детским» ликом наверху (рис. 10: 1; рис. 11: 4). В группе же II этот тип изображений получает развитие: туловище ниже головы трактуется в виде головы хищника с оскаленной пастью (В102, В111, В140 или К135, мобильное изображение К158), в двух случаях держащего некий круглый предмет с лучами (В103, В140 или К135). Особенно потрясает В103 (рис. 11: 7), где изображен чрезвычайно богато моделированный «рогатый» лик с пластически выявленным носом и надбровьями, с богато разработанным знаком чакры на лбу (аджны или второстепенной чакры сомы), с явно мужской мускулистой грудью, с изображением рук и тела вплоть до низа живота, где спереди и сбоку изображены чакры муладхара и свадхистана, связанные, наряду со «светлыми» энергиями, с энергиями гнева, вожделения, обладания. И наряду с этим в прямом коридоре над головой изображены сначала «древо с плодами» (?), затем упрощенное изображение «трехглазого лика» и, наконец, наверху округлое «детское» двуглазое лицо с изумленно приоткрытым ртом. На стеле В140 изображены морщины на лбу, означающие возраст и, возможно, мудрость и пол. Видимо, этот тип изображает сакрализованных рогатых мужей, обретающих просветленность и покидающих тело в результате сложной работы по преодолению и трансформации опасных энергий, присущих человеку и космосу, мужей, обретающих «солнце во тьме» (Сатпрем 1989).

Изображений на вершине стел, означающих тот мир, в который выходят, покидая тело, девы и мужи, немного: это иногда изображение полумесяца углами вверх (улыбка блаженства?) либо еще одного знака «высшей чакры» на вершине стелы, иногда сочетающегося с изображением головы барана (распространенный образ «хварно», божественной благодати в религии древних иранцев).

Интересно сопоставление наших изображений <с упрощенными ликами на вершине> с некоторыми буддийскими иконами, в частности хранящимися в Государственном Эрмитаже иконами из Хара-Хото (см. рис. 13 и 14). На них внизу изображен просветленный человек, часто со старым лицом, изборожденным морщинами, из головы которого выходит извивающаяся, состоящая из параллельных линий светло-голубая полоса (вариант «серебряной нити», пуповины, соединяющей душу с телом), наверху которой показана «душа» просветленного в виде маленького голого ребенка, которому два бодисатвы подносят священный цветок лотоса. Далее вновь сужающаяся линия уходит еще выше, пока не входит в «третий глаз» Будды Амитабхи (Piotrovsky 1993: № 39–42)[27].

Зачастую «знаки чакры» изображаются на оборотной и боковых сторонах стел групп I–II, чаще всего в тех местах, где на лицевой грани их изобразить было трудно в связи с занятостью места другим изображением. Из подобных знаков отметим часто встречающийся выше головы знак, который может соответствовать чакре в энергетическом поле над головой, что наблюдалось некоторыми исследователями (Бреннен 1992). Отметим частый знак на уровне носа на оборотной и боковых гранях, который в редких случаях помещен и спереди, на месте носа (В145). Возможно, создатели стел придавали особое значение энергетическому центру, соответствующему органу дыхания (второстепенная чакра лалана?) и неотносимому в индо-тибетской традиции к числу главных.

Изваяния групп I–II и внутри их изваяния I–II типов, вероятно, изготовлялись афанасьевцами, в чем нас убеждают следующие соображения.

Стратиграфия изображений на трех стелах (Читыхысский чаатас В99, К76; Знаменка В74; VIII В116), равно как и обстоятельства обнаружения И. П. Лазаретовым стел и плит с «трехглазыми» и родственными им ликами в Черновой VIII и на уйбатских могильниках, в сочетании со стилистическим анализом убеждают, что все изображения группы I и большинство изображений группы II (если не все) были созданы в доокуневскую эпоху. А каковы бы ни были истоки окуневской культуры в широком смысле, ее безусловные истоки в плане сакральном обоснованно можно обнаружить лишь в афанасьевской культуре. Это и преемственность в местоположении могильников, и отчасти в погребальном обряде, и в наиболее сакрализованном типе посуды — курильницах; многочисленны и иные факты культурного взаимодействия афанасьевской и окуневской культур. При сооружении окуневских могил использовались, сначала осмысленно (в сакральном плане), а позднее бессмысленно, изображения групп III–IV. Важно отметить, что при сооружении могил окуневской культуры пока не зафиксировано использование древнейших стел групп I–II, которые, видимо, стояли на своих местах и пользовались поклонением окуневцев. А изображения группы III, несмотря на ряд отличий, типологически представляют развитие группы II. Поэтому и традиция изображения ликов групп III–IV могла быть заимствована окуневской культурой уйбатского этапа лишь у афанасьевской культуры.

Далее, яйцевидность и «коровья» рогатость ликов позволяет предположить, что их создателями, скорее всего, были выраженные европеоиды и скотоводы, коими до окуневцев в Хакасско-Минусинской котловине были именно афанасьевцы. Кроме того, весь набор доминирующих форм и фигур на изваяниях групп I–II совпадает с набором форм и фигур, характерных для афанасьевской культуры. Так, подчеркнуто яйцевидные лики находят полное соответствие в подчеркнуто яйцевидной форме большинства афанасьевских сосудов в Хакасско-Минусинской котловине, при этом средние размеры яйцевидных ликов близки средним размерам крупных яйцевидных сосудов; миниатюрные яйцевидные сосуды иногда просто приближаются по размерам к яйцу очень крупной птицы (однако не исключено, что некоторые изваяния группы II создавались и позднее: на В140 в прорисовке, экспонировавшейся в Абаканском музее, в орнаментальной разработке пасти хищника прослеживаются элементы, напоминающие образы раннескифского звериного стиля VIII–VII вв. до н. э.). Безусловно, остродонные сосуды, удобные для установки в золу очага, распространены широко. Однако такая изысканная яйцевидная форма присуща лишь афанасьевской культуре в Хакасско-Минусинской котловине: ее нет ни у остродонных сосудов родственной ямной культуры, ни у сосудов афанасьевской культуры на Алтае, в Туве или Синьцзяне. Кроме того, яйцевидность присуща и малым сосудам, которые не нужно было устанавливать в золу. Несомненны сакрально-мифологические ассоциации, делавшие яйцевидную форму сосудов подчеркнутой, доминирующей и неизменной.

«Знак чакры» на ранних стелах представляет собой круг или 2–3 концентрические окружности, в большинстве случаев с обозначенным центром и с четырьмя выступающими за пределы внешнего круга углами; изредка меньший круг с четырьмя углами вписывается в больший с такими же углами (В35, В99). Напрашивается сопоставление этого знака с особым значением фигуры круга и круга, соотнесенного с четырехугольником, в афанасьевской культуре. Это, во-первых, круг колеса, поскольку колесный транспорт появился в Хакасско-Минусинской котловине, почти несомненно, вместе с афанасьевцами (Шер 1980: 212–215). Во-вторых, это неизменный, тщательно выполненный правильный каменный круг (а изредка — два концентрических круга), в центре которого находятся одна или две прямоугольные основные могилы; встречаются и круги с каменными же выступами, напоминающими «углы» знака чакры (Подольский 1997). В-третьих — это правильный круг афанасьевских курильниц (самого сакрализованного типа посуды), если смотреть на них сверху (как и смотрели боги, предки и жрецы при воскурениях). Существенно, что некоторые из древнейших курильниц имеют основание в виде распложенных как бы по углам квадрата четырех орнаментированных ножек; наиболее яркий пример — курильница из очень раннего по радиокарбонной дате (середина IV тыс. до н. э.?) могильника Малиновый Лог (раскопки Н. А. Боковенко; Вадецкая 1986: рис. 10; Ермолова, Марков 1983).

Надо учитывать также особо высокую сакрализованность афанасьевской культуры в Хакасско-Минусинской котловине с ее безупречными каменными кругами могильников, каменными пестами для растирания охры или выдавливания сомы/хаомы из мухоморов (сравни со ступками и пестами в индуистском погребальном обряде), с наличием в могилах украшений из священного золота и серебра. Все это убеждает нас, что создателями изваяний групп I–II были афанасьевцы.

В дополнение к вышесказанному позволим себе высказать смелое (в рамках доминирующего в археологии позитивистского мышления) предположение, что на форму древнейших афанасьевских курильниц оказала влияние экстрасенсорно воспринимаемая форма чакры. Напомним, что чакры «в профиль» представляют два конуса, соединенных вершинами и разделенных на несколько (обычно семь) «слоев», соответствующих «слоям» энергетического поля человека (рис. 16, справа). Курильницы же обобщенно представляют собой по форме срезанный конус, а при развитости основания — два неравных конуса, соединенных срезанными вершинами, зачастую покрытых орнаментом в виде горизонтальных полос. Именно так увидел курильницу древний мастер, изобразивший ее на стеле в Уйбат-Хулгане (К170), причем верхний конус имеет 7 слоев, а нижний — 3. При взгляде «в фас» чакры в состоянии положительной активности представляют собой круги диаметром 12–15 см, подчиненные вихревому движению (рис. 16, слева). Верхний диаметр курильниц 12–16 см, а «вихревая» или «спиральная» орнаментация нередко покрывает их внешнюю (Вадецкая 1986: рис. 1, 5), а иногда и внутреннюю (Ковалев, Резепкин 1995: рис. 2) поверхность. Отметим, что, как показало исследование (Бреннен 1992), «лепестки» на изображениях чакр в индо-тибетской традиции соответствуют (как и наши «углы»?) малым вихрям внутри большого вихря чакры; наименьшее число малых вихрей — 4. На курильнице из Малинового Лога «вихревой» орнамент охватывает каждую из ее четырех ножек[28].

Вернемся, однако, к основной линии наших рассуждений. Изменения, отмечаемые в группе III (утрата яйцевидности ликов, их разрастание в ширину, угловатость очертаний большинства из них, появление подпрямоугольных, а рядом с ними — немногочисленных округлых ликов и т. д.), естественно связать с появлением (или сложением) окуневской культуры, когда в Хакасско-Минусинской котловине фиксируется новый антропологический тип населения со специфическими признаками монголоидности (Козинцев, Громов, Моисеев 1995), когда деформация черепа как бы «срезает» его свод и делает переход его к боковым сторонам угловатым (Громов 1995), когда исчезают круглые ограды могил и взамен их появляются прямоугольные, когда правильный круг курильницы нарушается появлением бокового отделения, а яйцевидные сосуды сменяются сосудами, подтрапециевидными в профиль. Показательно, что даже «знак чакры» на стелах III–IV групп иногда становится квадратным или прямоугольным (рис. 12: 3, 4, 9).

Отдельные изображения группы III осмысленно включались в композицию могил уйбатского этапа окуневской культуры и, вероятно, создавались в это время. Показательно, что «солнцевидные» лики типа подгруппы IIIд, изображенные на обломках сосуда из разрушенных погребений афанасьевской и окуневской культуры на р. Аскиз, отнесены Е. Д. Паульсом на основании техники лепки сосуда (Паульс 1997) к окуневской, а И. П. Лазаретовым и С. В. Хавриным — к афанасьевской культуре, первым — по характерному для ее керамики красноватого ангоба черепков, вторым — также исходя из характера изгиба поверхности (консультации 7 дек. 1995 на конференции по ОК в СПбГУ). Предполагаю, что правы все и что сосуд с ликами относится хронологически и культурно к «пограничью» между той и другой культурой.

Утрачивая ряд ранних признаков, изображения групп III–IV, однако, развивают некоторые, лишь намеченные ранее, образы. Так, над укороченным изображением «выхода из сахасрары» в виде прямой линии, «шпиля» или «древа», одной или тремя изогнутыми линиями иногда обозначается как бы граница «иного мира», что ранее имело место лишь в уникальном изваянии В47 группы II (рис. 11: 5). Примером поздних изображений такого рода является уникальное изображение В114, насыщенное информацией и по формальным признакам примыкающее к группе III.

Оговоримся: настаивая на том, что анализируемые изображения несут явные следы знакомства с той системой представлений об энергетике космоса и человека, которая позднее станет преимущественно достоянием индо-тибетской традиции, мы понимаем, что стоявшие в открытой степи, вне поселений и могильников (Кызласов 1986: 87–167) стелы передают эзотерическое знание лишь в упрощенной форме, доступной большинству современников, как туземцев, так и паломников, которые не могли не посещать уникальный сакральный центр в Хакасско-Минусин-ской котловине. И лишь отдельные изображения «проговариваются» о большем, подробнее выявляя систему эзотерических знаний посвященных. К таким «шедеврам» в группе II относятся В47 и В103 (рис. 11: 5, 7), а среди поздних — В114 (рис. 9; графическая реконструкция нижней части изображения принадлежит автору статьи).

Рисунок 9 <без подписи>

Характерная черта В114 — поэтапное изображение восходящей по центральному «каналу» энергии. Для удобства анализа начнем сверху. Прямо над аджной, из точки сахасрары вверх идет прямая линия; достигнув округлой границы «иного пространства», она превращается в «шпиль», врезающийся в это пространство и сходящий там на нет. Ниже аджны отчетливо показано поступление в нее энергии снизу. Прямо под аджной изображен нос с двумя ноздрями. Рядом с ним показаны две входящие в нос снизу линии, которые соединяются и в виде волнистой змеевидной линии поднимаются вверх до аджны. Это, несомненно, изображение двух нади — каналов, по которым «змеиная» энергия Кундалини поднимается от нижних чакр до аджны и сахасрары. В данном случае изображены нади ида (лунная, женственная, входящая через левую ноздрю) и пингала (солнечная, мужская, через правую ноздрю), соединяющиеся в аджне (Avalon 1913; Авадхута 1992: 84; Шалаграма дас 1991: 7–12). Любопытно, что, по одной из версий, эти каналы начинаются не от нижней чакры муладхары, а от третьей снизу — манипуры, а самая нижняя чакра, отчетливо изображенная на «девичьих» изваяниях групп I–II, это манипура (В47), в то время как на мужском изваянии В103 сбоку изображены и две самые нижние. Это наблюдение позволяет осторожно предположить, что В114 изображает деву.

Ниже круглого лика плита отломана, однако, несомненно, здесь был изображен подъем энергии от нижних чакр к области головы. Сохранилось изображение линий, ограничивающих шею, а внутри шеи еще двух вертикальных параллельных линий — канала подъема энергии. Самое же главное, что внутри этого канала сохранился фрагмент косой полосы из двух параллельных линий. Поскольку все изображаемые элементы на В114 строго симметричны, то несомненно, что косая полоса — это фрагмент волнистой змеевидной линии, подобной той, что проходит внутри носа, т. е. той же Кундалини (рис. 9).

В руках персонаж держит два «копьевидных» предмета с «усиками», в которых мы склонны видеть молодые растения, скорее всего — злаки (Мартынов 1983). В пользу того, что перед нами женское (девичье) изображение, говорит «лунарность» лика, где вокруг абсолютно круглой головы не изображены «солярные» лучи, что обычно имеет место в изучаемой традиции. Также в пользу этого — необычайная хрупкость и тонкость ручек, которые без напряжения держат растения, «стебель» которых изогнут, что было бы странно при изображении древка копья. О том, что «тема девы» в окуневское время несомненно звучала, свидетельствует как будто намеченное на одной из стел группы III (В50) изображение девичьих грудей, столь частое встречаемое ранее; кроме того, напомним, что окуневские стеатитовые женские «безволосые» головки и костяные пластинки с женскими «волосатыми ликами» были обнаружены в погребениях девочек и молодых женщин. На основании всех этих соображений можно предположить, что В114 представляет собой изображение «священной девы», несущей «начатки растений», что напоминает нам о «гиперборейских девах» античной традиции, связанных изначально с богиней-девой Артемидой.

Среди изображений группы IV отмечу стилистически позднейшие, отсутствующие среди материалов Черновой VIII, где исчезнувшие нос и ноздри, а однажды даже «третий глаз» и рот заменены тремя горизонтальными параллельными линиями в середине лика (В80, В148, В152). Эта черта сближает их уже с оленными камнями типа II (IX–VII вв. до н. э.), где вместо лица изображены 3 или 2 параллельные косые линии (Савинов 1993; 1994).

Рисунок 10. Направление эволюции «трехглазых» изображений. 1–2 — «двуслойное» изображение В99 (К76): 1 — по Вадецкой; 2 — по Кызласову (вверху изображение групп I–II, внизу — групп III–IV); 3 — «двуслойное» изображение В116 (оба лика группы IV); 4 — каменная пластина из Черновой VIII; 5–7 — стеатитовые головки из Черновой VIII

Рисунок 11. Основные этапы в эволюции «трехглазых» и близких им изображений. 1–4 — стилистико-хронологическая группа I: 1 — В62; 2 — В63; 3 — В79; 4 — В110. 5–7 — группа II: 5 — В47; 6 — К51; 7 — В103. 2, 5, 6 — тип I («девы»); 1, 3 — изображения, примыкающие к типу I; 7 — тип II («мужи»); 4 — изображения, примыкающие к типу II

Рисунок 12. Основные этапы в эволюции «трехглазых» изображений (продолжение). 1–7 — группа III: 1 — В147 (IIIа); 2 — В85 (IIIб); 3 — В91 (IIIб); 4 — В115 (IIIб); 5 — К95 (IIIв); 6 — В48 (III г); 7 — В3 (IIIд). 8–10 — группа IV: 8 — В152; 9 — В71; 10 — В148

Рисунок 13. Прорись с иконы № 41 из Хара-Хото, XII в. Приветствие души праведника на пути в Чистую Землю Будды Амитабхи. В левом нижнем углу праведник в позе молитвы, из его головы выходит изгибающаяся «струя», на верху которой изображена его душа в виде нагого ребенка. Душу встречают два бодисатвы. Справа — Будда Амитабха

Рисунок 14. Прорись с иконы № 39 из Хара-Хото, XII в. Слева — оставляющий тело старый праведник в позе молитвы (икона № 41 из Хара-Хото, XII в.). Справа — душа праведника после посмертного возрождения в виде нагого ребенка

Рисунок 15. Традиционное изображение системы семи основных чакр и подъема Кундалини

Рисунок 16. Схематическое изображение современных представлений о чакрах и «энергетическом теле» (по: Бреннен 1992)

В заключение остановимся на связях изображений из Хакасско-Минусинской котловины с Восточным Средиземноморьем. Самое раннее известное нам изображение чакры аджны происходит из культуры докерамического неолита в VII тыс. до н. э., лучше всего представленного в Иерихоне. На поселении Тель-Рамад (ок. Дамаска), так же как и в Иерихоне, в святилищах(?) были обнаружены черепа, на которые был нанесен тонкий слой глины, восстанавливающий естественные очертания головы и лица. «Глазницы заполнены массой серого цвета, а по ней белой краской нанесены кружки, изображающие, вероятно, радужную оболочку и зрачок. У всех черепов на лбу было большое пятно красной охры» (Антонова 1990: 44–46; Новикова 1991: 21). Всем известны также «египетские черты» на каменных плитах афанасьевского или окуневского времени из Тас-Хазы. Но наиболее достоверные связи прослеживаются между афанасьевской и отчасти окуневской культурой и районами Нижнего Подонья и особенно Западного Предкавказья в эпоху позднеямной — раннекатакомбной культур. Контакты и параллели прослеживаются и в области керамического комплекса (курильницы и фляги), и в области погребального обряда (Гей 1991а; Семенов 1993; Ковалев, Резепкин 1995; Лазаретов 1995). Полагаем, что, начиная с ямно-афанасьевского времени, сакральные и культурные связи скотоводов евразийских степей с областью зарождения производящего хозяйства в Восточном Средиземноморье, в Передней Азии и на Балканах осуществлялись через область, где степи наиболее органично и многообразно стыкуются со Средиземноморьем — через Боспор Киммерийский, Меотиду, Танаис и Гипанис (Кубань). Возникновение в III тыс. до н. э. уникального сакрального центра в Хакасско-Минусинской котловине делало эти связи еще более напряженными и актуальными (Мачинский 1989а; Паульс 1997).

Через эти же места много позднее проходили связующие Восточное Средиземноморье и Саяно-Алтай пути гиперборейских дев, Аристея и мифической рогатой девы Ио. Археологические следы материальных и сакральных связей между этими областями в VIII–IV вв. до н. э. многочисленны и достойны отдельного исследования. Рассмотрим лишь один случай. Я. А. Шер обратил внимание на поразительное сходство и композиции, и мелких стилистических деталей между сценой «человек с двумя конями» на горе Оглахты в Хакасско-Минусинской котловине, датируемой им VIII–VII вв. до н. э., и аналогичной сценой на кратере из Угарита (VIII в. до н. э.) и греческих сосудах VIII–VII вв. до н. э. Это сходство в композиции, стиле и времени Я. А. Шер объясняет праиндоевропейским единством, поскольку «расстояние какие-либо кажется исключающим какие-либо прямые связи» (Шер 1993). Думается, праиндоевропейское единство не объясняет сходства «стилистических деталей», а связи между двумя означенными областями несомненно были как в III тыс. до н. э., так и в конце II — начале I тыс. до н. э.

Напомним, что до времени тагарской культуры, т. е. до VIII в. до н. э., стелы групп I и II (за редким исключением) не использовались при сооружении позднейших могил, а значит, стояли на месте и пользовались почитанием, т. е. религиозная традиция развитого сакрального центра в Хакасско-Минусинской котловине сохранялась. Массовое использование и ранних стел начинается лишь при сооружении тагарских могил, однако, по наблюдениям Н. Ю. Кузьмина, в раннетагарское время (VIII–VI вв. до н. э.) афанасьевские и окуневские стелы использовались тагарцами осмысленно и с почтением, что говорит о сохранении здесь религиозных традиций (Кузьмин 1994).

Вообще для этого времени, кроме письменных источников, имеются некоторые археологические факты, говорящие об особом статусе Хакасско-Минусинской котловины в системе степных «скифских» культур, об известной «святости» этого места и «миролюбии» его обитателей. Так, в Хакасско-Минусинской котловине полностью отсутствуют оленные камни, воздвижение которых явно связано с новыми религиозными представлениями в среде складывающейся кочевой военной аристократии. В «зверином стиле» раннего тагара отсутствуют жестокие сцены «терзания», столь характерные для Горного Алтая и степей. Как будто нет в Хакасско-Минусинской котловине в это время и аристократических погребений, хоть сколько-нибудь напоминающих курган Аржан в Туве.

Резкие изменения происходят на рубеже VI–V вв. до н. э., когда начинается массовое и непочтительное использование древнейших изваяний при сооружении могил, появляются погребения местной аристократии. Видимо, в это время происходит определенный слом в двухтысячелетней религиозной традиции Хакасско-Минусинской котловины. А сакральный центр, судя по всему, перемещается с VI в. до н. э. в Горный Алтай, где в материалах погребений высоко сакрализованных аристократов, возможно входящих в некую «корпорацию» верховных жрецов (Курочкин 1988; 1992; 1993), прослеживается развитие многих «тем» афанасьевско-окуневской религиозной традиции. В частности, налобники на головах особо богато украшенных коней, имеющие вид диска из двух концентрических окружностей, вокруг коих развернута система образов «обновляющего терзания», представляются нам не только «солярными знаками», но и «знаками третьего глаза», а обязательная соотнесенность этого знака с темой терзания напоминает о борьбе одноглазых аримаспов с грифонами. Сам миф об аримаспах свидетельствует, что сакральный центр в Хакасско-Минусинской котловине утрачивает к VIII–VII вв. до н. э. свой абсолютный приоритет и самодовлеющую замкнутость, а его традиции продолжают развиваться в среде жрецов и пророков-кави ираноязычных кочевников.

Отметим, что именно в VII–VI вв. до н. э., в период угасания религиозного центра в Хакасско-Минусинской котловине, в Элладе резко усиливается «мистическая линия» в развитии религиозных идей и образов (религия терзаемого бога Диониса-Загрея-Иакха, «гиперборейский миф» делосской традиции и Аристея, затем орфизм и элевсинские мистерии). В орфизме, в частности, глубоко разрабатываются темы посмертного блаженства и мирового яйца как формы абсолютного бытия в себе, позднее выделяющего из себя триаду первичных сущностей (Фрагменты… 1989: 8, 44, 48, 62–63). Последнюю тему обычно относят на счет «восточных влияний» (имея в виду Персию и Индию), но, как было показано выше, обе названные темы издавна были присущи и религиозной традиции Хакасско-Минусинской котловины, с которой у архаической Эллады были, судя по всему, определенные связи в VIII–VI вв. до н. э. (не говоря о более ранних временах). И именно с рубежа VII–VI вв. до н. э. на греческих статуях кор (дев) и куросов (юношей), трактуемых иногда как статуи Аполлона, появляется «архаическая улыбка» (улыбка блаженства богов и героев?), наиболее яркое соответствие которой находим в «улыбке блаженства» на созданных в III–II тыс. до н. э. стелах в Хакасско-Минусинской котловине. Некое опосредованное (а возможно, и непосредственное) знакомство античного мира с «гиперборейским» сакральным центром в Хакасско-Минусинской котловине несомненно, а реальность древнего сакрального пути между ней и Восточным Средиземноморьем явствует из всего вышеизложенного.

Заканчивая статью, оставляем за ее пределами тему отождествления страны гипербореев со страной блаженных в индийской и иранской традициях (Бонгард-Левин, Грантовский 1974), а также тему соотнесенности религии населения саяно-алтайской области с зороастризмом и с дозороастрийской религией ариев, уже затронутую в ряде работ (Подольский 1988; Bokovenko, Matchinski 1994; Кузьмин 1995: 32–34).

Мы старались максимально насытить статью конкретным анализом уникальных в мировом масштабе и массовых для Хакасско-Минусинской котловины археологических памятников и поэтому вынуждены также оставить за ее пределами попытку воссоздания конкретных параметров той мировоззренческой концепции, которая лежит в основе прослеженной традиции изображений, в частности вопрос, какого именно сакрального статуса существа изображены на наших стелах. Об этом, если позволит судьба, в следующей статье. Подчеркнем лишь, что в Хакасско-Минусинской котловине в III тыс. до н. э. раньше, чем где-либо, проявляется в достаточно развитом виде та система знаний о единой энергетике микро- и макрокосма, которая позднее наиболее подробно и продуктивно разрабатывается индо-тибетской традицией, но также занимает в форме эзотерического знания видное место в самых разных и, как кажется, несовместимых и противоположных традициях — от сибирского шаманизма и индей-ских колдунов до… раннехристианских апокрифов и византийского исихазма XIV–XV вв.

Еще раз о древнейшем сакральном пути Евразии, о соотношении афанасьевской культуры и стел с «трехглазыми ликами»[29]

Появление новых материалов заставляет нас еще раз обратиться к этой, на наш взгляд, основополагающей для истории Евразийской Скифии теме (Мачинский 1989а; 1995; 1997б; 1997в; 1998).

Геродот, рассказывая о Скифии, называет не менее четырех священных путей (Hdt., IV, 13; 32–36; 52). Во-первых, некие священные пути подразумеваются в сюжете о местности Экзампей (Ἱραὶ Ὁδοί, «Святые пути» в переводе Геродота на греческий — Hdt. IV, 52) между Ю. Бугом и Днепром, где хранится огромный медный котел, принесенный царем Ариантом в дар святилищу, к которому и вели «святые пути»; второй путь, по Геродоту, ведет от низовьев Днепра в Юго-Западное Приуралье, где живет священный народ безволосых аргиппеев (Hdt. IV, 23–24), которых позднейшие авторы уподобляют блаженным гипербореям.

Третий священный путь пролегает от гипербореев (живущих, по данным Дамаста, Плиния и др., «выше» гор Рипеев, т. е., в данном контексте, Алтая) через земли аримаспов, исседонов, скифов к эллинам на священный Делос (Hdt. IV, 13; 33). По этому пути во времена Геродота от народа к народу передавались священные дары (завернутые в пшеничную солому «начатки плодов» или «пучки колосьев»). Еще раньше примерно по этому же пути дары, посвящаемые деве Артемиде, приносили на Делос гиперборейские девы, сопровождаемые мужами. Первые девы, согласно мифу, прибыли на Делос одновременно с богами — Латоной, Артемидой и Аполлоном (Hdt. IV, 35). Эти посольства, известные с незапамятных времен, прекратились не позднее начала VII в. до н. э. из-за насилия, которому подверглись девы, — видимо, в связи с наступлением периода первых миграций на запад и военных столкновений кочевых народов (Мачинский 1997а; 1997б).

Этот священный путь дев и даров, достигая Причерноморья, раздваивался. Одна его ветвь (по Геродоту) шла через Северо-Западное Причерноморье и Балканский полуостров в Додону, а оттуда — на Делос (Hdt. IV, 33). Другая ветвь (по Павсанию) вела от скифов в Синопу, а оттуда — на Делос (Paus. I, 31, 2). Несомненно, что путь в Синопу и далее совершался морем из Северо-Восточного Причерноморья, т. е. от Боспора Киммерийского и Северо-Западного Предкавказья.

Четвертый священный путь, описанный Геродотом, — это путь Аристея из Проконнеса, автора поэмы «Аримаспея», адепта культа Аполлона, который пытался достигнуть земель, куда Аполлон ежегодно летал на лебедях, — земель аримаспов и гипербореев, но смог добраться лишь до исседонов. Видимо, к его времени (VII в. до н. э.) священный путь был уже нарушен враждой аримаспов и исседонов, и по нему могли передаваться только святые дары (карту путей см. на рис. 17).

Именно Аристей впервые фиксирует характерное для кочевого мира миграционное движение этносов на запад: аримаспы постоянно вытесняют исседонов, исседоны — скифов. Из этого следует, что аримаспы, живущие во времена Аристея и Геродота западнее гор Алтая-Рипеев (Дамаст), ранее могли жить к востоку от них. Сами аримаспы описаны и как богатые воинственные скотоводы, и как мифические персонажи, ведущие вечную борьбу за священное золото с грифонами и имеющие «глаз на прекрасном челе». В буквальном переводе текста Аристея это «глаз на прекрасном междуглазии», что не исключает наличия двух других обычных глаз, однако более поздние авторы уже трактуют аримаспов как «одноглазых».

Эсхил, писавший ранее Геродота, в трагедии «Прикованный Прометей» отправляет рогатую деву Ио по пути гиперборейских дев, но в обратном направлении — от Боспора Киммерийского к аримаспам и грифонам. Гипербореев он не упоминает. Геродот и ряд других авторов называют народ, посылающий дев, мужей и дары, гипербореями. Однако начиная с младшего современника Геродота Антимаха (вторая половина V в. до н. э.) наблюдается смешение гипербореев с аримаспами: согласно Антимаху, «гипербореи — это аримаспы» (Antim. 141 Matthews); по Каллимаху (310–235 гг. до н. э.), автору второго по времени (после Геродота) сохранившегося свидетельства о посольстве дев, они прибывают на Делос «от белокурых аримаспов» (Callim. Hymn. in Del. 291); Ференик же сообщает, что гипербореи «поселились за Бореем, [попросив] землю у царя Аримаспа» (Schol. Pind. Ol. III, 28; см. Bolton 1962: 22–23).

Рисунок 17. Сакральные пути Северной Евразии в III–I тыс. до н. э. Д — о. Делос; ХМК — Хакасско-Минусинские котловины; Э — Экзампей; Б — г. Белуха; Т — горный массив Таван-Богдо-Улла. I — пути, ведущие в Экзампей; II — путь к аргипеям; III — путь дев и даров; IV — путь Аристея; V — путь распространения сейминско-турбинской культурной традиции

В итоге создается устойчивая связка образов: священные девы и сопровождающие их мужи, направляющиеся с древности и до VII в. до н. э. от священных гипербореев и аримаспов с «глазом на прекрасном челе», живущих или живших за Алтаем-Рипеями, к деве Артемиде; рогатая дева Ио; плешивые аргиппеи, подобные гипербореям. При всей кажущейся фантастичности этого комплекса образов он находит поразительное соответствие в фиксируемой историей и археологией реальности. Именно за Алтаем, в Хакасско-Минусинских котловинах на Енисее, образующих взаимосвязанную, замкнутую и своеобразную природную систему, давно обнаружены высокие (до 4,7 м) каменные стелы, изображающие в большинстве своем сакрализованных дев (изредка — мужей), безволосых и зачастую рогатых, характернейшим признаком которых является третий глаз, расположенный в середине чела (рис. 18).

Эти стелы, воздвигнутые в большинстве своем никак не позднее первой половины II тыс. до н. э., стояли (за редкими исключениями) на своих местах до VIII в. до н. э. и лишь позднее начали интенсивно использоваться при создании погребальных оград. Их почитание местным населением, не раз менявшим свой облик, культуру и язык, продолжалось вплоть до XX в.

То, что подавляющее большинство этих стел изображает именно дев, знали местные хакасы, поскольку большинство изваяний, имеющих собственные имена, назывались у них девами. Со временем к этому же убеждению пришел и М. П. Грязнов (1950: 155), признавший подобные изображения образами девы-матери. Позднее на основании подробного анализа мы пришли к выводу, что подавляющее большинство ранних стел с изображениями на узкой стороне представляют образ сакрализованной девы, хотя изредка среди них встречаются и изображения мужей, а «третий глаз» изображает чакру аджну, энергетический орган духовной концентрации и духовного ясновидения (Мачинский 1995; 1997а; 1997б).

Повествуя об этих «святых путях», Геродот и другие античные авторы ни разу не упоминают о торговле. Нет у Геродота и свидетельств об особых торговых путях в Скифии. Полагаем, что все это отражает существовавшую реальность. В древности особое значение придавалось вслушиванию в то, что предначертано богами и судьбой, попыткам завоевать их благосклонность, воздействовать на них в свою пользу, обрести благодать. Все это с наибольшим успехом реализовалось в особых «святых местах», где контакт с высшими силами был наиболее действенен (Делос, Дельфы, Стоунхендж, Хакасско-Минусинские котловины). Между этими «энергетическими центрами» устанавливались каналы связи — «святые пути», что создавало разветвленную систему обмена разноприродной благодатью. Не вызывает сомнения, что по «святым местам» осуществлялись и разнообразные межэтнические (контакты с родственными этносами, паломничества на прародину, к могилам предков и т. д.) и дипломатические (заключение союзов и т. д.) связи (на что есть намеки у античных авторов). Несомненно, на этих путях происходила и простейшая торговля (обмен дарами, провоз сакрализованных предметов или материалов — золота, нефрита и т. д., а также просто товаров, пользующихся спросом в дальних местах, попутный обмен всего этого на местные продукты и изделия). Но все это перекрывалось представлением о «святых путях», о действиях, совершаемых под покровительством высших сил с целью обретения благодати.

Рисунок 18. 1 — заготовка стелы с изображением девы; 2–4 — стелы с изображением дев; 5 — стела с изображением мужа (по: Вадецкая, Леонтьев, Максименков 1980)

И все же сакральный путь длиной свыше 5000 км между Хакасско-Минусинскими котловинами и Делосом представляется уникальным. Скорее всего, первоначальной целью паломничеств был не Делос, а некое святилище в западной части Малой Азии, откуда на Делос и был перенесен культ Аполлона и Артемиды. А для определения времени возникновения этого пути необходимо установить время сложения и культурной принадлежности той традиции создания упомянутых стел, которая так хорошо коррелируется с античными сведениями о гиперборейских девах и аримаспах, имеющих «глаз на прекрасном челе».

Как известно, М. П. Грязнов последовательно изменял свои взгляды на время изготовления этих стел в сторону их удревнения (Грязнов 1950). Сначала он связывал их с карасукской культурой, потом с андроновской, а позднее, под влиянием своих учеников, с окуневской. В его опубликованной посмертно книге сквозит некоторое недоумение по поводу того, что каменные антропоморфные стелы ямной культуры, столь родственной афанасьевской, не находят никакого соответствия в материалах последней (Грязнов 1999: 53–54). Представляется, что собранных Я. А. Шером и нами фактов (Шер 1980; Sher 1994; Мачинский 1995; 1997а; 1997б) вполне достаточно, чтобы признать, что наиболее сложные по системе изображений стелы с яйцевидными и, как правило, трехглазыми ликами на узкой грани являются древнейшими и были созданы носителями афанасьевской культуры не позднее III тыс. до н. э. Однако новые материалы и наблюдения заставляют вернуться к этой теме.

Непросто найти конкретные точки соприкосновения между стелами, стоявшими первично в стороне от могильников и поселений, и сооружениями и артефактами последних. Общность улавливается в сходстве стиля изображений на стелах и стиля изделий и сооружений афанасьевской культуры. В обоих случаях основой служат формы и абрисы яйца и круга. Удлиненно-яйцевидный абрис большинства ранних ликов повторяет такой же абрис ведущей формы сосудов афанасьевской культуры, а «знак чакры» (солярный знак) на стелах, в основе круг (или 2–3 концентрированных круга) с отмеченным центром, совпадает с кругом (или двумя концентрическими кругами) погребальных оград, центром которых является основное погребение. Почти полный круг или овал представляют в профиль шаровидные и эллипсоидные сосуды афанасьевской культуры, курильницы, суть которых — восходящие вверх воскурения для богов, представляют при взгляде сверху правильный круг. Даже подчеркнутая четырьмя «уголками» четырехсторонность большинства «знаков чакры» находит соответствие в четырех каменных выступах вокруг некоторых погребальных оград афанасьевской культуры (Подольский 1997: 113–114, рис. 1) и четырех ножках ряда курильниц. В целом, то общее, что объединяет ранние изображения на стелах с изделиями и сооружениями афанасьевской культуры, можно охарактеризовать как стиль, где доминируют яйцевидно-округлые формы и абрисы при подчиненном присутствии мотива четырехсторонности.

Надо отказаться от представления, что афанасьевской культуре даже в пределах комплекса могильных находок несвойственны антропоморфные и зооморфные изображения. Так, антропоморфные «солнцевидные лики» изображены на обломках сосуда с р. Аскиз, относимого специалистами по одним признакам к афанасьевской, а по другим — к окуневской культуре (Мачинский 1997в: 277; Паульс 1997: 126, рис. 4). Наиболее древние изображения маралов среди петроглифов святилища на р. Кучерла у подножия горы Белуха и на озере Музды-Булак около горного массива Таван-Богдо-Улла на Алтае В. И. Молодин уверенно связывает с афанасьевской культурой, к которой относятся древнейшие культурные отложения святилища Кучерла (Деревянко, Молодин 1991; Молодин 1996; 1997).

Чрезвычайно важно, что именно афанасьевцам принадлежит честь первичного «сакрального освоения» высокогорных подножий двух высочайших вечноснежных вершин Алтая, претендующих на роль прообраза «мировой горы» для населения окружающих степей, лесостепей и полупустынь (Мачинский 1997б; 1998), — имеется в виду упомянутое святилище у г. Белуха, петроглифы и афанасьевский могильник Бертек 33 на высокогорном плато Укок у подножия Таван-Богдо-Улла (Деревянко, Молодин, Савинов 1994). Именно в одном из женских погребений этого могильника был обнаружен костяной перстень в виде правильного круга с четырьмя округлыми выступами вовне. По своей форме он аналогичен «знаку чакры» на каменных стелах Хакасско-Минусинских котловин (рис. 19: 4, 5).

Высотная устремленность алтайских афанасьевцев находит соответствие в аналогичной, но выраженной иначе устремленности изображений на афанасьевских стелах Хакасско-Минусинских котловин: речь идет об изгибающихся линиях или прямых полосах («каналы восхождения»), поднимающихся высоко над ликами; внутри последних иногда изображаются все упрощающиеся «восходящие лики».

Казалось бы, именно этому изобразительному мотиву, отражающе-му, судя по всему, эзотерический опыт экстатических состояний, труднее всего найти аналогию в «бытовом инвентаре» могильников. Однако материалы некрополя афанасьевской культуры у с. Тесь на р. Тубе дают такие аналогии. В погребении 2 кургана 15 обнаружена «сломанная грабителями костяная кинжаловидная подвеска с резным орнаментом» (Киселев 1929; 1949) в виде трех горизонтальных «перекладин» из нескольких линий, пространство между которыми заполняют три косых креста (реконструируемая длина 26–27 см). Сужающийся заостренный конец лишен орнамента. По краям идут подтреугольные зубчики (рис. 19: 2). В целом орнамент подвески поразительно напоминает псевдоорнаментальную разработку «канала восхождения» у одного из самых впечатляющих изваяний Хакасско-Минусинских котловин — грандиозной (высота 4,68 м) гранитной стелы с берегов р. Белый Июс (рис. 19: 1). Отличие данного изображения состоит лишь в усложненной разработке композиции: в образованных перекрещивающимися линиями треугольниках точками намечены геометризованные «восходящие лики», а вместо треугольных рубчиков края полосы украшены треугольниками в обрамлении «усиков». Наиболее близка к орнаменту подвески разработка «канала восхождения» у другого изваяния, также с р. Белый Июс, именуемого «дева-камень» (рис. 19: 3), поскольку ниже лика рельефно обозначены маленькие груди. По-видимому, в обоих случаях внутри «канала восхождения» присутствует мотив «лестницы восхождения» из горизонтальных перекладин, усложненный крестообразными перекладинами.

Рисунок 19. Соотношение «орнаментальных» изображений на стелах с ликами (1, 3, 5, 8, 10, 11, 12, 13) и на вещах из погребений (2, 4, 6, 7, 9): афанасьевская традиция (1–8); окуневские новации (9–13) (по: Вадецкая, Леонтьев, Максименков 1980)

В погребении 2 кургана 14 обнаружен сосуд с уплощенным дном (рис. 19: 7), на котором «была обнаружена роспись — пять полос рисунка, нанесенного белой краской, изображающего поставленные вертикально от плеч до дна лесенки с парными боковыми линиями, к которым примыкают снаружи основаниями треугольные городки» (Киселев, 1949: 20, табл. 3). К настоящему времени роспись при обычных условиях не прослеживается, но хорошо видна при ультрафиолетовом свете[30]. Этот орнамент рядом элементов напоминает «лестницу восхождения» изваяния с р. Ташебы (рис. 19: 8).

Данное погребение отличается, несмотря на ограбление, признаками повышенного сакрального статуса погребенного: с ним найдены семь сосудов, среди которых два (редкий случай!) — типичные афанасьевские курильницы, окрашенные в ярко-красный цвет. Особое внимание привлекает один яйцевидный сосуд, украшенный необычным для керамики афанасьевской культуры орнаментом — вся его поверхность равномерно разделена двойными горизонтальными линиями на три части, заполненные треугольниками, а внизу выделено округло-заостренное дно, лишенное орнамента (рис. 19: 6). Подобная орнаментальная разработка поверхности сосуда воспроизводит типичную, семантически насыщенную разработку ранних трехглазых ликов (в том числе изображенных на рис. 19: 1, 8), которые делятся двойными горизонтальными линиями на три главные части, где помещаются сверху вниз, соответственно, сначала три глаза, затем раздутые вдыхающие ноздри и, наконец, изогнутый в улыбке рот, и на четвертую, нижнюю, часть — подбородок, лишенный каких-либо изображений.

Таким образом, в материалах лишь одного могильника у с. Тесь обнаружено три предмета, орнаментация которых, несомненно, воспроизводит самые существенные и содержательные композиционные схемы, входящие в «канон» ранних стел с трехглазыми ликами. Все изложенное свидетельствует о том, что выделенные нами ранее древнейшие изваяния Хакасско-Минусинских котловин действительно воздвигались афанасьевцами и что уникальный сакральный центр возник здесь не позднее III тыс. до н. э.

Традиция афанасьевских изваяний продолжается и после появления в Хакасско-Минусинских котловинах носителей окуневской культуры, однако их стиль, как и стиль культуры в целом, резко меняется. Стиль окуневской культуры определяется доминированием подпрямоугольных и угловатых форм и абрисов при подчиненном присутствии мотива круга. Сооветственно этому круглые погребальные ограды афанасьевской культуры сменяются в окуневской культуре прямоугольными, яйцевидно-шаровидный профиль сосудов — подтрапециевидным, а округлый свод черепа афанасьевцев — уплощенным у окуневцев, что при деформации придает ему в профиль некоторую угловатость, отраженную и на стеатитовых головках окуневской культуры; точно так же и изображения трехглазых ликов теперь помещаются на широкой стороне обычно прямоугольных стел, да и сами лики становятся подпрямоугольными, утрачивая и продиктованное семантикой разделение лика на 3–4 части по вертикали, и устремленные высоко вверх «линии/полосы восхождения»; улыбка на ликах выражается теперь не мягко изогнутым ртом, а «уголками» по сторонам рта, изображаемого прямыми линиями.

Весьма резкий разрыв с традицией трехглазых ликов афанасьевской культуры чувствуется и в древнейших каменных стелах раннего, уйбатского, этапа окуневской культуры, выделенного И. П. Лазаретовым (1997). На них изображены подпрямоугольно-округлые лики, разделенные посередине горизонтальной линией, без «линий восхождения», без «чакр» и зачастую без третьего глаза (рис. 19: 11: Уйбат III, курган 1, могила 1). Одна плита с изображением найдена в выбросе между двумя разновременными могилами, раннего и позднего (черновского) этапов. Соответственно, на широкой стороне прямоугольной плиты сохранился фрагмент лика описанного выше типа, а на узкой, в перевернутом положении, — более поздний прямоугольно-трапециевидный лик (рис. 19: 13), отличающийся от ранних уйбатских некоторой усложненностью, явно вызванной влиянием, которое стали оказывать на религиозное искусство окуневской культуры стоявшие повсеместно в Хакасско-Минусинских котловинах афанасьевские изображения. Однако эта «усложненность» карикатурна. Рот передан точкой, два рога и «линия восхождения» превратились в некий четырехзубый короновидный головной убор, а ромбовидный знак на лбу, пересеченный горизонтальной линией, должен изображать третий глаз — чакру аджну.

Наиболее упорно сохраняли верность форме круга максимально сакральные знаки и артефакты — «знаки чакры» и курильницы, доставшиеся окуневской культуре в наследство от афанасьевской. Но даже правильный круг курильниц (вид сверху) нарушается появлением на них в окуневской культуре внутреннего «кармана». В свое время нами было высказано осторожное предположение, что форма курильниц афанасьевской и окуневской культур могла ассоциироваться у их носителей с формой экстрасенсорно воспринимаемых чакр (Мачинский 1997в: 277). Эта гипотеза находит подтверждение в материалах погребения окуневской культуры в устье р. Аскиз (Липский 1952), о котором нам стало известно лишь позднее. Найденная там курильница украшена и внутри, и на дне усложненными «знаками чакры» — концентрическими кругами и отходящими от них лучами, а на стенке и поддоне — семью округлыми ямками и семью крестами (что соответствует семи чакрам и семи слоям «энергетического тела» по современным представлениям) (Мачинский 1997в). Но самое важное состоит в том, что эта роскошная курильница-«чакра» стояла на темени погребенного, череп которого опирался на каменную плиту и был приподнят, — т. е. курильница стояла именно в той точке свода черепа, где на большинстве афанасьевских и на части окуневских ликов начинается линия и/или полоса с изображениями выхода за пределы головы (тела), иногда дополненная разными изображениями (рис. 20). Поскольку это место (чакра сахасрара или брахма-рандхра) над ликом на стелах афанасьевской культуры обычно занято вышеописанными изображениями и места для «знака чакры» здесь нет, постольку зон помещается на них обычно на оборотной или боковой стороне стелы, на уровне верхней точки лика или чуть выше. В данном случае это место было отмечено курильницей-«чакрой». Несомненно, здесь мы имеем дело с погребением «просветленного», которому и полагается (по индо-тибетской традиции) покидать свое тело через сахасрару. Отсутствие в погребении каких-либо вещей, кроме уникальной курильницы, подтверждает это: «просветленный» уходит на тот уровень бытия, который чужд каким-либо отголоскам земной материальности. Погребение в устье р. Аскиз свидетельствует, что курильницы ассоциировались со знаками чакры уже в сознании их создателей. Мы не возражаем против именования знаков чакры и орнамента этой курильницы «солярными», но надо понимать, что здесь имеются в виду, возможно, и «солярные», но и, несомненно, иные энергии, восходящие вверх внутри «энергетического тела» неких сакрализованных антропоморфных персонажей (рис. 20).

Рисунок 20. Погребение в устье р. Аскиз: 1 — череп с курильницей, реконструкция Д. А. Мачинского (по: Липский 1952); 2 — внутренняя поверхность курильницы

На стеле у с. Верхний Аскиз, если верна интерпретация автора публикации (Есин 2000), над ликом девы первоначально была изображена «линия восхождения», а «знак чакры сахасрары» был, как обычно, вынесен на боковую грань на том же уровне. Позднее еще один знак этой чакры был помещен над головой девы, перекрыв «линию восхождения» (рис. 21). Этот лик явно афанасьевской традиции, хотя имеет и окуневские черты (прямой рот вместо изогнутого и др.). На широкой стороне стелы еще раньше (?) был изображен раннеокуневский лик уйбатского этапа, что как будто подтверждает факт сосуществования афанасьевской и окуневской культур в течение некоторого времени. Однако в целом стиль изображений окуневской культуры явно позднее стиля афанасьевской культуры и отличается тенденцией к доминированию прямоугольных фигур и абрисов.

Наряду с традиционными, восходящими к афанасьевской культуре знаками чакры, где доминирует круг, в окуневской культуре появляются прямоугольные знаки чакры, соответствующие стилистике этой культуры. Яркий образец этой трансформации — каменная пряжка с прямоугольным знаком, найденная в погребении позднего этапа окуневской культуры (рис. 19: 9). И. П. Лазаретов (1997) приводит ряд аналогий лишь мотиву уголка с фланкирующими «усиками» на уголках знака, который действительно широко представлен на изображениях и афанасьевской, и окуневской культур, но совершенно не замечает прямой аналогии знаку в целом, которым, несомненно, является прямоугольный «знак чакры» под трехглазым ликом из Черновой VIII (рис. 19: 12). Этот лик явно ориентируется на афанасьевские образцы, однако абрис его прямоуголен, рот не изогнутый в улыбке, а прямой. Дальнейшее нарастание уловленной тенденции заметно в утрачивающем абрис лике и «знаке чакры» над ним (рис. 19: 10), где квадратным становится даже центр чакры, еще сохраняющий в двух вышеописанных случаях форму круга.

Рисунок 21. Стела у с. Верхний Аскиз (по: Вадецкая, Леонтьев, Максименков 1980)

В настоящее время трудно определить время существования и стыковки афанасьевской и окуневской культур в Хакасско-Минусинских котловинах. Радиокарбонные калиброванные даты говорят о существовании афанасьевской культуры с середины IV до начала III тыс. до н. э., а окуневской культуры — начиная с последней трети III тыс. до н. э. (Лазаретов 1997; Bokovenko, Mitjaev 2000). Если доверять этим датам, то время стыка культур относится примерно к середине III тыс. до н. э.

Ряд сакрализованных элементов культуры связывает окуневскую культуру с Северо-Восточным Причерноморьем, с приазовско-предкавказским очагом культурогенеза, особенно с катакомбной культурой. На уйбатском этапе окуневской культуры появляются погребальные ямы с заплечиками, а затем и катакомбы (Лазаретов 1997); курильницы с внутренним «карманом» также сближают обе культуры. Однако наличие четырех ножек и отсутствие «кармана» у некоторых курильниц катакомбной культуры, возникшей в начале III тыс. до н. э., сближает их с более ранними курильницами афанасьевской, а не окуневской культуры.

Исследователи отмечают сходство керамики новотиторовской культуры Прикубанья с афанасьевской (Семенов 1993), близость орнаментации и ряда других признаков курильниц дольменной и катакомбной культуры к курильницам афанасьевской культуры (Ковалев, Резепкин 1995). Курильница, формально напоминающая афанасьевскую, происходит из дольмена, который был воздвигнут около середины III тыс. до н. э. (Rezepkin 2000). Таким образом, эти переклички, на столь большом расстоянии охватывающие в первую очередь сферу сакрального (погребальный обряд и курильницы), заставляют предполагать наличие уже к середине III тыс. до н. э. некоего пути контактов. Поскольку, по никем всерьез не опровергнутому мнению С. В. Киселева, могильник у с. Тесь, в материалах которого нами обнаружено наибольшее число соприкосновений с традицией создания трехглазых ликов, относится уже к позднему этапу афанасьевской культуры, постольку и сложение этой традиции, вероятно, следует относить к концу IV — первой половине III тыс. до н. э.

Итак, чрезвычайно своеобразный сакральный центр возник в Хакасско-Минусинских котловинах примерно одновременно с поразительным качественным скачком в истории Египта, Двуречья, Эгеиды, особенно заметным в сакральной сфере в XXVIII–XXV вв. до н. э. Именно к этому времени относятся и строительство пирамид, и сооружение знаменитых царских гробниц Ура, и расцвет кикладской культуры с ее женскими идолами и священными «сковородками», и расцвет Трои эпохи «клада Приама». Осмелимся предположить, что к этому времени относится и возникновение того сакрального пути, который был зафиксирован античной традицией через две тысячи лет, в эпоху другого качественного сдвига, в VIII–V вв. до н. э. При этом есть основания полагать, что уже в середине III тыс. до н. э. этот путь достигал не только Восточного Приазовья и Северо-Западного Предкавказья, но, подхватываясь новыми этнокультурны-ми силами, продолжался до Эгеиды. Именно ко второй четверти III тыс. до н. э. относится и расцвет культуры мореплавателей Киклад, и Трои, которая контролировала узловую точку на морском пути из Средиземноморья в будущую Скифию, и сложение в Северо-Западном Предкав-казье культуры строителей дольменов, «идеологическая система» которой была, судя по погребальным сооружениям и типам амулетов, заимствована из малоазийско-эгейского региона (Резепкин 1988; Рысин 1997).

Таким образом, два пути сакральных или иных связей (предполагавших и передвижение, и оседание в новых местах групп людей, несущих разные религиозные традиции): один сухопутный, из Хакасско-Минусинских котловин, другой преимущественно морской, из Эгеиды, — соединялись в области между Нижним Доном и предгорьями западной части Кавказского хребта, образуя единый трансъевразийский путь. Самым ярким сакрализованным образом на юго-западном окончании этого пути являются знаменитые каменные кикладские идолы, изображающие, по принятому мнению, женщин. Однако трактовка их юношеских фигур, с широкими плечами и узким тазом, с едва намеченными грудями, убеждает в том, что и здесь мы имеем дело с изображениями и культом дев. Таким образом, предположительно выявляемый путь уже в середине III тыс. до н. э. пролегал между центрами, весьма различными по религиозным воззрениям и их воплощению в камне, но все же имеющими важную точку соприкосновения. В VIII–V вв. до н. э. этот затухащий путь был отмечен античной традицией как путь гиперборейских дев к деве Артемиде.

Что касается уникального религиозного феномена конца IV — середины I тыс. до н. э. в Хакасско-Минусинских котловинах на Енисее, то в самых разных письменных традициях имеются сведения о путешествиях и паломничествах в его направлении из Древней Греции, Вавилонии, Ирана, Индии и Китая. В чем суть этого феномена и его притягательности, какова его роль в истории Скифии, России и Евразии — это должно стать предметом комплексного исследования нескольких исследователей из разных сфер познания. Если предполагать наличие некой первичной конкретной реальности за священной страной Шамбхала (тибетская буддийская мифология ваджраяны), расположенной севернее Тибета за некой рекой Сита в окружении снежных гор, то наилучшим соответствием ей является уникальный сакральный центр в Хакасско-Минусинских котловинах к северо-востоку от Алтая, интенсивно функционировавший в пределах начала III — первой трети II тыс. до н. э., но сохранявший свою притягательность и позднее.

Вскоре после сложения в III тыс. до н. э. традиции трехглазых ликов, в первой половине II тыс. до н. э. возникает таинственная археологическая общность, выделяемая преимущественно по наличию высококачественных бронзовых изделий определенных типов и именуемая «памятники Сейминско-Турбинского типа». Общность эта простирается от Хакасско-Минусинских котловин и Алтая на востоке до Финляндии на западе с явно выраженным ярким очагом на верхней и средней Волге и в Прикамье. Не ясно, принимало ли участие в этом культурном феномене население окуневской культуры, но несомненно, что некий трансъевразийский путь был проложен в это время вдоль южной кромки тайги от Алтая до Финляндии (рис. 17). Можно не сомневаться, что этот путь имел и сакральный аспект. В связи с этим отметим, что много позднее, в VI–VIII вв. н. э., именно в Прикамье вновь возникает традиция создания трехглазых женских изображений, выполненных в бронзе. А Прикамье VI–VIII вв. н. э., и в частности традиции его женской магической культуры, находит прямой отзвук в мифологии Скандинавии и в материальной культуре Ладоги конца VII–VIII в. (Мачинский 1997в)[31].

Страна аримаспов, простор ариев и «скифские» зеркала с бортиком[32]

В 1958 г. М. И. Артамонов в отзыве на первую мою курсовую работу по археологии писал: «Фамилия Мачинского вызывает у меня воспоминания о погибшем в прошлую войну друге, очень талантливом молодом ученом, который еще не успел проявить свое дарование во всей полноте заложенных в нем возможностей. Я очень рад, что в разбираемой курсовой работе студента Мачинского проявляются лучшие черты его отца». Я, как и многие, формировался «под крылом» Михаила Илларионовича. И ныне, в статье, посвященной его памяти, мне хочется подарить Михаилу Илларионовичу свободно разрастающийся живой куст фактов, сопоставлений, гипотез и предположений, куст, родственный тому «Древу познания», жрецом которого он был всю жизнь. Удался ли мой подарок — судить может только он[33].

Важнейшим фактом предыстории религиозной жизни Скифии является возникновение и двухтысячелетнее существование уникального сакрального центра в Хакасско-Минусинской котловине северо-восточнее Алтая. Усилиями ряда исследователей (Шер 1980; Кызласов 1986; Мачинский 1993; 1997в; Bokovenko, Matchinski 1994) установлено, что этот центр сформировался до появления в Хакасско-Минусинской котловине окуневской культуры и что он уже существовал в эпоху афанасьевской культуры (около середины III тыс. до н. э. или ранее). Полагаем, что и само возникновение центра связано с афанасьевской культурой (Мачинский 1995; 1997в), хотя активное его функционирование продолжалось и в окуневское время (около 2300–1500 гг. до н. э.), а «пассивное» (без создания новых трехглазых изображений) — до VII–VI вв. до н. э.

Отличительные черты этого центра:

1. Создание, транспортировка (иногда за десятки км) и воздвижение каменных обелисков высотой до 4,7 м с антропоморфными ликами в средней части, характернейшая черта коих — третий глаз (чакра аджна) посреди лба.

2. На обелисках и стелах упрощенно изображена система энергетических каналов и чакр, как внутри тела и головы, так и над головой, что отражает наличие у создателей изображений развитой системы знаний о связи между собой и Высшим Началом разных уровней бытия, а также системы психосоматических практик, позволяющих индивидууму реализовать эту связь.

3. Обелиски первоначально ставились в открытой степи, вне поселений, могильников и святилищ, т. е. эзотерические по своей природе знания и практики в данной ситуации были открыты для приобщения широкому кругу жителей Хакасско-Минусинской котловины и паломникам.

4. Опорным являлся образ «просветленной» или стремящейся к просветлению сакрализованной человеческой личности, выходящей за пределы физического бытия, т. е. тема «восхождения» человеческого духа и души, а не «нисхождения» божества; среди изображений различаются «просветленные девы» и «просветляющиеся во внутреннем борении мужи» (Мачинский 1997б; 1997в).

Со второй половины III тыс. по IV в. до н. э. археологически прослеживаются сакральные и иные связи Хакасско-Минусинской котловины и Алтая с Северо-Западным Предкавказьем, т. е. с северо-восточной окраиной Средиземноморья. В первой половине I тысячелетия до н. э. значение сакрального центра в Хакасско-Минусинской котловине ослабевает и усиливаются проявления сакрализации жизни в более южных и юго-западных областях — в Западной Монголии, Туве, на Алтае и в Восточном Казахстане.

Археологические данные хорошо соотносятся с зафиксированными античной традицией в VII–V вв. до н. э. преданиями о земле священных гипербореев за Рипеями (Алтаем), о посольствах священных дев, отправлявшихся оттуда через Северо-Западное Предкавказье на Делос в святилище Артемиды и Аполлона, о живущих западнее Рипеев-Алтая аримаспах, имеющих один глаз на челе и ведущих борьбу с мифическими грифонами за высокосакрализованное во всей степной Скифии золото (Аристей Проконнесский, Эсхил, Геродот, Дамаст и др.). Проекция всех сведений античных авторов об аримаспах (подробнее см.: Мачинский 1997б) на реальную карту Евразии дает следующее.

При перечислении этносов восточнее Меотиды (по сведениям, восходящим к VII — нач. VI в. до н. э.) соблюдается такая последовательность: скифы, исседоны (исседы), аримаспы, стерегущие золото грифоны, горы Рипеи, гипербореи[34]. Рипеи данной традиции соответствуют Алтаю (Исмагилов 1987; Мачинский 1989а).

Последние из цепочки народов, аримаспы, живут в местности Гесклифрон — т. е. «замыкание земли» (Plin. NH VII, 10) «с весьма богатой почвой» (Mela II, 1), через которую протекает «златоносный Плутонов поток» (Aesch. PV 805–06), как бы отделяющий ойкумену от мира потустороннего.

По Геродоту, для западной Скифии от Боспора до южного Урала характерна восьмимесячная зима, длительность коей определяется замерзанием воды и земли, т. е. морозами и заморозками (Hdt. IV, 28). Однако «полюс холода» расположен восточнее, в Рипеях (Дамаст, Псевдо-Гиппократ, Плиний), где вечные снега, откуда дует Борей. Так что у аримаспов, живущих у подножия Рипеев, «зима» должна быть более 8 месяцев. За Рипеями, в предгорьях коих обитают грифоны, в местности на широте Британии со «счастливым климатом и свободной от вредных ветров» (Плиний) (т. е. в Хакасско-Минусинской котловине, см. Мачинский 1997в), живут гипербореи.

Аримаспы, населявшие (по сумме данных) восточную половину степного Казахстана, характеризуются Аристеем как «многочисленные и доблестные воины», богатые конями, крупным и мелким скотом (Aristeas fr. 4 Bolton). По сведениям Аристея, они всегда нападают на соседей — исседонов, которые ими «вытесняются из страны», исседоны, в свою очередь, вытесняют своих соседей, скифов, скифы же вытеснили киммерийцев (Аристей в пересказе Геродота, Hdt. IV, 13). Т. е. Аристей отмечает первый толчок той «пульсации кочевой степи», что каждые 200–300 лет приводила к движению с востока на запад крупной орды кочевников (не считая мелких передвижений). Видимо, до VIII в. до н. э. аримаспы жили еще восточнее (Джунгария, Тува, Западная Монголия?). В связи с этим интересно сообщение, что гипербореи «поселились за Бореем, [попросив] землю у царя Аримаспа» (Ференик, Schol. Pind. Ol. III, 28).

В предгорьях Рипеев, у упоминаемого Эсхилом «златотекущего потока» (озеро Зайсан и верхний Иртыш, где обнаружены следы золотодобычи эпохи бронзы), аримаспы добывают золото, и в связи с этим на первый план выступает их иной образ, в котором тесно переплетены первичная реальность, миф, обряд и традиция эзотерического знания. «Единственный глаз на челе» золотодобытчиков — это чакра аджна, орган «тонкочувственного» восприятия. Грифоны — это и реальные птицы и кошки Алтая, и мистические стражи золота, и условный образ тех опасных сущностей, которые видятся шаманам в состоянии транса. Золото — это и реальное золото, и та священная субстанция небесного света и огня, та благодать, которая в известном мифе обеспечивает происхождение царской власти и организации общества скифов.

Отмечалось, что легенда о ниспослании с неба золота (Hdt. IV, 5–6) вряд ли возникла в Причерноморье, а, вероятно, была принесена из восточных степей (Грантовский 1960; Раевский 1977). В связи с тем, что «эвхаты и котиеры», помещаемые Плинием неподалеку от аримаспов (Plin. NH VI, 50), аналогичны авхатам и катиарам легенды о царском золоте, естественно и возникновение легенды связать с областями, прилегающими к Алтаю, и с временами до победы кочевого хозяйства у арийцев степей (золотой плуг с ярмом в легенде).

Видимо, «одноглазые» — это сакрализованный слой общества аримаспов, связанный с добычей святого золота, что трактуется на уровне мифа как мистический процесс овладения «ясновидящими» божественной благодатью, для чего надо преодолевать охраняющих ее стражей. При этом надо подчеркнуть, что грифоны легенды — отнюдь не «отрицательные персонажи» и борьба их с аримаспами носит непреходящий и обусловленный божественной волей характер. Античная традиция соотносит рипейских грифонов с Аполлоном Гиперборейским (аналог Митры?), а Эсхил — с Зевсом. Исследование мифологии, отраженной в скифских и греко-скифских изделиях из золота, убеждает в связи образов грифонов и с женскими божествами (Мачинский 1978б).

Чрезвычайно важны для дальнейших сопоставлений восходящие к первой половине III в. до н. э. сведения Плиния, который, двигаясь как бы на северо-восток от южного побережья Каспия, перечисляет страны и народы. Если брать только те, которые хорошо известны из других античных источников, то получаем следующий ряд: Гиркания, Маргиана, бактры, согды, река Яксарт, т. е. Сыр-Дарья; далее, как пишет Плиний, «за этой рекой скифские народы; персы, назвали их саками по ближайшему народу, а древние „aramios“ <…>. Известнейшие из них — саки, массагеты, дахи, эсседоны, <…> эвхаты, котиеры, <…> аримаспы» (Plin. NH VI, 46–50). Это уникальное древнее общее название всех ираноязычных народов севернее Сыр-Дарьи — aramii — может быть объяснено из испорченного переписчиками греческого этнонима, который в ахеменидское время уже обозначал конкретное племя на Иранском плоскогорье, а ранее мог быть общим обозначением северных племен. (Ср. также aramii и alani с обычным для иранских языков переходом «r» в «l».) В перечислении Плиния аримаспы вновь оказываются самым северо-восточным из широко известных этносов. При этом само их название выдает принадлежность аримаспов к ираноязычным народам: вторая часть этнонима — это, безусловно, иранск. aspa (конь), а среди многих иранских этимологий этнонима назовем восходящее к Бенвенисту «друзья коней», aryamaspa (Christinger 1961: 10)[35].

Представляется плодотворной попытка сопоставить восточную, максимально сакрализованную часть страны аримаспов с ядром упоминаемой в «Авесте» священной прародины ариев — Airyanam Vaejah («простор ариев»). Есть мнение, что рассказ о ней, в котором «простор ариев» соотнесен с рекой Вахви-Даитья, был внесен позднее в уже существовавший перечень арийских стран в первой главе «Авесты» (Видевдат 1, 2). Однако упоминание этих двух названий в неразрывной связи и с величайшим пиететом как в самых почитаемых, так и в самых древних яштах (Яшт 1, 21; 5, 17, 104; 17, 45) убеждает, что за ними стоит древняя и авторитетная традиция и что «простор ариев» внесен в перечень стран осмысленно и обоснованно помещен на первое место как по своему значению в праистории ариев, так и по географическому положению. Максимально северное положение «простора ариев» среди остальных земель ариев отмечено в «Бундахишн», XXV.

«Простор ариев» первичен по сотворению, обширен, благодатен, по нему протекает река Даитья; он обладает самым холодным клима-том из пригодных для скотоводства земель ариев («сердцевина зимы»). Длительность 10-месячной зимы (вариант: 7-месячной) определяется тем, что она холодна для воды, земли и растений (т. е. длительностью морозов и возможных заморозков), «а на исходе зимы — чрезвычайные паводки».

Максимальное северное положение «простора ариев» среди тех земель ариев, которые поддаются отождествлению, выявляется и в порядке их перечисления: после «простора ариев» следует «Гава, обиталище согдов» (Согдиана к югу от Сыр-Дарьи), затем Моуру и Бахди (Маргиана и Бактрия южнее Аму-Дарьи), затем Харойва (Арея к юго-западу от Согдианы) и Вэхркана (Гиркания). По логике перечисления, «простор ариев» расположен севернее Сыр-Дарьи, а первичная Даитья не тождественна ни Сыр-Дарье, ни Аму-Дарье, протекающим по границам Согдианы, Маргианы и Бактрии. Ни в одной книге зороастризма нет упоминания об устье Даитьи и о том, куда она впадает (в отличие от ряда других рек). Такое умолчание объяснимо, если устье Даитьи находилось далеко на севере, за пределами кругозора иранцев.

Для ближайшей к «простору ариев» страны Согдианы бичом является «skaiti, пагубная для скота», что понимается В. И. Абаевым как sakaiti, т. е. «скифщина» (от саков-скифов, совершавших набеги на Согдиану и угонявших скот, см. Абаев 1956; 1990). В целом перечисление стран и этносов в Видевдат соответствует в обратном порядке перечислению Плиния, и при этом «простор ариев» совпадает со страной саков-арамиев, в составе которых находятся и аримаспы.

По «Авесте», «простор ариев» тождествен стране, где люди во главе с Йимой пережили золотой век, а после наступления суровых морозов и высоких паводков построили большое укрепленное поселение. Первичное ядро этой страны, где не было «ни холодного ветра, ни горячего, ни болезней, ни смерти», стало базой для расселения скотоводов на юг. Священные предметы, данные Йиме Ахура Маздой, — золотой пастушеский рог и украшенный золотом кнут (стрекало) — служили ему орудиями троекратного «раздвижения земли» к полудню (через каждые 300 лет, когда земля переполнялась людьми и скотом); оба слова, означающие священные предметы, как и само имя Йимы, заимствованы из арийских в угорские языки (Стеблин-Каменский 1995), что также говорит в пользу северной локализации «простора ариев» между Южным Уралом и Енисеем. «Раздвижение земли» образно отражает крупные миграции скотоводов-ариев в южном направлении, осуществлявшиеся в среднем каждые 300 лет под воздействием демографических и климатических факторов.

Через Йиму с «простором ариев» связана «золотая вершина Хукарья», высочайшая гора вытянутого с запада на восток первосотворенного хребта Хара Березайти, где живет священная и опасная зубастая птица Саена (позднее — птицесобака Симург). На вершине Хукарьи Йима (и только он) приносит жертву Ардви-Суре. Вокруг Хукарьи вращаются светила. С золотой Хукарьи спадает обожествленная река Ардви, вливающаяся в расположенную у подножия Хары священное море (озеро?) Воурукаша (Яшт 5). Река Ардви сама по себе тесно соотнесена с Даитьей и с «простором ариев» (Яшт 1, 21). О северном положении Ардви говорит одежда олицетворяющей ее богини Ардви-Суры Анахиты — «бобровая накидка… из шкур трехсот бобрих» (Яшт 5; Стеблин-Каменский 1990).

Если Даитья благодатна, принадлежит ариям, к ней обращены значительнейшие молитвы, то Воурукаша — место борьбы и пограничья между ариями и враждебными им турами и хьонами, между дождем и засухой. Святость его связана с Хварэной, сотворенной Ахура Маздой, некогда дарованной Йиме, затем утраченной им и нашедшей прибежище в Воурукаша. «Хварэна» в зороастризме — божественный дар удачи и жизненной силы, становящийся поистине благодатным только в том случае, если он соединяется со Святым Духом, кем-либо из Амеша Спента или героев, выполняющих заветы Ахура Мазды. За обладание Хварэной сражаются Святой Дух и Злой Дух в лице своих представителей — Огня Ахура Мазды и Змея Дахаки, с ее помощью герой Керсапа побеждает чудищ и врагов (среди них — Хитаспу), ею пытается завладеть в водах Воурукаша тур Франхрасьян, она в итоге достается Заратуштре и его последователю царю Кави Виштаспа, побеждающему врагов, среди коих — хьон Арэджатаспа (Яшт 19). Отметим, что вторым формантом, участвующим в образовании этих сложносоставных имен, так же как в этнониме «аримаспы», является слово «aspa» (лошадь).

У Воурукаша происходит ежегодная борьба Тиштрии (звезда Сириус) в виде белого коня с золотыми ушами и уздой и демона засухи Апаоша в виде черного безволосого коня. После победы Тиштрия бросается в озеро, воды поднимаются к облакам, начинаются дожди «и воды вытекают… из моря Воурукаша целебные и чистые; Тиштрия могучий там делит их по странам» (Яшт 8), т. е. из Воурукаша вытекает мощный поток «вод».

Где же расположен «простор ариев» и прилегающие к нему горы и озеро, воплощавшие для ариев «архетип священной прародины»? Иранцы несли этот архетип во все области своего расселения и проецировали его на подходящие природные объекты. Хара Березайти воплотилась и в хребет Альбурз в Гиндукуше, и в Эльбрус южнее Каспия, и в Эльбрус на Кавказе (отметим: все это — вечноснежные вершины). Отголоски эпитета реки Даитья «Вахви» видят в имени одного из истоков Аму-Дарьи Вахша, что и позволяет отождествлять Аму-Дарью с Даитьей, а иногда, по другим причинам, — с Ардви. Озеро Воурукаша обнаруживают то в Каспии, то в Арале, но филологически более убедительно соотнесение его с Балхашем (Стеблин-Каменский 1990); последнее говорит в пользу его первичной локализации к северо-востоку от Средней Азии. Отголоски самого имени «простор ариев» видят и в Арейе (Северо-западный Афганистан), и в Алании (первично, вероятно, около Арала, позднее — к северу от Кавказа).

К уже приведенным выше фактам в пользу северо-восточной первичной локализации комплекса топонимов, соотносимых с «простором ариев», добавим следующие соображения.

1) Соленая вода и пустыня считаются в зороастризме творениями Злого Духа, и потому ни Каспий, ни Арал не могут считаться первичным Воурукаша — озером, расположенным у подножия Хукарьи, принимающим воды Ардви и дающим исток другим «водам». Гидрониму Воурукаша должно соответствовать проточное пресное озеро около гор на севере степной зоны.

2) Важно именование Хукарьи «золотой». Тема золота во все времена связана с Алтаем (Алтай по-китайски — Киншан, «золотая гора»). Название «Высокая Хара» говорит о высоких горах, а показателем высоты для жителей Ирана — Средней Азии было лишь наличие вечноснежных вершин, поэтому отпадает однозначное отождествление ее только с Уралом, к чему склонялся ряд исследователей.

3) Зороастрийские иранские и постзороастрийские среднеазиатские праздники в честь победы Тиштрии происходили в июле, однако сезон дождей начинается там в конце октября — ноябре, и гелиакический восход Сириуса в конце июля не мог предвещать дождей. На западных склонах Алтая сезон дождей начинается в конце июля — августе, а гелиакический восход Сириуса приходится на этой широте на первую декаду августа (Бикерман 1976: 161, табл. III; Лившиц 1976), что говорит в пользу возникновения мифа в окрестностях Алтая.

Все вышеизложенные соображения позволяют выдвинуть ряд взаимосвязанных гипотез о локализации прародины ариев:

а) первичная Хара-Березайти ирано-ариев (в тех случаях, когда она локализуется в центре Земли, а не на ее окружности) может быть отождествлена с горной системой Алтая, вытянутой с северо-запада — запада на юго-восток — восток, в других случаях — с рядом горных массивов на окраине ирано-арийской ойкумены;

б) «золотая» Хукарья соотносится с горным массивом Табын-Богдо-Ола («пять святых вершин») и его главной вершиной Хуйтэн/Куйтун (монгольск. холодная, северная?) высотой 4356 м — центром расположенного на стыке границ России, Монголии, Китая, Казахстана крупнейшего снежно-ледникового массива Алтая, от коего расходятся хребты, разделяющие бассейны Оби, Иртыша и Кодбо. В советское время Хуйтэн получил имя «Гора Дружбы народов». По своему положению и природ-ным особенностям этот массив просто напрашивается на роль «мировой горы». С севера от него, в долине Бертек, расположен самый высокогорный (2,2 км) афанасьевский могильник, а также наскальные изображения, оленные камни и погребения раннескифского времени (Деревянко, Молодин, Савинов и др. 1994);

в) Ардви можно видеть в одном из истоков Черного Иртыша — Канасом-Бурчумом, текущем из снегов Хуйтэна;

г) Воурукаша отождествляется с озером Зайсан, в которое впадает Черный Иртыш (Кара-Ирцис) и из которого вытекает Белый Иртыш (Ак-Ирцис — ныне Иртыш). «Пограничное положение» Воурукаша соответствует положению Зайсана на стыке относительно увлажненных степей Северного Казахстана и дождеобильных западных склонов Алтая с сухими степями Джунгарии; сжатая горами полоса степей вокруг Зайсана всегда служила «воротами» на пути кочевников из Монголии и Джунгарии в Казахстан. Борьба белого и черного жеребцов, т. е. дождя и засухи, возможно, опосредованно отражена в именах Белого Иртыша, текущего на влажный запад, и Черного Иртыша, текущего с засушливого востока. Если возражение вызовут небольшие размеры Зайсана, то напомним, что озеро Кансава (ныне Хамун) в Систане, где хранится семя Заратуштры, из коего произойдет грядущий Спаситель, еще меньше, да к тому же иногда пересыхает в жару. Кроме того, крупная Зайсанская котловина, имеющая единственный узкий, сжатый горами сток через Иртыш, в отдельные периоды могла (учитывая активные тектонические процессы в Южном и Монгольском Алтае) в значительной своей части заполняться водой, превращаясь в огромное озеро;

д) наконец, Даитья сопоставима с Иртышом, имеющим основной исток в Зайсане, а другие — на Алтае и затем протекающим по просторам плодородных степей. Поскольку именно на Даитье молились Ахура Мазда и Заратуштра, первый — об обращении в истинную веру Заратуштры, а второй — Виштаспы (Яшт 5), то, скорее всего, знаменитое видение Заратуштры, превратившее его в пророка новой религии, произошло на берегу Даитьи. В пользу этого говорит и более позднее свидетельство о том, что Заратуштра родился в Airyanam Vaejah («простор ариев»), правда, не у реки Даитьи, а у реки Daraja («Бундахишн» XX, XIV — может быть, Сыр-Дарья?).

В описании первичного ядра «простора ариев» имеются черты (например, защищенность от вредных ветров), сближающие его с описанием земли гипербореев в античной традиции и обители блаженных в индийской, что дает основание думать о Хакасско-Минусинской котловине и Хуйтэне как о его первоначальных сакральных центрах (середина III — начало II тыс. до н. э.). Позднее, в эпоху, непосредственно предшествующую Заратуштре (II — начало I тыс. до н. э.), «арийский простор», вероятно, простирался от Приуралья до Алтая и восточнее, однако его главный сакральный центр располагался в восточной части, примыкая к Алтаю (при наличии других сакральных центров, например в Приуралье).

Большинство исследователей, исходя из косвенных данных, относят проповедь Заратуштры к IX–VIII вв. до н. э. (Маршак 1991). Если это так, то она падает на эпоху смены в степях комплексного скотоводческо-земледельческого хозяйства с акцентом на скотоводство специализированным кочевым хозяйством. Тогда становятся понятны истоки страстной защиты Заратуштрой мирного пастуха и земледельца и их скота в эпоху возрастающей военизации, частых набегов кочевников и гигантских гетакомб; понятно тогда и полное его незнакомство с городской цивилизацией. Побеждающий кочевой мир изгнал Заратуштру из своей среды и не принял проповеди пророка, которую он вынужден был продолжить южнее, в среде оседлого населения Средней Азии и Восточного Ирана, сохранив, однако, возможность совершать паломничества к истокам Вахви-Даитьи (Иртыша?).

Бросается в глаза совпадение по ряду параметров земли аримаспов (для древнейшего периода — и гипербореев) и сакрального центра обозначаемого как «арийский простор», что дополнительно говорит в пользу локализации его на Алтае: сначала северо-восточнее (Хакасско-Минусинская котловина), а позднее — юго-западнее его (Северо-Восточный Казахстан, Северо-Западный Синцзян). Горы Рипеи на восточной границе аримаспов являются центром холода, откуда дуют холодные ветры и зима продолжается более 8 месяцев, а «простор ариев» назван «сердцевиной зимы», где она длится 10 месяцев, и, судя по всему, в его пределах находится «золотая Хукарья». Земля аримаспов является исходной территорией миграции кочевников на запад, а «простор ариев» — исходной территорией миграций скотоводов на юг.

Отметим семантическую близость золота скифских легенд и Хварэны «Авесты». Хварэна непосредственно соотнесена и с золотом (золотые рог и кнут как материализация Хварэны, дарованной Йиме), и с огнем («Огонь горящий, который Хварно кавьев» — Яшт 10; Стеблин-Каменский 1990), как и скифское золото. Золото аримаспов соотнесено со «златотекущим потоком», расположенным у подножия Рипеев (по сумме данных — юго-западнее гор), а огненная Хварэна ариев — с проточным озером Воорукаша, расположенным у подножия Хукарьи (по сумме данных — южнее горы). Существенно, что в гимне Хварэне (Яшт 19) упоминается река Зарнумати, т. е. «Золотоносная», которую не удается отождествить с какой-либо рекой Ирана, Афганистана и Средней Азии (Стеблин-Каменский 1990: 140, 163). Возможно, она идентична с тем златотекущим каналом, который ниспадает с горы Хукарья в Воурукашу и, видимо, соответствует реке Ардви («Бундахишн» XII, XIII).

За золото у «златотекущего потока» борются «ясновидящие» аримаспы со служащими великим богам стражами золота — грифонами. За Хварэну у озера Воурукаша борются Святой Дух (Огонь) и Злой Дух (Змей), а также чудища и разноплеменные герои, имена коих часто кончаются на «aspa». Но в первом случае обе борющиеся стороны представляют необходимые в мировом процессе начала, объединяемые вечной борьбой, тем пронизывающим все сферы терзанием и поеданием, которое в VIII–IV вв. до н. э. находит выражение в «скифо-сибирском» зверином стиле; во втором случае образы участников борьбы, пройдя через горнило учения Заратуштры, превращаются в образы поборников и противников Добра, а их борьба получает шанс с помощью Спасителя в будущем окончиться победой Добра, что в конечном счете зависит от выбора между Добром и Злом, который сделает Человек (Matchinski 1994).

Вслед за В. И. Абаевым (Абаев 1990) мы полагаем, что известный сакральный центр зороастризма на Иранском плато вокруг озера Кансава является вторичным. Предлагаемая система гипотез перекликается с тем направлением в исследовании ранней истории иранского мира и зороастризма, которое представлено В. И. Абаевым и М. Бойс (Абаев 1956; 1974; 1990; Воусе 1975; 1979; 1984; Бойс 1987), полагающими, что начало религиозной проповеди Заратуштры имело место в Скифии к северу от Сыр-Дарьи.

В пользу соотнесенности первичного «заратуштранизма» с ариями, жителями «простора ариев», и одновременно с тождественными им или составляющими их часть аримаспами говорит текст Диодора Сицилийского: «У ариан (вариант: „у аримаспов“) Затрауст, как говорят, расположил доброго даймона (бога) дать ему законы» (D. Sic. I, 94, 2); далее Диодор сопоставляет Затрауста с Залмоксисом у гетов и Моисеем у иудеев. Диодор знает аримаспов, с одной стороны, среди народов Скифии в древние времена (D. Sic. II, 43, 5), с другой — в рассказе о походе Александра упоминает, что живущие в восточной части Персии эвергеты в древности назывались аримаспами, а название эвергеты (благодетели) получили от Кира, так как спасли его войско от голода в пустыне (D. Sic. XVII, 81, 1). Курций Руф и Арриан сообщают, что поход Кира был направлен против скифов, а спасителей-эвергетов ранее звали ариаспами. Наконец, Стефан Византийский считает эвергетов-аримаспов скифским племенем, получившим прозвище от спасенных ими аргонавтов. В целом создается впечатление, что в этих отрывках мы имеем отголоски глубокой древности (VI в. до н. э. и ранее), когда имя Затрауста (Заратуштра) было тесно связано с именами ариан, аримаспов, ариаспов (Gnoli 1980).

Итак, территория первичного «простора ариев» соответствует полупустыням, степям и лесостепи севернее Согдианы, от восточного Арала и нижней Сыр-Дарьи до зоны леса на севере, до Енисея и Центральной Монголии на востоке, с постоянным сакральным центром на Алтае и в прилегающих к нему регионах.

Древнеиранская картина первичного обитаемого мира (реконструкции М. Воусе 1984: 17), населенного не только ариями, но и их противниками (Яшт 19, 31), т. е. турами, хьонами и др., как будто тоже «работает» в пользу предлагаемой локализации «простора ариев». В этой картине земля представляется в виде круга, в середине которого находится наиболее сакрализованный «каршвар» (область) Хванирата, расположенный вокруг высочайшего пика Хукарья, с которого стекают святые реки. С юга к Хванирате вплотную примыкает море Воурукаша, где на острове растет «Древо всех семян». Вокруг Хванираты, в направлении на восток, запад, юго-восток, юго-запад, северо-восток и северо-запад расположены шесть других округлых каршваров, населенных преимущественно скотоводами-ариями (Яшт 10) и разделенных горами, водами и лесами (Бойс 1987). Организуют всю картину восточный и западный каршвары, расположенные на оси восток — запад, проходящей через точки восхода и заката солнца в дни весеннего и осеннего равноденствия и ограниченные точками восхода и захода в дни летнего и зимнего солнцестояния. Весь земной круг окружает замкнутая цепь гор (рис. 22: I).

Особенностями этого образа мира, отличающими его от широко распространенного образа типа мандалы, где подчеркнуто отмечены четыре стороны света: север, юг, запад, восток — являются доминирование оси восток — запад, с которой соотнесены помещенные по шести сторонам света каршвары, и наличие горного барьера, окаймляющего земной круг. Такая картина древнеиранского мира наиболее естественно могла сложиться в прилегающих к Алтаю областях, где Хванирате первично соответствовал Алтай с предгорными степями и расположенная к югу степная котловина озера Зайсан (прообраз Воурукаша), а Хукарье — высочайшие вершины Алтая (Табын-Богдо-Ола, Хыйтун, Белуха). В пределах Евразии только вокруг Алтая вытянутая в целом с востока на запад зона степи-лесостепи состоит из отдельных областей, отчетливо отделенных друг от друга лесами, полноводными реками, а на севере и «горой» (Кузнецкий Алатау). Сопоставление древнеиранской картины мира и карты приалтайских областей дано на рис. 22: I–II. Мы не настаиваем на точном отождествлении конкретных каршваров с конкретными степными областями — здесь выявлено лишь общее сходство мифологизированной и реальной географии.

Рисунок 22. Сопоставление древнеиранской картины мира (I), карты-схемы областей, прилегающих к Алтаю (II) и зеркала из Усть-Бухтармы (III). 1 — степь Казахского мелкосопочника; 2 — степь и лесостепь между Иртышом и Обью; 3 — степь и лесостепь Кузнецкой котловины; 4 — степь и лесостепь Хакасско-Минусинской котловины (ХМК); 5 — степь Тувинской котловины; 6 — сухая степь Западной Монголии; 7 — Алтай с горными степями и степь котловины оз. Зайсан. Вертикальной штриховкой показаны «леса и воды» (I) и леса (II)

Убедительно совпадают с описанной семичленной картиной населенного мира (один центральный и шесть окраинных каршваров) результаты анализа материалов (в первую очередь — уздечных псалий разных типов) из раскопок грандиозного «царского» кургана Аржан в Туве. В кургане обнаружены захоронения коней семи племенных подразделений, подчиненных погребенному «царю». Одновременно с единым семичленным этносоциумом аржанцев соседствовали еще шесть других этносоциумов, владыки коих прислали в дар «аржанскому царю» своих коней, захороненных в шести отдельных могилах (Грязнов 1980).

Возможно, отголосок древнеиранской картины обитаемого мира (круг, окаймленный цепью гор с мировой горой в центре) обнаруживается в особенностях формы «скифских» зеркал VIII–VI вв. до н. э., имеющих непрерывный бортик по краю оборотной стороны, а в центре ручку-петельку или 1–4 «столбика», прикрытых круглой «кнопкой», на которой изображены розетка или «лучи», или горный козел, или свернувшийся хищник (барс?). Особый интерес представляет происходящее с Алтая (из Хванираты?) самое древнее (VIII — начало VII в. до н. э.) и самое совершенное по композиции, чистоте стиля и изяществу рисунка «скифское» зеркало из Усть-Бухтармы, украшенное с оборотной стороны шестью фигурами животных (5 оленей и 1 горный козел), направленными по часовой стрелке. Если провести основную ось зеркала через ручку и отверстие для подвешивания, то окажется, что фигуры шести животных ориентированы по странам света так же, как шесть каршваров в иранской ойкумене (рис. 22: III). Само название ираноязычных кочевников Казахстана и Средней Азии — saka — восходит к обозначению оленя-самца (Абаев 1979); возможно, пять оленей обозначают ариев пяти каршваров, окружающих центральный и соответствующих степным областям вокруг Алтая, где были распространены оленные камни типа II (не всегда несущие изображение оленя, но названные оленными не случайно) и ранние (VIII–VII вв. до н. э.) изображения оленя в металлопластике. Горный козел мог обозначать обособленный и удаленный шестой, северо-восточный каршвар, соответствующий Хакасско-Минусинской котловине, где отсутствуют оленные камни, а в искусстве VIII–VI вв. до н. э. изображения козла решительно преобладают над редчайшими изображениями оленя.

Еще более развернутый образ древнеиранской ойкумены, соотнесенный с вариантом «основного мифа» Скифии, воспроизведен, судя по всему, на знаменитом Келермесском зеркале, где картина мира, восстанавливаемая по «Авесте» и «Бундахишну», дополняется элементами мифологии и мифологизированной географии, зафиксированными античной традицией, восходящей к Аристею.

Изложим кратко свое видение композиции и семантики изображений на его оборотной стороне. Зеркало делалось от начала до конца по единому замыслу в одной мастерской с использованием техники, стилистических приемов и образов эгейско-переднеазиатских традиций при знакомстве с образами скифского мира и по скифскому заказу; датируется оно в пределах 660–620 гг. до н. э., наиболее вероятно — около середины VII в. до н. э. (Кисель 1993). Зеркало было заказано людьми, принадлежащими к первому или второму поколению, народившемуся в предкавказских степях после передвижения «царских скифов» с востока, т. е. к поколению, которое в молодости участвовало в первом вторжении скифов в Переднюю Азию. Эти люди еще хорошо помнили мифоэпическую традицию, принесенную из Закаспийских степей, но одновременно уже могли привязывать ее к новой географической реальности и не чуждались соотнесения ее с эгейско-переднеазиатскими образами мифологии и искусства.

Не вызывает сомнения, что если на каком-либо предмете скифской архаики отобразилась развернутая картина мира или некая система мифологем, то это в первую очередь серебряное Келермесское зеркало. Однако нельзя рассматривать всю систему изображений как чрезмерно жесткую и логичную, в которой каждый элемент подчинен общему замыслу. Создатель зеркала происходил не из скифской среды и в целях совершенства композиции вводил дополнительные персонажи и трансформировал основные. Так в секторе 8 голова барана изображена лишь для того, чтобы «поддержать» ноги правого льва (рис. 23).

Ближайшими аналогиями системе изображений зеркала в целом, как ни странно, являются: в хронологическом плане — описанный Гомером (VIII в. до н. э.) щит Ахилла (Илиада XVIII, 478–608), где в центре круга изображены светила, по краю — окружающий землю Океан, а само поле разбито на 6 двухъярусных радиальных частей; в территориальном плане — майкопский сосуд, где развернутая на туловке картина мира окружена идущей по горловине сосуда цепью гор с доминирующей двуглавой вершиной (Мачинский 1997б), а в середине донца изображено море с впадающими двумя реками.

Рисунок на электровой обкладке зеркала, как принято считать, выполнялся после прикрепления ее к диску; однако, по наблюдениям автора статьи и Р. С. Минасяна (которому мы приносим глубокую благодарность за ценные консультации), первичная разметка рисунка на обкладке была произведена до ее окончательного закрепления на диске зеркала.

Центральная часть композиции — сакральный центр картины мира, как полагаем, мировая гора, вокруг коей вращаются светила, обозначена розеткой с двумя отломанными столбиками, некогда перекрытыми «кнопкой», украшенной каким-то изображением, например фигурой свернувшегося барса, как это имеет место на другом бронзовом зеркале из Келермесских курганов. Отметим, что в Хакасско-Минусинской котловине преобладают зеркала с четырьмя столбиками, что может соответствовать многовершинной Табын-Богдо-Ола, а в Предкавказье и Поднепровье — с двумя, что может соответствовать Эльбрусу. Образ двувершинной горы дважды повторен уже на майкопском сосуде. Сам Эльбрус, судя по названию (Хара Березайти — Харбурз — Эльбурс — Эльбрус), рассматривался иранцами на каком-то этапе как местное воплощение образа мировой горы. В целом центральная розетка со столбиками и накладной бляшкой соответствует центральному каршвару — Хванирате с горой Хукарья.

При построении всей системы изображений мастер отдает дань 4-частному и производному от него 8-частному членению круга зеркала. Но наряду с этим членением, как бы внутри его, отчетливо выступает 6-частное членение, охватывающего сектора 2–4 и 6–8. В этих шести секторах, сгруппированных по три, изображения размещены, в отличие от двух других, в два яруса и по одной и той же схеме: во внутренних частях этих секторов, вокруг центральной розетки расположены, как на бухтарминском зеркале, фигуры одиночных животных, направленных головой в одну сторону по кругу; во внешней части каждого из 6 секторов расположено по 2 «персонажа» (включая в их число и дерево в секторе 4). В отличие от этого, в секторах 1 и 5 расположено по три взаимодействующих персонажа, а связанные с ними композиции занимают всю поверхность секторов.

Рассмотрим внутренний круг из шести животных на шести выделенных секторах. Все шесть животных — разных пород. «Отмеченными», несущими повышенную смысловую нагрузку, можно считать изображения пантеры и грифона в противолежащих секторах 3 и 7. Эти существа — основные образы «терзателя» в скифской мифологии и в скифском, а также в греко-скифском искусстве. Особенно выделяется пантера в секторе 3: только у нее тело не покрыто штрихами, изображающими шерсть, а трактовано, как в скифском искусстве (система четко отграниченных гладких поверхностей).

Рисунок 23. Зеркало. 650–620 до н. э. Россия. Серебро, электр. Келермесский курган № 4. Раскопки Д. Г. Шульца. Инв. № Ку-1904. 1/27. В секторе 1 расположено изображение богини, в секторе 5 — сцена борьбы «аримаспа» и грифона. Фото В. М. Теребенина © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2018

Отмеченность и взаимосвязанность секторов 3 и 7 подтверждается анализом верхнего ряда изображений. В каждом из этих секторов изображено по паре симметрично расположенных одинаковых, т. е. равных, сфинксов. Предположим, что сфинксы выражают идею равноденствия и отмечают восточный и западный каршары, в срединной части внешней границы коих и восходит солнце в дни весеннего и осеннего равноденствия. В Египте образ сфинкса связан с культом солнца. В известном греческом мифе сфинкс загадывает загадку, в которой три времени дня (утро, полдень, вечер) и, соответственно, три возраста человека выражаются в различных его позах (на четырех, двух, трех ногах). Вокруг дома скифского царя Скила в Ольвии стояли каменные сфинксы и грифоны. Полагаем, что разные позы сфинксов в двух секторах: стоя на двух ногах, приветствующих восходящее солнце и разворотом лиц в разные стороны оповещающих мир о чуде восхода (сектор 3), и успокоенно сидящих на четырех ногах, провожая заходящее солнце (сектор 7), — максимально полно выражают как идею восхода и захода, так и образ равноденствия. Здесь, как и в иранской картине мира, организующими пространственную модель мира являются точки восхода и захода солнца в дни равноденствия и, соответственно, восточный и западный каршвары. Остальные из шести выделенных секторов соответствуют остальным каршварам.

В эту картину мира как бы врезаны сектора 1 и 5, образующие другую ось, перпендикулярную оси секторов 3 и 7 и обозначенную столпообразной фигурой богини. Изображения в секторах 1 и 5 выражают основную мифологему, соотнесенную с зеркалом. Тесная связь секторов 1 и 5 подчеркнута и их расположением на одной оси, и тем, что единый сюжет в обоих случаях занимает весь сектор, и наличием в каждом случае трех взаимосвязанных персонажей, и темой соотнесенности антропоморфных персонажей в одном случае с грифоном, в другом с пантерой (барсом), двумя образами, о маркированности и взаимосвязи коих говорилось выше. Связь богини в секторе 1 с грифономахией в секторе 5 доказывается и яркими аналогиями: на келермесском ритоне аналогичная богиня держит за лапы грифонов, представленных в агрессивной, а отнюдь не беспомощной позе; сцена борьбы грифонов с амазонками на калафе жрицы из Большой Близницы, являющаяся предкавказским вариантом алтайского мифа о борьбе аримаспов с грифонами (Мачинский 1978б), также соотнесена с Великой богиней, которой служила жрица.

Богиня на зеркале — явно хозяйка всего священного предмета и центр системы изображенных мифов. Ее фигура больше всех в высоту, она господствует над хищниками, беспомощно висящими в ее руках, а ноги ее властно опираются прямо на центральную розетку, т. е. богиня соотнесена с центром композиции, с мировой горой и центральным каршваром. Поэтому не слишком важен вопрос, в какой стороне света помещено ее изображение.

Образ богини в секторе I соответствует распространенному в искусстве Ионии и Передней Азии образу «хозяйки зверей», в которой слились образы богини гор Кибелы и девы Артемиды. Однако за иконографией «хозяйки зверей» просматривается образ иранской богини горы Хукарья Девы Ардви-Суры Анахиты. В гимне в ее честь (Яшт 5) отмечены черты, совпадающие с образом богини на зеркале: она так же туго и высоко подпоясана, а ее диадема восьмичастна и подобна колеснице, что перекликается как с диадемой на голове келермесской богини, так и с восьмичастностью и колесовидностью оборотной стороны зеркала. Самое примечательное, что в гимне отмечена двучастность одежды богини: на ней основная одежда («наряд», «мантия»), расшитая золотом, а сверху — дополнительная («бобровая накидка», «бобровая шкура»). На келермесской богине также надета основная одежда, покрытая богатым орнаментом, поверх нее (?) надето нечто с необычайно бугристой поверхностью, не имеющей аналогии ни в других изображениях одежды «хозяйки зверей», ни в иных изображениях на зеркале. Столь же и даже еще более бугристой изображена та странная куртка мехом наружу, которую шьют двое мужчин-энареев на пекторали из Толстой могилы, связанная с культом богини Аргимпасы (Мачинский 1978б). Можно предположить, что на келермесской богине изображена меховая одежда — правда, не бобровая, а скорее, из бараньего или козьего меха (ср. Яшт 5).

Изображения в двух соседних секторах 2 и 8, вероятно, отчасти связаны с образом богини, поскольку доминирующие в них львы тесно связаны с образами Кибелы; эти изображения могут обладать и самостоятельной символикой, обозначая те или другие стороны света или времена года. В секторе 5 изображена борьба с грифоном двух голых, покрытых шерстю длинноволосых мужей, происходящая около покрытого бурными волнами водоема, обычно именуемого «плетенкой» (Максимова 1954). В одном из фрагментов «Аримаспейи» Аристея аримаспы охарактеризованы эпитетом «лохматые» (fr. 5 Bolton), что одни понимают как указание на волосатое тело (Болтон 1962), другие — на густоволосую голову. Аримаспы на зеркале удовлетворяют обоим вариантам перевода. Водоем, расположенный около розетки, т. е. подле сакрального горного центра, может соответствовать и «златотекущему» потоку (Эсхил), где неподалеку от Рипеев борются аримаспы с грифонами, и волнующемуся озеру Воурукаша, куда весной, по «Авесте», стекает с горы Хукарья река Ардви, воплощение Ардви-Суры, она же — «златотекущий канал» («Бундахишн»). У Воурукаша, напомним, происходит борьба Святого Духа и героев с различными чудовищами.

Границы водоема, его «береговая линия», обозначены двойной линией, на которой и стоят ноги «аримаспов» и «грифона». Точно такие же двойные линии, как бы продолжающие внешний берег водоема, изображены только в соседних секторах 4 и 6. Они слегка смещены по отношению к линии в секторе 5, однако совершенство композиции зеркала убеждает, что при первоначальной разметке линии точно продолжали друг друга. Эти линии, продолжающие береговую линию водоема, либо говорят о том, что стоящие на них персонажи тоже находятся на его берегу, либо, что вероятнее, изображают две реки, соединенные с водоемом, соответствуя рекам Вангухи, Ранха или Ардви, впадающим в озеро Воурукаша («Авеста», «Бундахишн»).

Тогда понятно изображение древа в секторе 4, растущего из двойной линии (у реки?) и, на первый взгляд, выпадающего из образной системы зеркала. Древо изображено на втором плане (что необычно), а на его фоне выступает могучий зверь, в котором М. И. Максимова не без оснований усматривала черты тигра (Максимова 1954). На острове озера Воурукаша росло святое «Древо всех семян». Однако вероятнее, что здесь изображено другое древо — Гаокэрна или Хаома (Хом), которое древнеиранская традиция иногда помещала на берегу озера Воурукаша, а иногда на берегу впадающего в него «потока Ардви-Суры» («Бундахишн» IX, XXVII) или реки Ранхи. Дерево это воскрешает из мертвых и охраняет от бесплодной старости; в его ствол была помещена фраваши (в данном случае — изначальная душа) Заратуштры, хранившаяся там до его воплощения («Бундахишн» IX, XXIV, XXVII). К слову, забота об упавшем в землю семени Заратуштры, из коего родится будущий Спаситель, была поручена Анахите («Бундахишн» XXIII). Древо Гаокэрна охраняется рыбой Кар. В данном случае стражем древа выступает заслоняющий его собой тигр или барс.

Изображение в секторе 6 сходно по композиции с предыдущим: медведь идет по двойной линии, а стремительно летящая за ним хищная птица помещена не так явно, как древо в секторе 4, но все же на втором плане. Для того чтобы поместить эту птицу, мастер в ущерб правдоподобию сильно опустил заднюю часть фигуры медведя. Иконографически птица близка птице на золотой бляшке из скифского Мельгуновского кургана, и в целом образ головы хищной птицы доминирует в раннескифском искусстве. А по древнеиранской мифологии в озере Воурукаша хранится Хварэна, основным зооморфным образом которой является стремительно летящая хищная птица Варагн (гимн Хварэне, Яшт 19). Можно допустить, что и здесь изображена Хварэна, пребывающая на озере Воурукаша. Охраняет ее, по «Авесте», Апам-Напат («Потомок воды»), чей зооморфный образ неизвестен. На зеркале же охранителем Хварэны-Варагна, видимо, выступает медведь. Напомним в связи с этим, что древнейшим образом Артемиды, с которой в легенде о гиперборейских девах и в изображении на зеркале явно соотносится Ардви-Сура Анахита, была медведица, и само ее имя иногда переводят как «медвежья богиня».

В целом система изображений на зеркале отображает древнеиранскую картину мира и одновременно миф о великой иранской богине типа Анахиты-Аргимпасы (в образе «хозяйки зверей») и о вечной борьбе у сакрального центра мира подчиненных ей антропоморфных и зооморфных существ.

М. И. Артамонов был первым, кто усомнился в слишком поздней дате изготовления зеркала (580–570-е гг. до н. э.), предложенной в классической работе М. И. Максимовой (Артамонов 1968). Ныне датировка зеркала (середина VII в. до н. э.) максимально приблизилась к наиболее вероятной датировке сообщения Аристея об аримаспах по Болтону (670–630 гг. до н. э., см. Bolton 1962) и ко времени, когда последователи Заратуштры, согласно легенде, стали записывать его молитвы и учение (VIII–VII вв. до н. э.), сохранившие многие элементы древнеиранской картины мира и мифологии.

«Ось мировой истории» Карла Ясперса и религиозная жизнь степной Скифии в IX–VII веках до нашей эры[36]

В 1949 г. К. Ясперс в книге «Истоки истории и ее цель» обосновал следующую концепцию: в 800–200 гг. до н. э. («осевая эпоха») в великих культурах древности от Греции до Китая происходит кардинальный сдвиг в процессе мироосмысления; появляются пророки нового типа и первые философы; возникают духовные движения, имеющие следствием сложение религиозных и философских систем всемирного значения, что определяет пути дальнейшего развития человечества вплоть до XVI в.

Эту концепцию ныне необходимо дополнить следующими положениями: а) эпоха интенсивного мироосмысления и жизнетворчества затрагивает не только чисто духовную сферу, но и — синхронно — социально-экономический, этно-политический, миграционно-колонизационный и культурно-эстетический уровни бытия; б) хронологические границы эпохи следует сузить до 800–300 гг. до н. э., при этом наиболее грандиозные сдвиги в духовной сфере происходят в диапазоне 800–500/480 гг. до н. э.; в) кардинальные изменения на всех уровнях бытия происходят в эту эпоху не только в зоне древних цивилизаций Евразии, но и севернее, в зоне евразийских степей, протянувшихся от северных границ Китая до греческих полисов Северного Причерноморья; г) отчетливое воздействие «осевой эпохи» ощущается не только до XVI в., но и до настоящего времени.

К северу от зоны древних цивилизаций, севернее Черного моря, Кавказа и среднеазиатских пустынь вплоть до Ледовитого океана, простиралась, по представлениям античного мира, гигантская Скифия. Ее южная граница далее на восток намечается по Тянь-Шаню, Наньшаню и Китайской стене (начало строительства — около 300 г. до н. э.). Южная часть Скифии — это зона степей (включая полупустыни). В эпоху бронзы вплоть до X–IX вв. до н. э. эту зону от Черного моря до Западной Монголии занимало европеоидное население, ведущее комплексное производящее хозяйство с преобладанием скотоводства; от Южного Приуралья до Алтая здесь жили (после ухода в Индию индоариев) ираноязычные племена, часть которых именовала себя «аирйа» (арии). Около IX–VIII вв. до н. э. в их среде совершается переход большинства населения к кочевому скотоводческому хозяйству, сопровождающийся возрастанием роли кавалерии, интенсификацией миграций и набегов, усилением роли верховных вождей, угоном и гигантскими жертвоприношениями скота богам и на похоронах вождей. Эти кочевники с VI в. до н. э. в надписях персидских царей именуются «саками».

Именно в эту переломную эпоху в этой среде в сер. IX — нач. VII в. до н. э. (вероятнее всего, в VIII в. до н. э.) появляется пророк Заратуштра. Опираясь на исследования ряда ученых (Nyberg 1938; Абаев 1956; 1974; Воусе 1975; 1979; Мачинский 1998), автор убежден, что рождение Заратуштры и начальный период его деятельности имели место в зоне степей, т. е. в Скифии, от Сыр-Дарьи на юге до поречья Верхнего Иртыша и Алтая на севере, на территории, отождествляемой с Airyanam Vaejah — «простором ариев» «Авесты», прародиной ариев, главный признак коей — длинная зима. По зороастрийскому преданию, именно здесь, на берегу реки Daitya, Заратуштра пережил свое «Богоявление» — встречу с единственным извечным Богом, именуемым Ахура Мазда (Господь Мудрый), и его шестью эманациями (абстрактными сущностями и одновременно духами природных стихий), образующими вместе с ним «Божественную семерицу».

Первоначальное учение Заратуштры (дуалистический монотеизм или «этический дуализм»), восстанавливаемое по Гатам (религиозным гимнам Заратуштры в составе «Авесты»), поражает. Единый личностный всезнающий Бог, одновременно именуемый Святым Духом, проявляющийся в Святом Слове, вместе со своими эманациями образующий «Троицу» и «Семерицу» и существующий изначально; столь же изначально противостоящее ему темное злое начало с неразвитым сознанием (близнец Бога), не имеющее в Гатах даже своего имени (позднее Ангхро Майнью — Злой Дух), но непримиримое в противостоянии; роль самого Заратуштры, одинокого в своем постижении той истины, что человек должен добровольно выбрать между добром и злом и стать чуть ли не решающей силой в судьбах вселенной; воспевание жизни мирного скотовода, резкое неприятие набегов, убийств, угона и жертвоприношений скота; моление от имени «Души быка» (собирательный образ всего домашнего скота) о защите от злого духа и его приспешников; защита от жестокостей всех домашних и полезных диких животных; борьба с жрецами традиционно развива-ющейся религии степей, поклоняющимися даэва (целый класс древних арийских богов, отвергаемый Заратуштрой), богам насилия и разрушения; ставка на просветленное религиозное сознание, отвергающее даже «допинг» в виде священной для ираноязычных ариев и саков хаомы.

Столь заостренная реакция на жестокость мира людей и богов, напоминающая сходную реакцию Шакья-Муни («мудрец из племени саков»), является ключевой чертой Заратуштры. Однако отчасти она объясняется возрастающей жестокостью побеждающего в степях кочевого уклада. В конце Вселенная, по Заратуштре, должна быть очищена огнем, в котором сгорят даэва и их поклонники, а праведные пройдут невредимыми и восстанут в новой плоти.

Учение, уравнивающее всех перед Богом, было неприемлемо для знати, жречества, воинов, особенно в агрессивном обществе ранних кочевников. Мотив «свободы воли» и личного морального выбора с трудом воспринимался во всех слоях любых сообществ. Заратуштра был изгнан из своего рода и племени и 10–12 лет странствовал, бедствовал и проповедовал почти в одиночестве. Наконец он нашел сильного покровителя в лице царька Кави Виштаспы, готового оружием защищать новую религию. В этих условиях Заратуштра принимает как необходимость войну за правильную веру и убийство неправедных врагов во время войны. В 77 лет Заратуштра погибает от руки жреца традиционной религии.

Дальнейшее развитие учения Заратуштры (зороастризм) протекает на территории земледельческо-скотоводческих областей Ирана и Средней Азии, в условиях становления городской культуры и, в конечном счете изменяясь в существенных чертах (иногда — до противоположности), но сохраняя ядро «морального императива», становится с V в. до н. э. государственной религией Ахеменидской, а позднее и Сасанидской империи.

В «Авесте» сохранились гимны в честь богов даэва, отвергнутых Заратуштрой, более поздние по языку, чем Гаты, но частично более древние по содержанию. Несмотря на зороастрийскую переработку этих древних гимнов и мифов, несомненно, что их ядро восходит к дозороастрийской эпохе (IX в. до н. э. и ранее) и отражает изначальные религиозные представления иранцев, принимавших извечный природный дуализм мироздания и одинаково поклонявшихся и ахурам, и даэва, зачастую борющимся между собой в сакральном центре арийской ойкумены.

В них сохранились сведения о сакральном центре в северном «просторе ариев», где к югу от «золотой горы Хукарья» у озера Воурукаша, куда с Хукарьи сбегает святая река Ардви, происходит извечная борьба Святого Духа со Злым Духом, Огня Ахура Мазды со Змеем Дахакой, древних иранских героев «аирия» с чудищами, а также с иранскими (?) же героями «туирйа» (туры, т. е. быки) за обладание Хварэной (божественной благодатью), которая в гимне Митре описана как летучий огонь, скрывающийся в Воурукаше. Здесь же, у Воурукаша, происходит ежегодная борьба божества дождя, украшенного золотом белого жеребца Тиштрйа (Сириус?), с демоном засухи черным жеребцом Апаоша. «Золотая Хукарья», Ардви и Воурукаша в «Бундахишне» особо связаны с темой золота: чистая вода поступает на Хукарью по «золотому каналу» и по «золотому рукаву» (аналог Ардви) стекает в Воурукашу (называемому в «Бундахишне» Фрахвкард). Есть основания сопоставлять Хукарью с Алтаем название которого (тюркс. Алтай, китайск. Киншан) и означает «золотая гора», где добыча золота в юго-западных предгорьях известна с эпохи бронзы; остатком древнего Воурукаша, вероятно, является котловина озера Зайсан, из коего вытекает Иртыш.

Пассивным хранителем Хварэны в Воурукаше служит древнее общеарийское божество Апам-Напат («внук вод»), известное и индоариям, а активным арбитром вечной борьбы, способным даровать «удачу» (т. е. нечто родственное Хварэне), является богиня-дева Ардви-Сура Анахита, богиня реки Ардви и всякой животворящей влаги (мужского семени, женского молока). По представлениям зороастризма, включившего отвергнутую Заратуштрой Ардви-Суру в свой пантеон, ей молится даже Ахура Мазда о даровании удачи в деле научения правильной вере самого Заратуштры. Первый арийский царь-пастух Йима обладал Хварэной, материализованной в золотых предметах — роге (?) и кнуте; с их помощью он трижды через каждые 300 лет расширял обитаемую землю на юг, дабы расселить умножившихся людей и скот (память о миграциях ариев в южном направлении).

Все это перекликается с сообщениями античных авторов (Аристей, Эсхил, Геродот и др.), восходящими к сведениям, полученным в VII в. до н. э., о том, что на северо-востоке Скифии у подножия гор Рипеев (Алтай), около «златотекущего потока Плутоновой переправы» (Эсхил) живут могучие «конебогатые» аримаспы (испорченное «арийские (?) кони»), которые «всегда нападали» (Аристей в изложении Геродота) на соседей исседонов, вытесняя их на запад (ergo, аримаспы жили ранее еще восточнее). Кроме того, у аримаспов «один глаз на прекрасном челе», и они ведут постоянную борьбу за золото со стерегущими его грифонами, «остроклювыми безгласными псами Зевса» (Эсхил)[37]. Благодаря соотнесенности образа аримаспов, обладающих глазом на челе, с каменными изваяниями с третьим глазом на лбу в степной Минусинской котловине, к северо-востоку от Алтая, которые появились еще в III тыс. до н. э. и в большинстве своем стояли нетронутыми и почитаемыми до VIII в. до н. э., этот миф получает дополнительную территориальную и хронологическую привязку. С этой же традицией каменных стел связано и античное предание о ежегодных паломничествах священных дев из-за Рипейских гор на о. Делос в храм Артемиды, которое, по всей вероятности, также восходит к VIII в. до н. э. Само по себе это предание свидетельствует о почитании на востоке Скифии некоего женского божества (девы Ардви-Суры?), в чем-то аналогичного деве Артемиде (Мачинский 1997в; 1998).

Учитывая сообщение Геродота о высокой сакрализации в разных частях Скифии золота, всегда соотносимого с высшей божественной инстанцией огненной природы (горящее золото скифской генеалогической легенды, сброшенное с неба, — Hdt. IV, 5), полагаем, что и реальные золотые или позолоченные изделия из скифских курганов от Причерноморья до Алтая являются воплощением небесного света и огня, той благодати, т. е. Хварэны, которая гарантировала сакральное происхождение царской власти и организации общества ранних ираноязычных кочевников.

Миф о борьбе аримаспов с грифонами за обладание огненно-световой сущностью в сакральном центре на востоке Скифии не акцентирует этического приоритета одной из сторон. Борьба грифонов с антропоморфными персонажами, изображенная на двух предметах греческой работы, однако отражающих скифскую мифологию (Келермесское позолоченное зеркало VII в. до н. э. и золотой калаф из Большой Близницы IV в. до н. э.) протекает явно под покровительством великого женского божества и без явной симпатии к одной из сторон.

Вероятно, этот миф, равно как и дозороастрийские представления, отраженные в «Авесте» и «Бундахишне», соответствует еще тому скотоводческому обществу древних иранцев, которое предшествовало переходу к более подвижному и агрессивному кочевому хозяйству. Вечная борьба двух начал за обладание животворящей силой, пронизывающая все уровни бытия, представлялась данностью, возражать против коей бессмысленно — надо лишь достойно поддерживать приемлемое для человека (жреца, вождя, скотовода, воина) равновесие.

Видимо, к концу IX в. до н. э. в «энергетическом центре» европеоидных скотоводов степной Евразии (горно-степной узел Алтай-Саяны-Хангай между Балхашем и Байкалом) происходит переход к кочевому хозяйству и возникают военизированные объединения кочевников под властью могущественных «царей». Память о неком «царе Аримаспе» сохранила античная традиция (Ференик). На рубеже IX–VIII вв. до н. э. сооружается грандиозный курган Аржан в Туве, в материалах которого, несмотря на его ограбление, археологи находят доказательства больших размеров территории, находившейся в подчинении и в зависимости от погребенного вождя; на обнаруженных предметах присутствуют почти все основные образы складывающегося «звериного стиля», выражающего идеологию ранних кочевников.

Около 770 г. до н. э. под ударами северных кочевников гибнет крупнейшее государство Китая — Западное Чжоу, что говорит о возрастании мощи и агрессивности степняков. С этого времени дуалистические религиозные представления, имевшие до сих пор преимущественно онтологические и природные основания, начинают более остро испытываться дуализмом социально-экономическим и политическим. Возрастающая агрессивность кочевнических новообразований требует ответа со стороны традиционных скотоводческих сообществ степи и складывающихся к югу от нее земледельческо-скотоводческих раннегосударственных объединений Средней Азии и Ирана. Таким ответом стало учение Заратуштры, одного из древнейших пророков-поэтов «осевой эпохи». Ответом же кочевнической степной Скифии, откуда был изгнан Заратуштра и его учение, стало то жестокое (но не менее мужественное) мировоззрение, которое в заостренной, полемической форме приписывают поклонникам Ангхро Майнью и даэва зороастрийские сочинения, а в более объективной форме изображают греческие авторы (по Геродоту, его характеризуют ежегодные человеческие жертвы «священному золоту» и богу войны, ослепление всех пленных, поедание плоти родителей и т. д.). Недаром Эсхил избирает местом «всемирного страдалища» для Прометея и Ио именно Скифию — от западных границ у Карпат через Боспор Киммерийский до Алтая.

Наиболее полное выражение это мировоззрение, за отсутствием собственно скифских письменных источников, нашло в «скифском зверином стиле». Этот термин в данной работе мы употребляем в расширенном смысле, понимая под ним как наполненные образами животных изделия скифских мастеров, найденные от Дуная до Хангая, так и сделанные по скифскому заказу с использованием тех же или аналогичных по семантике образов иных традиций изделия урартских, греческих, малоазийских мастеров VII–IV вв. до н. э., выражавших единое в основных чертах скифское мировоззрение. О значении образов животных и птиц для воплощения высших образов религии кочевников говорят и многие гимны «Авесты», и этнонимы кочевников: турийа (туры, т. е. «дикие (?) быки»), саки / саги («олени», «сохатые», по Абаеву), аримаспы (некие «кони»). Арсенал исходных образов «звериного стиля» складывается на востоке степной зоны к рубежу IX–VIII вв. до н. э., а отчетливо выраженная идея «благого терзания», обеспечивающего круговорот жизни, фиксируется на изделиях с VII в. до н. э. (ножны Келермесского меча и др.), после межэтнических военных столкновений и миграции предков царских скифов на запад в конце VIII в. до н. э. Видимо, сложение этого стиля в его динамическом варианте, отражающем формирование соответствующего мировоззрения, падает на VIII — нач. VII в. до н. э., т. е. на то же время, что и деятельность Заратуштры и его учеников.

На произведениях «звериного стиля», рассматриваемых совместно с сопутствующими артефактами и на фоне скифской мифологии и религии, можно выделить два взаимосвязанных круга образов: а) олень — конь — горный козел — солярный или астральный знак — третий глаз мужей аримаспов. В этих образах и в их комбинациях выражены преимущественно благие божества и их «силы» и функции. Это образы «потока жизни», упоенности ею, образы покоя и полета в покое, образы «божества в силах и славе», образы религиозного познания и попыток прорыва к сути бытия; б) кошачий хищник — хищная птица (или ее клюв) — различные грифоны — культ меча — некоторые агрессивные и опасные боги и демоны, а также стражи иных уровней бытия. Это образы «смерти, обновляющей жизнь через растерзание», образы самодостаточные и композиционно замкнутые сами на себя.

Взаимодействие этих двух образных систем и обеспечивает «поток вселенского бытия», не ограниченного жизнью человека, оленя или даже бога. Представляется, что в этом «зверином стиле мировоззрения» беспощадно и точно выражена основная и обычно не называемая прямо оппозиция жизни, а именно оппозиция «безмерного обаяния жизни» и «всемирной пытки» (в разных формах), прохождение через которую является условием продолжения жизни на всех постигаемых уровнях нашего бытия.

Обнажение и приятие жестокого взаимодействия двух означенных систем отнюдь не исчерпывает всего богатства образов и идей скифского мировоззрения, но определенно является его «основным механизмом» и его отличием от других великих мировоззренческих систем «осевой эпохи». С трудом улавливается в скифском искусстве и мифологии образ некоего превышающего и объединяющего обе оппозиции начала. Образ этого Высшего Единства довольно неопределенен и двусмысленен и в зороастризме; наиболее емкое его оформление среди религий иранского круга дает зерванизм. Отчасти это Единство выражено в свето-огненной сути самого священного золота, примерно соответствующего Хварэне и Аше/Арте (огненной божественной справедливости) зороастризма; другие его образы — мировое древо, мировая растительно-звериная сеть (обкладка пояса из Зивие). Иногда Высшее Единство как будто представлено в образе женского божества огненной или растительной природы, которое, судя по соотнесенной с ней системе изображений, вполне положительно относится к мироустройству, основанному на оплаченном страданием очаровании жизни.

Город феаков на острове Схерия в «Одиссее» и город Акротири на острове Каллиста-Фера-Санторини[38]

В соавторстве с В. Т. Мусбаховой мною уже были опубликованы краткие тезисы, где предложена локализация подробно описываемого в «Одиссее» острова Кирки на Таманском полуострове (остров синдов? остров Фанагора?), а Аида, который Одиссей посещает по настоянию Кирки, затем возвращаясь оттуда вновь на ее остров, — в районе Днепро-Бугского лимана или вблизи него (Machinsky, Mousbakhova 2001: 4–5). В настоящее время подготавливается большая статья, где эта тема раскрывается подробно, с привлечением новых, в том числе археологических, аргументов[39].

Представляется естественной и образно точной древнейшая локализация Аида на крайнем севере тогдашней ойкумены эллинов, в земле киммерийцев, которых вскоре сменят скифы[40]. Но о посещении Аида Одиссей рассказывает (очень подробно) только в городе, где царствуют Алкиной и Арета, на острове феаков Схерии. Позднее, на Итаке, в многочисленных разговорах с родными, слугами, женихами и даже со своей покровительницей Афиной он ни разу даже косвенно не упоминает об этом. Иными словами, опережая некоторые выводы статьи, о потустороннем печальном Аиде он рассказывает только в светлом земном Раю, на острове Схерия.

Обе поездки — в Аид и на Схерию, судя по тексту, происходят по воле неотвратимой Судьбы. В Аид Одиссея против его желания посылает Кирка: «Ты должен, с пути уклоняся, проникнуть в область Аида <…> Душу Тиресия фивского должно тебе вопросить там» (Od. X, 490–495), — к чему Одиссей совсем не стремится. В Аиде он узнает от Тиресия о своих дальнейших странствиях и, весьма неопределенно, об обстоятельствах своей смерти, а после возвращения к Кирке выясняется, что она и без Тересия и подробнее, чем он, знает обо всех дальнейших приключениях Одиссея, не упоминая лишь о его смерти (возможно, потому, что ей уже ведомо: Одиссея случайно убьет Телегон, ее сын от Одиссея). Но ни Тересий, ни Кирка не знают и не сообщают ничего о том, что на Итаку Одиссей должен возвратиться только после посещения Схерии при содействии добрых феаков. О неизбежности прибытия Одиссея на Схерию сообщает Зевс Гермесу в присутствии своей дочери Афины (Od. V. 34), причем он говорит об этом не как о своем решении, а как об исполнении того, что уже предначертано. Таким образом, Одиссей должен по воле Судьбы (и автора «Одиссеи») побывать и в Аиде, и на острове феаков.

Ниже в сжатой форме, сводя до минимума ссылочный аппарат и давая цитируемые тексты в русском переводе[41], я обосновываю сопоставление, означенное в заголовке статьи. Подробная аргументация позднее будет приведена в большой статье.

Тема острова феаков занимает центральное место в композиции «Одиссеи». Она впервые возникает в начале песни V и оканчивается в песни XIII (9 песней из 24). Но главное даже не в этом. Первые четыре песни (I–IV) являются, видимо, интерполяцией в состав «Одиссеи», возможно существовавшей ранее отдельно некоей «Телемахиды», посвященной поездкам Телемаха с целью узнать что-либо о судьбе отца. О всех же странствиях самого Одиссея сообщается лишь в связи с его предначертанным плаванием к Схерии или рассказывается им самим Алкиною, Арете и феакам после прибытия его на Схерию. Таким образом, вся судьба Одиссея, от окончания Троянской войны до прибытия на Итаку, известна нам (по воле поэта, исполняющего, как он полагает, высшую волю) лишь благодаря пребыванию героя на острове феаков. И чрезвычайно важно, что в V–XIII песнях дается уникальный, подробно разработанный и весьма реалистичный рассказ о самом острове и о многих сторонах жизни его обитателей. Вторая часть собственно «Одиссеи» (песни XIV–XXIV) посвящена лишь событиям на Итаке после возвращения Одиссея и увенчана подробным описанием подготовки к самосуду над женихами и их убийства, а также последующего полета душ женихов в Аид (тема Аида, вновь подробно разработанная здесь, видимо, чрезвычайно волнует автора).

Я обращался к ряду специалистов по античности с одним и тем же вопросом: «Как погиб город феаков на острове Схерия?» Точного ответа я не получил ни разу, наиболее частый: «А разве он погиб?»

Действительно, гибель города феаков, при формальном подходе, не описана в «Одиссее», но надо полностью игнорировать представления эллинов о неизбежной судьбе (Мойре), о соотношении Мойры, Зевса и прочих богов, чтобы не понимать, что город феаков действительно погиб (во всяком случае — погиб для людей), что гибель его уже издавна предрешена судьбой, описана в предсказаниях и в тех незначительных уточнениях, которые только и может добавить Зевс.

Прежде чем цитировать свидетельства о неизбежной гибели города феаков — короткая справка. По «Одиссее», феаки — пришельцы на Схерии, они переселились сюда под предводительством царя Навсифоя из области Гиперия («Запредельная») из-за невозможности соседства с «дикими циклопами». Навсифой (букв. «с быстрыми кораблями», т. е. «владеющий быстрыми кораблями») — сын Посейдона и Перибойи, дочери Евримедонта, предводителя гигантов. Феаки — «любезные богам» и «родные богам», боги охотно посещают их в своем истинном обличье, особенно им благоволят Зевс и Афина. В момент прибытия Одиссея на остров во главе феаков стоит Алкиной, сын Навсифоя и внук Посейдона, женатый на своей племяннице Арете, правнучке Посейдона. Алкиной и Арета присутствуют и в «Аргонавтике» Аполлония Родосского, которая восходит к более ранним сказаниям об аргонавтах, т. е. они современны и более старшему, чем Одиссей, поколению героев. В «Одиссее» у них взрослые сыновья и дочь, но какие-либо намеки на их преклонный возраст отсутствуют, — видимо, они одарены долгожительством, но, безусловно, смертны. Феаки гостеприимны к потерпевшим крушение и по их желанию и безвозмездно отвозят странников на своих управляемых мыслью кораблях на родину (или в другой «пункт назначения»); поездка и возвращение занимают одни сутки. Но феаки не любят «людей промышляющих» (пиратством и торговлей) и поэтому настороженно относятся к таким чужеземцам.

Алкиной, пообещав преследуемому Посейдоном Одиссею доставить его безвозмездно на Итаку, далее говорит следующее:

…быстро они (корабли феаков. — Д. М.) все моря обтекают,

Мглой и туманом одетые; нет никогда им боязни

Вред на волнах претерпеть иль от бури в пучине погибнуть.

Вот что, однако, в ребячестве я от отца Навсифоя

Слышал: не раз говорил он, что бог Посейдон недоволен

Нами за то, что развозим мы всех по морям безопасно.

Некогда, он утверждал, феакийский корабль, проводивший

Странника в землю его, возвращаяся морем туманным,

Будет разбит Посейдоном, который высокой горою

Град наш задвинет… (курсив мой. — Д. М.)

(Od. VIII, 561–570).

Вот, по возможности, буквальный перевод узлового места этого отрывка (с допустимыми вариантами):

Он (Навсифой. — Д. М.) сказал, что некогда прекрасносделанный корабль феаков, возвращающийся из сопроводительной поездки, будет разбит во мглистом море, а большая гора закроет со всех сторон (накроет) нам (наш) город[42].

Отмечу, что в греческом тексте нет ни тени сослагательности: Навсифой говорит о том, что неизбежно произойдет и предупреждает об этом сына, возможно вполне взрослого («в ребячестве» добавлено В. А. Жуковским).

Как увидим далее, речь здесь идет о чем-то, превышающем волю Зевса, благоволящего к феакам, видимо — о Мойре (Судьбе). Роль Мойры в божественной иерархии можно представить по целому ряду ранних примеров. В «Илиаде» Зевс многократно взвешивает на весах жребии сражающихся героев, дабы узнать волю Судьбы (Hom. Il. XIII, 69 f.; XVI, 658; XXII, 209 f.). В «Одиссее» говорится, что убийство Агамемнона совершилось по велению Мойры (Od. XIV, 28–29), перед которой бессильны даже боги: «Но и богам невозможно от общего смертного часа милого им человека избавить, когда он уж предан в руки навек усыпляющей смерти судьбиною будет» (Od. III, 236–238). Одиссею также предстоит, по словам Алкиноя, в отчизне испытать все то, что судьба и Мойры сплели для него при рождении (Od. VII, 196–198). Прометей у Эсхила в «Прикованном Прометее» утверждает, что «штурвальным необходимости» являются «трехликие Мойры и помнящие Эриннии» и что Зевс «не избежит предначертанного» (Aesch. PV 515–518). По свидетельству Геродота, Пифия на запрос Креза ответила: «Предопределенного Судьбой не может избежать даже бог» (Hdt. I, 91). И лишь по значительно более позднему свидетельству Павсания, Судьба (Мойра) определяется волей Зевса (Paus. I, 40, 4). Но в нашем случае речь определенно идет о предсказанной судьбе, неподвластной Зевсу.

Впервые название Схерии в поэме произносит Зевс, говоря Гермесу:

Ныне лети объявить от богов, что отчизну увидеть

Срок наступил Одиссею, в бедах постоянному; путь свой

Он совершит без участия свыше, без помощи смертных;

Морем, на крепком плоту, повстречавши опасностей много,

В день двадцатый достигнет он берега Схерии тучной,

Где обитают родные богам феакийцы…

(Hom. Od. V, 30–35)

Так и происходит, на двадцатый день Одиссей достигает Схерии. Формула неизбежной гибели города феаков, произнесенная Навсифоем и воспроизведенная Алкиноем, повторяется ведущими героями «Одиссеи» еще трижды.

Посейдон, оскорбленный тем, что феаки, вопреки его воле, доставили Одиссея на Итаку, жалуется Зевсу: «я не буду почитаем вместе с бессмертными, когда уже смертные феаки нисколько меня не почитают, хотя они из моей породы (т. е. происходят от меня)» (Od. XIII, 128–130). В этой фразе содержится нечто новое: ранее феаки назывались «богоподобными» (Od. V, 35) или «близкими» богам, «подобно циклопам и диким племенам гигантов» (Od. VII, 206), а приравнивание их к циклопам (рождены Ураном и Геей) и гигантам (рождены Геей от капель крови оскопленного Урана) говорит о том, что они древнее олимпийских богов и не могут происходить от Посейдона[43]. Здесь же впервые подчеркивается смертность феаков и происхождение от Посейдона, чем как бы предрекается их гибель и особое право Посейдона на возмездие. Зевс предлагает Посейдону наказать беспощадно и по своему усмотрению того, кто его не почитает (Od. XIII, 143–145), на что Посейдон, колебатель земли, отвечал громовержцу:

Смело б я действовать стал, о Зевес чернооблачный, если б

Силы великой твоей и тебя раздражать не страшился;

Ныне же мной феакийский прекрасный корабль, Одиссея

В землю его проводивший и морем обратно плывущий,

Будет разбит, чтоб вперед уж они по водам не дерзали

Всех провожать, и горою великой задвину их город.

(Od. XIII, 147–152)

И тут Зевс, до сих пор благосклонный к «богоподобным» феакам, проявляет себя как истинный «художник» и «эстет», внося посильную коррекцию в предначертание судьбы:

Друг Посейдон, полагаю, что самое лучшее будет,

если (когда подходящий корабль издалека увидят

жители града) его перед ними в утес обратишь ты,

образ плывущего судна ему сохранивши, чтоб чудо

всех изумило; потом ты горою задвинешь их город.

(Od. XIII, 154–158)

Не правда ли, впечатляющий новый пластический образ — окаменевший среди моря корабль? После этого закрыть город со всех сторон горой — просто исполнение древнего предначертания.

Когда феаки уже хорошо видели корабль, Посейдон обратил его в камень, и Алкиной воскликнул: «Феакийцы, горе! Я вижу, что ныне сбылося все то, что отец мой мне предсказал…» — и далее следует точное повторение предсказания Навсифоя в песни VIII, 567–570 (ср. Od. XIII, 175–178). Алкиной предлагает принести двенадцать быков в жертву Посейдону и молиться, чтобы он смилостивился. «И усердно молясь Посейдону владыке, все феакийские старцы, вожди и вельможи стояли вкруг алтаря» (Od. XIII, 171–187). И далее, на протяжении одиннадцати с половиной песней, о Схерии, Алкиное, феаках — ни слова. Несомненно, если бы все закончилось благополучно, автор рассказал бы об этом, восславив Посейдона. Но избавления быть не могло: все уже было решено и утверждено на уровнях Судьбы, Зевса и Посейдона[44].

Остров феаков, именуемый Схерия («Одиссея») или Дрепана, т. е. Серп («Аргонавтика» Аполлония Родосского), где царствует Навсифой, а затем Алкиной и Арета, упоминается (подробнее см. ниже) в связи с архаичными персонажами греческой мифопоэтической традиции, напрямую и лично связанными с олимпийскими богами (Эрехтей, Титий, Макрида, Навсифой), затем с героями поколения аргонавтов (Радамант, Навсифой, Геракл, Медея, Язон и аргонавты, Алкиной и Арета) и, на-конец, с персонажами, современными героям Троянской войны (сам Одиссей, Демодок (Гомер?), Алкиной, Арета, их дети — Навсикая, Лаодам и другие). После этого позднейшего эпического пласта остров и народ феаков и воспоминание о них исчезают не только из последней части «Одиссеи», но и вообще из эпической и историко-географической памяти эллинов, в отличие от ряда других островов и народов, упомянутых в «Одиссее» (Итака, Закинф, Крит, Делос и др., киконы, киммерияне, лотофаги, финикийцы и др.). Как будто свершившаяся по воле судьбы и богов природная катастрофа навсегда прервала светлое и гармоничное бытие феаков и вычеркнула их из числа живых.

Описание гибели города феаков повторяется почти дословно четырежды: «большая гора закроет со всех сторон город»[45]. К этому добавляется появление в море новой скалы, которую принимают за окаменевший корабль. И все это совершает «колебатель земли» Посейдон. Полагаю, что это образное отражение реальной гибели города, заваленного пеплом («закрытого со всех сторон») при извержении вулкана («большой горы»), сопровождавшегося появлением в море нового островка.

Следовательно, город на острове Схерия погиб так же, как около 1628 г. до н. э. погиб город с условным названием Акротири на острове Каллиста-Фера-Санторини, открытый и блистательно исследованный Спиридоном Маринатосом в 1967–1974 гг. Грандиозное извержение, сопровождавшееся масштабными тектоническими сдвигами, изменением конфигурации острова, появлением новых островков, огромными цунами и выбросом в атмосферу большого количества пепла, не могло не оставить следа в мифо-эпической традиции Эгеиды. Пепел был обнаружен даже в нарастающих ежегодно льдах Гренландии и в соответствующих годовых кольцах ископаемых дубов в Ирландии, что и позволило столь точно датировать эту катастрофу (Der Neue Pauly Enzyklopädie… Bd. 12/I, 2002: 406–407). Радиокарбонные даты в целом подтверждают эту датировку.

Существует мнение, что отголоском этого события в мифологии является ночь любви Зевса и Алкмены, когда солнце не всходило три дня (как предполагают некоторые ученые, такой эффект вызвал пепел от извержения). Навряд ли. Эта ночь была праздником и блаженством, в результате чего появился на свет Геракл, величайший герой эллинов. Здесь нет ни намека на трагизм ситуации, с которым так или иначе связан мотив остановки движения солнца в мифо-эпических преданиях разных народов.

Другое дело — гибель города феаков, где роковое предсказание пронизывает жизнь двух поколений долгожителей, а начало его исполнения приводит их в ужас. К слову, жизнь реальных «акротириотов» на острове с действующим вулканом давала все основания для тревоги и трагических предсказаний, тем более что около рубежа XVIII–XVII вв. до н. э. они пережили сильное землетрясение, предшествовавшее извержению около 1628 г. до н. э. (Doumas, Marthari 2007: 20). Землетрясения и извержения происходили здесь и впоследствии. Напомню, что сам Спиридон Маринатос погиб 1 октября 1974 г., заваленный огромной массой спрессованного пепла в результате обрушения 20–30-метровой стенки раскопа, наверху которой он стоял, т. е. погиб так же, как город, который он открыл.

Распространенное в научной и популярной литературе отождествление Схерии с Керкирой (Корфу) лишено оснований, хотя и восходит к античной традиции. Расстояние между Керкирой и Итакой (или Кефалленией, западную часть которой некоторые ныне считают древней Итакой) по прямой составляет 110 км; кроме того, между ними проходит маршрут каботажного плавания вдоль берега и между островами (как дважды плыл в V в. до н. э. афинский флот, направляющийся в Сицилию), так что в волшебном корабле феаков здесь не было надобности. Ярких следов древней цивилизации II тыс. до н. э. здесь не обнаружено. Единственное основание — наличие рядом с Керкирой скалы, напоминающей корабль, — явно недостаточно: подобных скал много во всем Восточном Средиземноморье. Любопытно, что Аполлоний Родосский (III в. до н. э.) не отождествляет остров феаков, называемый им Дрепана («Серп»), с Керкирой, которую он упоминает отдельно. Это отождествление у других античных авторов, видимо, основано лишь на очертаниях Керкиры, напоминающих серп, — имеется в виду тот серп, которым Крон оскопил Урана, как сообщает Аполлоний.

Однако очертания острова Фера (в том виде, в котором он был известен эллинам после катастрофы ок. 1628 г. до н. э.) в не меньшей степени напоминают серп. Капли же крови оскопленного Урана, по древнему мифу, упали в море, скорее в восточном Средиземноморье, поскольку из них родилась около Кипра Афродита Киприда. А остров Фера-Санторини расположен как раз на прямой линии между северными окончаниями Кипра и Киферы — местами наиболее интенсивного почитания Афродиты. Да и сами феаки, по Аполлонию (IV, 986–987), произошли из крови Урана — как и Афродита. Поэтому полагаю, что первичное архаическое предание об острове-серпе было связано с Ферой, а привязка к Керкире произошла позднее, в связи с изменениями представлений о маршруте аргонавтов в более позднее время. Реальным прообразом мифологичной Схерии может быть лишь Каллиста-Фера времени ее «акме» в XVII в. до н. э.

Перейдем к анализу тех пространственных и временных координат Схерии, которые содержатся в «Одиссее», и отнесемся к ним с известной долей доверия, если они непротиворечивы. Покинув Огигию, волшебный остров Калипсо (местоположение его мыслится где-то в Средиземном море, но точнее неопределимо), Одиссей 18 суток плывет на восток днем и ночью, имея слева Большую Медведицу. Когда вдали уже виднеются горы Схерии, его плот разбивает Посейдон, затем он двое суток добирается до земли, двигаясь на юг (Афина позволила дуть только Борею), и достигает ее утром третьего дня. Уже это говорит за то, что Схерия находится где-то в восточной части освоенного эллинами к рубежу VIII–VII вв. до н. э. Центрального и Восточного Средиземноморья и расположена несколько к югу от основного маршрута Одиссея, пролегавшего прямо на восток от Огигии (Od. V, 33–35, 270–281, 382–393).

Эта восточная локализация Схерии подтверждается еще несколькими местами в тексте поэмы. Так, Афина из Схерии прибывает сначала на восточный берег Аттики и лишь потом — на западный: «…морем бесплодным от Схерии тучной помчавшись, достигла она Марафона; потом в многолюдных Афинах в дом крепкозданный царя Эрехтея вошла» (Od. VII, 78–81). Это заставляет помещать Схерию где-то восточнее Аттики и неподалеку от нее, в Восточном Средиземноморье (что в целом соответствует местоположению Феры, расположенной в 180 км к юго-востоку от Аттики). Весьма показательно, что Одиссей, обращаясь к Навсикае, сравнивает ее с юнной пальмой, которую он видел на Делосе у алтаря Аполлона (Od. VI, 162–168), — видимо, Делос, священный остров Киклад, ей был хорошо известен. Наконец, чрезвычайно важно свидетельство, где Алкиной говорит Одиссею, что завтра он будет доставлен куда ни пожелает:

В землю отцов иль в иную какую желанную землю,

Сколь бы она ни лежала далеко, хотя бы в Эвбею,

Дале которой уж нет ничего, по сказанью отважных

Наших пловцов, с златовласым туда Радамантом ходивших, —

Тития, сына Земли, посетил он и, сколь ни далек был

Путь по глубокому морю, его без труда совершили…

(Od. VII, 319–325)

Радамант, рожденный на Крите от Зевса и Европы и давший критянам законы, тесно связан с Критом. Если при поездке в Эвбею ему понадобилось участие (или помощь) корабельщиков Схерии, значит, она мыслилась расположенной на пути от Крита к Эвбее, что полностью соответствует местоположению Каллисты-Феры. На пути от Крита на север Фера является первым островом, и расстояние от гавани Акротири на Фере до Эвбеи вдвое превышает расстояние между Критом и Акротири. Так что путь в Эвбею был действительно «далек» и пролегал через Киклады.

Соотнесенность Схерии с критским Радамантом имеет особенное значение. Именно она дает «хронологическую привязку» (при всей условности мифологического времени): для героев «Одиссеи» Радамант уже давно в мире ином. Старец Протей предсказывает Менелаю: «Ты за пределы земли, на поля Елисейские будешь послан богами — туда, где живет Радамант златовласый (где пробегают светло беспечальные дни человека…)» (Od. IV, 563–565). Миноса, брата Радаманта, Одиссей встречает в Аиде, где он судит души умерших. Да и Эрехтей, упоминаемый в связи с прибытием Афины со Схерии, тоже герой архаичный, старше Эгея. Весьма архаичен и великан Титий, по «Одиссее», сын Геи (Od. XI, 576), к которому едет Радамант с феаками; по другому варианту, он сын Зевса и Элары, родившей его под землей, куда ее скрыл Зевс от гнева Геры (Apollod. I, 4, 1); по второму варианту, Радамант и Титий — братья по отцу. Одиссей видит мучения давно погибшего Тития в Аиде. Таким образом, поездка корабельщиков Схерии с Радамантом отнесена к древним временам, к поколениям, отчасти даже более ранним, чем поколение Тезея и Геракла. Видимо, она мыслилась произошедшей еще при Навсифое, в молодые годы Алкиноя. Кроме привязки к весьма древнему пласту эгейской (частично — доэллинской) мифологии, легенда о поездке феаков с Радамантом через Киклады на Эвбею является отголоском лидирующего положения Крита в Эгейской цивилизации первой половины II тыс. до н. э., прекрасно подтверждаемого всем комплексом обнаруженных в Акротири реалий, говорящих о сильном влиянии Крита на разные стороны жизни акротириотов. Некоторые исследователи даже рассматривают Акротири как северный форпост Минойской цивилизации в конце XVIII–XVII вв. до н. э.

Показательно, что в «Одиссее» радостно живущие феаки соотнесены со справедливым, удостоенным посмертного блаженства Радамантом, а не с суровым Миносом, отправленном в Аид на тяжелую работу судьи. Это вполне согласуется с той атмосферой радости, полноты и гармонии жизни, которая присутствует в изображениях на сосудах, во фресках и во всем стиле бытия жителей Акротири.

Тесная связь острова феаков с Эвбеей подтверждается и сообщением Аполлония Родосского (IV 539–541, 1123–1131) о том, что титанида Макрида, кормилица Диониса, преследуемая Герой, бежала с Эвбеи на остров феаков, где царствовал Навсифой (куда позднее прибыл и Геракл, дабы на священном острове очиститься от преступления — убийства своих детей).

Далее — сверхкраткое резюме некоторых моих наблюдений. Полностью разделяю мнение Сп. Маринатоса (поддержанное Ю. В. Андреевым) о том, что на знаменитой фреске из «западного дома» («дом адмирала») с изображением семи больших кораблей город, куда прибывает флот, — соответствует Акротири, а город отплытия — некому поселению в Ливии (Marinatos S. 1974: ff.; 1976: 41 ff.; Андреев 2002: 204 — ср. другое мнение: Marinatos N. 1985: 41). Более того, я полагаю, что страна Гиперия («Запредельная»), откуда феаки, ведомые Навсифоем, переселились на Схерию, также расположена на северном побережье Ливии (Африки). Феаки покинули Гиперию из-за соседства с буйными циклопами, а циклопы, по «Одиссее», живут неподалеку от лотофагов, помещаемых на побережье Ливии. По Геродоту, на побережье Ливии (Африки) обитали вполне реальные лотофаги (Herod. IV, 177), так что и циклопы, и прародина феакийцев должны располагаться там же, по соседству.

На фресках Акротири широко представлены «африканские» мотивы: весьма «реалистичные» изображения обезьян, африканских антилоп, головы явного негроида, папируса, кошачьих хищников (львицы и гепарда?) на заднем плане фрески из «западного дома». И на сосудах, и на фресках представлены изображения ласточек. Четыре из пяти видов этой птицы, гнездящихся в Европе, зимуют в Африке, так что ласточки как бы связывали жителей Акротири с Ливией, т. е., если доверять отождествлению Феры с землей феаков, — с их «прародиной». Своеобразный и уникальный «культ ласточек» объясняется тем, что каждую весну они приносили акротириотам привет из «прародины».

О происхождении острова Фера рассказывается у Аполлония: один из аргонавтов — Евфим — бросил в море комок земли, данный ему в Ливии богом Тритоном; комок разросся и превратился в остров Каллисту («Прекраснейшая»), позднее названный Ферой, по имени одного из потомков Евфима (Ap. Rhod. IV. 1755–58, 1762–64), выведшего колонию на Каллисту не позднее рубежа IX–VIII вв. до н. э. В VII в. до н. э. ферийцы, по приказанию Пифии, действительно основали город Кирену на побережье Ливии. Уже Пиндар (V в. до н. э.) подробно излагает этот же миф, и, более того, у него определенно указывается, что не только комок земли был получен аргонавтами в Ливии, но что, в свою очередь, и город Фера на возникшем из него острове станет «матерью больших городов» в Ливии (Pi. Pyth. IV, 13–56). Разница лишь в том, что ком земли, из которого возникла Фера, по Пиндару, не был брошен, а преждевременно упал в воду (Pi. Pyth. IV. 34–40). То, что Фера ранее называлась Каллистой, знает как Пиндар (Pyth. IV. 258), так и Геродот (Herod. IV, 147).

Таким образом, и легенда феаков, и мотивы искусства Акротири, и легенды о возникновении Феры и ее реальная история — все говорит об особой связи с Африкой и в пользу тождества Схерии феаков с Каллистой (Ферой) времен существования Акротири.

Не вдаваясь в детали, отметим главное впечатление Одиссея от пребывания в городе феаков, поразительно совпадающее с выводом Ю. В. Андреева (лучшего российского исследователя проблематики Акротири) из проанализированных им особенностей социальной жизни, быта и искусства «акротириотов» (Андреев 2002: 179–192; 203–204).

Одиссей: «Я же скажу, что великая нашему сердцу утеха видеть, как целой страной обладает веселье; как всюду сладко пируют в домах, песнопевцам внимая» (Od. X, 5–7). Ничего подобного Одиссей не говорит ни об одном из посещенных им мест.

Ю. В. Андреев: «Все эти детали быта акротириотов создают впечатление почти из ряда вон выходящего благополучия и процветания. В чисто бытовом, да, вероятно, также и в имущественном плане <…> не было сколько-нибудь резкого разрыва между обитателями „патрицианских особняков“ и „простонародьем“» (Андреев 2002: 184). Свидетельство Ю. В. Андреева, знатока культуры Минойского Крита, Микенской Греции и Киклад об «из ряда вон выходящем благополучии и процветании» акротириотов стоит многого.

Действительно, город феаков и Акротири на фреске объединяет и наличие широкой корабельной гавани и городской стены (и это не «общее место»: у города в «пункте отбытия» флота, изображенного на фреске, нет ни того ни другого; в «Одиссее» также, кроме Схерии, подобное почти нигде не отмечено), огромная роль флота, сцены встречи всем народом прибывающих кораблей, отсутствие резкой социальной расчлененности, высокое общественно-обрядовое положение и даже обожествление женщин, культ повелителя моря (Посейдона), небывалая развитость искусства, спорта (особенно кулачного боя), ткачества и т. д. Все это — темы для отдельных исследований, продолжающих исследования Сп. Маринатоса, Н. Маринатос, С. Думаса, Ю. В. Андреева и других. Миф о счастливой земле мореплавателей феаков оказывается глубоко укорененным в реальности.

Коснусь лишь искусства. «Поражает техническое и художественное совершенство санторинских фресок. В большинстве своем они ничуть не уступают лучшим образцам минойской настенной живописи, открытым на Крите <…>, а в некоторых случаях <…> даже и превосходят их» (Андреев 2002: 183–184). Фрески — это вершина искусства Акротири. Такой же вершиной в искусстве музыки и эпической поэзии у феаков является образ слепого аэда Демодока. Уже многократно отмечалось сходство этой эпической фигуры с образом самого Гомера, каким он представлялся в эллинской традиции.

Катастрофа, обрушившаяся на Схерию (большая гора, закрывающая город), как будто должна была погубить всех, включая Демодока. Одна-ко, если отождествить Схерию с Каллистой-Ферой, то после раскопок Сп. Маринатоса ясно, что жители Акротири успели покинуть город, увезя на своих кораблях даже домашних животных. Есть опасения, что их флот мог погибнуть в результате цунами. Но чтобы избегнуть гибели, они должны были достигнуть одного из двух ближайших островов, одним из коих является Иос. Одноименный город на Иосе — один из городов, претендующих на звание родины Гомера. Но то, что именно здесь произошла смерть Гомера, — это безальтернативное мнение античной традиции, на острове до сих пор показывают его условную могилу. Смерть Гомера на ближайшем к Фере острове перекликается с локализацией жизни его двойника Демодока на острове феаков, тождественном, в чем я убеж-ден, острову Каллиста-Фера. Имя Демодок означает «принятый народом» (т. е. «любимый народом»), а дважды за его именем следует эпитет, собственно повторяющий и раскрывающий смысл его имени — «многочтимый в народе» (Od. VIII, 472; XIII, 628). Одиссей говорит ему: «Выше всех смертных людей я тебя, Демодок, поставляю <…>. Все ты поешь по порядку, что было с ахейцами в Трое» (Od. VIII, 487, 489). Совпадение с образом Гомера — полное. Существует предположение, что «Одиссея», в отличие от «Илиады», создана не самим Гомером, а неким его учеником и последователем. Похоже, что этот ученик и запечатлел в образе Демодока своего великого предшественника, поместив его в самое прекрасное место из упоминаемых в поэме — в «земной рай» на Схерии. Несомненно, он знал, что Схерия расположена рядом с Иосом, местом гибели Гомера.

Не исключено, что Схерия — это название, данное самими феаками и плохо этимологизируемое из древнегреческого, а греки уже в XVII в. до н. э., до катастрофы, присвоили ему редчайшее название Каллиста — «Прекраснейшая». Шлемы из кабаньих клыков у воинов Акротири, изображенные на фреске в «доме адмирала», аналогичны таким же шлемам из шахтовых гробниц Микен, ныне датируемых XVII–XVI вв. до н. э. и принадлежащих уже грекоязычному населению Пелопоннеса. Наличие в Акротири импортной микенской керамики также говорит о налаженных связях с греками Пелопоннеса. Поскольку акротириоты использовали критское линейное письмо А, сами они, возможно, были родственны по языку одному из этносов, населявших Крит.

Полагаю, что реальное существование в конце XVIII–XVII в. до н. э. города на острове Схерия (Каллиста?), населенном феаками, отличавшимися особой гармоничностью и радостностью бытия, а также его катастрофическая гибель ок. 1628 г. до н. э. позднее преобразились в эпическое предание, которое затем, сливаясь с образами эгейской мифологии, превратилось в миф о «золотом веке», сохранившемся на одном «отдельно взятом» священном острове. Автор «Одиссеи» отчасти сохранил и передал потомкам это предание и этот миф, а отчасти переработал их в соответствии со своими мифо-эпическими представлениями.

В последней главе «Одиссеи» автор вновь возвращается к притягательной для него теме Аида: туда летят души женихов, убитых Одиссеем. Их путь, как и положение Аида, описаны подробно, хоть и не с таким количеством деталей, как при посещении Аида Одиссеем. Так же подробно описаны смерть и посмертье незадачливого Эльпенора, спутника Одиссея (Od. X, 552–561; XI, 51–81), и спасение от жестокого самосуда Одиссея жениха Феоклимена, песнопевца Фемия и глашатая Медонта (Od. XX, 350–372; XXII, 330–380). И лишь Схерия, населенная любимыми богами и родственными им жизнерадостными, добрыми и сострадательными феаками, исчезает из текста «Одиссеи» как бы в никуда, но, несомненно, гибнет, исчезает из мира людей, обреченная на это Судьбой и исполняющими ее предначертания Зевсом и Посейдоном именно за то, что ее жители и владыки (единственные среди всех народов и героев «Одиссеи») светлы и деятельно сострадательны душой и духом, что никак не определяется происхождением Алкиноя и Ареты от злобного Посейдона. Беспредельная доброта, радость бытия, честность и бесстрашие феаков являются в «Одиссее» как «луч света в темном царстве» жестоких, убивающих, лгущих, соблазняющих и предающих богов, народов и героев.

Эта глубокая и трагическая «притча», занимающая центральное место в «Одиссее», находит аналогию, к примеру, в поэзии А. С. Пушкина, где светлый гений музыки гибнет, обреченный Роком (который при этом как бы очарован им и заказывает ему напоследок Реквием), направляющим своего исполнителя Сальери, и так же гибнет бедный Евгений, апостол любви, потрясенный тяжелой поступью Рока в лице Медного Всадника. Знал нечто подобное Пушкин и о себе: «Рок завистливый бедою угрожает снова мне». Но это уже другая тема…

Остров Кирки и изображения на келермесском ритоне, преддверье Аида и древнейшая греческая расписная керамика в Северном Причерноморье[46]

(по «Одиссее» и археологическим материалам)

Эта статья — сжатое изложение итогов исследования, отдельные тезисы которого были опубликованы ранее (Machinsky, Mousbakhova 2001; Мачинский 2008: 9, 21), а полная публикация появится позднее[47].

Тщательное изучение текста «Одиссеи» и иных письменных источников убедило нас в том, что та часть рассказа Одиссея о своих странствиях, где последовательно повествуется о посещении им страны лестригонов, острова Кирки и преддверья Аида, отражает первичные (не позднее рубежа VIII–VII вв. до н. э.) впечатления эллинов от посещения ими наиболее географически и экономически привлекательных районов Северного Причерноморья, где позднее возникли самые значительные центры греческой колонизации (районы Боспора и Днепро-Бугского лимана, рис. 25). Привлекаемые нами археологические материалы согласуются и перекликаются с данными письменных источников.

Таким образом, на основании независимого исследования мы пришли к результатам, подтверждающим и конкретизирующим концепции и гипотезы многих ученых XIX — начала XX в. (В. В. Капнист, K. E. Baer, Dubois de Montpéreux, А. Б. Ашик, U. Wilamowitz-Moellendorff, В. В. Латышев и др.) и отдельные выводы исследователей конца XX в. (H. Hommel, Ю. В. Андреев), склонных считать, что эти неразрывно связанные эпи-зоды странствий Одиссея следует локализовать в Северном Причерноморье.

Из анализа текста «Одиссеи» и сопоставления его с другими источниками явствует, что Αἰαίη (Айайэ), остров коварной богини-обманщицы Кирки, располагается на крайнем северо-востоке знакомых эллинам морских просторов, т. е. на северо-востоке Понта, и, по результатам нашего исследования, соответствует острову Гермонасса (юго-западная часть Таманского полуострова), где с VI в. до н. э. существуют святилище и культ богини-обманщицы Афродиты Урании, владычицы Апатура. «Преддверье Аида», где Одиссей встречает душу царствующего над мертвыми Ахилла, локализуется нами около самой северной части Понта в районе Днепро-Бугского лимана, где с рубежа VII–VI вв. до н. э. прослеживается беспрецедентный по интенсивности культ героя-бога Ахилла (рис. 25).

Посещение острова Айайэ и пребывание на нем происходит, по «Одиссее», после трагического эпизода в бухте лестригонов и перед поездкой в Аид, откуда Одиссей вторично возвращается на остров Кирки. И рассказ о встречающихся вечернем и утреннем пастухах Лестригонии («ибо близки [там] пути ночи и дня», Od. X, 80–86), и повествование о живущих около преддверья Аида мужах киммерийских, которых «никогда не видит своими лучами сияющее солнце <…>, но гибельная ночь распростерта над несчастными смертными» (Od. XI, 12–19), свидетельствуют об одном: о северных коротких летних и длинных зимних ночах, известных автору поэмы и изображенных в поэтически гиперболизированной форме.

Так понимали эти тексты и древние авторы Арат (ок. 310–245 гг. до н. э.) и Кратет (ок. 200–150 гг. до н. э.), и византийский ученый-эрудит епископ Евстафий Фессалоникийский (XII в.), и многие ученые Нового времени (K. E. Baer, U. von Wilamowitz-Moellendorff), включая В. В. Латышева, поместившего эти отрывки в свой свод «Известий античных писателей о Скифии и Кавказе», с недвусмысленным примечанием: «Видно, что автору поэмы были известны короткие северные ночи» (SС I: 299–300). Итак, в «Одиссее» отразились первые поездки эллинов к самым северным побережьям известного им морского пространства, каковыми и являются северные берега Понта.

Рассказ Геродота о людях, живущих севернее аргиппеев и спящих шесть месяцев в году, говорит о доходивших до эллинов в районе Днепро-Бугского лимана реальных сведениях о еще более длинных многомесячных ночах (и, следовательно, днях) за полярным кругом. Свидетельства же Геродота и его источников о крайне холодном климате Скифии (VI–V вв. до н. э.) отчасти объясняют, почему длительная ночь у киммерийцев в «Одиссее» названа «гибельной» (Hdt. IV, 23–25, 28, 31).

Страбон, обобщая научные знания эллинистических ученых, отмечает особо короткие зимние дни и летние ночи (когда на севере всю ночь виден тусклый отсвет солнца, двигающийся с запада на восток) в Северном Причерноморье у Борисфена и Меотиды. Он подчеркивает отличие в этом отношении Северного Причерноморья от всех других известных ему областей от истоков Нила до Византия (Str. II, 1, 18; II, 5, 38–41).

Представление о несчастных киммерийцах, живущих в краю «гибельной ночи» около Аида, могло появиться не позднее конца VIII в. до н. э., когда они начинают вторгаться в Переднюю Азию, создают с 670–660-х гг. угрозу греческим городам и воспринимаются и описываются эллинами как войска воинственных всадников (Андреев 2004: 52–53). Соотнесенность Аида с киммерийцами, отражающая реальность VIII в. до н. э., позволяет локализовать его там, где киммерийцев как предшественников скифов (а также оставленные киммерийцами топонимы) знают Аристей из Проконнеса (VII в.), Эсхил и Геродот (V в. до н. э.) — т. е. в Северо-Западном Причерноморье.

Таким образом, остров Кирки, помещаемый рядом с Аидом, также должен находиться в где-то в Северном Причерноморье. При этом недвусмысленное свидетельство о его местоположении в рассказе о возвращении Одиссея из Аида к Кирке, где сказано, что корабль, покинув Океан, вошел в море и пристал «к острову Айайэ, где жилища и хороводы ранорожденной Эос и восходы Гелиоса» (Od. XII, 2–4), позволяет утверждать, что этот остров расположен восточнее Аида, на крайнем северо-востоке Понта. Именно там находился и остров Гермонасса. Близость географической локализации острова Айайэ и страны Айя выявляется при сравнении вышеприведенной цитаты из «Одиссеи» и фрагментов поэта Мимнерма (акме около 630 г. до н. э.)[48]: и остров Айайэ, и страна Айа лежат рядом на самом востоке морских путей эллинов; Айа находится у берега Океана, а от Айайэ Океан находится в одном дне пути.

Изложенное понимание текстов «Одиссеи» и Мимнерма во многом предвосхищено уже в 1884 г. У. Виламовицем: «Ээя лежит на крайнем северо-востоке, где встает солнце <…>. Отделять Ээю от Эи невозможно <…>. Автору <…> мыслится полное приключений блуждание (Irrfahrt) в Черном море. Остров Кирки является островом Эи, на котором обитает сестра „царя Эи“. От острова Кирки нужно лишь переплыть Океан, чтобы оказаться у киммерийцев во мраке. Киммерийцы — это скифский народ, чьи реальные места обитания лежат как раз там, где их помещает поэтический контекст» (Wilamowitz-Moellendorff 1884: 165; использован перевод: Тохтасьев 1993: 44–45)[49].

Остров Αἰαίη и по названию, и по родственным связям владеющей им Кирки неразрывно связан со страной Αἶα (Айа), где царствует Αἰήτης (Айэтес), брат Кирки. Название острова, являющееся одновременно эпитетом самой Кирки, означает «айаский/айаская», т. е. принадлежащий/щая к стране Айа (Lesky 1948). Все это было понятно уже Страбону (Str. I, 2, 10).

Геродот первый ставит Айю в прямую связь с Колхидой и с рекой Фасис (Риони) (Hdt. I, 2), разграничивающей, по мнению некоторых, Европу и Азию (Hdt. IV, 45). Однако из сопоставления сведений его предшественника логографа и географа Гекатея Милетского (посл. четв. VI — нач. V в. до н. э.) с непреложностью явствует, что границей между Европой и Азией он считал Боспор Киммерийский и некую реку, впадающую в Меотиду: дандарии, по другим источникам, живущие севернее Кубани, на восточном берегу Меотиды помещены Гекатеем в Европе, а синды, живущие южнее Кубани, и колы в предгорьях Кавказа — в Азии. Поскольку рекой возвратного плавания аргонавтов, по Гекатею, был Фасис, ясно, что разграничивающая материки Кубань была известна ему под именем Фасис (F Gr Hist 1 F 18). Это подтверждается и прямым свидетельством Эсхила о Боспоре и Фасисе, разграничивающих Азию и Европу (Aesch. PV 729–34, 790; Fr. 191 R). Да и взгляд на карту убеждает, что текущая вдоль предгорий Кавказа полноводная Кубань куда больше подходит на роль границы Азии и Европы, чем Фасис-Риони, описанный Гиппократом (Hp. Aër. XV; SC I: 58, 59) без всякого намека на то, что эта река может что-либо разграничивать (Jacoby 1957; Ельницкий 1961; Куклина 1985; Мачинский 1989а).

Именно на плодородных землях Покубанья царствовал, судя по всему, божественный царь-пахарь Αἰήτης. По Пиндару, Айэт до пахоты Ясона и в пример ему сам запрягает огнедышащих быков и проводит плугом борозду глубиной в сажень. По Аполлонию Родосскому, Айэт сам утром запрягает быков, пашет и сеет, а затем, сражаясь с выросшими из посева воинами, к вечеру завершает жатву. Такой культ сакрализованной пахоты непредставим в болотистых землях по нижней Риони (Фасис) и является естественным на мощных черноземах по Кубани (Фасису). Вне зависимости от первичного местного значения хоронима Αἶα, в «гомеровском диалекте» оно являлось синонимом слова γαῖα (земля), а имя Αἰήτης воспринималось как производное от Αἶα и могло, по Ю. В. Андрееву, означать «человек из страны Земля» (Андреев 1990: 160–162).

По архаичной версии Дионисия Милетского в передаче Диодора Сицилийского, Персей, брат Айэта, владел Тавридой, а сам Айэт — колхами и меотами. От брака Айэта и дочери Персея Гекаты родились Кирка и Медея. Кирка, выданная замуж за царя сарматов или скифов, отравила своего мужа зельем и после изгнания поселилась на пустынном острове (D. Sic. IV, 45).

По Стефану Византийскому, «Пантикапей — очень большой город, столица Боспора; основан сыном царя Айэта, получившим это место от скифского царя Агаэта» (St. Byz. s. v. Παντικάπαιον).

По архаичной версии, сохраненной в схолиях к «Аргонавтике» Аполлония Родосского, баран «переносит Фрикса в Скифию», где он «женится на Халкиопе, дочери скифского царя Айэта» (Schol. A. R. Proleg. B b).

Если свести эти версии воедино, то первичное местопребывание (остров) Кирки соседствует с Покубаньем (Фасис, Айа, меоты, Скифия, скифы, сарматы) и Тавридой (царь Тавриды Персей, Геката и Пантикапей), чему соответствует местоположение Таманского полуострова, называвшегося в древности Эон (Plin. NH VI, 18) и представлявшего тогда из себя 3–4 острова, разделенных рукавами Кубани, лиманами и протоками. Два из них назывались Гермонасса и Фанагора (рис. 25: а).

Дальнейшая эволюция этого сюжета кратко резюмирована Ю. В. Андреевым: «…Первоначально все это зловещее семейство обитало где-то в одном месте, и называлось оно страной или островом Эя. Однако потом <…> пути брата и сестры далеко разошлись. Кирка вместе со своим островом оказалась заброшенной на <…> запад Средиземноморья. Ээт и подвластная ему страна Эя, наоборот, осталась на дальнем востоке» (Андреев 1990: 161–162).

Обрисуем характерные черты самой Кирки и ее местообитания по «Одиссее», исходя из допущения, что в мифопоэтическом контексте сохранились отдельные реальные черты природы острова, а также культа и мифологии некой местной богини (и ее жрицы?), поразившие эллинов при первом соприкосновении с ними.

Прибыв на пустынный и лесистый остров и поднявшись на возвышенность, Одиссей видит дым над жилищем Кирки, которое в «Одиссее» трижды названо «священным»; реки и чащи на острове тоже по одному разу названы «священными», т. е. священное обиталище Кирки расположено на священном пустынном острове (Od. X, 275, 351, 426).

Возвращаясь к кораблю, Одиссей встречает и убивает большого оленя, из описания коего явствует, что ни Одиссей, ни его спутники никогда не видели столь огромного и высокорогого зверя. Это объяснимо, если допустить, что здесь отразились первые встречи эллинов с благородными оленями лесостепей и лесов Скифии, весьма превосходящими размерами тела и высотой рогов средиземноморскую лань. «Я связал ноги дивного чудища и пошел, неся его так, что он свисал с моей шеи, <…> опираясь на копье, поскольку было невозможно нести его на плече одной рукой, — ведь зверь был весьма велик» (Od. X, 157–171). Иными словами, Одиссей не смог нести оленя на одном плече, связав ноги попарно и подвесив его на копье или палку, лежащую на плече (как это делает, например, кентавр на этрусском кубке из Кьюзи (Baur 1912, n. 283; см. также n. 233), а понес его, просунув голову между его четырьмя связанными воедино ногами и опираясь на копье.

Кирка по «Одиссее» — коварная колдунья-обманщица, властвующая над усмиренными ею зверями: львами, волками и превращенными в свиней мужами. По «Аргонавтике» Аполлония Родосского, она властвует над монстрами, составленными из разных частей тела животных и людей, сотворенными Землей (χθών) в начале времен (т. е. над существами, подобными сфинксам, кентаврам, грифонам), что указывает на изначальный хтонизм Кирки.

Гермес советует Одиссею, идущему спасать превращенных товарищей, взять в руку цветок «молю», оберегающий от превращения в свинью после испития зелья, а затем, «выхватив с бедра острый меч» и угрожая им, взять с нее великую клятву всеми богами, что, когда он разделит с ней ложе, она не сделает его «аненор»’ом (ἀνήνωρ — отрицательная форма от ἀνήρ: муж, супруг), «немужем», неспособным к соитию и деторождению[50]. Одиссей, следуя советам Гермеса, избегает опасности. В этом эпизоде соотношение Кирки и басилевса Одиссея потенциально аналогично соотношению богини Афродиты Урании — Аргимпасы/Артимпасы с энареями — потомками тех скифов, на которых она, по Геродоту, наслала «женскую болезнь» за осквернение ими своего храма в Аскалоне (Hdt. I, 105). Слово ἐνάρεες (ἀναριεῖς) является таким же отрицательным композитом от слова «муж, мужчина», как и греческое «анэнор», только возникшим в иранской традиции[51]. Это сопоставление указывает на возможность существования представления о такой богине в Северном Причерноморье уже в VIII в., до ухода отсюда киммерийцев и до появления здесь скифов.

Наконец, Кирка тесно связана с потусторонним миром. Она посылает Одиссея в область, лежащую за «рекой Океаном» у входа в Аид, где живут киммерийцы, и проявляет хорошее знание «географии» этой области и того, как надо обращаться к мертвым. Кроме того, перед тем, как превратить спутников Одиссея в свиней, она предлагает им не обычную пищу, а ту которую предлагают мертвым во время жертвоприношений (Marinatos 1995: 134).

Все вышеизложенное необходимо учитывать при рассмотрении изображений на келермесском серебряном ритоне, найденном в Закубанье в погребении скифского «царя», а также при сопоставлении Кирки с боспорской Афродитой Уранией Апатурос и скифской Афродитой Уранией — Артимпасой.

Келермесские ритон и зеркало, покрытые изображениями по серебру и электру, образуют тесно взаимосвязанную пару по семантике, стилю, иконографии и отчасти по технологии. Ритон — атрибут мужчины, зеркало — женщины. Зеркало датируют 670–620 гг., ритон — 660–600 гг. до н. э. (А. Ю. Алексеев, М. Ю. Вахтина, Л. К. Галанина, В. А. Кисель). По насыщенности поверхности этих предметов взаимосвязанными (сюжетно и композиционно) изображениями разнообразных мифо-эпических персонажей эти два шедевра не имеют себе равных среди греко-малоазийских ювелирных изделий VII в. до н. э. Для понимания изображений на ритоне мы опираемся на некоторые убедительные наблюдения, сделанные при изучении зеркала (М. И. Максимова (1956), М. Ю. Вахтина, В. А. Кисель, Д. А. Мачинский).

Спокойно стоящая «богиня зеркала» держит за передние лапы двух леопардов (рис. 29, сектор 1), которые безвольно висят, а хвосты их поджаты и пропущены между задними ногами. У всех иных хищников в других секторах зеркала — и реальных (кошачьих), и фантастических (грифонов) — хвосты воинственно задраны или, если это не позволяет композиция, вверх подняты хотя бы кончики хвостов. Поджатые хвосты — несомненно, знак прирученности и миролюбия подчиненных непосредственно богине леопардов.

В секторе, противоположном «сектору богини», изображен некий широкий водоем; его волнующаяся поверхность передана четырехрядной плетенкой, окаймленной сверху и снизу двойной линией (Мачинский 1997б; 1998; Вахтина 2001: 110). На верхней из этих линий (на берегу водоема) стоят два «аримаспа», борющиеся с грифоном (Bolton 1962; Мачинский 1997б; 1998), один из них держит грифона за передние лапы (рис. 29, сектор 5).

В одном из секторов зеркала изображена пантера в традиции скифского «звериного стиля», а на ее спину опирается колонна с ионической капителью, символизирующая, по гипотезе Д. А. Мачинского, путь восходящего солнца и отмечающая место его восхождения (рис. 29, сектор 3).

Изображения на серебряном ритоне расположены в нескольких ярусах, один под/над другим, разделенных рубчатыми позолоченными полосками. Главным персонажем является бегущая богиня, помещенная на наиболее выгнутой и удобной для обозрения части ритона в подромбовидном медальоне, окаймленном вышеупомянутыми полосками. Она сама осуществляет «грифономахию», держа за передние лапы сопротивляющихся грифонов (рис. 26: а).

Ниже медальона идет опоясывающий ритон широкий ярус, насыщенный изображениями, явно соотнесенными с изображением богини. От того места, где богиня касается передней ногой «земли», вниз идет прямая длинная двурядная плетенка, окаймленная с обеих сторон двойными линиями — как и четырехрядная плетенка на зеркале. На ритоне изображен не широкий водоем (озеро? море?), как на зеркале, а, видимо, длинная река. По обоим «берегам» реки изображены два персонажа, двигающиеся вниз от богини (рис. 26: б; 27: б).

Особо тесно связан с богиней кентавр, помещенный прямо под ней и имеющий непропорционально большие размеры по сравнению с другими фигурами этого яруса. На плече он несет деревце, к которому подвешен продетый через ствол за четыре связанные воедино ноги олень с ветвистыми рогами (рис. 26: б). Именно так хотел бы нести убитого им оленя Одиссей, но ему пришлось продеть его за связанные ноги на шею и идти с этой ношей, опираясь на копье (см. выше). Образ оленя невероятной для греков — товарищей Одиссея величины, описанный в «Одиссее», как уже было отмечено выше, мог быть навеян знакомством с благородным оленем, неизвестным в Эгеиде, на ритоне же явно изображен крупный, благородный олень, причем, несомненно, с элементами скифского «звериного стиля».

По другую сторону от полосы с плетенкой (на другом берегу реки) размещена фигура всадника в «варварской» одежде с горитом (колчаном?) у бедра, явно представляющая некий «местный (северопричерноморский) персонаж» (киммерийца? скифа? амазонку?) (рис. 27: б).

Кентавр и всадник, разделенные с выгнутой стороны ритона полосой плетенки (рекой), с другой, вогнутой его стороны как бы соединены горизонтально расположенной колонкой с двумя разнонаправленными эолийскими капителями на концах, одна из которых касается ствола дерева на плече кентавра, а вторая направлена к голове всадника.

Однако главное назначение этой колонки состоит в том, чтобы подчеркнуть и выделить сюжетную композицию над ней, вторую по значению после изображения богини с грифонами. Колонка эта рельефно выделяется на поверхности ритона и проработана более углубленными линиями, чем другие изображения (рис. 27: а). Но главное состоит в том, что она не серебряная и позолоченная, как кажется на первый взгляд, а золотая и положена и закреплена поверх серебряной поверхности, что было обнаружено при исследовании ритона Р. С. Минасяном, лучшим специалистом по технике изготовления археологических ювелирных вещей, которому мы приносим глубокую благодарность[52]. И эта единственная золотая деталь на ритоне обозначает как бы некий «золотой путь» (путь солнца?), по которому, касаясь обеими ногами колонки, поспешно движется справа налево (как и богиня) некий муж. Его фигура размещена на строго противоположной по отношению к изображению богини вогнутой стороне ритона. Чуть выше фигуры мужа изображены два льва. Один из них лежит в спокойной позе, о чем свидетельствует хвост, пропущенный между задними ногами. Другой лев, судя по изгибу хребта, мог быть показан сидящим, он тоже, как кажется, изображен отстранненно по отношению к Одиссею и не проявляет к нему никакой агрессии.

Таким образом, герой стремительно идет мимо миролюбивых львов. В вытянутой вперед руке он держит нечто с тремя лепестками, направленными вверх. У левого бедра героя висят на перевязи орнаментированные ножны меча, из которых торчат слабо различимые рукоять и эфес. На нем короткая одежда греческого воина, закрывающая лишь ягодицы и верхнюю часть бедер. Мы полагаем, что перед нами Одиссей, несущий в вытянутой руке магический цветок молю, спасающий от превращения в свинью, у бедра его виден меч в ножнах, которым затем он должен угрожать Кирке (Od. IX, 294: «выхватив с бедра острый меч»), дабы обезвредить ее. У входа в дом Кирки его встречают мирные львы, а стремительность движения Одиссея объясняется желанием быстрее усмирить волшебницу и спасти товарищей (рис. 27: а).

Большинство изображений Одиссея у Кирки в античном искусстве (VI в. до н. э. и позднее) следует общему канону: Кирка держит чашу с волшебным зельем, рядом товарищи Одиссея в полузвериных обличьях и сам Одиссей с мечом, часто уже выхваченным из ножен. Однако вне этого канона, помимо келермесского, имеется еще несколько изображений, где Одиссей держит и растение молю.

На ручке позднегеометрического (вторая половина VIII в. до н. э.) сосуда с Итаки изображен герой (Одиссей), протягивающий женщине (Кирке) некое растение, а в другой руке, занесенной назад и вверх, держащий, судя по всему, меч (Weickert 1953–54: 56–61; Schefold 1966: 27).

На торцах этрусской надгробной стелы (первая половина V в. до н. э.) изображена Кирка, обрамленная фигурами свиньи и человека, полупревращенного в свинью, и Одиссей с цветком молю (Elderkin 1917: 400–404, сцены 2, 5). Рядом имеется и второе изображение Одиссея, обнажившего меч (сектор 4). Растение молю и меч — два последовательно применяемые средства, с помощью которых Одиссей покоряет богиню.

Проведенный анализ показывает, что великая местная богиня, хозяйка зверей, человекоживотных и грифонов, которой поклонялись жители Покубанья и Таманского полуострова, была соотнесена греческим мастером ритона во второй половине VII в. до н. э. с богиней Киркой из созданной не позднее рубежа VIII–VII вв. до н. э. «Одиссеи», а также, вероятно, с другими мифами, в которых Кирка и ее брат Айэт были заметными персонажами («Аргонавтика» Аполлония Родосского, ранние «Аргонавтики», фрагментарно сохраненные у Мимнерма, Пиндара и др.)[53].

В силу этой соотнесенности возникает предположение, что единственный природный объект, изображенный на ритоне в непосредственной связи с фигурными изображениями, — река с переданными плетенкой волнами — может соответствовать той единственной великой реке, которая многократно упоминается в «Одиссее», но только в сюжетах, связанных с Киркой и Аидом, т. е. «реке Океану». Если это так, то всадник-лучник, скачущий по другому берегу этой реки, может представлять народ киммерийцев, живущих, по «Одиссее», на берегу Океана[54]; на ритоне «киммериец» (?) в русле представлений ионийских греков об этом народе в VII в. до н. э. изображен как воинственный всадник[55] (рис. 27: б). Присутствие на ритоне соотнесенных с богиней существ, составленных из различных частей тела человека, животных и птицы (кентавр и грифоны), свидетельствует в пользу знакомства мастера и с этой архаичной чертой образа Кирки, сохраненной в «Аргонавтике» Аполлония Родосского.

Полагаем, что ритон и зеркало были сделаны мастером-ювелиром или работавшими в одной мастерской ювелирами в традициях североионийского (Эфес? Клазомены?) и, возможно, лидийского (Сарды) искусства около 650–600 г. до н. э. (Алексеев 1992; 1996; Галанина 1997; Вахтина 1999; 2001: 108–112; 2004: 66; Кисель 1999; 2003). Место их изготовления находилось недалеко от Закубанья, где они были найдены в кургане заказчиков из среды скифской аристократии (Максимова 1954; 1956). Возможно, эти шедевры были созданы на Таманском полуострове в низовьях Кубани.

По современным представлениям археологов, появление эллинов на берегах Боспора и Таманского полуострова произошло не ранее 590–580 гг. до н. э. Однако перекликающиеся свидетельства Страбона, Плиния Старшего и Кл. Птолемея говорят о том, что милетской (Пантикапей) и теосской (Фанагория) колонизации предшествовали колонизационные волны карийцев, а затем клазоменцев и лидийцев (меонов), заселивших морское побережье от северной части Боспора до северных берегов Меотиды и устья Танаиса. Несомненно, древнейшие прибрежные части многих эллинских поселений, возникших во время фанагорийской регрессии, ныне затоплены морем. Это подтверждается исследованием возникшего около 650–625 гг. до н. э. Таганрогского поселения, ныне полностью поглощенного морем (Копылов 1999), и, вероятно, соответствующего поселению Καρία/Καροία (рис. 24), локализуемому Кл. Птолемеем на северном берегу Меотиды, неподалеку от устья Танаиса (Мачинский 1989а: 19–20). Среди его ранних материалов значительное место занимает импортная керамика из Северной Ионии[56], в пределах которой расположены и Клазомены. Столь ранняя колонизация северной Меотиды предполагает синхронную колонизацию побережий Боспора и Керченского полуострова. Кроме того, как убедительно показал Дж. Болтон (Bolton 1962), через эти же земли Северо-Восточного Причерноморья и Приазовья около 670–600 гг. проехал «одержимый Фебом» поэт и путешественник Аристей из Проконнеса[57], запечатлевший в поэме «Аримаспейя» миф о борьбе аримаспов и грифонов, изображенный в одном из секторов келермесского зеркала.

Таким образом, вполне вероятно, что во времена первичной лидийско-клазоменской колонизации, основания Таганрогского поселения и путешествия Аристея, около 650–600 гг., на островах дельты Кубани могли появиться мастера-ювелиры из Северной Ионии, работавшие здесь, в месте соприкосновения разных этносов, мировосприятий, мифологий и культур (по-видимому, недолго), и создавшие неповторимые изделия — сгустки памяти об этом первичном соприкосновении.

Прежде чем сопоставить образ Кирки с тесно взаимосвязанными и взаимопроникающими образами Афродиты Урании, владычицы Апатура, и Афродиты Урании — Артимпасы/Аргимпасы (Rostovtzeff 1921; Ельницкий 1960; Артамонов 1961), обратим внимание на свидетельства о некоторых чертах образа Кирки, не зафиксированные в «Одиссее» и «Аргонавтиках», но существенные для предлагаемого сопоставления.

Описывая ларец Кипсела (VII в.?) из храма Геры в Олимпии, Павсаний интерпретировал одну из сцен как изображение Одиссея и Кирки на ложе в пещере: «Что это Одиссей и Кирка, нам показалось исходя из числа прислужниц, которые находятся перед пещерой, а также исходя из производимых ими действий; ибо женщин четыре, и делают они дела, о которых сказал в эпосе Гомер» (Paus.V, 19, 2). Любопытно, что в соседнем секторе находилось изображение кентавра с передними человеческими ногами (как на ритоне). Особо отметим здесь связь Кирки с пещерой.

Поздний миф, приписываемый Евстафием Александру Пафскому, объясняет происхождение растения «молю» эпизодом гигантомахии в котором Гелиос, поверг гиганта Пиколооса, захватившего остров его дочери Кирки: «из его крови, вытекшей в землю, выросло растение, и названо оно было „молю“ от „молон“, т. е. битва, в которой пал названный гигант. У него цвет, подобный молоку, из-за сразившего его белого Гелиоса (без…), а корень черный из-за черной крови гиганта» (Eust. Od. I, 381, 34). В этом свидетельстве для нас важна связь Кирки с мифом о гигантомахии.

Приступая к сопоставлению Кирки с Афродитой Апатурос[58], укажем прежде всего на образное сходство священного обиталища первой на острове Айайэ и святилища второй на острове Гермонасса. О существовании святилища Афродиты Апатурос, вероятно, было известно уже Гекатею Милетскому, который, как сообщает Стефан Византийский, «знает залив Апатур в Азии; название по месту Апатур» (St. Byz. s. v. Ἀπάτουρον)[59]. Место под названием Апатур — святилище Афродиты, отличное от святилища Афродиты Апатурос в Фанагории, знает Страбон: находилось оно направо для вплывающего в Корокондамнитский залив, за Гипанисом, в Синдике (Str. XI, 2, 10). Вероятнее всего, речь идет о той части Синдики, которая, по Стефану Византийскому и Аммиану Марцеллину, называется островом Гермонасса (St. Byz. s. v. Ἑρμώνασσα). Остатками залива Апатур, не упоминаемого более нигде, вероятно, являются лиман Кизилташ и Цукур-лиман, прежде соединенные между собой и с Понтом и ограничивающие с юга остров Гермонасса. В «Одиссее» упоминается удобная гавань, куда пристает корабль Одиссея и где он впервые узнает от Еврилоха о коварном обмане Кирки, превратившей его товарищей в свиней (Od. X, 140, 141, 244–260). Каково бы ни было первичное, возможно, туземное значение топонима Ἀπάτουρον, очевидно, что эллинами он воспринимался как производное от ἀπάτη — обман, хитрость (ἀπατάω — обманывать, обольщать). Первоначально культ Афродиты Апатурос был связан со святилищем (а не городом) Апатур, находящимся поблизости от одноименного залива и за пределами городов; священный дом Кирки также расположен на пустынном острове.

Кирку сближает с Афродитой Апатурос и совпадающая область распространения мифологических связей первой и культа второй — от района около Днепро-Бугского лимана до среднего Покубанья с центром на острове Айайэ/Гермонасса. Древнейшая посвятительная надпись «богине Апатуре» на плите с рельефом (КБН 1965: 725–726, № 1234) была обнаружена в среднем Закубанье, неподалеку от устья реки Большой Зеленчук (Dubois 1843: 7–9, примечание), и датируется началом V в. или даже второй половиной VI в. до н. э. (Яйленко 1995: 238). Вторая по времени надпись — графитто Ἀπατόρης («Апатуры» или «Апатурской») на дне килика с Березани — датируется 450–425 гг. до н. э. (Тохтасьев 2005: 139, № 264) и свидетельствует о культовом влиянии Боспора в Северо-Западном Причерноморье. И лишь третья по времени, но наиболее содержательная надпись (КБН 1965: 646–647, № 11): «Демарх, сын Скифа, посвятил Афродите Урании, владычице Апатура, при Левконе, архонте Боспора и Феодосии», обнаружена на двойной мраморной герме на берегу Цукур-лимана, видимо, неподалеку от святилища Апатур и происходит, вероятно, из него же (Поночевный 1891: 37; Гайдукевич 1949: 214, 288–289). Ее дата — 389/8–349/8 гг. (рис. 24; 25).

Мы присоединяемся к мнению вышеназванных исследователей, что обнаруженные к северу от Цукур-лимана в кургане Большая Близница (рис. 25: а) уникальные богатые захоронения жриц второй половины IV в. следует, скорее всего, связывать с культом Афродиты Апатурос. Особенно выразительно погребение в склепе I, где голову жрицы украшал золотой калаф с изображением амазонок, сражающихся с грифонами (Мачинский 1978б). Этот сюжет представляет собой приазовско-боспорский вариант мифа о борьбе аримаспов с грифонами, изображенного на келермесском зеркале и так же, как в Большой Близнице, соотнесенного с образом Великой Богини. Одежду жрицы украшали нашивные бляшки одного размера, на которых изображены голова некой великой богини анфас, а также головы Геракла с дубиной и юной женщины с факелом (Персефона?) в три четверти. Считается, что бляшки первого типа изображают Деметру (или Персефону), но тогда не понятна столь значительная роль Геракла, приравненного к богиням в этой триаде. И поэтому давно высказано предположение, что величественная голова анфас изображает не Деметру или Персефону, а Афродиту Апатурос, теснейшим образом связанную в переданном Страбоном мифе с Гераклом. Подчеркнутые хтонические черты Афродиты в этом мифе делают вероятным ее сращивание с образами Персефоны и Деметры.

Ближайшая аналогия к сцене битвы амазонок с грифонами — изображение аналогичного сюжета на сосуде-треножнике из кургана у станции Темижбекской в Среднем Покубанье (Анфимов 1966), еще раз показывающее, что Покубанье постоянно входило в зону распространения культа Великой Богини, сопоставленной эллинами сначала с Киркой, а позднее с Афродитой Апатурос.

Остров Гермонасса, где возник культ Афродиты Апатурос, был частью Синдики, колонизованной эллинами. У синдов существовал свой культ великого женского божества, известного нам в IV в. до н. э. под именем Астара[60], передневосточные связи которого несомненны (Астарта, Иштар). Ежегодно в Синдику на зимовку приходили из Поднепровья и Крыма царские скифы (Вахтина, Виноградов, Рогов 1980; Виноградов 2005: 214–220), несомненно несшие с собой свой древний культ Артимпасы/Аргимпасы — Афродиты Урании. Таким образом, культ Афродиты Апатурос возник в том месте, где пересекались сущностные интересы этих трех этносов, и, видимо, вобрал в себя черты великих богинь скифов и синдов. Поэтому не удивительно, что он был распространен от Днепро-Бугского лимана до Среднего Покубанья с центром на острове Гермонасса и что со временем он стал родовым культом царей Боспора.

Феномен «анареев», женоподобных прорицателей, происходящих из скифской знати (Геродот, Гиппократ), связан по Геродоту с культом Афродиты Урании — Артимпасы/Аргимпасы и явственно перекликается с темой «анэноров», в которых Кирка превращает благородных мужей, разделявших с ней ложе, если ей не удается еще ранее превратить их в свиней. Однако подобная черта засвидетельствована и для общеэллинской Афродиты: соблазненный богиней Анхиз молит ее не лишать его мужской силы после соития с ней (Гомеровский гимн Афродите IV, около рубежа VIII–VII вв. до н. э.).

Неявно эта тема связана и с Афродитой Апатурос. Как убедительно заметил С. Р. Тохтасьев, во фразе «(Афродита) принимая каждого гиганта по одному, передавала их Гераклу», глагол δέχομαι (принимать) употребляется в смысле «принимать мужчину», причем такое словоупотребление характерно для текстов о гетерах, блудницах, сакральных проститутках (Тохтасьев 1983: 114). Несомненно, Афродита ответила согласием на посягательства напавших на нее гигантов и обещала поочередно отдаться им в некой сакрализованной расщелине, ведущей вглубь земли (κευθμών). Спрятанному там Гераклу она передавала их по одному для коварного убийства, вероятно, в беспомощном состоянии после обессиливающего соития, поскольку в мифе, пересказанном Страбоном (Str. VII, 2, 10), нет никакого намека на борьбу Геракла с «могучими копьеносцами в доспехах», как описывает гигантов Гесиод. Строго говоря, это не гигантомахия, а коварный «гигантоцид», послуживший основанием, по Страбону, для прозвища богини[61].

Сближает Кирку с Афродитой Апатурос и явный хтонизм обеих, выраженный, в частности, в мотиве пещеры или расщелины, присущем обеим. Наконец, эпитет «Навархида» (Судоначальница), прилагаемый изредка в посвятительных надписях к боспорской Афродите, перекликается с подобной функцией у Кирки, отправляющей Одиссея в морскую поездку к Аиду и дающей его кораблю попутный ветер.

Мы собрали воедино и сопоставили все места в «Одиссее», где говорится о местоположении Аида (рассказы Кирки и Одиссея, короткие свидетельства Эвриклеи и Пенелопы, рассказ самого автора поэмы о полете душ женихов в Аид), и обнаружили, что они не противоречат друг другу и что Аид обладает постоянными признаками: он находится непосредственно за Океаном или на берегу Океана, потока или реки с сильным течением; также Аид характеризует в нескольких текстах присущая ему мгла, тьма, сумрак. Подчеркнем, что в «Одиссее» ни в каких других повествованиях о плаваниях, кроме тех, которые связаны с Аидом, Океан не упоминается (всегда говорится о море). Океан всегда рядом с Аидом, а Аид — с Океаном.

Вот как описывается путь в Аид и он сам в речи Кирки, посылающей туда Одиссея: «Поставь мачту и разверни белые паруса, а его (корабль) понесет дыханье Борея. Но когда ты переправишься кораблем через Океан, там низкий мыс и роща Персефоны и черные тополя и ивы, губящие свой плод. Там причаль корабль на Океане глубоководоворотном, а сам ступай во мглистый дом Аида. Там в Ахеронт впадают и Пирифлегетон, и Коцит, который является оттоком воды Стикса, [там] и скала, и соединение двух грохочущих рек. Затем, герой, <…> вырой яму <…> и вокруг нее соверши возлияние мертвым <…> Принеси в жертву барана и черную овцу, повернув их к Эребу, сам же отвернись, оборотившись к потокам реки» (Od. X, 506–518, 527–529).

Борей в эллинской традиции обозначал не только северный ветер, но и самый холодный северо-восточный ветер. Когда Борей несет корабли Одиссея от города Исмара к мысу Молей, то он дует с северо-востока, а когда затем Борей гонит корабли от Киферы к лотофагам, то он (если принимать локализацию лотофагов по Геродоту и Страбону) дует с севера — северо-востока. В Скифии Борей (по источникам ранней традиции — VII–V вв.) дует с гор Рипеев (Алтай), за которыми — гипербореи, т. е. дует с северо-востока — востока на юго-запад — запад (Bolton 1962; Ма-чинский 1971; 1997б; 1997а, рис. 12; 2002, рис. 1), соответствуя реальному ветру, дующему с северо-востока и северо-востока — востока в сторону Северо-Западного Предкавказья и Боспора и, что особенно важно, Крыма (Золотарев 1979: 98, рис. 2). Этот доминирующий ветер (зимой холодный), отразившись от Кавказского хребта, обрушивается с особой силой к теплому морю около Новороссийска, где он до сих пор носит название «бора́». Таким образом, корабль Одиссея, подхваченный этим Бореем, плыл, как мы полагаем, от острова Гермонасса первоначально на юг — юго-запад, вдоль берегов Южного Крыма.

Одиссей прибыл к Кирке, двигаясь морем, и также морем плывет от нее (Od. X, 131; XI, 1). Но на каком-то этапе он должен достигнуть Океана и, только переправившись через него, прибыть к Аиду. Остальные тексты подтверждают эту географию.

Корабль Одиссея плывет до захода: «Село солнце и покрылись тьмою все пути, а он (корабль) прибыл к пределам Океана с глубоким течением» (Od. XI, 12–13). «Приплыв туда, мы причалили корабль… и сами пошли вдоль течения Океана, чтобы придти в то место, которое указала Кирка» (Od. XI, 20–22). В другом месте мать Эвриклея у входа в Аид говорит сыну: «Трудно эти вещи живым увидеть, ибо на пути великие реки и страшные потоки, прежде всего, Океан, через который невозможно переправится пешему, если у кого-то нет хорошо сделанного корабля» (Od. XI, 156–159). Одиссей возвращается из Аида: «Корабль понесла по реке Океану волна потока, сначала на веслах, а затем с попутным ветром» (Od. XI, 638–640). «Корабль покинул поток реки Океана и достиг волны широкого моря и острова Айайэ, где жилище и хороводы ранорожденной Эос и восходы Гелиоса». (Указание на то, что Айайэ расположена восточнее Аида.) Пенелопа: «Чтобы буря, захватив меня, унесла по мглистым дорогам и бросила бы в устье обратнотекущего Океана» (Od. XX, 61–65).

Оставив на время загадку соотнесенности «обратнотекущей реки Океан» и «широкого моря», вернемся к словам Кирки. После переправы через Океан, как последний признак близости Аида, виден «низкий мыс и роща Персефоны», а затем «скала и соединение двух… рек», где герой и приносит жертву. Сам Одиссей добавляет к этим признакам лишь киммерийцев и вечную ночь. Предполагаем, что «низкий мыс и роща Персефоны и черные тополя и ивы» соответствуют святилищу и священной роще Гекаты на низком Кинбурнском мысу на запад от Гилеи-Полесья при вплывании в Днепро-Бугский лиман (Ptol. III, 5, 2; Anonym. Peripl. 84)[62], функционировавших, возможно, уже в эпоху первичной колонизации (Pусяева 2005). В гомеровском гимне Деметре (последняя четверть VII в. до н. э.) Геката изображается как постоянная спутница Персефоны и Деметры (H. Cer. 52–62, 438–440), в орфическом гимне — как вызывающая ночью из могил призраки умерших (H. Orph. 1), во фрагменте из утраченной трагедии Эсхила читаем: «Владычица Геката, предстоящая царским чертогам»; учитывая хтонические черты Гекаты, можно не сомневаться, что она привратница именно «подземных чертогов», как и перевел этот отрывок М. Л. Гаспаров (Эсхил 1989: 303). Замена Персефоны ее спутницей, хтонической Гекатой, вполне вероятна, поскольку эллинам, поселившимся здесь, не хотелось помнить, что ранее эти места напрямую связывались с Аидом.

Скала у слияния двух рек весьма напоминает высокий и обрывистый Станиславский мыс у слияния Днепра и Южного Буга (Виноградов 2007: 45), похожий на нос корабля по Диону Хризостому. На этом мысу уже в V в. стоял храм Деметры (заменяющей Персефону?) или, что вероятнее, Матери богов (позднее поглощенный морем вместе с южной окраиной мыса). Рядом, в Гилее[63], Анахарсис совершал ночное священнодействие Матери богов, под которой обычно подразумевают исключительно греко-малоазийскую Кибелу-Рею. Но у Гезихия, сохранившего очень архаичные сведения, имеем: «Киммерийская богиня: Мать богов», «Киммерийцы: скифы; и народ у Океана» (Hsch. s. v. Κιμμερὶς θεά, Κιμμέριοι). А киммерийцы до вторжения скифов явно локализуются в Северо-Западном Причерноморье не позднее начала VII в. до н. э.[64]

Итак, по нашей реконструкции, корабль Одиссея в завершающей части путешествия плывет на северо-запад, от Крыма к Кинбурнскому мысу и Днепро-Бугскому лиману через Каркинитский залив. Примечательно, что у Константина Багрянородного, передающего в интересующем нас месте древнюю языческую номенклатуру, не имеющую аналогий в других источниках, этот залив назван «Некропилы» (ворота мертвых) (рис. 25: б)[65].

По прибытии к преддверью Аида Одиссей встречает там тень Ахилла, сохраняющего, в отличие от большинства теней, память и занимающего в Аиде совершенно особое положение. Одиссей говорит ему: «Ибо раньше мы, аргивяне, тебя живого чтили наравне с богами, теперь же ты мощно властвуешь (царствуешь) над мертвыми, находясь здесь. Посему не печалься, умерев, Ахиллес» (Od. XI, 484–486). Ахилл отвечает, что предпочел бы живым «работать поденщиком у нищего, чем властвовать над всеми угасшими (увядшими) мертвецами» (Od. XI, 489–491). Этот текст, называющий Ахилла владыкой мертвых в Аиде, расположенном в земле киммерийцев, поразительно перекликается со стихом Алкея (рубеж VII–VI вв. до н. э.): «Ахилл, ты, который владычествуешь над Скифией» (PLF Z 31 — см. Machinsky, Mousbakhova 2001; Мачинский 2008).

Образ Ахилла, занимающего особое место в Аиде, появляется и в описании полета в Аид душ женихов: «Вел их Гермес по мглистым дорогам. Они двигались мимо потоков Океана и также мимо скалы Левкада, мимо ворот Гелиоса и народа снов и скоро прибыли на асфоделевый луг; там живут души, призраки умерших» (Od. XXIV, 9–14). И первым их там встречает Ахилл в сопровождении (как и при посещении Аида Одиссеем — Od. XI, 467–469) Патрокла, Антилоха и Аякса.

Следуя презумпции доверия к географическим ориентирам, связанным с Аидом, отметим, что в данном случае души летят к Аиду с Итаки, т. е. с юго-запада на северо-восток. И тогда на их пути, кроме «потоков Океана», естественным образом оказывается «скала Левкада» (последний «реальный топоним» перед «народом снов» и преддверьем Аида), несомненно идентичная острову Левка, который к концу VIII в. до н. э. уже прочно связан с Ахиллом (свидетельство Арктина Милетского, поэта конца VIII в. до н. э., ныне иногда относимого к середине VII в. исключительно из-за слишком раннего, синхронного «Одиссее» упоминания о переносе Фетидой тела Ахилла на острове Левка) (рис 24; 25: б).

Если Алкей на Лесбосе около рубежа VII–VI вв. определенно знал, что Ахилл владычествует над Скифией (т. е. почитается там скорее как бог, чем как герой), то ясно, что культ Ахилла возник у эллинов Северо-Западного Причерноморья не позднее конца VII в. По археологичеким данным, совершенно уникальный по интенсивности культ Ахилла фиксируется со второй половины VI в. на Березани (в древнейшем Борисфене), в Ольвии, на Тендровской косе, на Кинбурнском мысу в Гилее. Но особо примечательно святилище на мысу Бейкуш в месте соединения Березанского и Бейкушского лиманов. После последних раскопок там и краткой публикации материалов ясно, что это святилище несомненно уже существовало во второй четверти VI в., хотя при раскопках были обнаружены и отдельные фрагменты керамики начала VI в. (Буйских 2001). Поскольку от святилища «сохранились, очевидно, лишь остатки периферийной части», а «центральная его часть давно разрушена лиманными водами» (Русяева 2005: 153), полагаем, что святилище возникло не позднее рубежа VII–VI вв. до н. э. Поражает «подземный» характер жертвенных сооружений: вырытые в лессе камеры со сводчатыми перекрытиями и ямы с подбоями. Отметим сходство обрядов, проводившихся около этих сооружений, с обрядами, совершенными Одиссеем у входа в Аид. Одиссей вырывает глубокую яму, зарезает барана и овцу, их кожу сжигает и совершает возлияние, в т. ч. и вином. В Бейкушском святилище среди костей жертвенных животных на первом месте называется овца, присутствуют следы огня (зола и угли) и разбитые после обряда (возлияния?) сосуды, в т. ч. и амфоры (с вином?). Размеры святилища и характер обрядности говорят в пользу того, что Ахилла чтили здесь как хтонического, «подземного» бога. В пользу этого — и присутствие на некоторых остраконах, наряду с именем Ахилла, изображения или символов змеи. Отметим и чуждые грекам черты жертвоприношений: присутствие кусочков серы и мела и скифских наконечников стрел (Буйских 2001).

В описании полета душ женихов привлекает внимание «народ (δῆμος) снов», названный непосредственно перед асфоделевым лугом, т. е. перед преддверьем Аида. При посещении Аида Одиссеем отмечается «народ (δῆμος) и город мужей киммерийских», о которых известно лишь то, что они живут рядом с Аидом и что над ними «распростерта губительная ночь». Предполагаем, что под «народом снов» и народом ночи (когда и являются сны) подразумевается нечто очень близкое (если не одно и то же). Во втором случае мотив «снов» особо подчеркнут из-за доминирующей в этом эпизоде роли Гермеса, бога снов, по «Одиссее». «Никогда сияющее солнце не взирает на них лучами, ни когда восходит на звездное небо, ни когда с неба склонится назад к земле» (Od. XI, 15–18) — эта фраза дословно повторяется у Гесиода в «Теогонии» (759–762). Но если в первом случае солнце не взирает на «народ и полис мужей киммерйских», живущих у входа в Аид, то во втором — на жилище Сна и Смерти, рядом с которым обиталище Аида и Персефоны (Hes. Th. 758–768).

Сопоставление и непротиворечивое объединение двух главных текстов «Одиссеи», повествующих о прибытии к преддверью Аида, впервые сделано еще Овидием: «Есть вблизи киммерийцев глубокая пещера в полой горе, жилище и святилище ленивого Сна. Туда никогда не может проникнуть своими лучами ни восходящий, ни достигший середины пути, ни заходящий Феб» (Ovid. Met. 592–595).

В составе несохранившейся тетралогии Эсхила об Одиссее была трагедия «Вызыватели душ», явно перекликающаяся с текстами «Одиссеи», но с использованием и других источников, спаянных в целое и дополненных воображением Эсхила. Например, предсказание Тиресия об обстоятельствах смерти Одиссея дано здесь подробнее и отчасти иначе, чем в «Одиссее». Вот важные для нашей темы фрагменты: «Гермеса предка почитаем мы, родом приозерные (прилиманные, Fr. 273 Radt: γένος οἱ περὶ λίμναν)»; «Давай теперь, о чужестранец, встань на поросшем травой священном участке страшного озера (лимана) и, разрезав горло под шеей, пошли кровь этой жертвы как напиток для бездушных в темную глубь камышей. И, призвав изначальную землю (хтон) и Гермеса Хтония, проводника умерших, проси Зевса Хтония поднять толпу блуждающих ночью от устьев реки, которой этот отток, нежеланная и непригодная для омовения рук вода, изливается стигийскими потоками» (Fr. 273a Radt).

Речь здесь явно идет о принесении Одиссеем жертвы неподалеку от входа в Аид. Слово λίμνη, наряду со значением «озеро», может означать и залив, и лиман, в том числе и Днепро-Бугский (у Диона Хризостома). Гермес, проводник умерших и бог снов по «Одиссее», выступает здесь еще и как предок «прилиманного» народа, выступающего в роли «вызывателя душ» (сопоставим с «народом снов» у Аида в «Одиссее»). Вновь упоминаются две реки, главная и ее «отток» с непригодной водой, отождествляемый со Стиксом (вспомним горькую воду Гипаниса, притока Борисфена, в его нижнем течении, по Геродоту, и, независимо от него, по Витрувию, утверждающему, что горький источник, отравляющий воду Гипаниса, течет через копи, где добывается сернистый мышьяк, — SC II: 43). По Геродоту, река Пантикап впадает с востока в Борисфен, «миновав Гилею». А по Эфору (IV в.), «по ту сторону Пантикапа (т. е., видимо, достигая и лимана) живет народ лимнеев (Λιμναίων ἔθνος) и многие другие племена <…>. Они весьма благочестивы» (Ps.-Scymn. 850–53 со ссылкой на Эфора).

Допускаем, что все приведенные свидетельства являются отголоском древней мифологической традиции о живущем при слиянии двух рек около Аида священном народе, или народах (киммерийцы, народ снов, вызыватели душ, прилиманные (приозерные) потомки Гермеса, лимнеи). Полагаем, что вышеприведенных текстов (в первую очередь из «Одиссеи») достаточно, чтобы считать местности около слияния Ю. Буга с Днепром и около Днепро-Бугского лимана (Станиславский мыс? Мыс Бейкуш? Или иное место?) реальным прообразом преддверья Аида в «Одиссее».

Но при этом неразгаданным остается образ «обратнотекущей», «глубокотекущей», «глубоководоворотной» реки «Океан», которую надо, покинув море, пересечь на пути в Аид и снова пересечь, возвращаясь из Аида в море. Конкретность этого образа, сочетающаяся с подробным описанием подступов к Аиду, не позволяет отнести его к области чистой мифологии.

Страбон, рожденный на южном берегу Понта, не сомневался, что киммерийцы «Одиссеи» жили на северном его берегу, где-то рядом с Боспором Киммерийским (Str. I, 1, 10). Но соседство Океана и Аида с киммерийцами вызывало у него (и у его источников) вопросы, естественные для его времени, которые он и решал в духе своего времени. Так он приходит к следующему заключению:

Зная, что киммерийцы жили у близкого к северу у туманного Боспора Киммерийского, (Гомер) соответственно перенес их в какое-то мрачное место около Аида (Strabo I, 2, 9).

В целом возникновение гомеровской локализации Аида Страбон представлял себе так:

Люди тех (гомеровских) времен представляли себе Понтийское море как бы другим Океаном и отплывших туда представляли уехавшими столь же далеко, как и выплывших на большое расстояние за (Геракловы) столпы. <…> Может быть, по этой причине (Гомер) перенес (события) из Понта в Океан, так как это легко могло быть принято в силу господствовавших тогда представлений (Strabo I, 2, 10).

Самым ценным в этом пассаже Страбона является сообщение о том, что для древних Понт был «другим Океаном», т. е. Океаном с другой стороны, противоположной Геракловым столбам. Но при этом он навязал Гомеру правильное представление об Океане, своейственное его времени, уже давно знавшему, что Понт не сообщается с Океаном. О том, что Понт в древности воспринимался как потусторонний мир, сохранил сведения и Евстафий в своих комментариях к Одиссее: «Понт Эвксинский был страшен эллинам по своей отдаленности. Поэтому, говорят, про понтийских людей, где-либо появлявшихся, говорили, что они прибыли „из огромного Понта“, что было равносильно выражению „из погибели“» (SC I, 311).

Отметим важнейшие признаки «Океана» в «Одиссее»: он — текущая глубоководная великая река, он «обратнотекущий» («текущий вспять») и «глубоководоворотный», он непосредственно граничит с морем и с сушей. На вопрос, почему он «обратнотекущий» (обратно чему?), напрашивается ответ — обратно движению солнца (против часовой стрелки). С учетом важнейшей характеристики Океана как реки, текущей вдоль моря, можно предположить, что этому древнему Океану, текущему в Понте, соответствовало направленное против движения солнца постоянное круговое течение вдоль берегов Понта, кратко и ярко описанное в замечательной статье М. И. Золотарева: «Основное течение Черного моря хорошо выражено на расстоянии 3–9 км от берега и охватывает все море кольцом шириной в 35–90 км. Течение в этой зоне характеризуется большой устойчивостью и сравнительно большими скоростями, составляющими 0,9–1,8 км/час. Основное течение имеет вид замкнутой циркуляции, где движение водных масс происходит против часовой стрелки параллельно побережью. В заливах, в бухтах и у мысов наблюдаются круговороты течений, вращающиеся по часовой стрелке со скоростью 0,5–0,9 км/час» (Золотарев 1979: 95, рис. 1.).

Подобное круговое, околобереговое, обратное движению солнца течение свойственно некоторым замкнутым морям достаточно правильных, особенно округлых очертаний. В Понте оно выражено особенно сильно, но в силу его «двучастности» разбивается на два круговых течения (рис. 28: б). В Эгейском море потенциальная возможность такого течения настолько деформирована далеко выступающими полуостровами, глубокими заливами и бесчисленными островами, что оно совершенно незаметно. Поэтому эллины, попадая из Эгеиды в Понт, сталкивались с совершенно новым для них природным явлением, имевшим огромное значение для мореплавания.

На карте хорошо видно, что у берегов Крыма, обильных мысами, заливами, бухтами, этот «быстротекущий» поток морской воды нарушен и местами практически отсутствует, поэтому корабль Одиссея на этом участке пути находился «вне Океана», а в море со всеми его прихотями. И лишь южнее косы Тендры и устья Днепро-Бугского лимана околобереговое течение, «обратное» движению солнца, восстанавливается, явно усиленное водами, текущими из Днепро-Бугского лимана, и ветром с северо-востока, и далее неуклонно продолжается до Боспора Фракийского и затем вдоль южного берега Понта (рис. 28: б).

Это течение имеет ответвление в Боспор Фракийский и кончается в Геллеспонте. О значении, по представлениям эллинов, течения круп-ных рек для усиления «океанического» течения в Понте сообщает все тот же Страбон: «По его (Стратона, ок. 300 г. — Д. М.) мнению, Эвксин прежде не имел прохода у Византия, но впадающие в него реки прорвали его силою, и затем вода излилась в Пропонтиду и Геллеспонт» (Str. I, 3, 4). Видимо, под «устьем Океана», о котором говорит Пенелопа, можно подразумевать Боспор Фракийский или Геллеспонт (или устье Днепро-Бугского лимана?).

Не исключено, что это течение имело в древности и еще одно название. Борисфеном назывались не только город (Березань, затем Ольвия) и река, но и Днепро-Бугский лиман. «Река Борисфен, озеро (lacus) и народ того же имени, и город» (Plin. NH IV, 82), где под озером несомненно подразумевается Днепро-Бугский лиман, игравший свою роль в усилении правильного кругового течения против солнца у западных берегов Понта. В связи с этим целесообразно упомянуть два бесценных свидетельства, в которых Борисфен отождествляется с Геллеспонтом. У Гезихия читаем: «Борисфен: Геллеспонт, есть и река» (Hsch. s. v. Βορυσθένης), а Стефан Византийский сообщает: «Борисфен, город и река Понта <…>; так же назывался и Геллеспонт до Геллы» (St. Byz. s. v. Βορυσθένης).

Нельзя исключать, что все однонаправленное течение нижнего Днепра и Днепробугского лимана и продолжающее его морское течение вдоль западного берега Понта и его ответвление в Пропонтиду и Геллеспонт некогда (до возникновения мифа о падении Геллы?) называлось еще и Борисфеном и представлялось чем-то единым.

В связи со всем вышеприведенным становится более вероятным мнение, которое выразил еще K. E. Baer, соотносивший бухту лестригонов с Балаклавской бухтой, а самих жестоких лестригонов с таврами. Действительно, корабли, плывущие на восток от Боспора Фракийского по параллельному берегу течению, не доплывая до мыса Карамбий, попадают в северное ответвление этого течения, достигающее берегов Крыма неподалеку от Балаклавы. Короткий путь от Карамбия до мыса Бараний Лоб в Крыму широко использовался в античную эпоху.

Рисунок 24. Карта Боспора и прилегающих территорий. Значком обозначены места находок древнейших посвящений Афродите владычице Апатура

Рисунок 25: вверху — карта Таманского полуострова; внизу — карта Северо-Западного Причерноморья

Рисунок 26: а — изображение богини с грифонами на Келермесском ритоне; б — кентавр со «скифским» оленем под изображением богини

Рисунок 27: а — изображение Одиссея с цветком «молю» в руке и мечом у бедра; б — изображение «киммерийца» (?) за «рекой»

Рисунок 28: а — сцена с журавлями и козлами; б — система черноморских течений (сплошные стрелки) и древние морские пути (пунктирные стрелки)

Рисунок 29. Келермесское зеркало. Фото В. М. Теребенина © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2018

Выявляемая нами географическая реальность, стоящая за образом «реки Океана» в «Одиссее» (причем лишь в той ее части, где повествуется о северопонтийском отрезке странствий героя), образно и рельефно отражена лишь в этой эпопее и отчасти в сообщениях и умозаключениях Стратона, Кратета и Страбона. Из других источников встает иной образ Океана, но, возможно, в создании его какую-то роль сыграл и его понтийский вариант.

Определив тот регион, где, по «Одиссее», находился Аид и где уже в конце VIII в. зарождался культ Ахилла как героя и даже бога в Аиде, расположенном рядом с землей киммерийцев, обратимся к определению времени, когда здесь впервые появляются эллины и возникает эмпорий Борисфен.

Заселение эллинами этого региона, тем более первые их поездки сюда, отстоят хронологически не так далеко от времени создания «Одиссеи». Вопреки новейшим спекуляциям С. Л. Соловьева (Соловьев 2005:14), пытающегося отнести время создания Борисфена (на острове Березань) к последнему десятилетию VII в. до н. э., археология убедительно подтвердила сообщения хроники Евсевия об основании Борисфена около 647–644 гг. до н. э. (т. е. в самом начале третьей четверти VII в.) (Копейкина 1979; 1982; Ильина 2000). Важно хорошо аргументированное и основанное на изучении древнейшей импортной керамики мнение M. Кершнера о том, что первые поездки греков в эти места относятся к «двум первым четвертям VII в. до н. э.», а постоянное их поселение здесь, как явствует из контекста, к третьей четверти или к рубежу второй и третьей трети VII в. до н. э. (Kerschner 2006: 237–244), т. е. к 650–625 гг. до н. э.

Прибрежные и, вероятно, древнейшие части поселения и могильника на острове (в VIII–VI вв. до н. э., вероятно, полуострове) Березань давно поглощены морем. Раскопанная Г. Л. Скадовским в 1900–1901 гг. древнейшая прибрежная часть могильника (ок. 500–800 погребений) из-за низкого уровня методики раскопок, пропажи документации и части материалов утрачена как источник для заключений о времени возникновения поселения. В исследованной более поздней части поселения действительно нет жилых и хозяйственных комплексов ранее конца VII в. до н. э. Но тем более показательно наличие в слоях и сооружениях конца VII — середины VI в. до н. э. десятков фрагментов греческой расписной посуды третьей четверти VII в. (Соловьев 2005: 14) и сотен фрагментов, суммарно датирующихся второй половиной VII в. до н. э., «среди которых есть уникальные в художественном отношении экземпляры» (Копейкина 1979: 106–107). Найдены «более двух десятков южно-ионийских столовых сосудов третьей или начала последней четверти этого столетия» (Соловьев 2005: 14), ранние хиосские амфоры с белой обмазкой 650–620 гг. и даже одна чаша середины VII в. до н. э. Все это неоспоримо говорит о присутствии на Березани постоянного греческого населения в третьей четверти VII в. до н. э.

Но не только интенсивное присутствие ранней греческой расписной и столовой посуды в самом Борисфене подтверждает дату его основания около 647–44 гг. до н. э. Греческая расписная посуда этого же времени, ныне датируемая 650–630 гг. до н. э. (Kerschner, Schlotzhauer 2005), встречена на «варварских» городищах и в курганах на трех основных путях, которые, по данным письменных источников, вели от низовий Ю. Буга и Днепра (и шире — из Северо-Западного степного Причерноморья) вглубь Скифии: вверх по Ю. Бугу (Немировское городище), вверх по Днепру (курган Болтышка и Трахтемировское городище) и через Перекоп к Боспору Киммерийскому (курганы Филипповка и Темир-гора). Это говорит об установившихся торговых и политических связях эллинов с местным населением уже около 630 г. до н. э.

Обнаружены, однако, отчетливые следы присутствия (вероятно, сезонно-торгового) эллинов и ранее. Это находки по одному обломку Vogelkotile из Трахтемирова (первая треть VII в. до н. э.) и ранней Vogelschale из Немирова (первая половина и середина VII в. до н. э.) (Kerschner 2006: 238–239, Аbb. 14,15). Из этих двух фрагментов, может быть, не стоило бы делать проблему, если бы не тот факт, что это единственные находки такой керамики во всем Причерноморье, включая и южное, что обнаружены они вдали от моря в лесостепи и что происходят они не из Южной Ионии (Милет и другие центры), как большинство расписных фрагментов на Березани и ранних сосудов из «варварских» памятников Скифии, а из Северной Ионии. Однако, несомненно, промежуточным источником их попадания на средний Днепр и верхний Ю. Буг могли быть лишь торговые поездки греков на остров Березань, замыкающий собой устье Днепро-Бугского лимана. M. Кершнер считает, что эти фрагменты говорят о первом, доколонизационном периоде появления греков в Северо-Западном Причерноморье (Kerschner 2006: 244).

Имеются некоторые следы появления греков в столь раннее время и в материалах самой Березани. В отличие от большинства современных исследователей, мы не сбрасываем окончательно со счетов маленькую расписную гидрию среднегеометрического стиля (перв. пол. VIII в. до н. э.?). По свидетельству Б. В. Фармаковского, в 1909 г. «Императорской археологической комиссией была куплена ваза геометрического стиля, которая, по свидетельству продавца, может происходить с острова Березань» (Farmakovsky 1910: 227, Аbb. 27). Под фотографией вазы подпись: «Ваза из Березани»; видимо, происхождение сосуда не вызывало у Б. В. Фармаковского особых сомнений. Полная сохранность сосуда говорит за то, что он происходит из могильника, а самый ранний греческий могильник архаического времени в Северном Причерноморье раскапывался в 1900–1901 гг. именно на Березани. Откуда бы еще в пределах Российской империи мог происходить этот сосуд? Однако слишком ранняя дата сосуда заставляет исследователей не принимать его во внимание при поисках древнейших следов появления греков в Северном Причерноморье (Boardman 1991; Иванчик 2005: 105). Впрочем, А. Дж. Грэхэм не подвергает сомнению происхождение сосуда с Березани (Грэхэм 2007: 149).

Ныне хронологическая лакуна между древнейшими находками, несомненно связанными с Березанью, и этим сосудом сузилась: между первой третью VII в. (трахтемировский фрагмент, поступивший через Березань) и первой половиной VIII в. разрыв уже не столь непреодолимый. Тем более что в последнее время эта лакуна заполнилась еще одной находкой.

В 2005 г. появился каталог выставки «Борисфен — Березань», где опубликован фрагмент с граффито, написанным справа налево. В верхней части каталожного описания, сделанного С. Р. Тохтасьевым, отчетливым шрифтом напечатано: «Стенка ионийской ойнохои с граффито. Ок. 625–600 гг. до н. э.». А ниже мелким шрифтом: «Палеографически надпись, по-видимому, является наиболее древней из обнаруженных на сегодняшний день на Березани, в других милетских колониях и в самом Милете» (Тохтасьев 2005: 136, № 256). После этой публикации С. Р. Тохтасьев устно подтвердил, что палеографически датирует надпись VIII в. до н. э. Иными словами, палеографически граффито датируется VIII в. — вероятно, последней его четвертью и никак не позднее, чем самым началом VII в. до н. э. Налицо две взаимоисключающие даты?[66]Очевидно, что датировка на основании палеографии вызывает больше доверия, чем никак не обоснованная первая дата. В таком случае, исходя из законов статистики и вероятности, невозможно предположить, что ойнохоя с граффито была единственным сосудом столь раннего времени, привезенным греками на Березань.

Если мы правы хотя бы в большей части приведенных сопоставлений разнородных источников, то из этого следует ряд выводов.

1. Знакомство эллинов с Северным Причерноморьем и их поездки сюда, непосредственно предваряющие колонизационный период, имели место уже со второй половины VIII в. до н. э. (не считая отдельных древнейших морских предприятий еще во II тыс. до н. э.). Наиболее ранние поездки направлены в области, прилегающие к Днепро-Бугскому лиману и к Боспору Киммерийскому.

2. Наиболее яркие и уникальные культы в этих регионах — Ахилла, владыки Скифии, в первом и Афродиты, владычицы Апатура, во втором, зафиксированные уже в период первичной колонизации Северного Причерноморья (640–540-е гг. до н. э.), имеют корни в мифологических представлениях греков (и в меньшей степени варварского населения) доколонизационнного периода. Оба божества имеют хтонический характер, т. е. глубокую мифологическую укорененность в самых недрах земли обоих регионов. Ахилл (образно говоря) властвует над частью Скифии и хорой Борисфена-Ольвии «выйдя из-под земли» (из Аида) на ее поверхность, омываемую морями и лиманами, — как это явствует из сопоставления текстов «Одиссеи» и Алкея с результатами раскопок Бейкушского святилища и других центров культа Ахилла в Северо-Западном Причерноморье.

3. Уже к концу VIII в. до н. э. греки знакомы не только с главными районами последующей колонизации, но и с морским путем между ними, зафиксированным в описании поездки Одиссея от острова Айайэ к Аиду и обратно. Этот путь является частью большего пути по рекам и морю, отраженного в дублирующихся названиях: «Гипанис» — это и Ю. Буг и Кубань, а «Пантикап» — приток нижнего Днепра (по Геродоту) и, видимо, древнейшее название Керченского пролива и главного города на его берегу; отражен этот путь и в находках произведений греческого искусства VII в. до н. э. от верхнего Ю. Буга до средней Кубани. Также эллинам знаком с VIII в. до н. э. и путь по круговому, параллельному берегу, обратному движению солнца течению Понта (названному в «Одиссее» рекой Океаном), и по его прибрежным круговоротам воды, особенно вдоль западного его берега.

4. Вероятны контакты эллинов в доколонизационный период с доскифским населением Северо-Западного и Северо-Восточного Причерноморья и знакомство с его верованиями; несомненны контакты с аристократией и, возможно, жречеством скифов и других этносов со втор. пол. VII в. до н. э., выраженные, в частности, в продаже (и дарении?) расписных художественных сосудов и в создании сакрализованных ювелирных шедевров по заказу скифских вождей.

5. В «Одиссее» образно запечатлена весьма устрашающая и печальная картина, отражающая впечатление эллинов от первичного знакомства с Северным Причерноморьем (ксенофобия и людоедство лестригонов, превращение чужестранцев в животных или лишение их «мужества» Киркой, мглистый Аид, где «увядшие души» теряют память, где даже властвующий над ними и сохраняющий память Ахилл предпочел бы вернуться в живой эллинский мир хотя бы «поденщиком у нищего»). Это первичное и исходное впечатление греков от знакомства с прибрежной частью будущей Скифии разительно отличается от картины воплощенного царства гармонии на острове Схерия, где Одиссей и рассказывает добрым феакам о своей поездке на дальний север (Мачинский 2008). Переосмысление, оптимизация и затем принятие и освоение в обновленных образах и трактовках этих древнейших впечатлений и мифологем были насущно необходимы для организации и относительной гармонизации жизни эллинов на северных берегах Понта.

Время основания поселения Борисфен на острове Березань и древнейшие этапы освоения эллинами северных берегов Понта[67]

Посвящается Людмиле Копейкиной (1941–1981)[68]

Но не волна размоет сушу

Твою, мой Остров. Каждый раз

Ты уменьшаешься на душу

Со смертью одного из нас…

Д. Б. Беленький (2000)

В истории человечества были периоды и события, которые на тысячелетия вперед определяли ее магистральное направление. Таким событием является эллинская колонизация Средиземноморья VIII–VI вв. до н. э., заложившая основы Европейской цивилизации, и, в частности, колонизация в VII–VI вв. до н. э. Северного Причерноморья, приведшая к возникновению особого мира Европейской Скифии (позже — Европейской Сарматии), порождением коей являются в конечном счете Русь, Россия и Украина. Посему следует пытаться максимально точно определить территориально-хронологические параметры, этапы, причины и обстоятельства этого явления.

Не являясь специалистом в том круге проблем, который очерчен заголовком статьи, считаю необходимым в сжатой форме заострить внимание специалистов на некоторых из них.

Дата основания Борисфена содержится в ряде рукописей, восходящих к «Хронике» Евсевия. Ю. Г. Виноградов в вопросе «о датах в разных рукописях» отсылает читателя к книге В. В. Латышева (Виноградов 1983; Латышев 1887), который как наиболее вероятную принимает 4-й г. 33-й Ол. (т. е. 645/4 г.). Эту же дату принимает и Л. В. Копейкина (Копейкина 1982). При этом обычно не замечают, что тот же Латышев в 1890 г. уже принимает дату 1-й г. 34 Ол. (644/3 г.), по другой рукописи (SC I: 670–671). Ю. Г. Виноградов с соавторами принял дату 2-й г. 33 Ол. (647/6 г.), даваемую большинством рукописей (Виноградов, Доманский, Марченко 1990). Если учитывать даты большинства рукописей, то основание Борисфена, по Евсевию, следует помещать в диапазоне 649–643 гг. до н. э. Еще в одной рукописи «основание городов Аканфа, Стагиры, Истра, Лампсака, Абдер и Борисфена приписано между прочими историческими событиями к периоду времени от 4-го г. 30 Ол. до 3-го г. 31 Ол. (657–654 до P. X.)». Исходя из этого, «основание Борисфена поставлено под 3-м г. 31 Ол.» (Латышев 1887), т. е. под 655/4 г. до н. э.

Основание Истрии, по Евсевию, обычно относят к 657/6 г. до н. э., В. В. Латышев относит его к 656/5 г. до н. э. Даты основания Борисфена и Истрии, территориально ближайшего к нему полиса в Понте, хронологически максимально сближены: разница составляет около 10 лет, а в последней упомянутой рукописи — не более 3 лет. Судя по археологическим материалам (учитывая материалы и расположенного рядом с Истрией поселения Orgame), они возникли практически одновременно. Немаловажно, что в сообщении Евсевия (по крайней мере, в рукописях, использованных В. В. Латышевым) Истрия, в отличие от Борисфена, названа полисом, что не акцентируется исследователями[69]. Возможно, это говорит об отличии первоначального статуса двух поселений, о характере их взаимной соотнесенности.

Обычно с сообщением Евсевия об основании Борисфена сопоставляют свидетельство Псевдо-Скимна о том, что полис Ольвия, позднее переименованный в Борисфен, был основан милетянами «во время мидийского владычества». Но, во-первых, это сообщение относится к Ольвии, а не к древнейшему Борисфену-Березани, во-вторых, хронологический диапазон «мидийского владычества» (начало VII — середина VI в. до н. э.) таков, что не дает сколько-нибудь значимого временного репера. Ввиду теснейшей территориальной и хронологической соотнесенности оснований Истра и Борисфена, куда более информативно свидетельство Псевдо-Скимна об основании Истрии: «Полис Истрос, получивший название от реки. Этот полис основали милетяне, когда перешло в Азию войско скифов, преследовавшее киммерийцев от Боспора» (Ps.-Skymn. 767–773). Как известно из восточных источников, киммерийцы впервые фиксируются у границ Урарту в последней четверти VIII в. до н. э., а скифы появились у северных границ Ассирии в 670-х гг. до н. э. Серьезные военные успехи киммерийцев имеют место лишь в 670-х гг. до н. э., когда они занимают господствующее положение в северо-восточной части Малой Азии. Однако первое появление киммерийцев близ Урарту, а, возможно, и первое вторжение их в Малую Азию происходили за пределами тогдашнего географического и политического кругозора эллинов. Определенные сведения о вторжении киммерийцев (а за ними позднее и скифов) в Лидию, Ионию и Эолию греки получают начиная с 660-х гг. до н. э. Стих поэта Каллина, сообщающий о нападении киммерийцев, ныне относят к 644 г. до н. э. (Тохтасьев 1993: 9). Таким образом, и Псевдо-Скимн в общих чертах подтверждает дату основания Истрии, а, следовательно, и дату основанного чуть позднее Борисфена по Евсевию, помещая их в диапазоне 670/660–640/630-е гг. до н. э., т. е. не позже третьей четверти VII в. до н. э. Данные Псевдо-Скимна об основании и Истрии, и Борисфена именно милетянами подтверждаются целым рядом античных источников. Существенно, что, судя по свидетельству Псевдо-Скимна, древнегреческая историко-географическая традиция связывала основание Истрии и Борисфена со временем вскоре после ухода киммерийцев из Северного Причерноморья и замещения их здесь скифами. Исходя из вышеизложенного, уход киммерийцев отсюда следует относить либо ко времени не позднее 720-х гг. до н. э., либо (что менее вероятно) к началу VII в. до н. э. Создается впечатление, что эллины еще до основания колоний знали о доминировании киммерийцев в Северо-Западном Причерноморье до изгнания их скифами.

Таким образом, сопоставление прямых данных Евсевия и косвенных Псевдо-Скимна позволяет уверенно помещать основание Борисфена между 650 и 630 г. до н. э.

Лишь начиная с 1920 г. ряд исследователей начал склоняться к тому, что древнейший Борисфен VII в. — это не Ольвия, а поселение на острове Березань (Bilabel 1920 и др.). Но только в 1970–1986 гг. это положение, равно как и дата основания по Евсевию, получают, благодаря статьям Л. В. Копейкиной, обоснованное подтверждение в археологическом материале Березани: она выявляет целую серию фрагментов греческих сосудов, датируемых третьей четвертью VII в. до н. э. Л. В. Копейкина глубоко полюбила Борисфен-Березань и осознавала его историческую уникальность. Она была призвана дать «археологическую плоть» древнейшему периоду существования Борисфена и успела это сделать за свою короткую 40-летнюю жизнь. Но она работала в ту эпоху, когда непосредственные контакты с Западом были затруднены, и поэтому не могла ни в достаточной мере пользоваться консультациями исследователей, знающих «вживе» архаическую керамику Ионии, ни сама изучать ее в музеях и на раскопках. Поэтому некоторые ее датировки ныне представляются не вполне точными и несколько удревненными. Однако даже ее нынешний оппонент С. Л. Соловьев, автор новой даты возникновения постоянного поселения на Березани (ок. 610–600 гг. до н. э.), признает наличие здесь «нескольких десятков» фрагментов керамики третьей четверти VII в. и значительно большего количества в пределах втор. пол. VII в. до н. э. (Соловьев 2005: 14, 16).

Чрезвычайно важное значение для нахождения «археологических соответствий» дате основания Борисфена, по Евсевию, имело хорошо аргументированное датирование Л. В. Копейкиной «плоской ойнохои» из скифского погребения в кургане Темир-Гора 640–630 гг. до н. э. (Копейкина 1972; 1986). Эта дата для сосудов такого типа принята и ныне — 650–630 гг. до н. э. (Kerschner, Schlotzhauer 2005). Как бы в ответ на точное определение даты ойнохои из Темир-Горы на Березани в 1975 г. были найдены крупные фрагменты такой же ойнохои. Все, что мы знаем об этом сосуде, сообщено Л. В. Копейкиной: «Фрагменты ойнохои, расписанной в том же стиле, что и ойнохоя из Темир-Горы, были найдены в 1975 г. на участке О (АБ75–448, 572) — хранятся в Киеве» (Копейкина 1981: 196, прим. 9). О том, где именно (в каком сооружении или в культурном слое, в каких квадратах, на какой глубине) были найдены эти бесценные фрагменты, Л. В. Копейкина, видимо, не смогла узнать. Год спустя она дает подробное описание всей росписи этой ойнохои, датирут ее третьей четвертью VII в. до н. э. и, объединяя ее с другими находками близкого времени, заключает: «Это массовый материал, который позволяет уверенно говорить о слое VII в. до н. э. на Березани <…>. Во второй половине VII в. поселение активно функционировало». Подобная керамика на Березани «это не только предмет торговли, но прежде всего это керамическая продукция, которая изготовлялась в метрополиях и привозилась оттуда переселенцами, использовавшими ее в быту» (Копейкина 1982: 31). Наконец, Л. В. Копейкина приходит к выводу, что ойнохои из Темир-Горы и Березани происходят из одной мастерской (Копейкина 1986). Позднее никто не изучал и не публиковал ойнохою из Березани.

Поражает абсолютное совпадение даты этих ойнохой и даты основания Борисфена по письменным источникам (650–630 гг. до н. э.). Подобные и синхронные им сосуды неоднократно встречены в курганах и на городищах Скифии (связанных речными и сухопутными путями с Борисфеном и его окрестностями), и число их умножается (рис. 31)[70]. Уже одно это говорит о широко развитых торговых и политических связях Борисфена с варварской периферией не поднее 630–625 гг. до н. э. А подобного уровня торгово-политические связи говорят о существовании постоянного организованного коллектива жителей Борисфена (т. е. протополиса или стационарного эмпория), поскольку невозможно представить, чтобы греки на весь зимний сезон уезжали отсюда и бросали на произвол все завезенное и построенное. Действительно, каких-либо сооружений ранее самого конца VII в. до н. э. пока не обнаружено, но это естественно при бурном строительстве в последующее время, разрушающем древнейшие сооружения, при поглощении прибрежной части острова морем и т. д.

Необходимо продолжить начатую Л. В. Копейкиной работу по каталогизации всех фрагментов керамики VII в. до н. э. из Березани, хранящихся в разных музеях, произвести точное (насколько возможно) картирование этих находок с указанием сооружений и глубинных отметок культурного слоя, где они были найдены. Не окажется ли, что большинство наиболее ранних фрагментов керамики происходят с северо-восточного побережья острова (участки Г и О), где логично локализовать гавань и древнейшее поселение? Только после проведения такой работы появится право говорить о полном подтверждении или уточнении с позиций археологии пока единственно достоверной даты основания Борисфена по Евсевию и Псевдо-Скимну.

С. Л. Соловьев, возглавлявший (вместе с Я. В. Доманским) Березанскую экспедицию после преждевременного ухода из жизни Л. В. Копейкиной, пошел по пути радикального омоложения древнейшего постоянного поселения на Березани, не проявляя должного внимания к письменным источникам и игнорируя древнейшие пласты археологических материалов, обнаруженных как на Березани, так и на путях, ведущих к ней и от нее. В его монографии о Березани среди множества фотографий сосудов и их фрагментов нет ни одной фотографии фрагментов, датируемых VII в. (Solovyov 1999). Нет фрагментов VII в. — нет и проблемы? Неким резюме построений C. Л. Соловьева является вводная статья к каталогу выставки «Борисфен-Березань» в Эрмитаже[71]. Из нее мы узнаем, что греки начали интересоваться Северным Причерноморьем лишь «со второй половины VII в. до н. э.», что не соответствует ни письменным, ни археологическим источникам. Далее, сначала сообщается, что возникновение постоянного поселения на Березани не выходит «за рамки последней четверти VII в. до н. э.», а затем уточняется, что это произошло «в последнем десятилетии VII в. до н. э.» (Соловьев 2005: 16), что и является окончательной датой по Соловьеву (610–600 гг.). Походя говорится, что дата Евсевия «вступает в непримиримое противоречие с археологическими данными» (Соловьев 2005: 13), под которыми С. Л. Соловьев понимает лишь датировку древнейших могил и жилищ на Березани. Но в реальности появление археологически уловимого хронологического горизонта древнейших могил должно отстоять от времени возникновения поселения лет на 20, что уводит нас в конец третьей четверти VII в.; кроме того, некрополь находится у самого края постоянно разрушающегося берега… Что касается следов стационарной жизни, то древнейшими ее свидетелями выступают две медеплавильные мастерские, открытые на северо-востоке острова (раскоп О) и возникшие в конце VII в.; по мнению авторов публикации, сырье для выплавки березанской меди поступало из Карпато-Дунайского бассейна, а сама медь в основном предназначалась для вывоза в метрополию — в Милет (Доманский, Марченко 2007). Но для установления такой дальней цепочки налаженных торгово-производственных связей (Карпаты-Березань-Милет) требуется определенное время и постоянное проживание эллинов на Березани в период, предшествующий концу VII в. до н. э.

Древнейшим отголоском знакомства эллинов с Северо-Западным Причерноморьем, в особенности с районом Днепро-Бугского лимана, является, как мы уже писали (Мачинский, Мусбахова 2009), рассказ о посещении Одиссеем преддверья Аида, рядом с которым автор поэмы помещает «окутанных мглою и тучами» киммерийцев (Od. XI. 12–19). Учитывая наиболее вероятную дату древнейшей устной и письменной фиксации «Одиссеи», а также локализацию киммерийцев у преддверья Аида, заключаем, что эти тексты отражают знакомство эллинов с Северо-Западным Причерноморьем не позднее второй половины VIII в. до н. э. Обращен-ный к Ахиллу стих «ты мощно властвуешь над мертвыми, находясь здесь» (т. е. в Аиде, расположенном в земле киммерийцев, Od. XI. 484–86) поразительно перекликается с известным стихом Алкея (ок. рубежа VII–VI вв. до н. э.): «Ахилл, ты, который владычествуешь над Скифией» (PLF Z 31). Если Алкей на Лесбосе на рубеже VII–VI вв. до н. э. определенно знал, что Ахилл как божество владычествует над Скифией, то ясно, что культ Ахилла уже существовал в Северо-Западном Причерноморье не позднее конца VII в. С этим хорошо согласуется тот факт, что известное святилище «хтонического Ахилла» на мысе Бейкуш (с разрушенной древнейшей частью) уже существовало в начале VI в. до н. э.

Упоминание «скалы Левкада», которую минуют в «Одиссее» души женихов непосредственно перед попаданием в Аид, перекликается со свидетельством о том, что в поэме Арктина Милетского (VIII в. до н. э.) «Эфиопида» Фетида, похитив из костра сына Ахилла, перенесла его на остров Левка (SC I: 319). На священном острове Левка, по зафиксированным позднее мифам, наряду с Ахиллом, посмертно обитали Патрокл, Аякс и Антилох, и именно в этом окружении Ахилл упоминается в преддверье Аида в «Одиссее» (Od. XXIV. 9–17). Культ Ахилла на Левке изначально находился под особым покровительством жителей Борисфена и Ольвии[72]. Гесиод (рубеж VIII–VII вв. до н. э.) уже знает Истр, чьи устья соседят с Левкой.

Рисунок 30. Карта находок греческих сосудов конца VIII — середины VII в. до н. э. в Северном Причерноморье: а — фрагменты сосудов конца VIII — середины VII в. до н. э.

Рисунок 31. Карта находок греческих сосудов третьей четверти VII в. до н. э. в Северном Причерноморье: б — ойнохои типа Темир-Горы; в — другие сосуды третьей четверти VII в. до н. э.; г — Келермес

Рисунок 32. Карта находок греческих сосудов последней трети VII — рубежа VII–VI вв. до н. э. в Северном Причерноморье: д — поздние Vogelschale 630–590 гг. до н. э.; е — другие сосуды последней трети VII в. до н. э.

Географические обозначения для рисунков 30–32: 1 — Истрия; 2 — Оргаме; 3 — о. Левка; 4 — Борисфен-Березань; 5 — Ольвия; 6 — Бельское; 7 — Болтышка; 8 — Трахтемировское; 9 — Бельское; 10 — Коломак; 11 — Темир-Гора; 12 — Таганрогское (Кариа); 13 — Красногоровка; 14 — Алексеевское (около Синдской гавани); 15 — курган у г. Крымск (устная информация Т. В. Рябковой о раскопках Н. Ф. Шевченко в 2007 г.); 16 — Келермес; 17 — Хопёрская

Из всего вышеизложенного следует, что посмертная сакрализация, а затем и культ Ахилла на той территории, которая позднее вошла в состав хоры Борисфена и Ольвии, зародились никак не позже зарождения их на Левке и, меняясь по форме, развивались со втор. пол. VIII в. по конец VII в. до н. э. и далее.

По Геродоту, именно от эмпория борисфенитов (т. е. от Березани), находившегося «в самой середине побережья всей Скифии», производится перечисление этногрупп, живущих по Ю. Бугу и Днепру (вдоль путей торговых и иных контактов). От этого же центра отсчитывается путь на восток и северо-восток вплоть до священных аргиппеев и исседонов, от которых Аристей Проконнесский узнал о живущих дальше аримаспах, а также о грифонах и гипербореях (Hdt. IV. 17–20). Путешествие Аристея после внимательного анализа источников датируется, вероятнее всего, не позднее 660-х гг. (Мусбахова 2011). С учетом всего сказанного полагаю, что путь Аристея, целью которого было достижение земли священных гипербореев, мог пролегать в начальном его отрезке через район Березани и Днепро-Бугского лимана, который в конце VIII — середине VII в. до н. э. уже посещался греками из Ионии, обязательно проезжавшими при этом мимо Проконнеса.

Археологические данные в основном подтверждают картину, складывающуюся при сопоставлении архаических письменных источников. Обломки Vogelkotile (первая треть VII в. до н. э.) обнаружены в лесостепи на Трахтемировском городище в Среднем Поднепровье, а фрагмент ранней Vogelschale (первая половина и середина VII в. до н. э.) — на Немировском, в бассейне Ю. Буга. Подобные уникальные находки столь архаичной керамики более не отмечены нигде во всем Причерноморье. Найдены эти фрагменты вдали от моря, «в скифской глубинке» и происходят из Северной Ионии, а не из Южной, откуда поступала на Березань, а через нее в Скифию расписная керамика, начиная с третьей четверти VII в. и позднее (Kerschner 2006). При этом столь ранние сосуды уже хорошо вписаны в систему сакральных представлений населения Скифии[73]. Эти сосуды могли попасть в лесостепь лишь по путям, идущим по Днепру и Ю. Бугу или вдоль них, а значит, только через Березань и Днепро-Бугский лиман.

О появлении эллинов в столь раннее время на Березани кричит фрагмент ионийской ойнохои с надписью, которая была охарактеризована С. Р. Тохтасьевым как палеографически наиболее древняя «из обнару-женных на сегодняшний день на Березани, в других милетских колониях и в самом Милете» (Тохтасьев 2005: 136) и, следовательно, может быть отнесена к VIII в. до н. э.[74]Исходя из законов статистики и вероятности, невозможно предположить, что ойнохоя (?) с граффито была единственным сосудом столь раннего времени, привезенным эллинами на Березань. В самом деле, в таблице, приведенной Л. В. Копейкиной, отмечается также большое количество «ионийской полосатой» керамики (Копейкина 1986), к которой относится и фрагмент с граффито. Но хронология ионийской полосатой керамики в применении к материалу Березани разработана плохо, поэтому среди фрагментов, отмеченных Л. В. Копейкиной, могут, вероятно, скрываться и другие обломки керамики конца VIII — начала VII в. до н. э.[75]

Три точки, где обнаружена керамика, суммарно датируемая концом VIII — серединой VII в. до н. э. (Трахтемиров, Немиров, Березань), резко выделяют район вокруг Березани и Днепро-Бугского лимана из всех районов греческой колонизации на всех берегах Понта (рис. 30). Данные археологии хорошо соотносятся с показаниями письменных источников, а вместе они доказывают, что эллины «начали интересоваться» северо-западным побережьем Понта не «со второй половины VII в.», а со второй половины VIII в. до н. э. («Одиссея», Арктин, Гесиод) и что с конца VIII и до середины VII в. до н. э. они приезжали сюда сезонно (?), вступая в разнообразные отношения с местным населением степи и лесостепи. Первоначальное освоение этих северных мест, где греки попадали в совершенно иную природно-климатическую зону, чем в Средиземноморье и на других побережьях Понта, наряду с практическими целями, имело характер «сакральной колонизации», постепенного переосмысления и оптимизации устрашающих мифологических образов, первоначально соотнесенных с этими областями, расположенными на самом краю ойкумены (людоедство лестригонов, коварство Кирки, жуткий Аид с томящимся в нем, несмотря на владычество над мертвыми, Ахиллом). Должно было произойти «освящение» этих мест, чтобы стало возможным основывать здесь стационарное круглогодичное поселение. Необходимо было изжить образ Аида в земле киммерийцев, превратить Ахилла из владыки над мертвыми во владыку Скифии, основать его святилища и святилища великих богинь («мать богов», Геката), «эллинизировать» происхождение самих скифов, сочетая образы туземной мифологии с эллинскими.

Миф о посмертном переносе Ахилла на Левку возник в связи с тем, что остров находился на прямом пути к «преддверью Аида», где (по «Одиссее») томился и царствовал герой. То, что культ Ахилла на Левке был под покровительством борисфенитов, что он, вероятно, был основан ионийскими греками, когда они еще сезонно приезжали на Березань, и то, что к нему не имела прямого отношения Истрия, расположенная ближе к Левке, чем Борисфен, доказывает изначальную сакральную связь Левки именно с Березанью и ее окрестностями.

О смысле изображений на чертомлыцкой амфоре[76]

В 1863 г. при раскопках чертомлыцкого кургана И. Е. Забелиным была обнаружена знаменитая чертомлыцкая ваза (рис. 33). Авторы изданной в 1889 г. сводки «Древности скифо-сарматские» с уверенностью утверждали, что «первое место между скифскими сосудами и древностями бесспорно принадлежит великолепному серебряному сосуду, найденному в Чертомлыцком кургане» (Толстой, Кондаков 1889: 135). М. И. Артамонов подробно описал чертомлыцкую амфору, охарактеризовал ее «как образец работы первоклассного мастера» и уделил ей в альбоме значительно больше внимания, нежели любому другому шедевру греко-скифского искусства (Артамонов 1966: 48, табл. 162–176).

До сих пор исследователи не углублялись в истолкование взаимосвязи и смысла разнообразных изображений и орнамента, покрывающих все тулово сосуда, а сосредотачивали свое внимание на описании отдельных сценок, помещенных в пределах фриза на плечиках сосуда и посвященных, как принято считать, теме укрощения скифами своих коней. Эти сцены рассматривались обычно изолированно даже друг от друга, как отдельные реалистические зарисовки, и не ставились в связь с изображениями на других частях сосуда, которые расценивались как чисто декоративно-орнаментальные композиции или декоративные оформления деталей сосуда утилитарного назначения.

Безусловно, сценки на плечиках амфоры, равно как и изображения скифов на других произведениях греко-скифской торевтики, пронизаны распространившимся в IV в. до н. э. среди греков специфическим интересом к скифам, когда отношение к ним окрасилось оттенком некоторой идеализации их как людей неиспорченных, живущих просто и слитно с природой. Работавшие в Северном Причерноморье греческие мастера дополнили это несколько умозрительное построение живыми наблюдениями над жизнью реальных скифов и создали тот своеобразный стиль изображений варваров, который был назван М. И. Ростовцевым «стилем этнографического реализма». Однако это название отражает лишь взгляд на эти изображения «с греческой точки зрения» и вряд ли учитывает те требования, которые, судя по всему, что мы знаем о ней, должна была предъявлять к рассматриваемым предметам заказывавшая их скифская аристократия.

Попытка рассмотреть все изображения и орнамент на чертомлыцком сосуде как взаимосвязанную систему образов, посвященную воплощению некой важной для скифов идеи, привела автора к выводам, которые в сжатом виде излагаются ниже. Предлагаемая трактовка чертомлыцкой амфоры может привести к пересмотру ряда положений, связанных с мифологией, этнической историей и содержанием искусства как скифов, так и некоторых их соседей (Мачинский 1973в: 25–26).

Образы прекрасных животных, воплощенных в произведениях скифских торевтов конца VII–IV в. до н. э., несомненно, связаны со скифской мифологией и воспринимались как изображения богов, олицетворявших космические и земные силы природы. Анализ всей системы образов «звериного стиля» евразийских степей и лесостепи VII–III вв. до н. э. позволяет обнаружить в ней два основных, противостоящих и взаимосвязанных круга образов. Первый представлен в первую очередь образами оленя, горного козла и коня (или существ, представляющих как бы их помеси), т. е. прекрасными быстроногими мирными травоядными животными. Иконография этих существ, равно как и аналогии из древнейших пластов индоевропейской мифологии, позволяет полагать, что очерченный круг образов воплощает представления о мужских божествах животворящих сил природы, в первую очередь солнца, дневного солнечного света, и о зависящем от него мире растительности и травоядных животных. Второй круг представлен образами хищника кошачьей породы и хищной птицы (или «помесями» между ними, различного рода грифонами), которые на ранних этапах развития скифского «звериного стиля» (VII–V вв. до н. э.) часто изображаются в позах, композиционную основу которых составляет полумесяц. Эти образы, видимо, воплощают представления о силах ночи, неизбежно следующей за солнечным днем, о времени, когда господствует месяц и хищные звери, о силах вечного уничтожения-обновления, об агрессивной мужской силе.

Звериные божества второго круга неизменно терзают представителей божеств первого круга. Эта тема «благого терзания», вечного обновления жизни через смерть и страдания является отражением своеобразного первобытного, дуалистического и диалектического взгляда на жизнь, выраженного в мифологических образах. На ранних этапах скифского искусства, когда преобладают изображения отдельных животных, тема терзания лишь намечена, как, например, на выступе ножен келермесского меча, где фигура возлежащего оленя окружена направленными на него хищными клювами. Позднее, в V–IV вв. до н. э., сцены терзания становятся основной темой искусства евразийских степей. И есть все основания полагать, что скифская аристократия, воспитанная в традициях подобного мировоззрения, отраженного в произведениях скифского искусства, требовала, чтобы и в произведениях греческих торевтов были воплощены некие мифолого-эпические идеи и темы.

Нет необходимости заново описывать изучаемый сосуд. Напомним лишь, что чертомлыцкая амфора представляет собой положенный в погребение и предназначенный для вина крупный сосуд из серебра с позолоченными главными горельефными изображениями (сценки на фризе и головы «фантастического» коня и львов, которыми оформлены краники). У сосуда отчетливо выражена насыщенная изображениями лицевая сторона, центральная вертикаль которой проходит через верхний, средний (фриз) и нижний пояс изображений, пересекая наверху тело терзаемого оленя, в середине — тело кобылицы, окруженной четырьмя скифами (рис. 34), и внизу — кран в виде головы коня (рис. 35). Основные элементы этой характеристики: принадлежность погребению, предназначенность для публичного питья вина, наличие золотых украшений, трехчастность системы изображений, — сакральное значение которых легко устанавливается по описанию скифских легенд и обычаев у Геродота, наталкивают на мысль о сакральном характере сосуда в целом.

Вопреки распространенному мнению, горельефный фриз на плечиках сосуда не состоит из отдельных сценок дрессировки лошадей скифами, а представляет собой продуманную, взаимосвязанную, постепенно нарастающую и в определенном месте достигающую кульминации систему сцен на тему, которую условно можно назвать «жизнь и назначение скифской лошади». На оборотной стороне сосуда, на том участке фриза, который наиболее удален от центральной вертикали лицевой части, представлены два абсолютно симметричных изображения свободно пасущихся жеребцов с головами, направленными в разные стороны. Направо и налево от пасущихся коней, ближе к лицевой части сосуда, помещены две идентичные по смыслу сценки, каждая из которых содержит изображение одного скифа, ловящего арканом одного жеребца. Следующие две взаимоуравновешивающие сцены, пятая и шестая, расположены уже на лицевой стороне сосуда. На каждой из них представлен жеребец, уже вполне подчинившийся воле человека. Слева скиф, подгибая жеребцу ногу, одновременно натягивает надетую на него узду, видимо заставляя коня лечь, т. е., вероятно, обучает или осматривает уже укрощенного коня. Справа скиф стреноживает жеребца, на которого надеты узда и седло.

Итак, шесть из семи сцен, расположенных на плечиках сосуда, подчинены строгой логике. Действие начинается на оборотной стороне фриза и, симметрично развиваясь в идущих вкруговую в обе стороны сценах, должно завершиться в центральной части лицевой стороны. Смысл и взаимосвязь развития действия ясны: от свободно пасущейся лошади, через борьбу с ней человека — к полной победе человека над животным. Оба ряда сцен соединяются и завершаются седьмой, центральной, сценой (расположенной под барельефной сценой терзания оленя грифонами и прямо над главным краном, оформленным в виде головы «фантастического» коня). Эта сцена кульминационна, и ее особое значение подчеркнуто мастером. Здесь присутствуют уже не один, а четыре скифа, стоящие около кобылицы (в шести других сценах изображены жеребцы) (рис. 34).

Рисунок 33. Амфора. IV в. до н. э. Россия. Серебро. Курган Чертомлык. Инв. № Дн-1863.1/166. Фото В. М. Теребенина © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2018

Рисунок 34. Чертомлыцкая амфора. Верхний и средний пояс изображений

Рисунок 35. Чертомлыцкая амфора. Кран в виде головы коня

Рисунок 36. Изображение гиппокампа на выступе меча из Куль-Обы

Рисунок 37. Сцена терзания оленя на ножнах меча из Куль-Обы. Обкладка рукояти и ножен меча (фрагменты). IV в. до н. э. Россия. Золото, железо. Курган Куль-Оба. Каменный склеп, 1830 г. Инв. №№ КО-32, 33. Фото В. М. Теребенина © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2018

Обычно исследователи не заостряли внимание на этой центральной композиции, а если и описывали ее, то как одну из сцен укрощения лошадей. Однако такая трактовка вызывает возражения. Во-первых, если один скиф мог справиться с одним неприрученным жеребцом (как это изображено на сценах поимки коней арканом), то почему для усмирения одной кобылицы понадобились четыре человека? Во-вторых (и это главное), если считать, что здесь изображено усмирение лошади, то тогда рассыпается вся внутренне логичная последовательность нарастания действия от оборотной к лицевой стороне сосуда, так как оказывается, что после поимки и полного приручения лошади вновь возникает сцена усмирения и борьбы. Подобное нарушение композиционно-смыслового единства фриза совершенно противоречило бы нормам греческого искусства классической поры. И для того чтобы обнаруженное нами композиционное единство фриза не распалось, необходимо предположить, что в рассматриваемой сцене достигнута кульминация темы «жизнь и назначение лошади». А с точки зрения коневодов-скифов, только одно событие в жизни лошади могло быть более значительным, чем перипетия ее служения человеку, — это принесение лошади в жертву божеству.

Геродот сообщает, что у скифов «в жертву приносится всякий скот, а особенно лошади» (Hdt. IV, 61). «Обряды жертвоприношений всем богам и на всех празднествах у них одинаковы и совершаются так: жертвенное животное ставят со связанными передними ногами. Приносящий жертву, стоя сзади, тянет за конец веревки и затем повергает жертву на землю. Во время падения животного жрец взывает к богу, которому приносят жертву. Затем он набрасывает петлю на шею животного и поворотом палки, всунутой в петлю, душит его <…>. После того как жертва задушена, обдирает шкуру и приступает к варке мяса» (Hdt. IV, 60). Итак, последовательность действий, непосредственно направленных на жертвенное животное, такова: сначала ему «выключают» передние ноги, чтобы оно не могло сопротивляться (стреноживание коня), затем рывком веревки его заставляют упасть на согнутые передние ноги, после этого животное душат петлей, накинутой на шею; потом с него сдирают шкуру и приступают к приготовлению жертвенного мяса. В описанном Геродотом случае в жертвоприношении участвуют два человека (речь идет об обычном, широко распространенном виде жертвоприношения) — приносящий жертву простой скиф и жрец, причем каждое конкретное действие над жертвенным животным совершается всегда силами одного из участников жертвоприношения, чем и обусловлена необходимая очередность этих действий.

В центральной сцене фриза представлены все перечисленные Геродотом этапы жертвоприношения с той разницей, что на фризе изображено жертвоприношение, совершаемое от имени аристократа (или даже царя) и исполняемое силами его многочисленных подчиненных; поэтому целый ряд действий производится почти одновременно, и необходимые результаты достигаются несколько иным способом, чем это описано у Геродота. У некоторых скифов на фризе в сжатых кулаках сохранились обрывки серебряных проволочных нитей, некогда изображавших арканы. И если мысленно на центральной сцене соединить руки скифов, натягивающих арканы, с соответствующими частями тела кобылицы, то станет понятна странная поза лошади с расползающимися ногами, с пригнутой к земле передней частью тела, беспомощно опущенной головой и приоткрытым ртом. Крайний слева, бородатый скиф оттягивает арканом переднюю правую ногу кобылицы вперед, тогда как стоящий справа от нее, позади, безбородый скиф оттягивает переднюю левую ногу назад, заставив ее беспомощно согнуться в коленном и голеностопном суставах. Благодаря такому беспомощному положению кобылицы третий скиф, стоящий перед головой лошади, получил возможность накинуть ей на шею аркан, чтобы задушить ее. Следы проволочного аркана сохранились на изображении в виде маленькой дырочки под шеей кобылицы, у самого основания головы (Артамонов 1966: табл. 174). Изо рта лошади вырывается предсмертный хрип. В это время четвертый, крайний справа, бородатый скиф (композиционно относящийся к этой же сцене) приготовился к следующему этапу жертвоприношения. У этого скифа, единственного из всех изображенных на фризе, обнажены правая рука, плечо и правая половина груди, с которых скинута свисающая куртка, ноги его босы. Он явно приготовился к некоему энергичному действию правой рукой, при котором ему придется упираться ногами. Таким действием, безусловно, является следующий из описанных Геродотом этап жертвоприношения, трудоемкая операция по снятию шкуры, при которой усиленно действуют ногами и руками (особенно правой), пачкая их при этом в крови. К сожалению, кисти рук этого скифа обломаны, и мы не знаем, что в них находилось. Весьма вероятно, что в правой руке он держал нож и затачивал его на точильном камне, находившемся в левой руке.

Подобная трактовка центральной сцены фриза раскрывает осмысленность и законченность всей его композиции. Опираясь на «расшифрованную» систему сцен на фризе, можно обратиться к другим изображениям, в первую очередь к главным, находящимся на центральной вертикали лицевой части. Как явствует из приведенного выше текста Геродота, жертва всегда приносилась какому-то одному конкретному богу. Поэтому естественно искать на этом сосуде следы присутствия божества. Возможно, одной из его ипостасей является барельефное изображение оленя, терзаемого клювами грифонов в верхней части тулова сосуда; однако это изображение не позволяет конкретизировать имя и функции искомого божества. Поэтому более плодотворным представляется обращение к расположенному под центральной сценой фриза изображению головы «фантастического» коня со своеобразным «воротником» (который можно понимать и как сияние) и двумя расправленными крыльями (рис. 35).

Думается, что можно назвать даже имя изображенного здесь божества. Геродот сообщает имена ряда скифских божеств, каждому из которых для пояснения его функций он приводит имя близкого ему «по кругу обязанностей» греческого бога. При этом он утверждает: «Этих богов признают все скифы, а так называемые царские скифы приносят жертвы еще и Посейдону. На скифском языке <…> Посейдон называется Фагимасад» (Hdt. IV, 59). На первый взгляд подобное утверждение Геродота кажется странным: каким образом коневоды и степняки могли иметь «национальное» божество, аналогичное морскому богу Посейдону? Однако это сомнение легко устранимо: известно, что функция морского божества является отнюдь не древнейшей в «биографии» Посейдона. Изначально этот бог был тесно связан с сушей (о чем говорит его эпитет «колебатель земли») и являлся покровителем скотоводства, в особенности коневодства, причем сам мыслился в образе огромного небесного жеребца, в виде которого он и представал перед своими возлюбленными — Деметрой, Меланиппой и Медузой. Рождались от него зачастую также жеребцы. Так, Медуза родила от Посейдона крылатого коня Пегаса. И конечно, именно эту, древнюю функцию Посейдона имел в виду Геродот, когда сопоставлял его с национальным божеством царских скифов Фагимасадом.

Правда, перед греческим мастером, видимо знакомым с принятой аналогией Фагимасад — Посейдон и пытавшимся в IV в. до н. э. изобразить Фагимасада в традициях и нормах греческого искусства, стояла трудная задача: в классическую пору Посейдон не изображался в виде жеребца. Однако в непосредственном мифологическом окружении Посейдона имелись существа, сохранившие в своей иконографии V–IV вв. до н. э. следы его «конской» природы: сын Посейдона конь Пегас, обязательным атрибутом которого являются крылья, и морской конь, возящий колесницу Посейдона, — гиппокамп, атрибутом которого является своеобразный плавникоподобный «воротник» вокруг шеи. На базе этих образов, производных от древнего Посейдона-жеребца, греческий мастер и воссоздал облик божества царских скифов, покровителя коневодства, жеребца Фагимасада — Посейдона, которому приносится в жертву прекрасная кобылица.

Неслучайность возникновения нового, «эллинизированного» образа скифского божества в греко-скифском искусстве IV в. до н. э. подтверждается одной важной аналогией — изображением на выступе ножен меча из кургана Куль-Оба, погребального комплекса, по ряду признаков наиболее близкого Чертомлыку. Если на выступе ножен из самого Чертомлыка представлен вариант древней сцены терзания оленя — терзание грифоном головы самца лани, то на ножнах меча из Куль-Обы сцена терзаемого грифоном и львом оленя перенесена на саму поверхность ножен (рисунок, 5), а их выступ, отводимый обычно под «главное» в мифологическом смысле изображение, украшен фигурой морского коня гиппокампа со своеобразным «воротником» вокруг шеи (рис. 34; 36). Среди бляшек Куль-Обы, изображавших скифских богов и скифские обычаи, имеются также фигуры гиппокампа и Пегаса.

Два других краника на чертомлыцком сосуде оформлены в виде двух головок львов. Напомним, что хищник кошачьей породы занимает важное место в скифской мифологии и что представители «хищного» начала, обычно по двое, окружают в сценах терзания представителя «мирного» начала. Правда, здесь эти образы занимают подчиненное положение и, возможно, воспринимались в античности как обычное оформление места слива жидкости.

Пятилепестковая розетка над головой божественного коня, не связанная непосредственно с системой растительного орнамента на тулове, может восприниматься как вариант солярного знака, указывающего на солнечную природу Фагимасада, что подтверждается свидетельством Геродота о наличии верховного бога в виде коня-солнца у связанных со скифами в культурном и историческом отношении массагетов. Наличие только трех кранов на тулове сосуда (тогда как на оборотной стороне оставалось свободное место для четвертого), вероятно, связано с особым значением «священного» числа три и перекликается с сообщением Лукиана Самосатского о том, что при заключении перед лицом богов священного союза кровного побратимства в этот союз могли вступать не более трех человек, выпивая при этом, по Геродоту, вино, предварительно смешанное в большом сосуде с каплями крови побратимов.

На основании всего вышеизложенного мы вправе предположить, что чертомлыцкая амфора использовалась не в обыденной обстановке (во время любой трапезы), а лишь в особых, торжественных случаях, связанных с заключением неких союзов и совершением неких обрядов, когда вино (или вино с примешанной кровью?) лилось как бы из уст божества, присутствующего при неком торжестве или обряде скифов царских. Неслучайность членения тулова чертомлыцкой амфоры на три части (верхнюю, среднюю и нижнюю, каждая из которых связана с определенной системой образов) подтверждается повторением этой трехчленности на вещи совершенно иной формы — пекторали из Толстой могилы. Не исключено, что эта трехчленность является отражением некоего представления о трех мирах — одном земном и двух неземных.

Пектораль из Толстой могилы и великие женские божества Скифии[77]

В настоящей статье вниманию читателя предлагается гипотеза, раскрывающая смысл системы изображений на пекторали из Толстой могилы. Автор стремился рассмотреть исследуемую вещь на широком фоне аналогий и сопоставлений в рамках греко-скифского и скифо-сибирского искусства с привлечением письменных свидетельств о религии и мифологии этих историко-культурных областей, а также Переднего Востока и индо-иранского мира. Если предлагаемая интерпретация изображений пекторали и нуждается в дополнительных аргументах в ее пользу, то намеченная в статье система ассоциаций, как мы надеемся, сама по себе может вновь привлечь внимание специалистов к одному из центральных образов религии и мифологии скифов и их соседей. При этом автор не стремится реконструировать некую идеальную и абстрактную «модель» скифской мифологии, являющуюся проявлением общеиндоевропейской «модели», а пытается приблизиться к пониманию конкретной скифской мифологии, в чем-то уникальной, вероятно, как и всякая «живая мифология», внутренне не столь уж стройной, дублирующейся в отдельных элементах и изменяющейся во времени.

Рисунок 38. Изображение женского божества под ручкой серебряного блюда из чертомлыцкого кургана

Рисунок 39. Пектораль из Толстой могилы

Рисунок 40. Центральная сцена верхнего пояса пекторали из Толстой могилы

Рисунок 41. Бляха поясная: сцена под деревом (пара). V–IV в. до н. э. Россия. Золото, литье. Сакская культура. Сибирская коллекция Петра I. Инв. № Си-1727.1/162. Фото В. М. Теребенина © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2018

Рисунок 42. Схема размещения вещей в центральном погребении Толстой могилы: I — входная яма; II — дромос; III — погребальная камера; IV — грабительский ход. Вещи в погребальной камере: 1 — подтоки копий и дротиков; 2 — золотые бляшки; 3 — следы поножей; 4 — обломки панциря; 5 — рукоятка ножа; 6 — первый колчанный набор наконечников стрел; 7 — втулка булавы; 8 — второй колчанный набор наконечников стрел; 9 — остатки черепа основного покойника; 10 — пластинки пояса. Вещи в дромосе: 11 — третий колчанный набор; 12 — обломки ножа; 13 — пластинки пояса; 14 — меч; 15 — детали нагайки; 16 — пектораль; 17 — четвертый колчанный набор наконечников стрел; 18 — трехручная амфора; 19 — железный черпак (?); 20 — остатки человеческого скелета (кости ног и торса); 21 — светильник (?) в виде котла; 22 — бронзовый лутерий

Пектораль из Толстой могилы среди близких ей по времени и месту нахождения вещей имеет две несомненные аналогии. Первая, «формальная», аналогия — сходная по форме (а частично и по технике исполне-ния) золотая пектораль из погребения женщины (как полагают, жрицы богини Деметры) в одном из склепов Большой Близницы. Вторая, не столь прозрачная, но не менее важная аналогия — серебряная с позолоченными изображениями Чертомлыкская амфора, на тулове которой размещены три горизонтальные пояса изображений, по стилю и составным элементам аналогичных трем поясам изображений на исследуемой пекторали. Различия в форме и практическом назначении обоих предметов еще более подчеркивают поразительное сходство систем имеющихся на них изображений, наталкивающее на мысль о существовании некой общей для обоих предметов схемы построения и соотнесенности различных образов, повторяющихся в греко-скифских изделиях[78]. Сакральное значение подобных изделий доказывается нахождением их в погребениях, употреблением при их изготовлении «священного» у скифов золота, а также для одних — сакрализованностью в рамках скифской мифологии и эпоса самого класса объектов, к которому они относятся («большой сосуд», «сосуд для питья», меч и лук с колчаном), для других — нахождением подобных предметов в безусловно жреческих погребениях (пектораль из Большой Близницы).

Отправным пунктом для понимания семантики изображений на пекторали является предложенное и подробно аргументированное нами в специальной работе прочтение всей системы изображений на Чертомлыкской амфоре[79], которое сводится к следующему.

На фризе, расположенном на плечиках амфоры, представлена система взаимосвязанных сцен, посвященная теме, которую можно условно определить как «жизнь и назначение скифских лошадей». Последовательно и симметрично, развиваясь и усложняясь от оборотной стороны амфоры к лицевой (центральной), огибая амфору слева и справа, располагаются следующие сцены: № 1, 2 (каждая) — один, свободно пасущийся жеребец; № 3, 4 — поимка жеребца скифом; № 5, 6 — жеребцы, уже укрощенные человеком; и, наконец, № 7 — узловая сцена, где изображена кобылица, приносимая в жертву божеству и окруженная четырьмя скифами, совершающими этот обряд. Эта сцена отнюдь не буквально соответствует описанию подобного обряда у Геродота (IV, 60), как это считает Е. Е. Кузьмина (Кузьмина 1976)[80], а воспроизводит определенные действия, приводящие к достижению тех же, что и у Геродота, последовательных результатов в процессе жертвоприношения. Так, рассказу Геродота о стреноживании коня с последующим рывком веревки назад (с целью «отключить» передние ноги и привести животное в беспомощное состояние) на амфоре соответствует сцена растягивания двумя скифами двух передних ног коня в разные стороны; удушению, следующему за падением животного и производимому, по Геродоту, жрецом с помощью петли и палки, на амфоре соответствует сцена одновременного с растягиванием ног душения веревкой, производимого молодым безбородым скифом. Особенно интересна фигура крайнего справа, четвертого в этой сцене скифа: у него, единственного из всех восьмерых скифов, на фризе куртка частично снята, так что обнажены правая рука и плечо; обнажены у него и ступни, а взгляд обращен на некий предмет (или предметы), который он, видимо, держит в руке (кисти рук не сохранились). Фигуру эту можно интерпретировать как изображение скифа, приготовившегося к трудоемкой операции снятия ножом шкуры животного и приготовления жертвенного мяса, операции, которая должна была, по Геродоту, следовать за удушением животного и требовала, судя по этнографическим параллелям, энергичных действий правой рукой, погружавшейся до плеча во взрезанную тушу животного.

Прямо по центральной оси сосуда, над сценой жертвоприношения кобылицы, располагается в верхнем горизонтальном поясе сцена терзания оленя двумя грифонами, которую мы склонны рассматривать в ряду намечающихся в скифском искусстве еще на рубеже VII–VI вв. до н. э. и развивающихся далее в скифо-сибирском «зверином стиле» и в произведениях греко-скифского искусства тем «благого терзания», связанных с мифологизированными представлениями о вечной и необходимой смене солнца и луны, дня и ночи, тепла и холода, жизни и смерти.

На той же центральной оси, прямо под сценой жертвоприношения, находится кран для излияния наполнявшей амфору жидкости, оформленный в виде головы коня, окруженной плавникообразным воротником, крыльями и помещенной над головой пятилепестковой розеткой, которая не связана с остальными элементами растительного орнамента, покрывающего все тулово сосуда ниже плечиков. Эту голову мифического коня мы рассматриваем как греческую интерпретацию образа того божества, которому из всех скифов поклонялись лишь царские, — бога Фагимаса-да, аналогичного греческому Посейдону — покровителю коневодства (Hdt. IV, 59). Для воплощения животнообразного облика этого божества (у скифов VI в. до н. э. изображавшегося, вероятно, наряду с другими, близкими по функциям богами, и в виде летящего в позе сакрального возлежания оленя, иногда окруженного клювами и хищниками, а иногда — растительными мотивами) греческий мастер использовал иконографию двух мифических коней, теснейшим образом связанных с Посейдоном и сохранявших еще в IV в. до н. э. (и позднее) все признаки древней «конской» сущности этого бога, некогда представлявшегося в виде жеребца, т. е. иконографию коня Пегаса, сына Посейдона и Медузы, обычно изображавшегося крылатым, и морского коня гиппокампа, обычным признаком которого являлись плавникообразный гребень и воротник. Розетка над головой указывает на солярный (или шире — небесный) аспект в мифологии этого божества и перекликается с сообщением Геродота о связи коня с божеством-солнцем у родственных скифам массагетов (Hdt. I, 216)[81].

Систему растительного орнамента, вырастающего из оформленной акантовыми листьями завязи у ножки амфоры, имеющего в центре мифического коня и завершающегося наверху пальметкой и двумя симметрично сидящими птицами голубиной породы, очень соблазнительно трактовать (особенно учитывая трехъярусность изображений амфоры, наталкивающую на мысль о трех мирах индоевропейской мифологии) как изображение мирового древа — сакрального образа мира. Однако мы остереглись бы от подобных, модных в последнее время сопоставлений, если бы правомерность их не подтверждалась изображениями на другом предмете, найденном вместе с Чертомлыкской амфорой и образующем вместе с ней единый уникальный комплекс ритуальной посуды, — на известном серебряном блюде из Чертомлыка.

Предложенное нами прочтение системы изображений на амфоре как проигрываемой на трех разных уровнях темы культа бога — покровителя коневодства (и, видимо, солнечного бога) Фагимасада (наверху — «благое страдание», вечное умирание как залог вечного омоложения, внизу — «божество в силе», в центре благих образов и символов, изливающее благостыню, посередине — земное приношение в жертву кобылицы богу-жеребцу) наталкивается на одно существенное возражение: сосуд, связанный с культом типично мужского божества, оказывается найденным в самом богатом, но, безусловно, женском погребальном комплексе центральной могилы Чертомлыка. Однако это возражение снимается наличием в этом же комплексе уже упомянутого огромного серебряного с позолоченными деталями блюда, под обеими ручками которого имеется изображение вырастающей из такого же, как на амфоре, акантового трилистника обнаженной женской полуфигуры, придерживающей поднятыми руками головной убор типа калафа, обычный на изображениях Деметры, а иногда и других богинь греческого пантеона (в данном случае верхняя часть этого головного убора трактована как выгнутый кверху полумесяц) (рис. 38). В стороны от акантовой завязи развивается система растительного орнамента, родственного орнаменту амфоры, с подобными же спиральными завитками и бутонами и растущими вверх двумя 12-лепестковыми розетками. Книзу от акантового трилистника идут растительные побеги, которые в данном случае более всего напоминают схематическое изображение пучка корней, уходящих под землю (Толстой, Кондаков 1889: 109–110, рис. 98).

Амфора, блюдо и лежавший в нем черпак с ручкой в виде собачьей головы представляют собой комплекс ритуальной посуды, посвященной совместному культу пары божеств — Фагимасада и некой великой женской богини, связанной с культом растительных и плодоносящих сил природы. Какое-то отношение к этому культу имела погребенная в этой же камере центральной могилы Чертомлыка женщина, одежда которой была украшена бляшками с изображением (по довольно согласному мнению исследователей) верховной общескифской богини Табити-Гестии — божества очага и в особенности царского очага.

По иным изображениям Табити известно, что ее атрибутом, кроме священного огня, было зеркало с ручкой, подобное тем зеркалам, одно из которых имелось в руках погребенной в Чертомлыке женщины, а другое лежало в центре соседней с погребальной камерой «кладовой», на стенах которой висели украшенные золотом женские культовые головные уборы и одежды. Поскольку Табити, по свидетельствам греческих авторов, была верховной богиней всех скифов, не имеющей мужского божественного партнера, то возможна следующая реконструкция культовой ситуации в рассмотренном погребении Чертомлыка: здесь была похоронена жрица верховной богини Табити, под покровительством которой происходил «священный брак» между «национальным» небесным божеством скифов царских Фагимасадом и какой-то богиней земных плодоносящих сил; краник амфоры в виде головы мифического коня находился как раз над краем серебряного блюда, и, вероятно, излияние освященной влаги из уст коня в украшенный женскими изображениями таз символизировало брачное слияние двух божеств.

Видимо, с культом этой пары божеств связаны и другие детали погребального комплекса центральной могилы Чертомлыка. Напомним, что на глубине 6,5 м от вершины насыпи кургана было обнаружено «не менее 250 уздечек» и «более 260 бронзовых наконечников стрел» (Толстой, Кондаков 1889: 107; Артамонов 1966: 46), т. е. мы имеем здесь дело с остатками тризны, где символически с вождем было захоронено свыше 250 коней, символизируемых уздечками (Hdt. IV, 72), и, вероятно, равное число всадников, символизируемых стрелами (Hdt. IV, 81), что подчеркивает ярко выраженный «всаднический» характер главного мужского божества царских скифов. Однако стрелы в сочетании с колчаном, луком и ножом имели и иной, особый смысл в погребальном обряде Чертомлыка. Напомним, что в двух богатых мужских погребениях в первой камере центральной могилы и в погребении главного конюха около конских захоронений имелись не только колчаны со стрелами (и, следовательно, луки) и ножи, но и иное оружие — мечи или копья, а в одном случае — детали нагайки. Рядом же со скелетом, лежавшим в той же камере, что и «царица-жрица», и принадлежавшим слуге (или служанке), из оружия были обнаружены только нож и стрелы[82]. В четвертой камере, где, видимо, хранилась женская утварь и одежда (в центре находилось зеркало, ложка и ларец, вокруг — золотые бляшки, подвески и детали женских головных уборов), также лежали останки человека, вооруженного лишь ножом и колчаном со стрелами. Столь бедное вооружение в обоих случаях можно было бы объяснить социальным положением охраняющих «царицу» и «кладовую» слуг, однако еще в одной, третьей камере были обнаружены находки, позволяющие думать об особом, культовом смысле столь ограниченного набора вооружения. В камере, которую «охраняла» убитая собака, были найдены медный котел, глиняные амфоры, остатки ковра и множество золотых деталей от одежд и женских головных уборов. Здесь же находилось несколько кучек бронзовых наконечников стрел со следами кожаных колчанов и рядом с ними 5 ножей, вероятно представлявших пять уже знакомых комплексов (лук и нож), а у стен стояло около 350 стрел (Толстой, Кондаков 1889: 112–113; Артамонов 1966: 48–49).

Таким образом, можно отметить, что весь комплекс Чертомлыка говорит об особо подчеркнутом здесь значении конского культа, связанного с мужским божеством, и о каком-то особом значении, которое придавалось луку со стрелами и, главным образом, комплексу «колчан — нож», в системе обрядности, связанной с женским погребением и «кладовыми».

Возвращаясь к сопоставлению амфоры и таза, приходится констатировать, что включение изображений как конской головы, так и женской полуфигуры в систему сходного растительного орнамента (причем к изображению коня явно добавлены символы небесного начала — розетка над головой, вершина древа, птицы, а к изображению женщины — признаки хтонических связей — корни) делает весьма вероятной трактовку всей системы образов на амфоре как сакрализованной картины мира, центром которого является мировое древо, а центром древа — божество: реконструируемый филологами образ мирового древа чаще и теснее всего связан с образом женщины, а затем — с образом коня (Топоров 1974: 35–39, 69; Иванов 1974: 75–138).

Правомочность предлагаемых сопоставлений подтверждается известным конским налобником из Большой Цимбалки, где имеется изображение родственного чертомлыкскому женского божества. Это родство выражается в наличии поясной женской фигуры, калафа на ее голове, вырастающих из головы и тела растительных побегов и спиральных завитков, а также в идущем вниз пучке корней. Пальметка наверху композиции сближает изображение на налобнике с изображением «древа» на Чертомлыкской амфоре. Новыми, по сравнению с Чертомлыком, являются зооморфные элементы этого женского божества — вырастающие из бедер головы рогатых львиноголовых грифонов, которых богиня властно держит за рога, головы орлиных грифонов, расположенные ниже, и, наконец, две змеи, спускающиеся ниже корней. В целом можно сказать, что изображение на конском налобнике из Цимбалки представляет собой самое полное из известных нам в изобразительном искусстве древности воплощение реконструированного лингвистами и филологами древнего индо-арийского образа мирового древа, тождественного образу великой женской богини, заместителем которой чаще всего выступает конь.

Заметим попутно, что весьма распространенная трактовка изображения на налобнике как змееногой богини — прародительницы скифов является недостаточно широкой. Во всяком случае многие элементы этого образа не вмещаются в рамки известной иконографии девы-змеи, упомянутой Геродотом (IV, 9). Точнее будет сказать, что мы имеем здесь дело с синкретическим образом женского божества, покровительствующего растительным и животным формам жизни, но, вероятно, связан-ным и с верхним, небесным миром, т. е. с чем-то весьма близким «potnia theron» — «хозяйке зверей», изображения которой, генетически тесно связанные с образами подобных «великих богинь» Переднего Востока (Астарта, Атаргатис, Кибела), встречаются в искусстве греческой архаики. По мнению некоторых исследователей, образы типа «potnia theron» являются воплощением нерасчлененного представления о целом круге хтоническо-небесных греко-азиатских божеств (Афродита, Артемида и другие подобные богини) (Christou 1968).

Иконография и, вероятно, мифологическое содержание образов подобных богинь изменялись во времени и в пространстве, хотя некое сущностное ядро оставалось неизменным. В степной Скифии, севернее Перекопа, этот образ стоит в связи с упоминаемой источниками богиней земли и воды Апи (Nyberg 1938: 254, 379), а также с совпадающей с ней, по мнению некоторых исследователей, но отличаемой от нее в источниках богиней-прародительницей, дочерью реки Борисфена (Hdt. IV, 5), и ее греческим аналогом — змеедевой, живущей в низовьях Борисфена (Hdt. IV, 9). Мы убеждены, что соотношение очерченного выше образа с Аргимпасой — Афродитой Уранией достойно исследования, особенно если учесть хтонические, зооморфные и небесные элементы в культе ее передневосточного аналога — Астарты-Ашеры-Атаргатис, хорошо знакомой и скифам и грекам. Культ Аргимпасы, усилившийся за счет влияния переднеазиатских культов, был, по свидетельству Псевдо-Гиппократа, более всего свойственен именно скифам царским и, таким образом, Аргимпаса — Афродита Урания — Атаргатис также могла составить культовую пару «национальному» мужскому божеству скифов царских — Фагимасаду.

Думается, что следует обратить внимание и на скифскую легенду, изложенную Диодором (D. Sic. II, 43), использовавшим уникальные источники по древнейшей истории Скифии и Боспора, повествующую о том, что еще до прихода скифов в Северное Причерноморье с востока их верховное божество (у Диодора — «Зевс») вступило в брак со змеедевой — дочерью земли, от чего произошли скифы, разделившиеся позднее на собственно скифов, массагетов и саков. Не исключено, что в данном случае под Зевсом подразумевалось «национальное» божество пришедших с востока царских скифов — Фагимасад, солярная и конская природа которого роднит его с верховным божеством массагетов.

Уже в Крыму в иконографии интересующего нас женского божества появляются новые, специфически «крымские» черты. Мы имеем в виду чрезвычайно близкий к Чертомлыку по времени и составу инвентаря комплекс Куль-Обы. Здесь, на выступе ножен меча, мы встречаем не обычное изображение оленя, окруженного растительными мотивами или нацеленными клювами (Мельгунов, Келермес, VII в. до н. э.) или терзаемого грифоном (Чертомлык, IV в. до н. э.), а выполненное в традиции греческого искусства изображение гиппокампа — морского коня Посейдона. Видимо, эллинизированный образ древнего скифского божества Фагимасада все более импонировал эллинизирующемуся сознанию скифской аристократии. Важно отметить, что в Куль-Обе найдены бляшки и с изображением Табити. В том же склепе были обнаружены бляшки, изображающие богиню в калафе, с львиноголовыми рогатыми грифонами над плечами, змеями и орлиными (?) грифонами, вырастающими из бедер. Таким образом, налицо усиление зооморфных и утрата растительных элементов в иконографии этого «змееногого божества». Однако наиболее любопытным представляется то, что в левой руке это божество держит бородатую мужскую голову (Артамонов 1966: табл. 208, 230), что ясно сближает его с древним местным, таврским, культом Девы, которой приносились в жертву головы пленников, а также с распространенным в Крыму культом Артемиды Таврополы и Ифигении и с каким-то образом связанным со всеми предыдущими культом Девы — покровительницы Херсонеса. Предположение о влиянии на этот образ сугубо крымских (местных и принесенных греками) культов богинь, требующих человеческих жертв, подкрепляется тем, что единственные полные аналогии куль-обским бляшкам были обнаружены в греческом склепе конца IV в. до н. э. под крепостной стеной Херсонеса (Гриневич 1926: 10–40, рис. 17).

В связи с этим следует упомянуть о том, что древнейший след внедрения культа некой великой греко-переднеазиатской богини в систему мифологического мировоззрения причерноморских варваров мы имеем в изображении крылатого женского божества, исполненном рукой греческого (или малоазийского?) мастера на «скифском» зеркале и ритоне из келермесских курганов начала VI в. до н. э. Безусловно, это — одна из богинь, родственных «хозяйке зверей» греческой архаики. Отождествление этих изображений с малоазийской Кибелой, проведенное М. И. Максимовой (Максимова 1954, 1956), до сих пор не вызывало возражений, но, пожалуй, стоит считаться с тем, что Кибела, как правило, не изображалась крылатой, в то время как крылья встречаются на архаических или подражающих им изображениях Артемиды — «хозяйки зверей» (Paus. V, 19, 5)[83]. Впрочем, для нас в рамках данной статьи важным представляется лишь то, что на ритоне богиня держит за передние лапы крылатых орлиноголовых грифонов — сюжет, имеющий известное развитие в дальнейшем.

Также на «азиатской» стороне Боспора Киммерийского, но уже в пределах греческого в своей основе Боспорского царства и в более позднее время (IV в. до н. э.) возникли захоронения в кургане Большая Близница. Женские захоронения в этом кургане давно и с достаточным основанием считают захоронениями жриц богини Деметры, хотя так же давно раздаются голоса, предлагающие считать их жрицами Афродиты Апатуры Урании, в пользу его приводятся известные свидетельства Страбона (Str. XI, 2, 10) и фрагменты посвятительных надписей (Ростовцев 1913: 17; Гайдукевич 1949: 201, 202, 212–214, 288–289).

Если последнее предположение имеет под собой основания, то и здесь, на азиатской стороне полуварварского по населению Боспорского царства, мы встречаемся с божеством, не только родственным по своей сути Великой богине (или богиням) Скифии, но и именуемой одним из ее имен — Афродита Урания — с соответствующими античными и передневосточными ассоциациями (в частности, Геродот именует Афродитой Уранией главное женское божество родственных скифам персов, имея в виду, вероятно, Анахиту; см. Hdt. I, 131).

Среди различных воплощений образа великой боспорской богини (или богинь), встречающихся на разнообразных предметах, обнаруженных в склепах, особое значение для настоящей работы имеют встреченные в трех неограбленных женских погребениях жриц бляшки в виде крылатой богини в калафе. М. А. Артамонов был склонен рассматривать это изображение как вариант образа «змееногой богини-прародительницы» (Артамонов 1966: 70–71, табл. 308), трактуя идущие вниз от торса завитки как деградированные изображения змей. Однако вернее рассматривать упомянутые бляшки как схематизированное и упрощенное изображение того иконографического варианта женского божества (женщины-древа), который запечатлен на чертомлыкском блюде.

Проанализировав некоторые образы из неразграбленных погребений жриц Большой Близницы, можно утверждать, что, как бы ни именовалась богиня, в культе и мифологическом окружении ее имели место некото-рые элементы и образы, которые вряд ли могут быть объяснены исходя из классических эллинских канонов культа Деметры или культа Афродиты. Обратимся, например, к изображениям на калафе жрицы богини в склепе № 1 (1864 г.). Изображения эти обычно интерпретируются в соответствии со свидетельством Геродота как изображение боя аримаспов (или «молодых безбородых варваров») с грифонами. Однако все детали иконографии аримаспов или «молодых варваров»: и их «фригийский» костюм с клобукообразной шапкой, и их вооружение, в состав которого входят короткие мечи, боевой топорик и щит «пельта», и при всей уплощенности рельефов иногда различимые под мужской одеждой формы женской груди — все это позволяет определить указанные сцены как изображение боя амазонок с орлиноголовыми грифонами. Подобная интерпретация подкрепляется тем, что на одном фаларе из конской упряжи, положенной в этом же склепе, уже в чисто эллинской традиции изображен бой двух греческих воинов с амазонками. Наиболее же серьезным аргументом в пользу правильности предложенного прочтения сюжета на калафе является то, что именно тогда, когда был изготовлен калаф и совершено погребение в склепе № 1 (вторая половина IV в. до н. э.), в погребениях боспорян начинают появляться специально изготовлявшиеся в Аттике пелики, а несколько позднее (с рубежа IV–III вв. до н. э.) в погребения ставятся местные сосуды, подражающие аттическим, причем оба типа погребальной посуды украшены, как правило, различными вариациями одного сюжета: амазонки (конные или пешие), одетые и вооруженные подобно «молодым варварам» на калафе, сражаются с греками или — чаще — с такими же орлиными грифонами (или просто грифон, конь и амазонка изображаются рядом) (Кобылина 1951: 136 и сл.; Книпович 1955: 367, 377, 380–385).

Таким образом, на калафе так называемой жрицы богини Деметры мы находим отнюдь не случайные сцены, а изображение некоего «женского воинства» какой-то великой богини, ведущей борьбу с грифонами, символика которых многозначна, но в скифском мире в основном сводится к олицетворению мужских божеств, связанных с темой «благого терзания», смерти, ночи, месяца и т. д. В античной мифологии амазонки не являются спутницами ни Деметры, ни Афродиты, но зато иногда изображаются как участницы охоты Артемиды; зафиксирована также связь амазонок с культом знаменитой многогрудой Артемиды Эфесской.

Важно отметить, что в составе убора этой же жрицы имеются еще две вещи, на наш взгляд относящиеся к «амазонской» теме. Это два браслета, на концах которых изображено существо, сочетающее в себе подчеркнутые признаки льва (густая грива) и львицы (выраженные соски) (Артамонов 1966: табл. 279). При прекрасно разработанной иконографии льва и львицы в античном искусстве вряд ли можно рассматривать как случайность появление четырех таких «монстров» на концах двух браслетов в том же комплексе, где найдены единственные в Северном Причерноморье выполненные в золоте изображения амазонок. Думается, что полульвы-полульвицы на браслете — это своеобразное воплощение греческим мастером в традициях «звериных» образов варварского Причерноморья представления об «амазоническом», андрогинном начале, видимо присущем культу женского божества Большой Близницы (как и ряду великих малоазийских богинь).

Во втором по богатству склепе Большой Близницы (№ 4, 1968 г.) было обнаружено погребение женщины, также являвшейся жрицей какого-то божества, имевшего отношение к элевсинскому культу. Наиболее интересным предметом, происходящим из этого погребения, является уже упоминавшаяся пектораль — луновидное шейное украшение, на котором между двумя перевитыми шнурами в один ряд расположены изображения баранов и козликов, резвящихся среди условно переданной растительности и с обеих сторон окаймленных изображениями собак, преследующих зайцев. Таким образом, начав с анализа Чертомлыкской амфоры и установив ее связь с женским погребением и культом пары великих божеств, женского и мужского, мы проследили различные воплощения образа великого женского божества в изделиях греко-скифского ювелирного искусства Северного Причерноморья, заключив свой обзор пекторалью из погребения жрицы в Большой Близнице.

Итак, имеется по крайней мере одна линия ассоциаций, объединяющая обе вещи, аналогичные исследуемой пекторали из Толстой могилы, что как будто дает возможность перейти к анализу последней и разгадке смысла ее изображений. При расшифровке всей системы изображений на пекторали мы опираемся в первую очередь на отличающиеся наибольшей конкретностью содержания сцены из верхнего пояса изображений, аналогичные по стилю и, в какой-то мере, по сюжету сценам на фризе Чертомлыкской амфоры. Поэтому, прежде чем перейти к анализу пекторали, необходимо очертить круг вещей, которые образуют стилистическое единство с Чертомлыкской амфорой и пекторалью, и определить некоторые особенности этого круга вещей.

Исходя из указанного выше принципа, мы объединяем в одну группу следующие вещи с изображениями в стиле «этнографического реализма»: Чертомлыкскую амфору, сосуд с изображениями скифов из Куль-Обы, сходный сосуд из Частых курганов (под Воронежем), чашу из кургана «Гайманова могила» и пектораль из Толстой могилы. К этим крупным предметам, украшенным взаимосвязанными сценками из скифской жизни, примыкают стилистически близкие изображения на других предметах и бляшках из этих же и некоторых других одновременных погребений Скифии. Легко заметить, что в очередную группу вещей мы не включили гребень, горит и чашу из бокового погребения Солохи, обычно рассматриваемые в едином комплексе с названными. Не отрицая несомненной близости их к выделенной нами группе вещей и не отказываясь от их привлечения в качестве аналогий, мы, однако, хотели обратить внимание на следующие главные различия между двумя группами.

1. Вещи выделенной группы происходят из погребений, относящихся ко времени около середины IV в. до н. э. или несколько ранее, в то время как боковое захоронение Солохи по ряду признаков (амфоры, встречающиеся в комплексах конца IV — начала III в. до н. э., наличие эллинистического «гераклова узла» на гривне, поразительное сходство поз варваров на солохском горите и на сидонском саркофаге конца IV в.) следует датировать не ранее последней трети IV в. до н. э.

2. На вещах выделенной группы изображены скифы, занятые мирными занятиями, позы их просты и естественны. На всех вещах «солохской» группы изображена напряженная борьба между различными сильными противниками, позы часто являются воспроизведением того или иного штампа «героической позы», принятой в синхронном греческом искусстве.

3. Кроме этого, можно указать на ряд стилистических и иконографических моментов, разделяющих обе группы вещей.

Изображения варваров на предметах, выделенных нами в особую группу, характеризуются рядом признаков, из которых отметим следующие:

а) внешний бытовизм сцен, точная передача деталей жизни, интерес к передаче возрастных признаков, грубоватый «психологизм», тенденция к изображению скифов как простых, естественных «детей природы»;

б) замаскированность подразумеваемого мифологического или сакрального содержания сцен и композиций внешним «бытовизмом» (Чертомлык, Куль-Оба, Воронеж); минимум деталей и предметов, отсутствие фантастических персонажей и сакральных символов в самих сценах;

в) отсутствие изображений скифских женщин. Присутствие сакрализованного женского начала либо подразумевается (Куль-Оба, Воронеж), либо определяется нахождением вещи в женском погребении (Чертомлык, Куль-Оба), либо подчеркивается изображением женского божества на сопутствующих предметах (Чертомлык, Куль-Оба).

После этих предварительных замечаний обратимся непосредственно к исследуемой вещи (рис. 39) и, учитывая опыт расшифровки изображений Чертомлыкской амфоры, начнем с рассмотрения центральной сцены верхнего пояса. По первому впечатлению всем сценкам этого пояса можно дать общее название «Скифы среди весеннего плодоносящего стада». Центральная группа изображает двух скифов, обнаженных до пояса и шьющих из шкуры (вероятно, овчины) куртку шерстью наружу (рис. 40). В руке у правого скифа, судя по положению пальцев и остатку нити, безусловно, была игла; с меньшей вероятностью можно предположить, что иглу держал и второй скиф; колчан с луком правого скифа лежит у его левой ноги; колчан с луком левого скифа висит между ним и его партнером, прикрепленный к верхней жгутообразной трубке пекторали. Лица и позы скифов переданы живо и естественно, и сценку вполне можно было бы трактовать как бытовую, если бы не ряд содержащихся в ней не сразу замечаемых странностей, выделяющих ее среди других изображений на пекторали и близких ей по стилю вещах.

1. Скифы заняты шитьем. Судя по археологическим данным, сообщениям античных авторов о быте родственных скифам аланов (Amm. Marc. XXXI, 2, 10), по этнографическим параллелям, шитье считалось у скифов женским занятием и уж во всяком случае не могло рассматриваться как важное и достойное изображения занятие свободных скифов. Поэтому остается либо предположить, что на центральной сценке изображены представители скифских социальных «низов», полузависимые пастухи (что, на наш взгляд, исключено), либо здесь изображены свободные (а вероятно, и знатные) скифы, занятие которых шитьем имеет особый, тайный смысл, понятный заказчику и зрителям.

2. Оба скифа обнажены до пояса. По данным письменных источников мы знаем, как боялись обнажения и его изображения родственные скифам персы. На других вещах выделенной группы греческие мастера старательно избегают изображения обнаженной натуры; даже когда скифы показаны за трудоемкими занятиями (ловля и жертвоприношение лошадей), тела их наглухо закрыты одеждой, а в единственном случае, когда обнажение было необходимо (Чертомлык), скиф, приготовившись к разделке туши кобылицы, ограничился обнажением ступней ног и снял куртку с правого плеча и руки, оставив, однако, прикрытой большую часть торса[84]. Помещенные на этом же поясе пекторали по сторонам от центральной сцены два других (безбородых) скифа заняты доением (операцией, более трудоемкой, нежели шитье), однако изображены одетыми. Поэтому остается предположить, что беспрецедентная в вещах выделенной группы обнаженность обоих персонажей имеет особый смысл, невыводимый из бытовых обстоятельств.

3. Лица обоих скифов безусловно старческие: у левого — большие отечные мешки под глазами (Мозолевский 1972), что также выделяет сценку из всего очерченного круга изображений скифов и, возможно, связано с другими «странностями» сцены.

4. Скифы шьют меховую куртку, аналогии которой среди имеющихся изображений скифской одежды мы не знаем. Наличие в нижней части куртки, с внешней стороны, полосы вертикальных рубчиков, видимо имеющих орнаментальный характер, позволяет думать, что куртка после изготовления не будет вывернута наизнанку, а предназначена для употребления мехом наружу. Множество этнографических параллелей говорят за то, что такая одежда из овчины мехом наружу часто имела культовое назначение.

5. Оружие обоих скифов представлено лишь колчанами с луками. На других подобных изображениях оружие либо висит на поясе, либо находится в руках, либо прислонено к сидящим скифам. На рассматриваемой сцене определенно выражена некоторая «отчужденность» оружия от действующих лиц. У правого скифа колчан лежит слева, соприкасаясь лишь с его ступней, у левого колчан с луком повешен над овчинной курткой, строго на центральной оси, проходящей через всю пектораль. Поскольку все окружение скифов подчеркивает их пребывание на открытом воздухе, то, с «бытовых» позиций, висящий посредине лук вообще трудно объясним.

Обратимся от «странностей» центральной сцены к «странностям» всего верхнего пояса изображений и постараемся показать, что здесь также существуют определенные соотношения образов, которые вряд ли могут быть объяснены стремлением мастера передать «реальные» бытовые сцены. Представляется странным, что главные действующие лица на сценках, окаймляющих центральную (люди и взрослые животные), обращены к ней своей тыльной стороной; действие как бы развивается в стороне от центральной сцены, подчеркивая ее особость и изолированность. Кроме того, расположенные рядом лошади, коровы, овцы и козы, кормящие детенышей и подвергающиеся доению, никак не могут быть изображением реального весеннего стада, поскольку весной у кочевников эти животные всегда пасутся раздельно. Так что речь может идти лишь о символическом изображении весеннего стада. Сам порядок представленных животных находит соответствие в сакральной иерархии жертвенных животных в иранской и в индийской мифолого-эпической традиции, как показывает, например, рефрен Гимна Ардвисуре: «сто коней, тысячу быков и десять тысяч овец» (Иванов 1974: 92).

На наш взгляд, среди сведений, сообщаемых о жизни, быте, обрядах и религии скифов, наиболее авторитетными являются свидетельства Геродота и Псевдо-Гиппократа. Они косвенным образом разъясняют и «странности» центральной сцены, и «особенности» всего пояса изображений.

Затем скифы пошли на Египет <…>. Когда они на обратном пути дошли до сирийского города Аскалона, то большинство прошло дальше без вреда для города, но немногие отстали и ограбили святилище Афродиты Урании. Как я узнал из расспросов, это святилище — самое древнее из всех храмов этой богини <…>. Грабителей святилища в Аскалоне и всех их потомков богиня наказала, поразив их навеки «женской» болезнью. И не только сами скифы утверждают такое происхождение их болезни, но и все посещающие Скифию могут видеть страдания так называемых энареев (Hdt. I, 105).

…Между скифами встречается множество евнухов; они занимаются женскими работами и говорят по-женски; называются такие мужчины «энареями». Причину такого явления туземцы приписывают божеству и поэтому чтут таких людей и поклоняются им, каждый боясь за себя… (Hp. Aër. 29).

Если <…> приходя к женщинам, они оказываются бессильными, то в первый раз не обращают на это внимания и не беспокоятся; но если при повторении попытки два, три и более раз она оказывается не более успешною, то они решают, что в чем-нибудь провинились перед божеством, которому приписывают причину болезни, затем надевают женское платье, открыто признавая этим свое бессилие, усваивают женские привычки и вместе с женщинами занимаются их работами. Этой болезни подвержены скифские богачи — не люди самого низкого происхождения, а самые благородные и пользующиеся наибольшими могуществом; причина ее заключается в верховой езде; бедные менее страдают ею, так как не ездят верхом (Hp. Aër. 29–30).

Энареи — женоподобные мужчины — говорят, что искусство гадания даровано им Афродитой. Гадают они при помощи липового мочала. Мочало это разрезают на три части и полоски наматывают вокруг пальцев, а затем вновь распускают и при этом произносят предсказания (Hdt. IV, 67).

На скифском языке Гестия называется Табити <…>, Афродита Урания — Аргимпаса (Hdt. IV, 59).

Из вышеприведенных текстов следует, что существовала уникальная ситуация, при которой некоторые представители скифской знати в обязательном порядке должны были заниматься женскими работами, — и это дает нам основание трактовать «странную» сцену шитья как изображение одного из этапов обряда перехода в состояние энареев или какого-то иного обряда, связанного с культом великого женского божества типа Аргимпасы — Афродиты Урании — Атаргатис[85]. То, что в скифском мире существовало обрядовое шитье, подтверждается находкой в центральном ограбленном погребении кургана Солоха золотой иглы (Артамонов 1966: 42) (т. е. предмета, изготовленного из «священного» металла и мало пригодного для практического употребления); такая же золотая игла была найдена в богатейшем женском погребении — в Мавзолее Неаполя Скифского, причем здесь же была обнаружена единственная на все погребения в Мавзолее монета с изображением херсонесской Девы (Погребова 1961: 173, рис. 7, 10), что говорит, возможно, о какой-то связи захороненной с культом одной из северопричерноморских богинь.

Поскольку переход в состояние энареев предполагает переодевание в женскую одежду, возможно, на пекторали изображен определенный этап этого процесса: скифы уже раздеты до пояса. В связи с этим же следует обратить внимание на своеобразную широкую налобную повязку левого скифа, находящую ближайшую аналогию отнюдь не в мужских повязках и диадемах, надевавшихся выше и более узких (сосуд из Куль-Обы, горит из Солохи), а в обычных женских лобных повязках из богатых погребений, украшенных золотыми лентами и являвшихся одним из элементов скифского женского головного убора (Ростовцев, Степанов 1917; Толстой, Кондаков 1889: 110). Переход в категорию энареев был связан с отказом от мужских занятий, что выражено в подчеркнутой «отчужденности» оружия (особенно у левого скифа) на исследуемом изображении. По Псевдо-Гиппократу, «женская болезнь» настигала чаще всего богатых и знатных скифов; богатство и знатность в скифском обществе, безусловно, частично передавались по наследству, однако максимума того и другого каждый конкретный индивидуум достигал, как правило, в зрелых или преклонных годах, да и естественно, что описанной болезни были более подвержены мужчины преклонного возраста; все это может объяснить подчеркнуто старческий характер двух центральных персонажей.

В культе Атаргатис-Астарты — передневосточного аналога Аргимпасы — Афродиты Урании существовал подобный скифскому обряд перехода в состояние жреца богини, связанный, правда, не с импотенцией, а с оскоплением. Этот обряд происходил ранней весной, что находит соответствие в явном указании на это время года в изображенных на пекторали сценах, окружающих центральную. Пожалуй, самым распространенным культовым животным этой «восточной» Афродиты был баран, что опять-таки может объяснить ритуальное значение шитья одежды из бараньей шкуры.

Безусловно, некоторые особенности центральной сцены не находят убедительного объяснения в приведенных текстах источников. Мы имеем в виду отсутствие женской одежды, в которую должны были переодеваться энареи, и особое значение лука с колчаном, находящегося в центре композиции. Однако, поскольку на произведениях греко-скифского искусства выделенной группы отсутствуют изображения скифских женщин, можно предположить, что «женская тема» намеренно игнорировалась заказчиками и мастерами, изготовлявшими эти вещи. Поэтому не исключено, что отмеченные особенности в прическе и подвязывании волос уже являются намеком на переход левого скифа в «женское состояние».

Что же касается подвешенного между скифами лука, то он-то как раз и является одним из главных аргументов в пользу предлагаемой нами интерпретации сюжета и пекторали в целом. Во-первых, великая восточная богиня, культ которой был известен и грекам и скифам, иногда изображалась с оружием — копьем или колчаном. Лук является одним из главных атрибутов греческой Артемиды, «родословная» которой также ведет к великой богине — «хозяйке зверей» Переднего Востока и архаической Греции, культ которой был хорошо известен в Северном Причерноморье и, как упоминалось выше, безусловно, влиял на культ местных женских божеств. Наконец, весьма любопытны те невольные «жертвы», которые, по «греческой» версии этногонического мифа, принес Геракл змееногой богине. Это сначала кони, а позднее пояс и лук.

О том, что у степных племен Евразии скифского времени мотив висящего лука был связан с темой обращения и приобщения к женскому началу, согласно говорят письменные и археологические источники, повествующие об обрядовой и культовой жизни восточных соседей скифов, сохранявших древние обычаи в более чистом и нетронутом виде. О родственных скифам массагетах (а косвенно и о самих скифах) Геродот сообщает следующее: «Каждый из них берет в жены одну женщину, но живут они с этими женщинами сообща. Ведь рассказы эллинов о подобном обычае скифов относятся скорее к массагетам (курсив мой. — Д. М.). Так, когда массагет почувствует влечение к какой-нибудь женщине, то вешает колчан на ее кибитке и затем спокойно сообщается с этой женщиной» (Hdt. I, 216). Этот отрывок находится в разделе, повествующем в основном о религиозной и обрядовой жизни массагетов, да и по этнографическим параллелям можно предполагать, что речь здесь идет об отголосках некоего обряда, когда в определенное время допускалась угодная женскому божеству плодородия свобода половых связей. Как явствует из текста Геродота, греки знали о существовании подобного обычая и у причерноморских скифов; это находит некоторое подтверждение в выявленной нами роли комплекса «лук с колчаном — нож» в женских погребениях и кладовых женской утвари и одежды в центральной могиле Чертомлыка. Однако особенно ясно культовое значение акта «повешения лука» как элемента обряда приобщения к божественному женскому началу прослеживается в синхронных Чертомлыку и Толстой могиле памятниках искусства азиатских кочевников.

На знаменитом ковре из Пятого Пазырыкского кургана многократно повторена одна и та же сцена: к сидящему на троне женскому божеству, из бедра которого вырастает цветущее древо, приближается вождь на породистом коне; при вожде в качестве оружия лишь колчан с луком (Руденко 1953: табл. XCV). Дальнейшее развитие намеченной здесь культовой ситуации наблюдается в двух парных бляхах Сибирской коллекции (Толстой, Кондаков 1890: 63, рис. 71). К сидящей под деревом женщине (иконографически и стилистически очень близкой к богине с пазырыкского ковра) подъехали два всадника. На дерево, в ветви которого вплетается коса, идущая вверх из головного убора женщины, повешен лук в колчане (рис. 41). Сценка может быть истолкована как обрядовая, с участием некоей богини (или жрицы) и приехавшего к ней за помощью героя, возможно (судя по позам и жестам персонажей) пораженного болезнью, аналогичной «женской болезни» причерноморских скифов.

К более позднему времени, к эпохе так называемой варваризации греческого Боспорского царства, относится сходное по составным элемен-там изображение на люнете знаменитого «склепа Анфестерия» в Керчи. В центре композиции находится юрта, около которой на высоком кресле сидит женская фигура в фас. Справа к ней приближается вооруженный всадник, а слева от юрты, на дереве, висит колчан с луком (Толстой, Кондаков 1890: 62, рис. 45).

Все описанные выше изображения характеризуются рядом повторяющихся элементов: женщина, неразрывно связанная с деревом, приближающийся или приникающий к ней мужчина, приехавший на коне, лук, находящийся при мужчине или уже повешенный на дерево. Добавим к этому, что М. А. Дэвлет, собравшая и проанализировавшая амулеты в виде лука, распространенные в IV в. до н. э. на территории от Поволжья до Енисея, пришла к выводу о том, что, судя по этнографическим параллелям, такие амулеты были связаны с культом женского духа — покровителя детей (Дэвлет 1966: 70–74).

Таким образом, повешенный лук, являвшийся центром сцены шитья и всего верхнего пояса изображений пекторали, по-видимому, символизирует обращенность персонажей сцены к женскому божеству, в образе которого сливались и перекрещивались (имеющие, возможно, общие индоевропейские или даже общечеловеческие истоки) представления о божестве евразийских кочевников (типа Геродотовой Аргимпасы), о восточной Иштар-Астарте-Атаргатис, о греческой Афродите Урании и, возможно, Артемиде. Отсутствие в центральной сцене изображения самой богини (недопустимого здесь, как было показано выше, по канону сложившегося стиля «этнографического реализма») заставляет искать признаки божества или его символов в остальных изображениях пекторали.

Поскольку центральная сцена предположительно связывается нами с культом скифской богини, которая в представлении скифов и греков ассоциировалась с сирийской Астартой-Атаргатис и с греческой Афродитой Уранией, обратимся к хорошо изученной системе символов и атрибутов, свойственных этим божествам. Астарта-Атаргатис, как богиня хтонической природы, теснейшим образом связана с миром животного и растительного плодородия, но, являясь одновременно небесной богиней, не менее тесно связана с культом луны (изображается стоящей на полумесяце или несущей полумесяц на голове) и планеты Венеры (изображаемой в виде звезды или розетки рядом с богиней). В связи с этим отметим прежде всего, что форма пекторали представляет собой хорошо выраженный полумесяц, так что, вероятно, сама вещь как целое является изображением одной из ипостасей божества.

Трехчастность пекторали, в сопоставлении с трехчастностью чертомлыкской амфоры, может осмысляться как отражение сакрализованного представления о трехчастности мира, связанного с идеей мирового дерева, и может быть соотнесена с любым божеством, но, скорее всего, с божеством женским, по индийским параллелям теснее всего связанным с образом дерева и имеющим, как Астарта-Атаргатис, небесную, хтоническую и земную природу. В этой связи «орнаментация» центрального пояса, представляющая собой развертку на месяцевидной поверхности того же растительного мотива, что и на чертомлыкских амфоре и блюде, может рассматриваться как конкретное изображение мирового древа, которое и при отсутствии каких-либо дополнительных символов, скорее всего, ассоциируется с образом женского божества[86]. Однако в данном случае в центре «древа», строго по центральной оси (максимальная сакральная «нагруженность» которой подтверждается и аналогиями из Чертомлыка, Большой Цимбалки и Новочеркасска, а также индийскими мифологическими параллелями), имеются два изображения, вероятно символического характера. Первое из них — это отчетливо выделяющаяся крупная десятилепестковая розетка, являющаяся одним из символов передневосточных и архаических греческих богинь и символизирующая либо «небесность» вообще, либо планету Венеру. Второе — одна из птиц (вид диких голубей), изображенных среди побегов «древа» и являющихся обычным мотивом в структуре образа мирового древа; однако привлекшая наше внимание птица находится на центральной оси и помещена у основания такого же акантового трилистника, из которого вырастает женская полуфигура на чертомлыкском блюде и над которым изображена голова мифического коня (чертомлыкская амфора). Учитывая то, что голубь являлся птицей, посвященной и Астарте и Афродите, мы склонны видеть в этом изображении еще одно указание на символическое присутствие здесь божества, представленного в целом своими небесно-растительно-животно-вещными символами (полумесяц, розетка, древо, голубь, баранья шкура, игла, лук), размещенными на центральной оси пекторали.

Сцены терзания орлиноголовыми грифонами лошадей, занимающие центральное положение в третьем, нижнем поясе изображений, также вполне могут быть соотнесены с уже прослеженным в Северном Причерноморье мотивом борьбы великой богини или ее спутниц (пеших или конных амазонок) с орлиноголовыми грифонами. Замена обычного в греко-скифском искусстве этой поры изображения терзаемого оленя (или лани) изображением терзаемой лошади может быть объяснена проиллюстрированной выше особо тесной связью образов женского божества и коня в греко-скифском (Чертомлык, Большая Цимбалка, Мерджаны) и скифо-сибирском (Пазырык, бляхи из Сибирской коллекции) искусстве и мифологии. Окаймляющие нижний пояс изображения собак, преследующих зайцев, также не противоречат предлагаемой трактовке пекторали. Особая связь этого изображения с культом северопричерноморского женского божества подтверждается наличием аналогичного изображения на пекторали «жрицы» из Большой Близницы.

Заключая анализ пекторали, напомним, что единственная подобная ей по форме вещь северопричерноморского происхождения была найдена в женском погребении, убедительно интерпретируемом как жреческое и связанном с культом богини плодородия. Пектораль из Большой Близницы представляет собой как бы «конспект» несравненно более роскошной пекторали из Толстой могилы. Те изображения, которые на исследуемой пекторали развернуты в трех поясах, на пекторали из Большой Близницы в обедненном виде представлены на одном поясе изображений. Здесь присутствуют и домашние копытные верхнего пояса (правда, только овцы и козы), и растительные мотивы среднего пояса (побеги и цветы), и «сцены терзания» нижнего пояса, представленные охотой собаки на зайца.

Резюмируем результаты проведенного анализа.

1. Сакральное назначение пекторали и сакральное содержание системы изображений на ней представляются весьма вероятными, исходя из всего очерченного круга аналогий и сопоставлений.

2. Центральная сцена, содержащая мотивы занятия женской работой, висящего лука и обнаженности, расшифровывается как сцена обращения (или приобщения) к великому женскому божеству круга Аргимпасы — Астарты-Атаргатис — Афродиты Урании.

3. Все прочие элементы во всех трех поясах или подтверждают предположение о том, что вся вещь в целом была посвящена культу этой богини, или, во всяком случае, не противоречат этому предположению.

Обратимся теперь к обстоятельствам находки пекторали (и сопровождавших ее вещей) и постараемся выяснить, подтверждают ли они сформулированные выше положения. Напомним, что характерной чертой культа аскалонской Атаргатис и ее ближайших передневосточных и в меньшей степени греческих аналогов была обязательная «парность», сопоставленность с каким-либо божеством подчеркнуто мужского характера (Атаргатис — Баал, карфагенская Астарта — Мелькарт, в меньшей степени — Афродита — Арес). В проанализированном нами комплексе центрального погребения Чертомлыка одна из скифских богинь также была, по всей вероятности, объединена в культовую пару с мужским божеством — Фагимасадом.

В этой связи представляется знаменательным, что пектораль была найдена вместе с мечом, рукоятка и ножны которого были обложены золотыми пластинами, покрытыми изображениями, и что оба эти предмета и ряд прекрасно сохранившихся сопутствующих им вещей были найдены не в погребальной камере, а в ведущем к ней дромосе (рис. 42). Находки в дромосе, связанные с погребальным обрядом, по функциональному и территориальному признакам отчетливо делятся на три группы (Мозолевский 1972: рис. 5).

1. Около входа в погребальную камеру узкой полосой от северной стенки дромоса до южной лежали: а) железные пластины от чешуйчатого боевого пояса, наконечники стрел (видимо, остатки колчана с луком и стрелами), железный нож, железный меч в ножнах, детали нагайки, т. е. мужской боевой пояс и набор предметов, обычно висевших на нем; б) дальше, у южной стены дромоса, в пределах этой же «полосы» находок, лежали рядом наконечники стрел (остатки второго колчана с луком), железный нож, т. е. «женский» набор оружия (нож — колчан), и исследуемая пектораль, также увязываемая с культом женского божества. Центральное место в этой полосе находок, вытянутой с севера на юг перед входом в камеру, занимал железный меч.

2. В середине дромоса и дальше от входа в камеру находились три сосуда: маленький бронзовый котел, видимо служивший светильником, уникальная трехручная греческая амфора с железным стержнем (черпаком?) и бронзовый лутерий, перевернутый вверх дном.

3. Далее всего от камеры, у самого входа в дромос, был обнаружен скелет человека, рядом с которым не было найдено никаких вещей. Судя по чертежу, скелет сохранился не целиком, определенно представлены лишь кости торса и ног. Поскольку в этой части погребального сооружения грабители не побывали, отсутствие многих частей скелета представляется достойным внимания.

По свидетельству Геродота, скифскому богу войны (аналогичному греческому Аресу), почитавшемуся в виде старинного железного меча, приносили в жертву не только скот (как и другим богам), но и людей. «На каждом таком кургане водружен старинный железный меч, и он служит кумиром Ареса <…> из числа пленных врагов приносят ему в жертву каждого сотого мужчину, но не тем же способом, как скот, а иным: совершив возлияние над головами жертв вином, они режут их над сосудом, затем несут кровь на вершину кучи хвороста и обливают ею меч; наверх они относят кровь, а внизу, у святилища, совершают следующее: отрубив у всех убитых людей правые плечи с руками, бросают их в воздух, затем, совершив другие жертвоприношения, удаляются; каждая рука остается там, где упадет, а туловище лежит отдельно» (Hdt. IV, 62).

Думается, что сопоставление размещения вещей в дромосе Толстой могилы с приведенным свидетельством Геродота позволяет с высокой степенью вероятности реконструировать церемонию, происходившую в подземелье. Полагаем, что после совершения обряда положения умершего в погребальной камере родственники и жрец отступили в дромос и, возможно, каким-то образом закрыли вход в камеру. Затем перед входом в помещение, где лежал умерший, положили (а вероятнее, повесили) два набора предметов: мужской боевой пояс с ножом, колчаном, мечом и нагайкой и «женский» набор предметов — второй колчан, нож и золотую пектораль. Композиционно центральное положение среди этих вещей занимал меч, а второй колчан был повешен, видимо, прямо над пекторалью.

Перед этими сакральными комплексами, символизирующими присутствие пары божеств (Ареса и Аргимпасы?), при свете огня, зажженного в светильнике в виде маленького котла, были совершены обрядовые возлияния, при которых использовались бронзовый лутерий и уникальная трехручная амфора, вероятно специально выбранная для культового действа, так как число три играло особую роль в мифологии и обрядовой жизни скифов (вспомним три краника и трехчастность изображений чертомлыкской амфоры, предельное число трех побратимов, которые должны были пить вино с кровью, одновременно держась за сосуд, и т. д.). Не исключено, что из амфоры черпалось вино, которым окроплялась голова приносимого в жертву пленника, а в бронзовый лутерий собиралась его кровь, которой затем обливался меч, после чего лутерий и мог быть брошен дном кверху. Затем участники церемонии отступили из дромоса во входной колодец и у самого входа в дромос расчленили ударами мечей тело принесенного в жертву человека, оставив на месте лишь отдельные его части.

Реконструированная ситуация подтверждает высокую степень сакрализованности пекторали и, следовательно, всей системы изображений на ней. И если в кровавом обряде жертвоприношения главную роль, возможно, играло мужское божество, то вся система образов, выявленная на хорошо сохранившихся предметах из дромоса и конских могил, определенно свидетельствует о большом значении культа женского божества, наложившего отпечаток даже на отбор образов, украшавших такой безусловно «мужской» атрибут, как меч[87]. На выступе ножен меча из дромоса изображен не терзаемый олень или гиппокамп, а рогатый львиноголовый грифон, существо, особенно тесно связанное с иконографией женских божеств Скифии (на чаше из Солохи подобное существо изображено с сосками; головы этих грифонов являются главными зооморфными образами в изображениях «змееногих» богинь из Большой Цимбалки, Куль-Обы и херсонесского подстенного склепа). Связь грифона на выступе ножен с «женской» системой образов подчеркивается змеиной головкой на конце хвоста. На рукоятке меча изображен терзающий козлика полулев-полульвица, существо, имеющее гриву и сосцы и находящее аналогию только в таких же существах на вышеописанных браслетах из захоронения «жрицы» в Большой Близнице. Наконец, на перекрестии меча изображен Пан, мирно наигрывающий на сиринге двум лежащим козликам (Черненко 1975: 157–164, рис. 5, 6), — мотив, теснее всего связанный с кругом образов элевсинских мистерий и аналогичный в известной мере золотым головкам Пана из женского погребения в херсонесском склепе, сатирам и менадам Большой Близницы.

В заключение заметим, что характер соотношения рассмотренной пары богов пока неясен. Прямые указания на брачные отношения между ними отсутствуют, хотя несомненно, что меч-акинак, вообще являющийся образом скифского Ареса и, в частности, занимавший центральное место в реконструированном ритуале, и по оформлению ножен, и по способу ношения ассоциировался в сознании скифов с мотивами фаллоса. Есть основание полагать, что зловещий бог войны и смерти, само скифское имя которого было табуировано, был связан с силами ночи и тьмы, и в этом отношении его природа была родственна ночной (точнее — лунной) природе Аргимпасы — Атаргатис-Астарты. В связи с этим надо отметить, что в отличие от предметов из Чертомлыка и, отчасти, из Куль-Обы, связанных с культом Фагимасада и его партнерши, предметы, гипотетически связываемые с культом Ареса и Аргимпасы, найдены не в самой погребальной камере, а в дромосе, отделенном от камеры перегородкой, и не сопровождаются какими-либо вещами или изображениями, соотносимыми с культом верховной покровительницы самих скифов и их благих богов — Табити. Если это не случайно, то возникает предположение, что Арес, занимавший, по Геродоту, последнее место в перечислении скифских богов и первое — по яркости посвященных ему кровавых жертвоприношений, находился в известной оппозиции по отношению к «светлым» богам, связанным с культом небесного огня и солнца, таким как Табити и Фагимасад.

Почему в центральном погребении Толстой могилы были принесены жертвы именно Аресу и Аргимпасе, какое значение имел культ Аргимпасы в жизни погребенного аристократа, — сказать пока трудно. Думается, что подробное исследование всего комплекса вещей из Толстой могилы, Чертомлыка и других курганов подобного ранга позволит уточнить и дополнить те наблюдения и гипотезы, которые представлены вниманию читателя в настоящей статье.

Скифия-Сарматия и проблема происхождения славян

О времени первого активного выступления сарматов в Поднепровье по свидетельствам античных письменных источников[88]

Свидетельства античных авторов, используемые в настоящей статье, были собраны и переведены В. В. Латышевым в 1890–1906 гг. и проанализированы М. И. Ростовцевым в 1925 г. Однако до сих пор в археологической литературе широко распространены представления о хронологических и территориальных границах, а также взаимоотношениях наиболее крупных и устойчивых объединений кочевников, которые не находят достаточной опоры в сообщениях античных писателей. В частности, нуждаются в уточнении точки зрения, касающиеся времени, места и обстоятельств появления на «международной арене» сарматов.

Цель работы — дать несколько карт, которые отражали бы изменения в представлениях античных писателей об этногеографии европейских степей в VII — начале II в. до н. э. Насколько эти изменения отражают реальные передвижения тех или других объединений кочевников — в полной мере можно будет судить лишь после сопоставления этих карт с картами археологическими, антропологическими и лингвистическими.

Автор статьи старался не перегружать ее ссылками на литературу, ограничившись лишь необходимыми и уделив внимание в основном самим источникам.

I. Скифы, исседоны и савроматы (VIII–V вв. до н. э.)

В целом ряде обобщающих работ, написанных археологами и касающихся древнейшей истории скифов[89], проводится мысль, что скифы с момента их появления в европейских степях (не позднее начала VII в. до н. э.) занимали лишь область к западу от Дона, т. е. ту же территорию, на которой позже помещает скифов Геродот, повествуя о событиях конца VI — середины V в. до н. э. (Крупнов 1960: карта на стр. 71; Смирнов 1964: карты на стр. 373, 375; Артамонов 1966: 10; Смирнов 1966: 47). Степи между Доном и Кавказом обычно не включают в состав собственно «скифских» земель, предполагая, что эту область скифы только проходили во время походов в Закавказье, причем лишь отдельные их группы могли ненадолго задерживаться в предкавказских степях (Крупнов 1960: 387, 389, карта на стр. 71; Артамонов 1966: 10, 13, 14).

На картах, отражающих древнейший период в истории европейских скифов, с начала VII в. до н. э., к востоку от них, за Доном, обычно помещают савроматов (Крупнов 1960: карта на стр. 71; Смирнов 1966: карта на стр. 50). Б. Н. Граков связывает с савроматами не только археологические памятники Подонья — Поволжья, что находит известное основание в письменных свидетельствах, но и памятники приуральских степей (Граков 1947а: 103), где античные авторы савроматов никогда не помещали. К. Ф. Смирнов в обобщающей монографии обосновывает это расширенное, «археологическое» понимание термина «савроматы». Он считает, что савроматами можно называть все население, жившее с VIII–VII по IV в. до н. э. на территории от Подонья до зауральских степей (Смирнов 1964: 4, 191–197, карты на стр. 293, 373, 375), и аргументирует это тем, что «иного общего названия для восточных соседей скифов античная литературная традиция не знала вплоть до III–II вв. до н. э.» (Там же: 194).

Однако изложенные выше представления современных исследователей об этногеографии Европы в VII в. до н. э. не вполне соответствуют тем сведениям, которые сообщают греческие писатели о размещении скифов и их соседей в конце VIII — начале VI в. до н. э.

Рисунок 43. Схематические карты размещения крупнейших объединений кочевников в восточноевропейских степях в VII–V вв. до н. э. по данным античных письменных источников. 1 — примерная граница между лесной и лесостепной зонами и зонами степей и пустынь; 2 — наименования крупных объединений кочевников и соседних с ними оседлых и полуоседлых «народов», стрелка показывает направление их перемещения; 3 — пески; 4 — горы

Наиболее связный рассказ о древнейшем периоде пребывания скифов в Европе дает Диодор Сицилийский (I в. до н. э.). Этот сравнительно поздний историк сохранил для нас бесценные сведения о ранней истории Боспорского царства, поэтому к его сообщениям о древнейшей истории скифов следует отнестись со вниманием. М. И. Ростовцев предполагал, что сообщения Диодора могут восходить к гораздо более ранним источникам, полученным еще ионийскими писателями при первом основательном знакомстве со скифами в конце VII–V в. до н. э. Приводимые ниже выдержки из сочинения Диодора позволяют представить основные этапы древнейшей истории скифов.

Сначала они (скифы. — Д. М.) в очень незначительном количестве жили у реки Аракса и были презираемы за свое бесславие; но еще в древности под управлением одного воинственного и отличавшегося стратегическими способностями царя они приобрели себе страну в горах до Кавказа, а в низменностях прибрежья Океана и Меотийского озера и прочие области до реки Танаиса <…>. В числе потомков этого царя были два брата, отличавшиеся доблестью <…>. Спустя несколько времени потомки этих царей, отличавшиеся воинственностью и стратегическими талантами, подчинили себе обширную страну за рекою Танаисом до Фракии и, направив военные действия в другую сторону, распространили свое владычество до египетской реки Нила <…>. Этими царями были переселены и многие <…> покоренные племена, а самых важных выселений было два: одно из Ассирии в землю между Пафлагонией и Понтом, другое из Мидии, основавшееся у реки Танаиса; эти переселенцы назвались савроматами (D. Sic. II, 43).

Из приведенного текста следует, что, завоевав сначала область между Танаисом, Меотидой и Кавказом, скифы затем проникли на земли к западу от Танаиса и к югу от Кавказа; поэтому естественно предположить, что на земли между Меотидой и Кавказом они продвинулись с северо-востока, из заволжских и закаспийских степей. О подобном же движении скифов (скорее всего, только скифов царских) с востока говорят и многие сообщения Геродота (Hdt. I, 103–104; IV, 11–13, 22–23). Какую реку Диодор называл Араксом — сказать трудно. Скорее всего, это тот же Аракс, на котором, по представлениям Геродота, жили массагеты, вытеснившие скифов из Азии (Hdt. I, 201–202, 216; IV, 11), т. е. Аму-Дарья. Время появления скифов в предкавказских степях может быть определено очень приблизительно. Ассирийские источники впервые упоминают скифов («шкуда») в Передней Азии в 70-х гг. VII в. до н. э. Следовательно, к северу от Кавказа они, по Диодору, должны были появиться еще раньше. Враждебные отношения скифов с киммерийцами не вызывают сомнений, т. к. в Передней Азии они отмечены Страбоном (Str. I, 3, 21), а в Северном Причерноморье — Аристеем (Hdt. IV, 13) и, возможно, какими-то другими источниками, использованными Геродотом (Hdt. I, 103–104; IV, 12), а также отражены в устной легенде, бытовавшей у населения Северного Причерноморья (Hdt. IV, 11). Поэтому представляется весьма вероятным, что именно в результате натиска скифов киммерийцы были вытеснены из европейских степей на юг, в Азию. По данным ассирийских источников, киммерийцы находились в Азии уже около 722–715 гг. до н. э., и поэтому появление скифов в предкавказских степях относится не позднее, чем к последней четверти VIII в. до н. э. Захват скифами земель к западу от Танаиса отнесен Диодором ко времени непосредственно перед их походом на юг, в Азию. В Азии скифы, по ассирийским источникам, зафиксированы дважды — сначала в 70-х гг. VII в. до н. э., а затем несколько позднее. Античной традиции был лучше известен более поздний период военных предприятий скифов в Азии, связанный с именем вождя Мадия (Hdt. I, 103–104; Str. I, 3, 21), поэтому, вероятно, именно этот период имеет в виду и Диодор. По хронологии И. М. Дьяконова, вторичное выступление скифов в Азии падает на 653–625 гг. до н. э. (Дьяконов 1956: 232, 288, 289), хотя в последнее время его обычно относят к 623–594 гг. до н. э. (Артамонов 1966: 12, 13). Таким образом, завоевание земель за Танаисом, описанное Диодором, следует датировать первой половиной VII в. до н. э. или, скорее, серединой VII в. до н. э.

Диодор почти ничего не сообщает о скифах VI–V вв. до н. э., после похода в Азию, и дальнейшая их история лучше прослеживается по тем сведениям, которые содержатся в труде Геродота. Последнее событие ранней истории скифов по Диодору — переселение ими из Мидии на Танаис какого-то объединения, называвшегося савроматами. Это событие может быть приурочено к уходу скифов из Азии обратно на север (Hdt. I, 106; IV, 3), произошедшему после борьбы скифов с мидянами, и, в таком случае, датируется концом VII в. до н. э. или, скорее, началом VI в. до н. э. После возвращения из Азии несколько ослабленные «царские скифы», судя по легенде, записанной Геродотом (Hdt. I, 1–3), с боями прорываются в северо-причерноморские степи и занимают степную область к западу от Танаиса, уступив более восточные земли союзникам-савроматам (Hdt. IV, 21, 102, 110–128).

Нужно подчеркнуть, что, по Диодору, древнейшей областью, занятой скифами в Европе, были степи между Танаисом, Меотидой и Кавказом. Да и позднее, во время похода за Танаис и за Кавказский хребет, эти земли, возможно, оставались во владении скифов. При этом Диодор не одинок в утверждении, что предкавказские степи входили в состав основных владений скифов на раннем этапе их истории. Эсхил (ок. 525–456 гг. до н. э.), писавший еще до поездки Геродота в Ольвию, помещает скифов не к западу от Танаиса, а «вокруг Меотийского озера» (Aesch. PV 417–419), т. е. там, где позднее Геродот, Еврипид и Псевдо-Гиппократ помещают савроматов. Возможно, отражением этой древнейшей этнокарты являются сообщения Ксенофонта (около 434–355 гг. до н. э.): «в Европе скифы господствуют, а меоты им подвластны» (Xenoph. Mem. II, 1, 10). Да и сообщения самого Геродота о древнейших событиях истории скифов заставляют предполагать, что они прочно владели степями Северного Предкавказья. Так, Геродот говорит, что скифы, придя в Европу, заняли территорию киммерийцев (Hdt. IV, 11). Исходя из сообщений самого Геродота о «киммерийской топонимике» (Hdt. IV, 11, 12) и об отступлении киммерийцев на юг вдоль восточного берега Понта (Hdt. I, 103–104), можно считать, что в состав владений киммерийцев, а следовательно, и скифов безусловно входило Северо-Западное Предкавказье, где их помещали, опираясь на древнюю традицию, и более поздние авторы (Никифор Блеммид, Сокращенная география, см. SC I: 292). Описанный Геродотом поход скифов на юг через Дербент также заставляет предполагать, что они в VII в. до н. э. господствовали в предкавказских степях.

В этой же связи особенно интересно свидетельство Геродота об исседонах, повторенное им многократно в ряде близких по содержанию отрывков со ссылкой на Аристея из Проконнеса. С этим именем связывалась поэма «Аримаспея», написанная либо около рубежа VII–VI вв. до н. э., либо еще ранее (Ельницкий 1961: 37). В ней, в частности, сообщалось, что где-то на севере Европы[90] живут длинноволосые исседоны, за ними одноглазые аримаспы, борющиеся за золото с грифонами, а выше их — гипербореи. Аристей также утверждает, что аримаспы потеснили исседонов, исседоны — скифов, а скифы, в свою очередь, — киммерийцев (Hdt. III, 116; IV, 13; 16; 27). Если отбросить некоторые фантастические подробности, то следует признать, что Аристей рисует довольно правдоподобную картину движения жителей степей с востока на запад, имеющую многочисленные аналогии в более поздних периодах истории кочевого мира. Ясно, что, по представлениям Аристея, в момент появления скифов в европейских степях ближайшими и непосредственными соседями их на востоке были не савроматы, а исседоны.

О том, что подобное соседство скифов с исседонами действительно имело место в течение некоторого времени, свидетельствует и Павсаний, явно использующий очень ранний источник, видимо, того же Аристея. Он сообщает: «В Прасиях есть храм Аполлона; сюда приносят, говорят, начатки от гипербореев; гипербореи передают их аримаспам, аримаспы — исседонам, от них скифы привозят их в Синопу, отсюда они несутся эллинами в Прасии…» (Paus. I, 31, 2). Важно отметить, что непосредственные контакты скифов с Синопой могли иметь место не позднее самого начала VI в. до н. э., что в какой-то мере определяет время, когда этот «международный путь» мог быть реальностью. Еще определеннее рисует древнейшую карту размещения северных народов Дамаст (около рубежа V–IV вв. до н. э. или несколько ранее), продолжавший, по М. И. Ростовцеву, очень древнюю традицию сведений ионийских греков о народах, живших в основном к востоку и северо-востоку от Черного моря. Стефан Византийский пишет: «Дамаст в сочинении „О народах“ говорит, что выше скифов живут исседоны, еще выше этих — аримаспы, за аримаспами находятся Рипейские горы, а за этими горами живут гипербореи» (St. Byz. s. v. ‘Υπερβόρεοι). Полулегендарные «Рипейские горы», находившиеся, по мнению греков, где-то на севере Европы, с достаточным основанием могут быть сопоставлены с Уральским хребтом[91], рядом с которым и Геродот, говоря о времени около середины V в. до н. э., помещает аргиппеев, исседонов и аримаспов (Hdt. IV, 16–27).

Таким образом, на этой древнейшей этнокарте европейских степей, отраженной у Геродота, Дамаста и Павсания, восходящей к Аристею из Проконнеса и, возможно, к какому-то еще более древнему источнику, данные которого Аристей использовал уже в полуфантастической обработке для своей поэмы, на карте, где савроматы еще не отмечены, исседоны отчетливо помещены к северо-востоку от скифов и юго-западу от южной части Уральских гор, т. е. в степях по течению реки Урал, а также, возможно, и на левобережье Волги в районе Самарской луки. Что касается западной границы исседонов, то и на этот счет у Геродота имеются некоторые указания. Из описания знаменитого пути от берегов Меотиды к Рипейским горам (т. е. в Приуралье) явствует, что где-то в северной части заволжских степей и лесостепи, западнее Урала жили скифы, отколовшиеся от скифов царских (Hdt. IV, 21–27), а неподалеку от них жили и исседоны. Такой «откол», вероятнее всего, мог произойти в результате борьбы скифов с исседонами в то время, когда последние в своем движении на запад (Hdt. IV, 13) как бы «разрезали» скифскую орду надвое. В таком случае западная граница исседонов в VIII–VII вв. до н. э. должна была проходить где-то в районе Самарской луки.

К какому времени и какой исторической ситуации можно приурочить эту этнокарту? Думается, что без каких-либо натяжек ее можно отнести к древнейшему периоду истории скифов в Европе, который, как было показано выше, отражен лучше всего в последовательном рассказе Диодора, а также в отдельных отрывках из произведений Эсхила, Гелланика и Геродота. Этот период охватывает время от первого появления предков «царских скифов» в Европе до возвращения их из похода в Закавказье и Переднюю Азию и датируется концом VIII (или ранее) — началом VI в. до н. э. Соседство скифов с исседонами становится понятным и естественным, если вслед за Диодором принять, что на раннем этапе своей истории скифы владели степями между Доном и Кавказом[92]. На востоке их владения должны были достигать Волги и Каспия и граничить с землями исседонов.

Сведения Дамаста, Павсания и Геродота о соседстве скифов с исседонами и о размещении исседонов в VII в. до н. э. юго-западнее Урала могут все же ставиться под сомнение, так как сама личность Аристея, к которому восходят эти сведения, является полулегендарной, да и отождествление Урала с Рипейскими горами для столь раннего времени не является бесспорным. Однако локализация исседонов, восходящая к Аристею, находит подтверждение в источниках, отражающих историческую реальность более позднего времени.

Среди этих источников в первую очередь следует назвать сообщение Геродота о том, что массагеты живут «за рекой Араксом, напротив исседонов» (Hdt. I, 201) и что они же «занимают значительную часть огромной равнины», примыкающей с востока к Каспийскому морю (Hdt. I, 204). Как убедительно доказал И. В. Пьянков, Араксом в данном отрывке названа Аму-Дарья; причем той частью реки, за которой жили массагеты, мог быть только Узбой — ныне пересохшее древнее русло Аму-Дарьи (Пьянков 1964). Таким образом, к этому времени массагеты размещались в пустынных областях к северу от Узбоя и к востоку от Каспия до Аральского моря. Восточнее, в низовьях рукавов Аму-Дарьи, которые «теряются болотах» (Hdt. I, 202) при впадении в Аральское море, жили не массагеты, а совсем иное по образу жизни население; далее на восток простирались пески Кызыл-Кумов, а на землях за Сыр-Дарьей жили многочисленные саки, и в частности саки амиргийские (Пьянков 1968). Если учесть эти обстоятельства, то станет ясно, что исседоны могли соседствовать с массагетами, только занимая территорию, лежащую на север от Аральского и Каспийского морей и примыкающую с юго-запада, юга и юго-востока к южным отрогам Уральского хребта.

Сообщения Геродота о массагетах и исседонах восходят, вероятно, к сведениям, полученным во время похода Кира II против массагетов в 530 г. до н. э., и отражают действительное размещение народов в третьей четверти VI в. до н. э. (Пьянков 1964; Ельницкий 1961: 38).

Еще в одном сообщении Геродота об исседонах говорится, что они жили по соседству с аргиппеями, т. е. рядом с конечным пунктом знаменитого скифского пути в Приуралье. Локализация всех этапов этого пути требует отдельного исследования, однако необходимо вкратце показать, что карта этого пути, составленная по «Геродоту», совпадает с современной картой местности, расположенной между Доном и Уралом.

Путь на север от «угла Меотиды» приводит в лесистую область будинов (лесные массивы и лесостепь в окрестностях современного Воронежа), затем сворачивает на северо-восток через «пустыню». Так как Геродот степь обычно называет пустыней (Hdt. IV, 18, 23; ср. Hp. Aër. 17), то и эту пустыню, скорее всего, можно отождествить с тамбовской степью, лежащей к северо-востоку от Воронежа (Берг 1947: 362–366). Далее путь идет на восток и через лесистые земли фиссагетов и ирков, занимающихся охотой, т. е., вероятно, через богатые лесом области, простирающиеся от р. Цны до левобережья Волги, севернее Самарской луки и южнее впадения Камы включительно (Смирнов 1966: на стр. 50 дана карта, близкая к нашей), приводит в земли скифов, отколовшихся от скифов царских. Весь путь до этой области расположен на равнине, «а начиная отсюда земля становится камениста и неровна» (Hdt. IV, 23). Действительно, до этих мест путь пролегал по равнине и невысоким северным отрогам Приволжской возвышенности (немногим выше 200 м), а «каменистая и неровная» страна скифов легко увязывается с западными отрогами Урала — Белебеевско-Бугульминской возвышенностью (высочайшая точка в верховьях р. Демы — 481 м), в восточной части которой находится область со щебнистыми почвами (Добровольский 1968: см. карту почв СССР). Естественно предположить, что скифы-«отщепенцы» живут, как и их причерноморские собратья, не в лесу, а в степи и лесостепи. И действительно, именно около Бугульминской возвышенности степь и лесостепь заходят далеко на север и оказываются прямо на линии, ведущей на восток от Цны и верховьев Дона. Если пройти «значительное пространство» этой страны, то оказывается, что «у подножия высоких гор», которые можно идентифицировать лишь с Уральскими горами, обитают, видимо, в лесостепной области, некие аргиппеи (Hdt. IV, 23–26)[93]. Аргиппеи, по Геродоту, употребляют в пищу плоды, которые исследователи склонны считать дикорастущей вишней, распространенной в степях, а в зоне леса встречающейся именно в Юго-Западном Приуралье. Описывая аргиппеев, Геродот указывает на отсутствие у них волос, на их вздернутые носы и большие челюсти, в чем многие исследователи видят утрированные признаки населения монголоидного типа (Томсон 1953: 100). Любопытно отметить, что население, зафиксированное в Юго-Западном Приуралье (по р. Белой и севернее) археологически и оставившее известную ананьинскую культуру, было по своему антропологическому типу метисным, монголоидо-европеоидным.

За землями, на которых жили аргиппеи (видимо, бассейн среднего и нижнего течения р. Белой), возвышались Уральские горы, достаточно внушительные в этих местах (гора Ямантау — 1640 м), в которых, по рассказам аргиппеев, жили «козлоногие люди». Рядом с аргиппеями живут и исседоны. Однако локализовать их трудно: исседоны помещены к востоку от аргиппеев, тогда как непроходимые горы, судя по контексту, находятся к северу от аргиппеев (Hdt. 25–27). Геродот, видимо, отдал дань распространенному в его время представлению, что на севере Европы в широтном направлении тянутся высокие Рипейские горы (Ельницкий 1961: 66, 67). Однако известно, что высокие горы (Урал) находились к востоку от аргиппеев, а исседоны жить в горах постоянно не могли, так как были, судя по всему, степняками, к тому же и сами аргиппеи в горах знали других, «козлоногих» жителей. Исседоны соседствовали с аргиппеями, вероятно, лишь на границе степной зоны и лесостепных западных предгорий Урала. Таким образом, на основании свидетельства, относящегося к середине V в. до н. э., исседонов следует помещать к югу и юго-западу от Уральского хребта, в бассейне р. Урала, где К. Ф. Смирнов размещает восточную группу своих «савроматов».

Далее, к северо-востоку, в степях между Уралом и Иртышом, богатых месторождениями золота, можно условно локализовать полулегендарных соседей исседонов — занимавшихся добычей золота аримаспов (Hdt. IV, 27; III, 116).

Путь к скифам от берегов Меотиды в Приуралье, а также к отколовшимся от них соплеменникам-скифам, жившим в северной части Заволжских степей, лежал не прямо через степи, через земли дружественных им савроматов, а был окольным, проходил через территорию ряда народностей лесной зоны. Это обстоятельство говорит о том, что все степи за Волгой в районе Самарской луки и по р. Уралу в V в. до н. э. были заняты каким-то объединением кочевников — скорее всего, исседонами, враждебность которых к скифам отметил еще Аристей (Hdt. IV, 13).

Таким образом, из изложенного явствует, что античные авторы, повествующие об исседонах в связи с событиями VII–V вв. до н. э., помещают их в степях, лежащих к юго-западу и к югу от южной части Уральского хребта. Восточные границы этого мощного объединения кочевников для этой поры не прослеживаются. Что касается савроматов, то, как было показано выше, по свидетельству Диодора, они появляются в Европе, «у Дона», как самостоятельная сила только после походов скифов в Переднюю Азию, т. е. никак не ранее самого конца VII в. до н. э., а скорее всего, на рубеже VII–VI вв. до н. э. Версия Геродота о происхождении савроматов носит легендарный характер, однако М. И. Ростовцев и другие исследователи полагали, что в основе легенды лежат действительные события.

По Геродоту, савроматы произошли от браков молодых скифов с амазонками, причем местом формирования этого объединения кочевников были степи на побережье Меотиды, около торжища Кремны (Hdt. IV, 110–117), позднее локализованного Клавдием Птолемеем в центральной части северного побережья Меотиды (Ptol. Geog. III, 5, 4). Поскольку при изложении событий древнейшей истории скифов (приход с востока, борьба с киммерийцами, поход в Азию) конца VIII — начала VI в. до н. э. Геродот не упоминает савроматов, а в конце VI в. до н. э. они, судя по скифской легенде о походе Дария (Hdt. IV, 122), уже прочно занимали степи восточнее Танаиса, естественно предположить, что их выделение в самостоятельное объединение кочевников произошло в первой половине VI в. до н. э., когда центр скифского объединения уже находился в Северном Причерноморье и Приазовье. Подобная датировка подтверждается и тем, что, по тексту легенды, формирование савроматского объединения произошло около «торжища Кремны» (Hdt. IV, 20; 110;). Торжище Кремны на пустынном северо-западном берегу Меотиды могло возникнуть, скорее всего, в результате контактов греков с местным населением. Проникновение же греков в эту окраинную область ойкумены трудно представить ранее, чем в самом конце VII в. до н. э. Так что, исходя и из этого соображения, формирование савроматского объединения следует относить ко времени не ранее рубежа VII–VI вв. до н. э.

Сообщения Геродота, Диодора и других авторов не позволяют сколько-нибудь точно определить восточную границу территории, занятой савроматами в VI в. до н. э. Однако ясно, что центр этого объединения кочевников лежал сравнительно недалеко от Танаиса, где-то в междуречье Дона и Волги, вероятно, ближе к первому (Hdt. IV, 116). Представление Геродота о размерах занятой савроматами территории и об их «военном потенциале», видимо несколько уступавшем скифскому, позволяет допускать, что они занимали и часть степей, непосредственно прилегающих к левому берегу Волги в нижнем ее течении. Области к востоку и северо-востоку от савроматов занимали, судя по всему, исседоны.

Таким образом, нет никаких оснований отводить савроматам всю огромную область вплоть до зауральских степей и приписывать им какие-либо памятники VIII–VII вв. до н. э., а также вводить новое, расширенное «археологическое» понимание названия савроматы, отличное от понимания его античными авторами (Смирнов 1964: 4, 191–197, карты на стр. 293, 373, 375).

Многие археологи считают доказанным, что границей, разделяющей савроматов и скифов в VI–V вв. до н. э., по свидетельству Геродота, относящемуся к середине V в. до н. э., был Танаис, и что лишь в самом конце V — начале IV в. до н. э., по свидетельству трактата Псевдо-Гиппократа «О воздухе, водах и местностях», написанного на рубеже V–IV вв. до н. э. или в начале IV в. до н. э., савроматы, перейдя Танаис, вторглись в скифские земли, а затем продолжали движение на запад уже под именем сирматов и сарматов (Граков 1947а: 101–103; 1954: 20, 21; Смирнов 1957: 18; 1964: 196, 290).

Однако эта концепция не может быть признана вполне убедительной. Во-первых, следует уточнить датировку двух основных источников, на которых она базируется. Труд Геродота, как известно, остался неоконченным, и полагают, что Геродот продолжал работу над ним вплоть до смерти, которая последовала где-то около 425 г. до н. э. Что касается времени создания тех частей труда, которые освещают историю Скифии и для написания которых Геродот использовал материал, полученный, видимо, во время его пребывания в Ольвии, то здесь опорным пунктом может служить подробно описанная Геродотом история столкновения скифского царя Октамасада с фракийским царем Ситалком (Hdt. IV, 78–80).

К сожалению, точная дата начала царствования Ситалка неизвестна, однако на основании косвенных соображений специалисты считают, что оно началось или около 450 г. до н. э. (Всемирная… 1956: 143), или около 440 г. до н. э. (Wiesner 1965: хронологическая таблица на стр. 233; Werner 1961: 111), или около 431 г. до н. э. (Casson 1926: 193–194), а столкновение Ситалка с Октамасадом Б. Н. Граков относит к третьей четверти V в. до н. э. (т. е. позднее 450 г. до н. э.) (Граков 1954: 16), Й. Виснер — к промежутку времени между 441–437 гг. до н. э. (Wiesner 1965: 233), Р. Вернер — к 440–432 гг. до н. э. (Werner 1961: 111). Все точно датированные события из жизни Ситалка относятся к 432–424 гг. до н. э. (RE III-A: 377, 378). В целом можно заключить, что столкновение Ситалка с Октамасадом произошло, вероятно, в 440 — начале 430-х гг. до н. э. и сведения об этом событии Геродот мог получить не ранее этого времени[94]. Еще точнее определяется время, когда Геродот обобщил все полученные им из устных и письменных источников сведения и оформил их в виде знаменитого «скифского рассказа» в книге IV своего труда. В ней имеется хорошо известное сравнение Таврического полуострова с Япигией (полуостровом Калабрия) в Италии (Hdt. IV, 99). С. Я. Лурье справедливо указал, что подобное сравнение могло быть наглядным только для жителей города Фурии в южной Италии, который был основан в 443 г. до н. э. и гражданином которого был Геродот (Лурье 1947: 16, 26, 27). Следовательно, IV книга Геродота писалась (или, во всяком случае, подверглась обработке и правке) после 443 г. до н. э. Книга VI, где также изредка встречаются сведения по истории Скифии, была написана, видимо, не ранее 431–430 гг. до н. э., так как в ней имеется описание событий, произошедших в эти годы (Там же: 26, 27).

Таким образом, можно уточнить встречающееся в литературе несколько неопределенное утверждение, что сведения Геродота о Скифии относятся к середине V в. до н. э. Пребывание Геродота в Скифии относится не ранее чем ко времени около 450 г. до н. э., а возможно, если опираться на принятую ныне хронологию царствования Ситалка, и к 40–30-м гг. V в. до н. э. «Скифский рассказ» был написан Геродотом в третьей четверти V в. до н. э., вероятно, не ранее 443 г. до н. э.

Эти незначительные уточнения оказываются весьма важными при сопоставлении труда Геродота с сочинением Псевдо-Гиппократа, которое многие археологи относят к рубежу V–IV — началу IV в. до н. э., безоговорочно полагая, что в нем отражена более поздняя, чем у Геродота, этнокарта Причерноморья. Так, Б. Н. Граков сначала датировал этот трактат концом V — началом IV в. до н. э. (Граков 1947а: 102), а в своих последних крупных работах уже безусловно относит его к IV в. до н. э. (Граков 1954: 20; Граков, Мелюкова 1954: 48). К. Ф. Смирнов в монографии «Савроматы» не высказался определенно о дате написания трактата, но полагал, что в этом сочинении зафиксирован совершившийся уже после смерти Геродота (т. е. не ранее чем в последней четверти V в. до н. э.) переход савроматов на правый берег Дона (Смирнов 1964: 196, 290; 1967: 47). В более поздней работе К. Ф. Смирнов датирует трактат концом V в. до н. э., но по-прежнему безоговорочно утверждает, что в трактате отражена послегеродотовская этнокарта Северного Причерноморья. Однако подобная точка зрения не вполне соответствует действительности. Датировка трактата Псевдо-Гиппократа концом V — началом IV в. до н. э. восходит, по-видимому, к В. В. Латышеву (SC I: 57), который еще рассматривал трактат как сочинение самого Гиппократа (время жизни — около 460–377/51 гг. до н. э.).

Впоследствии было доказано, что это произведение написано не Гиппократом, и М. И. Ростовцев датировал его сначала VI в. до н. э., а позднее, опираясь на ряд специальных работ, относил (как и труд Геродота) к эпохе Перикла (443–429 гг. до н. э.), хотя автор трактата использовал источники более раннего времени (Ростовцев 1918: 60; 1925: 22). И в настоящее время подобная датировка трактата считается наиболее обоснованной, хотя некоторые исследователи допускают и несколько более позд-нюю дату — около 410 г. до н. э. (RE VIII: 1815–1816; Томсон 1953: 161). Д. П. Каллистов называет Псевдо-Гиппократа «современником Геродота», т. е. относит его труд к третьей четверти V в. до н. э. (Всемирная… 1956: 148). Б. Н. Граков не занимался специально датировкой этого сочинения Псевдо-Гиппократа и не оспаривал точку зрения М. И. Ростовцева и других историков, однако почему-то вернулся к старой ошибочной датировке трактата В. В. Латышевым, который допускал, что временем его написания может быть и начало IV в. до н. э.

Таким образом, произведения Геродота и Псевдо-Гиппократа, содержащие древнейшие сведения о территории, занятой савроматами, являются не разновременными сочинениями, одно из которых относится к середине V в. до н. э., а другое — к концу V — началу IV в. до н. э., а практически одновременными, одно из которых (Геродота) было написано примерно между 443–425 гг. до н. э., а другое (Псевдо-Гиппократа) — около 440–410 гг. до н. э. Даже если принять, что трактат Псевдо-Гиппократа был написан на одно-два десятилетия позднее «скифского рассказа» Геродота, то все же маловероятно, что за 10–20 лет основная масса савроматов могла бы переместиться из степей восточнее Танаиса в «скифские степи» западнее Танаиса и что греческий ученый успел бы зафиксировать их здесь как нечто стабильное (Псевдо-Гиппократ ничего не говорит ни о передвижении савроматов, ни о вражде скифов и савроматов и именует савроматов «скифским народом»). Да и другие источники, как увидим ниже, ничего не знают о подобном передвижении в конце V в. до н. э., отмечая савроматов еще в IV–III вв. до н. э. в степях восточнее Танаиса и Меотиды. В целом есть все основания считать вслед за М. И. Ростовцевым, что сочинение Псевдо-Гиппократа было написано практически одновременно с трудом Геродота, а потому и не может привлекаться как источник, дающий боле позднюю этнокарту Северного Причерноморья. К тому же и различия в этнокартах Геродота и Псевдо-Гиппократа в большой степени являются мнимыми.

Действительно, если во времена похода Дария и пребывания самого Геродота в Скифии (конец VI — третья четверть V в. до н. э.) савроматы, по Геродоту, жили преимущественно восточнее Танаиса, то в более раннее время (первая половина VI в. до н. э.) они как самостоятельное объединение сформировались, по мнению Геродота, на землях западнее Танаиса (Hdt. IV, 110–117), т. е. там, где и помещает их Псевдо-Гиппократ. В связи с этим уместно вспомнить, что и Диодор помещает древнейших савроматов, появившихся в Европе после походов скифов в Переднюю Азию, «у Танаиса», не уточняя, жили ли они западнее или восточнее этой реки (D. Sic. II, 43).

Вероятно, именно к этой древней традиции, свидетельствующей о возникновении савроматского объединения у Дона и западнее его, к северу от Меотиды, и восходит сообщение Псевдо-Гиппократа: «В Европе есть скифский народ, живущий вокруг озера Меотиды и отличающийся от других народов. Название его — савроматы» (Hp. Aër. 17). Хотя Псевдо-Гиппократ и сообщает, что савроматы живут вокруг Меотиды, однако он определенно помещает их в «Европе», которая, по его представлению, отделяется от Азии Меотидой и, следовательно, лежит западнее Дона (Hp. Aër. 13). Подобная локализация савроматов находит близкую аналогию в сообщаемой Геродотом легенде о происхождении савроматов от скифов и амазонок на землях западнее Дона и севернее Азовского моря (Hdt. IV, 110–117). То, что Псевдо-Гиппократ называет савроматов «скифским народом» и настойчиво подчеркивает «амазонские» черты в жизни савроматских женщин (Hp. Aër. 17), также сближает его сообщение с легендой Геродота. Исходя из этого, представляется вполне вероятным, что размещение савроматов на северо-западном берегу Меотиды взято Псевдо-Гиппократом из источника, близкого к тому, сведения из которого черпал и Геродот, излагая легенду о происхождении савроматов. Возможно, этот неизвестный источник в какой-то степени отражал реальную этнокарту первой половины VI в. до н. э.

Однако нельзя не считаться с тем, что и позднее, при жизни Геродота, наряду с новой локализацией савроматов, по мнению Геродота, ушедших на восток, в задонские степи, продолжало, видимо, бытовать старое представление о том, что они живут не только восточнее, но и западнее Дона.

В этом отношении особенно интересны свидетельства Еврипида, как известно, показавшего в своих трагедиях достаточную осведомленность в этнографии Северного Причерноморья. В трагедии «Геракл», написанной между 420 и 416 г. до н. э. (RE VI: 1258) (т. е. несколькими годами позже смерти Геродота), Еврипид пишет, что Геракл «по волнам Евксинского озера пришел и к конной рати амазонок, живущей вокруг изобильной реками Меотиды» (E. HF 408–410), помещая, таким образом, амазонок не только к востоку, но, видимо, и к северу от Меотиды, там же, где, по представлениям Псевдо-Гиппократа, жили савроматы. Поскольку писатели V–IV вв. до н. э. обычно отождествляли или ставили в тесную связь амазонок приазовских степей с савроматами, вполне правомерно привлекать это сообщение для решения вопроса о локализации савроматов.

Не вызывает сомнений, что Геродот, безусловно, был уверен в том, что во время пребывания его самого в Ольвии и во времена похода Дария I на скифов границей между скифами и савроматами являлся Танаис. Но если подробно рассмотреть не общие высказывания Геродота по этногеографии Скифии, а ту часть главы IV, где он, ссылаясь непосредственно на сообщения ольвиополитов и скифов, дает наиболее подробную этнокарту Скифии и прилегающих к ней с северо-востока земель, то создается впечатление, что навряд ли сами скифы и ольвиополиты проводили западную границу Савроматии строго по течению реки Дона.

Геродот сообщает: «По ту сторону Герра находятся так называемые царские владения и живут самые лучшие и многочисленные скифы, считающие прочих скифов своими рабами. Занимаемая ими местность простирается к югу до Таврики, а к востоку до рва, который выкопали потомки слепых, и до торжища при Меотийском озере, называемом Кремнами, частью же их владения простираются до реки Танаиса <…>. За рекою Танаисом уже не скифская земля; первый из участков земли принадлежит савроматам, которые занимают пространство в пятнадцать дней пути от угла Меотийского озера к северу; во всей этой земле нет ни диких, ни садовых деревьев. Выше савроматов, на втором участке живут будины, занимающие местность, сплошь покрытую разнородным лесом» (Hdt. IV, 20, 21). Последние фразы этого фрагмента представляют начало описания знаменитого пути из Скифии на северо-восток, в Приуралье — одного из наиболее подробных и достоверных этногеографических экскурсов Геродота. В настоящей статье нет возможности давать подробный анализ этой периегесы, однако надо отметить, что внимательное изучение всех сведений, сообщаемых Геродотом относительно будинов и их страны, убедило нас в том, что территория, которую занимала эта этническая группа, могла находиться только в зоне лесостепи с большими островами смешанных лесов в междуречье Донца и Дона в воронежском Подонье. Подобная локализация будинов, принимаемая многими исследователями, может служить опорным пунктом при дальнейших рассуждениях.

В цитированном выше отрывке имеются два утверждения, основываясь на которых можно судить о западной границе савроматов: одно — что они живут за Танаисом, и другое — что они живут к северу от угла Меотиды, — утверждения несовместимые и взаимопротиворечащие с точки зрения реальной географии, но вполне совместимые с точки зрения Геродота, считавшего, что Танаис впадает в Меотиду с севера. Определяя территорию савроматов, за отправной пункт обычно берут лишь одно из этих утверждений, гласящее, что савроматы живут за Танаисом. И это сразу же вызывает множество трудностей. Во-первых, сам путь на север вдоль правого берега Дона, который в нижнем течении течет не с севера, а северо-востока-востока, представляется бессмысленным. Во-вторых, если откладывать вдоль правого берега Дона то расстояние, которое, по Геродоту, отделяет угол Меотиды от земли будинов, то оказывается, что земля будинов лежит не в лесной и лесостепной зоне, как это явствует из сообщений Геродота, а в открытой степи, около впадения Медведицы и Хопра в Дон. Эти несуразности заставляют других исследователей предполагать, что путь шел не только по Дону: скифские послы и купцы, будто бы сами того не замечая, перебирались с Дона на Волгу, затем двигались на восток не по лесу, а по степи и углублялись в азиатские степи, минуя незамеченным Уральский хребет (Томсон 1953: 101, 102), — предположения, с нашей точки зрения, не имеющие никакой реальной основы.

Отнюдь не претендуя на окончательное решение вопроса, хотелось бы отметить, что цитированный отрывок из труда Геродота можно понимать и по-другому. При определении территории савроматов с бо́льшим успехом можно принять за основу его утверждение о том, что путь через их земли вел к северу от угла Меотиды, и не делать акцент на указания Геродота, что савроматы живут за Танаисом. Во-первых, античные авторы, как правило, проводили границы крупных областей и этнических групп по рекам (Рейну, Дунаю, Висле и в данном случае — Танаису), однако эти границы, как показали тщательные исследования, были весьма условными и принимать их без оговорок и проверки нельзя. Во-вторых, если представление Геродота о реках Скифии, расположенных к западу от Днепра, было достаточно четким и они, как правило, легко находят свое место на карте, то его представление о реках восточнее Днепра было чрезвычайно смутным, поэтому относительно их локализации до сих пор не существует единого мнения. Как известно, и направление нижнего течения Танаиса (если Танаис верно отождествляется с Доном) представлялось Геродоту иным, нежели оно было в действительности. В-третьих, дальнейший путь от земли будинов в Приуралье Геродот указывает по странам света, отмечая рельеф местности, характер почв и растительности, но совершенно не учитывая реки, что естественно, так как кочевники-скифы, вероятно, совершали его на конях, а не на лодках. Поэтому вполне допустимо предположить, что Геродота информировали лишь о пути «к северу от угла Меотиды» через землю савроматов, а Геродот, сообразно собственным географическим представлениям, поместил эту землю за Танаисом.

Если принять, что путь к будинам шел не через степи, лежащие к востоку от Дона, а прямо на север от угла Азовского моря, то окажется, что такой путь естественнее и короче, а если отложить расстояние от угла Меотиды до земли будинов в северном направлении, то выяснится, что, при таком понимании текста, эта земля лежит в лесистой местности около Воронежа, что вполне соответствует описанию Геродота. Однако, давая подобное толкование этого важного фрагмента, можно прийти к заключению, что савроматы жили не только восточнее, но и западнее Дона. Не исключено, что оба взаимопротиворечащих утверждения Геродота о локализации савроматов можно было бы в известной степени примирить, если, вслед за М. И. Артамоновым, считать, что в отдельных случаях за Танаис принимали (Геродот или его информаторы) не собственно Дон, а Северный Донец, впадающий в Дон с северо-запада (Артамонов 1949: 161, см. карту на стр. 170).

Во всяком случае, приведенный выше отрывок из сочинения Геродота не дает оснований категорически ограничивать земли савроматов около середины V в. до н. э. только областями к востоку от Дона.

Другое сообщение Геродота: «…четыре большие реки текут через землю меотов и впадают в озеро, называемое Меотидою; имена их следующие: Лик, Оар, Танаис и Сиргис» (Hdt. IV, 123), — несмотря на всю неясность контекста, заставляет предполагать, что он использовал какие-то данные, из которых следовало, что меоты жили не только восточнее, но и несколько западнее Дона, так как река Лик зафиксирована позднее у Птолемея между Кремнами и Танаисом (Ptol. Geog. III, 5, 4). Иногда и у более поздних авторов встречается локализация меотов не только на восточном берегу Азовского моря, а вокруг всей Меотиды (Polyaen. VIII, 55). Уже М. И. Ростовцев убедительно показал, что названия «меоты» и «савроматы» в античных источниках классического времени и раннего эллинизма (или в более поздних сочинениях, опирающихся на ранние источники) выступают как чрезвычайно близкие, видимо, частично перекрывающие друг друга понятия (Ростовцев 1925: 110–112). Возможно, «савроматы» было этническое название, а «меоты» (в VI–V вв. до н. э.) — скорее географическое.

Именно в кругу этих сообщений, отражающих представления греческих авторов о существовании в VI–V вв. до н. э. собственно скифов и «амазоно-меото-савроматского» населения, и находит место сообщение Псевдо-Гиппократа о савроматах, живущих в Европе, западнее Танаиса. Однако пока нет достаточных оснований говорить о том, что в конце V в. до н. э. савроматы двигались на запад. Правда, К. Ф. Смирнов полагает, что о позднем (с конца V в. до н. э.) проникновении савроматов к западу от Танаиса свидетельствует Эфор (IV в. до н. э.), якобы помещающий савроматов в Европе (Смирнов 1967: 47; Str. VII, 3, 9). Однако, во-первых, если судить по пересказу Эфора у Псевдо-Скимна, он помещал савроматов в Азии, а не в Европе (Ps.-Scymn. 870–876); Азия же, в представлении Псевдо-Скимна, лежит восточнее Танаиса. Во-вторых, все, что сообщает Эфор о скифах и их соседях, чрезвычайно близко к Геродотовой традиции, и поэтому сведения Эфора о савроматах могут отражать реальную обстановку VI — середины V в. до н. э. В-третьих, даже если вполне доверять сообщению Страбона о том, что Эфор помещает савроматов в Европе, это сообщение все равно нельзя привлекать для локализации савроматов к западу от Танаиса, поскольку совершенно неизвестно, по какому естественному рубежу разграничивал Эфор Азию и Европу. Разграничение Европы и Азии по Танаису отнюдь не было общепринятым в V–IV вв. до н. э. (Hdt. IV, 45). Единственный отрывок из произведений Эфора, где савроматы помещены достаточно четко, — это свидетельство Псевдо-Скимна о живущем на восточном берегу Меотиды племени, которое Эфор назвал савроматами (Ps.-Scymn. 880).

Все изложенное позволяет предполагать, что в VI–V вв. до н. э. в степях, прилегающих с запада к Дону, господствовали скифы. Однако нельзя не считаться с савромато-меотским населением, которое тогда же расселялось на восточной части этой территории (у самого Танаиса и Меотиды), и нельзя на исторических и археологических картах столь категорически ограничивать территорию савроматов и меотов в VI–V вв. до н. э. землями, расположенными восточнее Дона и Азовского моря. Правда, большинство савроматов жило, видимо, в степях к востоку и юго-востоку от Дона, а меоты, безусловно, — на восточном побережье Меотиды, в местах, где они фиксируются и в более позднее время.

Резюмируя изложенное в первом разделе статьи, можно утверждать, что после бурных событий, вызванных передвижениями кочевников в VIII — начале VI в. до н. э., в VI–V вв. до н. э., в европейских степях наблюдается известная стабилизация. Однако уже в IV в. до н. э. в этногеографии этих областей происходят существенные изменения: появляется новый, ранее неизвестный этноним — «сарматы».

II. Период активности ранних сарматов (IV в. до н. э. — первая половина II в. до н. э.)

Новый период в истории кочевников Европы тесно связан с этногеографическими наименованиями «сирматы», «сарматы» и «Сарматия», впервые появляющимися в IV в. до н. э.

В ряду источников, упоминающих эти названия, обычно наиболее ранним считают перипл Псевдо-Скилака (ок. 338 г. до н. э.), в котором якобы впервые упоминается слово «сирматы». Упоминание о «сирматах» в «Землеописании» Евдокса считают более поздним и относят к III в. до н. э. (SC I: 409; Граков 1947а: 102; Смирнов 1964: 194), что, видимо, не соответствует истине. В. В. Латышев на основании статьи Г. Унгера приписал это сочинение Евдоксу Родосскому, автору середины III в. до н. э. (SC I: 409). Выводы статьи Унгера позднее были оспорены, а автором «Землеописания» был определенно назван Евдокс Книдский, писавший около 370–365 гг. до н. э. (RE VI: 930, 931, 947; Томсон 1953: 174, 176, 177). С этим соглашался и М. И. Ростовцев (Ростовцев 1925: 23, 25)[95]. Таким образом, первое сообщение о сирматах относится не ко второй, а к первой половине IV в. до н. э. и локализует их «вблизи Танаиса». Позднее перипл Псевдо-Скилака уже отчетливее размещает скифов на Днестре, сирматов — на западном участке северного побережья Меотиды, западнее Танаиса, а «женовладеемых» савроматов — за Танаисом (Ps.-Scyl. 68). Довольно близка к описанию Псевдо-Скилака картина, нарисованная Эфором (IV в. до н. э.), известная нам в изложении Псевдо-Скимна (Ps.-Scymn. 841–885). Насколько можно судить по пересказанному Псевдо-Скимном отрывку из труда Эфора, и у него центральное место в причерноморских степях по Днепру и восточнее Днепра занимают различные группировки скифов. Однако, перечисляя почти все названные Геродотом скифские группировки в степи, Эфор почему-то не называет самых могущественных — скифов царских. Возможно, этот пропуск лежит на совести Псевдо-Скимна, однако вполне вероятно и другое предположение: Эфор в своей не дошедшей до нас «Истории» особое внимание уделял событиям первой половины IV в. до н. э. и, по мнению М. И. Ростовцева, был хорошо осведомлен о Северном Причерноморье (Rostovzeff 1922: 83); не исключено, что к середине IV в. до н. э. царские скифы, жившие восточнее других скифов, первыми подверглись натиску сарматов-сирматов и утратили главенствующее положение.

Рисунок 44. Схематические карты размещения крупнейших объединений кочевников в восточноевропейских степях в IV — первой половине II в. до н. э. по данным античных письменных источников

Есть основания предполагать, что рядом со скифами, по Танаису, Эфор, современник Псевдо-Скилака помещал сарматов. В «Землеописании» Псевдо-Скимна (конец II — начало I в. до н. э.) имеется подробный пересказ большого фрагмента из труда Эфора, которого Псевдо-Скимн, видимо, считал самым авторитетным историком, описавшим степи Северного Причерноморья и Приазовья. В двух случаях, когда мнение Эфора разошлось с мнением других ученых, чьими трудами пользовался Псевдо-Скимн, последний оговаривает это. Поскольку в сочинении Эфора Танаис, по свидетельству Псевдо-Скимна, упоминался, а сообщение Псевдо-Скимна о том, что «на Танаисе… первыми живут сарматы», никак не оговорено и помещено внутри отрывка, пересказываемого в основном «по Эфору», естественно предположить, что и сообщение о сарматах взято у Эфора, хотя в тексте нет прямого указания на принадлежность ему именно этой фразы (Ps.-Scymn. 875–880). М. И. Ростовцев, видимо, также был склонен считать это свидетельство о сарматах принадлежащим Эфору (Ростовцев 1925: 25). Если сообщение о сарматах взято Псевдо-Скимном у Эфора, который в своей «Истории» описал в основном события IV в. до н. э. (примерно до 340 г. до н. э.), то естественно предположить, что сведения о сарматах, сохранившиеся у Псевдо-Скимна, отражают историческую реальность первой половины или середины IV в. до н. э.

Также можно допустить, что сообщение Псевдо-Скимна о сарматах взято у Гекатея Теосского (В. В. Латышев его называет Эритрейским), цитируемого Псевдо-Скимном при описании Танаиса. Этот автор писал в эпоху Александра Македонского и Птолемея I, т. е. между 336 и 285 г. до н. э., поэтому его сведения относятся ко времени не позднее рубежа IV и III вв. до н. э. Наконец, нельзя совсем сбрасывать со счетов и труд Деметрия из Каллатиса, также цитированного Псевдо-Скимном, при описании земель восточнее Танаиса. Однако надо отметить, что Псевдо-Скимн ни разу не воспользовался данными Деметрия при описании побережья Понта от Тиры на западе до бассейна Танаиса на востоке. Деметрий писал на рубеже III и II вв. до н. э., значит, сведения получены им не позднее этого времени. Описывая Северное Причерноморье, Псевдо-Скимн, который чрезвычайно любит называть источники, не цитирует никого, кроме Эфора, Деметрия и Гекатея. Допускать же, что интересующие нас свидетельства получены самим автором в конце II в. до н. э., невозможно, так как в них нет никаких соответствий с теми данными, которые сообщают об этих местах Страбон, Аппиан, декрет в честь Диофанта, — данными, которые, безусловно, связаны с событиями конца II в. до н. э. (войнами Митридата VI Евпатора) на рассматриваемой территории. Кроме того, из текста перипла явствует, что автор его сам никогда не бывал на Понте. Таким образом, сообщение Псевдо-Скимна о сарматах на Танаисе можно, безусловно, датировать IV–III вв. до н. э., а скорее всего, IV в. до н. э.

Согласно Псевдо-Скимну, юго-восточнее сарматов жило «племя меотов», которых Эфор называет «савроматами» (Ps.-Scymn. 876–880).

Псевдо-Скилак и Эфор, отводившие скифам центральное место в причерноморских степях, отражают расстановку сил и размещение этнополитических группировок не позднее, чем во времена могущественного скифского царя Атея (умер в 339 г. до н. э.), однако уже несколькими десятилетиями позднее происходят крупные перемены.

Широко распространено мнение, что первое активное выступление сарматов на политической арене относится ко II в. до н. э., а географическое понятие Сарматия оформляется лишь в трудах римских писателей Агриппы и Мелы (Абрамова 1961; RE II А I: 1921). Это мнение ошибочно. Впервые слово «Сарматия» появилось в сочинениях Гераклида Понтийского (390–310 гг. до н. э.). Антигон Каристский, автор III в. до н. э., собщает: «Каллимах (310–235 гг. до н. э. — Д. М.) говорит, что Гераклид пишет об одном озере в Сарматии, будто ни одна птица не перелетает его, а если какая приблизится, то умирает от запаха» (Fr. 407, 91). Позднее два других писателя повторяют это сообщение, заменяя слово «Сарматия» названием «земля савроматов», так как у античных писателей с конца II в. до н. э. и позднее этнонимы сарматы и савроматы становятся синонимами, на чем мы остановимся подробнее в дальнейшем. Исигон Никейский (I в. до н. э.) пишет: «Гераклид говорит, что ни одна птица не перелетает через озеро в земле савроматов, а, приблизившись, умирает от запаха» (SC I: 454); Сотион (начало I в. до н. э.) уточняет: «Гераклид Понтийский говорит, что в земле савроматов есть озеро, в которое падают летающие вокруг него птицы» (SC I: 887). Оба писателя, безусловно, имели в виду Сиваш, залив Азовского моря, который до сих пор отличается дурным запахом и который действительно птицы иногда «не перелетают», поскольку в Сиваше и в прилегающей части Азовского моря имеются острова и заболоченные пространства с прекрасными условиями для гнездования и зимовки (в настоящее время там существует Азово-Сивашский заповедник), на которые обычно и опускаются прилетающие стаи (Бабков 1954: 6, 28–30; Бобринский 1967: 226).

Какие-то конкретные знания о Сиваше выступают у Гераклида в полуфантастической трактовке, однако наличие новых сведений о побережье Азовского моря вполне естественно. Уже учитель Гераклида Аристотель сообщает новые, отсутствующие у авторов VI–V вв. до н. э. сведения о Меотиде и ее побережье (SC I: 373, 374, 378). Приток их в IV в. до н. э., вероятно, связан с активизацией деятельности греческих купцов на берегах Меотиды. Тождественность «озера с дурным запахом» с Сивашом подтверждает описание последнего, которое три столетия спустя дал Страбон. Описав побережье между устьем Днепра и Перекопом, он сообщает: «Здесь находится перешеек шириной в 40 стадий, отделяющий так называемое Гнилое озеро от моря и образующий полуостров, называемый Таврическим и Скифским <…>. Гнилое озеро <…> составляет западную часть Меотиды, с которой оно соединено широким устьем. Оно очень болотисто и едва судоходно <…>. В заливе этом есть 3 островка…» (Str. VII, 4, 1). Нельзя не заметить, что «озеро с дурным запахом», упомянутое Гераклидом, весьма напоминает болотистое «гнилое озеро» Страбона. Позднее Помпоний Мела отмечает в этих местах «болото» (Mela II, 2), а Плиний (NH IV, 84) и Птолемей (Geog. III, V, 2–3) называют Сиваш озером Букес. Следует сказать, что античные авторы знали, кроме Меотиды, только одно крупное «озеро» на северном побережье Понта — Сиваш, причем названия его были разными. Так что тождество озера Гераклида с Сивашом почти несомненно.

Таким образом, свидетельство Гераклида позволяет утверждать, что в IV в. до н. э. сарматы появились в самом центре территории царских скифов, у Сиваша и Перекопа, вероятно, вплоть до левого берега Днепра, так как расстояние от Сиваша до Днепра по прямой всего 70–80 км. Подобное передвижение сарматов вряд ли произошло до смерти Атея (339 г. до н. э.) и разгрома Зопириона (330 г. до н. э.). Данные о передвижении отсутствуют и у авторов, писавших специально о Северном Причерноморье в 30-х гг. IV в. до н. э. (Псевдо-Скилак и даже несколько позднее Эфор и Аристотель). Поэтому остается предполагать, что сведения о Сарматии относятся к последним десятилетиям жизни Гераклида, т. е. к 330–310 гг. до н. э. Правильность этой датировки подкрепляется свидетельством Теофраста (около 370–285 гг. до н. э.). В отрывке «О водах», написанном между 310 и 285 г. до н. э. (RE Suppl. VII: 1420; VII-A: 618, 6), он сообщает, что «животное таранд <…> водится в Скифии или Сарматии» (Thphr. Fr. 172, 1). Из этого текста трудно понять: была ли одна область с двумя названиями или две разных? Все же небезынтересно отметить, что сообщение Теофраста почти дословно списано у Аристотеля, который, однако, пишет, что таранд водится «у скифов, называемых гелонами», т. е. в Скифии (Arist. Mir. 832 b). Много веков спустя Стефан Византийский повторил описание таранда у Аристотеля, спутав последнего с Геродотом, но связал его с будинами, в земле которых находится Гелон, названный им городом в Европейской Сарматии (St. Byz. s.v. Γελωνός). Итак, по сообщению Аристотеля (IV в. до н. э.), таранд водился у скифов, по Теофрасту (рубеж IV–III вв. до н. э.) — в Скифии или Сарматии, по Стефану Византийскому VI в. н. э.) — в Европейской Сарматии. Возникает предположение, не улавливается ли в сообщениях Теофраста и Гераклида тот момент, когда вся область к западу от Танаиса до Борисфена уже стала называться Сарматией (что позднее, в I в. до н. э., нашло отражение на карте Агриппы), но по традиции иногда еще именовалось старым названием — Скифия?

Возможно, что Теофраст и Гераклид, современники и ученики Аристотеля, узнали новое в античной литературе название Сарматия из одного источника.

Видимо, область у Перекопа и Сиваша, называющаяся Сарматия, существовала и в III в. до н. э. Во всяком случае, и Каллимах и Антигон вполне доверяли сообщению Гераклида и повторяли его в своих сочинениях, хотя оно совсем не вязалось со старой, освященной традицией геродотовской и гекатеевской этнокартой Причерноморья.

О существовании Сарматии в III в. до н. э. свидетельствует легенда о сарматской царице Амаге, жене сарматского царя Медосакка, рассказанная Полиеном (Polyaen. VIII, 56). По мнению М. И. Ростовцева, она восходит к труду историка Филарха, описавшего события 272–220 гг. до н. э., и к херсонесским историкам III в. до н. э. — Сириску или другим, нам неизвестным (Ростовцев 1925: 137, 138)[96]. По этой легенде, несомненно отражавшей реальную историческую ситуацию, в период между 272 и 220 г. до н. э. (если принять мнение М. И. Ростовцева об источнике легенды) сарматы обитали на «Понтийском побережье», т. е. на берегу Черного моря. Центр территории их кочевий, откуда Амага предприняла набег на крымских скифов, чтобы защитить Херсонес, лежал в 1200 стадиях (около 200 км) от «двора» царя крымских скифов. Если принять, что «двор» скифского царя находился в Неаполе Скифском или поблизости от него, то центр зимних кочевий сарматов должен был находиться на побережье Черного моря, где-то между устьем Днепра и Перекопом, примерно в 75 км к западу от берега Сиваша.

В начале II в. до н. э. сарматы по-прежнему оставались значительной силой в степях, примыкающих с севера к Перекопу. Видимо, ситуация, аналогичная зафиксированной в легенде об Амаге, нашла отражение в мирном договоре припонтийских государств 180–179 гг. до н. э., участниками которого были Гатал, царь сарматов, живших в Европе (т. е. западнее Танаиса), Херсонес и Фарнак I, царь понтийский (Polyb. XXV, 2, 12), а также в сепаратном договоре между Фарнаком I и Херсонесом. К. М. Колобова, подробно исследовавшая все обстоятельства, связанные с этими договорами, пришла к выводу, что «херсонесцы ищут союзников против скифов и в лице Фарнака и, по всей вероятности, в лице царя Гатала, среди сарматских племен, обитавших на севере у входа в Крымский полуостров» (Колобова 1949: 31).

К рубежу III–II вв. до н. э. (т. е. после событий, связанных с деятельностью легендарной сарматки Амаги, и до союза Херсонеса и Фарнака I с сарматским царем Гаталом) относится важнейший документ — ольвийский декрет в честь Протогена (IPE I, 32). Не анализируя подробно этот сложный памятник, отметим, что скифы выступили здесь как одна из мелких этнических групп к западу от Ольвии, наряду с неизвестными ранее фиссаматами и савдаратами. Фиссаматы, судя по названию, относились к кругу савроматских или сарматских племен. Господствовали в степях грозные саи во главе с царем Сайтафарном, которому Ольвия платила дань. Этноним саи еще Ф. Браун рассматривал как самоназвание ираноязычного объединения кочевников, имеющее значение «господствующие», «царские» (Браун 1899: 94, 95). Это, далеко не бесспорное, осмысление имен саи и Сайтафарн до сих пор принимают некоторые исследователи, кажется оно вполне вероятным и нам. Однако если принять эту гипотезу, то возникает вопрос: идет в декрете речь о царских скифах или о царских сарматах? Скифы выступают в декрете как небольшая группа населения, которая вместе с фиссаматами и савдаратами живет, видимо, к западу от Ольвии, боится нашествия галатов и хочет укрыться за ольвийскими стенами; саи выступают как могущественное степное объединение, кочевья которого находятся, судя по всему, к востоку от Ольвии, за рекой (Южным Бугом или Днепром), «на той стороне», т. е. там же, где отмечены сарматы Амаги и Гатала. Саи взимали с Ольвии дань и, видимо, были мало обеспокоены нашествием галатов и скифов. Уже одно это сопоставление показывает, что саи — это не скифы. Естественнее всего видеть в них царских сарматов, упомянутых Страбоном, Аппианом и Птолемеем, а не царских скифов, как считают многие исследователи, опираясь, видимо, на то, что Б. Н. Граков отрицает реальное существование царских сарматов (Граков 1947б: 82, 85; 1954: 26, 27).

Однако реальность царских сарматов Страбона признавалась большинством исследователей, специально занимавшихся текстом Страбона (Браун 1899: 94, 95; Harmatta 1959: 16–35; Ельницкий 1961: 88). И если царские скифы, зафиксированные Геродотом для середины V в. до н. э., т. е. за 250 лет до саев, не упоминаются ни одним самостоятельным источником при описании истории или географии Скифии в IV в. до н. э., то царские сарматы зафиксированы Страбоном и Аппианом в событиях конца II — начала I в. до н. э., т. е. лишь 90–100 лет спустя после саев в декрете Протогена (Str. VII, 3, 17; App. Mith. 69). К этому надо добавить, что и корень «фарн», входящий в имя Сайтафарна, не встречается ни в довольно многочисленных именах скифских царей VII в. до н. э. — II в. н. э., ни в ольвийских надписях с варварскими именами вплоть до II в. до н. э. Ближайшие аналогии ему отыскиваются в именах вождей, власть которых распространялась к востоку от Дона и Меотиды, на территории, которая уже с IV в. до н. э. находится в сфере влияния сарматов. Приведем для примера имена вождя конца IV в. до н. э. Арифарна (D. Sic. XX, 22; 23) и сарматского бога Уатафарна (II–I вв. до н. э.) (Миллер 1891: 3–7). Подобные имена встречаются в еще более раннее время и у ираноязычных кочевников Персии и Средней Азии.

Резюмируя изложенное, можно утверждать, что саи — это, вероятно, самоназвание какой-то орды кочевников сарматского круга, господствовавшей в степях междуречья Южного Буга и Днепра и к востоку от Днепра. Упомянутые в декрете фиссаматы — скорее всего, тоже небольшое объединение кочевников (племя?) сармато-савроматского круга, продвинувшееся еще дальше на запад, за Южный Буг.

Заканчивая обзор источников по древнейшей истории сарматов, следует отметить, что к периоду от конца IV — до середины II в. до н. э., безусловно, относятся и два сообщения Диодора Сицилийского (I в. до н. э.): о сокрушительном набеге савроматов (во времена Диодора савроматы и сарматы уже обычно отождествлялись) на земли скифов и «поголовном истреблении» ими населения Скифии, а также сообщение о завоевании Скифии амазонками и воцарении в ней женщин, которое является, видимо, легендарным оформлением того же конкретного факта — завоевания Скифии сарматами — и перекликается с легендой о сарматской царице Амаге (D. Sic. II, 43–46).

Для понимания узловых проблем рассматриваемой эпохи чрезвычайно важно по возможности четко определить соотношение и содержание понятий «савроматы», «сирматы», «сарматы» и «Сарматия».

К. Ф. Смирнов называет сарматами все кочевые племена, жившие на территории от Приазовья до Приуралья; к савроматам он относит сарматские племена, жившие в западных районах Поволжья и Подонья, а сирматов считает крайне западной группой савроматских племен (Смирнов 1957: 16–18). В другой своей работе он вначале оговаривает нетождественность понятий «савроматы» и «сарматы» (Смирнов 1964: 3), но в дальнейшем употребляет оба термина как синонимы, имея в виду все кочевое население VIII–IV вв. до н. э. от Дона до Урала (Там же: 4, 194).

Многие исследователи употребляют названия «сарматы» и «савроматы» как синонимы. Даже В. Б. Виноградов, однажды оговорив, что называет савроматами кочевников Поволжья и Подонья только для VI–IV вв. до н. э., а сарматами — кочевников Приуралья, в дальнейшем употребляет эти термины как синонимы, заявляя, что савроматы и сарматы «один и тот же народ» (Виноградов 1963: 39, 66, 145 и др.).

Однако подобные представления не находят опоры в приведенных выше письменных источниках. Ранее всего сирматы были зафиксированы «вблизи Танаиса» (Евдокс), а несколько позже — западнее Танаиса, на северном побережье Меотиды, причем их отличают от савроматов, живущих восточнее Танаиса (Псевдо-Скилак). Ранние сарматы, упоминание о которых Псевдо-Скимн, вероятно, заимствовал у авторов IV — начала III в. до н. э., также зафиксированы «на Танаисе» и вполне определенно отделены от восточных своих соседей — савроматов. Несколько позднее Сарматия уже занимала степные просторы днепровского левобережья к северу от Сиваша и Азовского моря (Гераклид Понтийский, Теофраст). Таким образом, наименования «сирматы», с одной стороны, и «сарматы», «Сарматия» — с другой, появляются в источниках почти одновременно, относятся почти к одной и той же территории и чрезвычайно сходны по написанию и звучанию. Естественно допустить, что «сирматы» и «сарматы», как предполагал еще М. И. Ростовцев, — это различно записанное греками название одной группировки кочевников.

Труднее разобраться в соотношении понятий «сирматы», «сарматы», «Сарматия», с одной стороны, и «савроматы» — с другой. Как было отмечено выше, авторы IV — начала II в. до н. э. резко отличали сирматов-сарматов от «женовладеемых» савроматов[97]. Не находит твердой опоры в источниках трактовка сирматов и ранних сарматов как западной группы савроматов, перешедших в конце V — начале IV в. до н. э. на правый берег Танаиса и отделившихся от основного савроматского массива. Во-первых, как показано выше, никакого самостоятельного движения савроматов на запад около рубежа V–IV вв. до н. э., по данным письменных источников, не прослеживается. Во-вторых, насколько можно вынести из скудных сообщений источников, сирматы-сарматы жили не к западу от Танаиса, а скорее по обоим его берегам. Действительно, Евдокс помещает их «вблизи Танаиса», Псевдо-Скилак связывает сирматов с Танаисом («[За скифами сирматы] народ и река Танаис, [которая] составляет границу Азии и Европы» — Ps.-Scyl. 68), а савроматов помещает сразу после сирматов за Танаисом, в Азии, но не у самого Танаиса, как Геродот, а южнее, по берегу «Понта», под которым в данном случае видимо надо понимать восточный берег Меотиды (Ps.-Scyl. 70). Таким образом, создается впечатление, что сирматы занимали и левый берег Танаиса. Наконец, Псевдо-Скимн, в сообщении, восходящем к IV — началу II в. до н. э., помещает сарматов «на Танаисе» при описании Азии, т. е., безусловно, и на восточном берегу, а савроматов — где-то южнее или юго-восточнее.

Важно отметить, что авторы, писавшие в IV — середине II в. до н. э., помещали сирматов-сарматов на Дону и к западу от него, вплоть до Поднепровья (Евдокс, Псевдо-Скилак, Гераклид Понтийский, Теофраст, Каллимах, Антигон, источники Псевдо-Скимна, Полибий), тогда как «женовладеемых» савроматов в это же время фиксировали на юго-востоке от Дона и восточнее Азовского моря, в Северном Предкавказье (Псевдо-Скилак; Аполлоний Родосский; источники Псевдо-Скимна). Позднее именно в Предкавказье существовали, по мнению античных авторов, в качестве самостоятельных этнических единиц савроматы и амазонки (Str. XI, 5, 1–2; Plin. NH VI, 15, 39; Ptol. Geog. V, 8, 17–25). Однако с конца II в. до н. э. и позднее (источники Страбона конца II–I в. до н. э., Плиний, Диодор Сицилийский и др.) названия «сирматы», «сарматы» и «савроматы» стали употребляться уже как синонимы. В этом отношении показательно сообщение Стефана Византийского. Цитируя отрывок о сирматах из сочинения Евдокса, он добавляет от себя, что «сирматы — то же, что савроматы». Не менее характерно, что если авторы IV–III вв. до н. э. — Гераклид Понтийский, Каллимах и Антигон — упоминают «Сарматию» (SC I: 411), то авторы I в. до н. э. — I в. н. э. Сотион и Исигон, повторяя это же сообщение Гераклида, заменяют слово «Сарматия» и пишут о «земле савроматов» (SC I: 454, 887). Однако надо отметить, что иногда и более поздние источники, например написанная в III в. н. э. «Книга происхождения» (SC I: 445), отличают савроматов от сарматов. Римские писатели, говоря о кочевниках Причерноморья и Приазовья, в трактовках общего характера чаще употребляли освященное традицией название «савроматы»; когда же они писали о конкретных событиях, связанных с хорошо им известными кочевниками Подунавья (в первую очередь с языгами), то предпочитали название «сарматы».

Таким образом, античные письменные источники не дают однозначного ответа на вопрос, являются ли савроматы и сирматы-сарматы различными названиями одного объединения кочевников или они соответствуют двум самостоятельным объединениям. Однако если сирматы-сарматы появляются в древнейших свидетельствах IV — начала II в. до н. э. как самостоятельная этническая группа, отличаемая греческими писателями от савроматов, то вероятно предположение М. И. Ростовцева, что сирматы-сарматы — объединение кочевников, появившееся в Подонье впервые на рубеже V–IV вв. до н. э. Позднейшее отождествление наименований «сарматы» и «савроматы», перенос названия одной древнейшей этнической группы на другую, занявшую позднее территорию первой, — все это находит многочисленные аналогии и объяснение в античной историографии. Общеизвестно, например, что германцы-готы с момента появления в Причерноморье у античных историков называются «скифами», а позднее, у Иордана — «гетами», так как они заняли частично территорию, принадлежавшую ранее скифам и гетам. И если иногда в античной традиции удается уловить настоящее имя только что появившейся этнической единицы, то обычно это возможно лишь при чтении авторов-современников или близких по времени появлению нового населения. Так, например, Аммиан Марцеллин — современник гуннского вторжения — именует гуннов «гуннами», а Приск Понтийский, описывающий гуннов столетием позже, именует их «скифами» и «царскими скифами».

В свете изложенного представляется вероятным, что около рубежа V–IV вв. до н. э. новое кочевое объединение, известное грекам под именем сарматов, продвинулось с востока и заняло степи по Танаису, на пограничье между скифами и савроматами. Оно оттеснило последних в восточное Приазовье и Предкавказье, а частично, может быть, и включило их в свой состав. В дальнейшем сирматы-сарматы, возможно вместе с некоторыми савроматскими и меотскими племенами, продолжили движение на запад, заняв в конце IV–III в. до н. э. восточную и центральную часть древней Скифии.

Конечно, допустимо и иное решение проблемы. Греки VI–V вв. до н. э. имели сравнительно слабые контакты с северо-восточным побережьем Азовского моря и нижним Подоньем и основные сведения о савроматах получали, видимо, от скифов. Скорее всего, и этноним савроматы они узнали в скифском произношении. Позднее греки вступили в более тесный контакт с населением Подонья и могли узнать от местного населения название восточных соседей скифов в новом произношении — «сарматы» и «сирматы». Но по традиции в периплах и периегесах, наряду с новым, оставалось и старое название «савроматы».

Однако если говорить не о представлениях античных историков, а о реальных событиях, то для понимания их, на наш взгляд, важны некоторые соображения общего порядка.

Во-первых, сомнительно, чтобы савроматы по собственной инициативе нанесли сокрушительный удар скифам. Объединение савроматов уже в течение двух веков стабильно существовало в Нижнем Подонье и Восточном Приазовье — в областях, располагающих к развитию оседлых и полуоседлых форм хозяйства, что, как известно, всегда ослабляет военный потенциал кочевников, их наступательную мощь. Во-вторых, изучение истории европейских степей в эпоху господства кочевого хозяйства, с VIII в. до н. э. по XIV в. н. э., показывает, что из областей, лежащих восточнее Поволжья, каждые 200–300 лет в Европу вторгалась новая мощная волна кочевников, и это всякий раз приводило к изменению этнокарты европейских степей (II в. до н. э. — роксоланы; вторая половина I в. н. э. — аланы; вторая половина IV в. н. э. — гунны; вторая половина VI в. н. э. — авары; конец IX — начало X в. — угры и печенеги; вторая половина XI в. — половцы; первая половина XIII в. — татары и пр.).

Подобный ритм движения имеет глубокие причины, которые существовали и в скифское время. Маловероятно, чтобы с VIII в. до н. э. (вторжение царских скифов) и до II в. до н. э. (вторжение роксоланов), в течение 600 лет, в степи между Дунаем и Волгой не вторглось ни одно крупное объединение кочевников. Поэтому, в нашем представлении, серьезные изменения этнокарты Европы в IV–III вв. до н. э. свидетельствуют о вторжении из заволжских степей (из Приуралья ли или из более восточных областей — сказать трудно) новой сильной орды кочевников. Трудно решить, было ли название «сарматы» самоназванием пришельцев, или они приняли его, объединившись с савроматами в Подонье. Кто был ведущей силой в дальнейшем продвижении на запад, в пределы Скифии: пришельцы (что вероятнее) или савроматы, — сказать трудно. Проблема эта сложна и категорическое решение ее при настоящем уровне изучения источников недопустимо. Возможно, данные археологии помогут разобраться в этом клубке вопросов. Однако уже сейчас ясно, что появление этнонима сарматы-сирматы в IV в. до н. э. между Доном и Днепром свя-зано с большими изменениями, происходившими в культуре кочевого населения степей между Доном и Зауральем в начале IV в. до н. э. К. Ф. Смирнов связывает эти перемены с движением на запад приуральских племен, которые он именует то сарматами, то савроматами, то протоаорсами (Смирнов 1964: 286–290).

Ключевым вопросом для рассматриваемой проблемы является определение времени, к которому следует относить сокрушительный набег сарматов-савроматов на скифские земли, описанный Диодором Сицилийским. Это событие, являющееся поворотным пунктом в истории южнорусских степей, большинство современных историков относит ко II в. до н. э., Б. Н. Граков и К. Ф. Смирнов — к первой половине II в. до н. э. (Граков 1954: 28; Смирнов 1967: 46). Некоторые исследователи допускают, что изредка сарматы доходили до левобережья Днепра еще в III в. до н. э., но при этом почти все согласно утверждают, что сарматский период начинается в северопричерноморских степях не ранее рубежа III–II вв. до н. э. Лишь М. И. Ростовцев принимал более раннюю датировку завоевания Скифии сарматами — вторую половину или конец III в. до н. э. Однако и для него незыблемым terminus post quem этого события было время возникновения позднейших скифских «царских» курганов — середина III в. до н. э. (Rostovzeff 1922: 115; Ростовцев 1925: 111, 612).

Ниже мы постараемся обосновать иную, более древнюю дату завоевания левобережной Скифии сарматами; для этого потребуется еще раз обратиться к рассмотренным ранее источникам.

Уже договор 180–179 гг. до н. э. свидетельствует о том, что сарматы, жившие в степях около Перекопа, были хорошо известны грекам и представляли стабильную политическую силу. Значит, появились они здесь впервые, видимо, много раньше, не позднее III в. до н. э. Но в конце III в. до н. э., как явствует из декрета Протогена, западнее Днепра, в окрестностях Ольвии, уже жили племена фиссаматов и савдаратов, по мнению большинства исследователей, принадлежащих к савромато-сарматскому кругу. Видимо, сарматами являются и могущественные саи, упомянутые в этом же декрете. Да и легенда об Амаге, восходящая, по мнению М. И. Ростовцева, к середине или второй половине III в. до н. э., фиксирует сарматов как господствующую силу в степях Поднепровья и у Перекопа. Следовательно, завоевание Скифии сарматами должно относиться к еще более раннему времени. Единственным свидетельством, могущим служить опорой для точной датировки этого события, является сообщение Гераклида Понтийского, относящееся к концу IV в. до н. э., — о Сарматии, занимавшей левобережные днепровские степи к северу от Сиваша. Возможность завоевания сарматами Днепровского левобережья именно тогда, а точнее, между 330 и 310 г. до н. э. подтверждает и политическая ситуация, сложившаяся в причерноморских степях в это время.

До 339 г. до н. э. (года гибели скифского царя Атея) господство еще мощного и централизованного скифского объединения простиралась, судя по сообщениям Страбона (Str. VII, 3, 18), Помпея Трога (Just. IX, 10–11) и других, от Дуная до северо-западного побережья Меотиды[98]. Многие исследователи считают, что началом упадка этой Скифии являлись смерть Атея и поражение в войне (Смирнов 1966: 112) с Филиппом Македонским, приведшие к «распаду скифской державы» (Блаватская 1948: 212). Не вдаваясь подробно в эту проблему, отметим, что, по данным эпитомы Помпея Трога (основного источника по истории войны Атея с Филиппом), в первом столкновении с македонским царем имели место поражение и смерть Атея, но, вопреки распространенному мнению, войну в целом скифы отнюдь не проиграли. Приведем два отрывка, обычно не привлекающие особого внимания.

Митридат <…> покорил непобедимых прежде скифов, которые уничтожили Зопириона, полководца Александра Великого, с 30-тысячным войском, перерезали персидского царя Кира с двумястами тысяч и захватили в бегстве македонского царя Филиппа. <…>

Некогда два царя, осмелившиеся не покорить Скифию, а только войти в нее, именно Дарий и Филипп, с трудом нашли путь для бегства оттуда (Just. XXXVII, 3, 1; XXXVIII, 7, 3).

То, что скифы, в представлении греков, не проиграли Филиппу войны в целом, подтверждает декрет в честь Диофанта, в котором говорится, что Диофант «обратил в бегство скифов, считавшихся непобедимыми, и (таким образом) сделал то, что царь Митридат Евпатор первый поставил над ними трофей» (IOSPE I^2 352). Из текста ясно, что до походов Диофанта скифы считались непобедимыми в войнах с античными и восточными государствами.

Именно этот неопределенный исход столкновения Филиппа со скифами объясняет походы Александра в 335 г. до н. э. к низовьям Дуная и Зопириона в 331–330 гг. до н. э. в глубь Скифии, когда он дошел до Ольвии и осадил ее, но затем, при не вполне ясных обстоятельствах был все же уничтожен скифами вместе со всей армией.

В событиях 340–330 гг. до н. э. скифы выступают как внушительная сила в причерноморских степях. Видимо, в это время они еще не подверглись сокрушительному удару сарматов, хотя, по свидетельствам Евдокса, Псевдо-Скилака и, возможно, Эфора, были уже потеснены ими на восточных границах[99].

Борьба на два фронта с Македонией и сарматами, вероятно, подорвала могущество скифов. Видимо, в конце IV в. до н. э. сарматы обрушили на них сокрушительный удар, дважды красочно, хотя и кратко описанный Диодором. К 310 г. до н. э. на территории степей, примыкающих с севера к Сивашу, Гераклид Понтийский уже фиксирует новое этно-политическое образование — Сарматию[100]. Все дальнейшие активные выступления скифов связаны только с некоторыми областями Крыма и Добруджи и не затрагивали степи к северу от Черного и Азовского морей.

Следующими по времени событиями были военное выступление скифов к югу от Дуная в 313 г. до н. э., закончившееся их поражением (D. Sic. XIX, 73, 1–5), и несколько более успешное выступление в 309 г. до н. э. в Крыму и на восточном берегу Меотиды на стороне боспорского царя Сатира (D. Sic. XX, 22–24). Поскольку во время похода Александра в 335 г. до н. э. к низовьям Дуная скифы здесь не были зафиксированы, то, вероятно, их выступление здесь в 313 г. до н. э. было вызвано новым движением кочевников из глубины степей, скорее всего, под натиском сарматов. Да и участие огромного по тем временам 30-тысячного скифского войска в событиях на Боспоре говорит в пользу того, что большая часть скифского объединения передвинулась в Крым. Сообщение о том, что Перисад, сын Сатира, «бежав из города верхом на коне <…> нашел убежище у скифского царя Агара» (D. Sic. XX, 24), также создает впечатление, что ставка Агара находилась где-то неподалеку от Пантикапея, в пределах Крыма. Во всяком случае именно в самом конце IV в. до н. э. фиксируются активные выступления скифов в Добрудже и Крыму, где впоследствии обосновались скифы, вытесненные из большей части степного Причерноморья в эти хорошо защищенные области. И если закрепиться в Добрудже им сразу не удалось, то, видимо, в Крыму, именно тогда образовалась Малая Скифия, о которой сообщает Страбон (Str. VII, 4, 5).

Таким образом, мы приходим почти к тому же выводу, что и Б. Н. Граков: основной причиной упадка скифского могущества были не войны с Македонией, а удары более опасных кочевников — сарматов. Однако образование Малой Скифии произошло, вероятно, несколько позднее, чем полагал Б. Н. Граков, да и сама Малая Скифия, по письменным источникам, представляется несколько иной, нежели он ее рисует. По мнению Б. Н. Гракова, ранняя Малая Скифия, которую он идентифицирует с «державой» Атея, это могущественное объединение, простирающееся от Дуная или от Днестра на западе до Керченского полуострова на востоке. Центр его находится на Днепре, конкретнее — в Каменском городище. «Малую Скифию» Атея Б. Н. Граков противопоставляет Малой Скифии «в страбоновом смысле слова» (Граков 1954: 22–25). Однако ни о какой Малой Скифии в Северном Причерноморье, кроме «страбоновой», источники не упоминают, и введение в научный оборот второй Малой Скифии нам кажется малообоснованным. В «Географии» недвусмысленно сказано, что основной территорией Малой Скифии был именно Крым. В переводе В. В. Латышева отрывок звучит так: «Вся эта страна (Крым, как явствует из контекста. — Д. М.), а также, пожалуй, и область за перешейком до Борисфена называлась Малой Скифией» (Str. VII, 4, 5). Нам кажется, нет никаких оснований включать в явно небольшую область «за перешейком» все приднепровские степи вокруг Каменского городища, расположенного далеко в степи. Поскольку Страбон считает, что Малая Скифия, расположенная в Крыму и Нижнем Поднепровье, древнее Малой Скифии в Добрудже, а последняя реально существовала уже в середине III в. до н. э., то крымскую Малую Скифию можно датировать самым концом IV — серединой III в. до н. э. Вероятно, позднее ее территория сократилась до размеров собственно степной части Крыма, так как, судя по данным Полиена в интерпретации М. И. Ростовцева, сарматы эпохи Амаги уже во второй половине III в. до н. э. занимали земли у Понта между перешейком и устьем Днепра. Безусловно, какие-то группы «скифского» населения еще оставались в приднепровских и побужских степях, однако военное и политическое преобладание сарматов в ту эпоху уже несомненно.

Таким образом, поворотным пунктом в истории причерноморских и северно-приазовских степей был не II в. до н. э., как принято считать, а конец IV в. до н. э. и рубеж IV–III вв. до н. э. Вывод, сделанный на основе письменных источников, подтверждают и археологические исследования. Самые поздние «царские» скифские погребения на левобережье Днепра (т. е. там, где Гераклидом Понтийским зафиксирована древнейшая «Сарматия») относятся к середине или последней четверти IV в. до н. э.; последний царский курган на правобережье Днепра — Александропольский — датируется рубежом IV–III вв. до н. э. или первой четвертью II в. до н. э. (Артамонов 1966: 52, 58; Брашинский 1967: 14, 15). В самом начале III в. до н. э. прекращают существование поселения земледельцев на правом берегу Днепра, тесно связанные со степной Скифией (Петренко 1967: 13, 24). Сам Неаполь Скифский, — по мнению многих исследователей, столица крымской Скифии — возникает не позднее начала III в. до н. э., так как древнейший материал с его территории — синопская черепица конца IV в. до н. э. — датируется 270 г. до н. э.

Создается впечатление, что если датировать огромное Каменское городище не по отдельным вещам, а по массовому материалу (импортной керамике), говорящему о стабильной жизни на части его территории, то время его возникновения не вторая половина V в. до н. э., а IV в. до н. э. и вряд ли оно было столицей процветающей Скифии (Граков 1954: 172). В первой же половине IV в. это было, скорее всего, городище-убежище, опорный пункт в борьбе, главным образом против восточных соседей — сарматов. Хорошо укрепленное городище одновременно могло стать и средоточием ремесла и торговли, поэтому в сохранении его оказывались заинтересованными не только скифы, но и сарматы, после того как они сломили скифское сопротивление в степях Поднепровья. Интересно, что в середине III — начале II в. до н. э. среди амфорной тары, найденной на городище, высокий процент составляют клейменные амфоры Херсонеса (Там же: 87–94), которые тогда редко встречались за пределами самого Херсонеса. Именно для этого времени письменные источники фиксируют тесные связи Херсонеса и сарматов (союзы с Амагой и Гаталом). Не являются ли херсонесские амфоры, найденные на Каменском городище, косвенным доказательством того, что в III в. до н. э. население городища уже было в той или иной степени подчинено сарматам?

Уверенно говорить о существовании сарматских погребений IV–III вв. до н. э. на левом берегу Днепра пока нельзя, хотя М. П. Абрамова, например, определяет некоторые погребения этого времени как сарматские (Абрамова 1961: 91–110). Надо, однако, отметить, что и другие, даже мощные удары восточных кочевников в Поднепровье прослеживаются археологически лишь косвенно. Так, гуннское нашествие отразилось, по данным археологии, в прекращении развития черняховской культуры, татарское — в гибели русских городов.

В целом можно утверждать, что археологические исследования подтверждают указания письменных источников на то, что именно конец IV — начало III в. до н. э. было переломным периодом в истории европейских степей и лесостепи.

В заключении статьи хочется остановиться еще на одной проблеме. Если ядро раннего сарматского объединения Подонья и Приазовья составляла какая-то новая, продвинувшаяся с востока группировка кочевников (а такое предположение, как показано выше, является наиболее вероятным), то возникает другой вопрос: откуда появились эти пришельцы, какую территорию занимали они до прихода на Дон? Дать обоснованный ответ на этот вопрос нельзя, однако один факт отметить необходимо: появление первых сведений о сарматах-сирматах совпадает по времени с прекращением притока оригинальных сведений об исседонах.

Различные сведения об исседонах, восходящие по меньшей мере к четырем источникам, сообщают: Алкман (вторая половина VII в. до н. э.); поэма «Аримаспея», приписываемая Аристею (конец VII — начало VI в. до н. э., а может быть, и начало VII в. до н. э.); Гекатей (конец VI — начало V в. до н. э.); Геродот (середина V в. до н. э.); Дамаст (видимо, середина или вторая половина V в. до н. э.); Ктесий Книдский (вторая половина V — начало IV в. до н. э.). Затем, от начала IV в. до н. э. до начала I в. н. э. включительно, ни один автор не сообщает оригинальных сведений об исседонах, да и повторение старых как будто не имеет места[101]. Любопытно, что Симмий Родосский, писавший на рубеже IV–III вв. до н. э., называет рядом с гипербореями не аримаспов и исседонов, как было принято в VII–V вв. до н. э., а массагетов (SC I: 391). Случайно ли это нарушение обычной для VII–V вв. до н. э. последовательности северных народов, или оно отражает какие-то изменения в северной этнокарте — сказать трудно. И с того времени, когда прекращаются сведения об исседонах, живущих за Волгой в приуральских и приаральских степях, появляются первые сведения о сирматах-сарматах, живущих в степях Подонья и Приазовья. Данные о них сообщают: Евдокс Книдский (ок. второй четверти IV в. до н. э.); Псевдо-Скилак (вторая половина IV в. до н. э.); источники Псевдо-Скимна (вероятно, вторая половина IV — начало III в. до н. э.); Гераклид Понтийский (конец IV в. до н. э.); Теофраст (конец IV — начало III в. до н. э.); Каллимах и Антигон Каристский (III в. до н. э.); легенда об Амаге (видимо, середина и вторая половина III в. до н. э.); Полибий (в связи с событиями начала II в. до н. э.) и т. д. Связано ли исчезновение исседонов со страниц источников с появлением первых сведений о сирматах-сарматах или нет — сказать сейчас невозможно, но не отметить этот интересный факт нельзя.

Итак, в результате исследования письменных источников и сопоставления их с некоторыми археологическими данными мы приходим к выводу, что сокрушительный удар, описанный Диодором, сарматы нанесли скифам в конце IV — начале III в. до н. э., а не во II в. до н. э., как принято считать[102]. При этом мы не отрицаем, что во II в. до н. э. в истории причерноморской степи и лесостепи происходят важные изменения, связанные с появлением роксоланов. Однако свидетельство Диодора никак нельзя отнести к событиям II в. до н. э., во-первых, потому, что роксоланы выступают в источниках не как враги, а как союзники скифов, а во-вторых, потому, что, вопреки распространенному мнению, письменные свидетельства, и более ранние и более поздние, чем свидетельство Диодора, не причисляют роксоланов к сарматам (или савроматам), а наоборот, отчетливо противопоставляют их друг другу. Однако весь круг вопросов, связанный с появлением роксоланов, должен быть рассмотрен в отдельной работе.

Некоторые проблемы этногеографии восточноевропейских степей во II веке до нашей эры — I веке нашей эры[103]

Настоящая статья является продолжением ранее опубликованной работы по этногеографии этой же области в конце VIII — начале II в. до н. э. (Мачинский 1971; 1973б). Однако рамки статьи не допускают подробного рассмотрения всех этногеографических проблем интересующего периода. Поэтому внимание будет сосредоточено на анализе сообщений о роксоланах и, в меньшей степени, об аорсах — наиболее значительных для того периода объединениях восточноевропейских кочевников, относительно которых в археологической науке имеется ряд широко распространенных концепций (Засецкая 1974).

Анализируя письменные и археологические источники, автор в предыдущей работе пришел к выводу, что мощное вторжение сарматов в Левобережное Поднепровье произошло в конце IV в. до н. э., а в III в. до н. э. они проникли и на правый берег Днепра. В III и начале II в. до н. э. сарматские орды были, судя по всему, господствующей силой в степях к северу от Перекопа и Азовского моря (Мачинский 1971: 46–54).

Следующая эпоха в истории восточноевропейских степей охватывает промежуток времени примерно от середины II в. до н. э. по рубеж н. э. Центральным источником для изучения этой эпохи является «География» Страбона (закончена в целом около 7 г. до н. э. и дополнялась вплоть до 18 г. н. э.), в которой впервые со времен Геродота дается отчетливая и достаточно подробная картина размещения народов в степях и лесостепи к северу и востоку от Черного и Азовского морей. Как установлено М. И. Ростовцевым и другими исследователями, источниками для Страбона при составлении этнокарты этих областей служили в первую очередь сочинения Артемидора Эфесского и Посидония, а также Феофана Митиленского, Гипсикрата из Амиса и Метродора из Скепсиса (Ростовцев 1914; 1925: 34–35, 100–102; Стратановский 1964: 785–787)[104]. Эти авторы писали в самом конце II–I в. до н. э., в эпоху митридатовских войн и сразу после них.

М. И. Ростовцев не сомневался, что этнокарта Страбона отражает реальность эллинистического времени, но он колебался, относить ли страбоновское размещение народов к концу II в. до н. э. (начало митридатовских войн), или ко времени Деметрия из Каллатиса (конец III — начало II в. до н. э.) (Ростовцев 1914: 17). Мы полагаем, что этнокарта Страбона в основных чертах отражает действительное размещение народов конца II в. до н. э. и, возможно, I в. до н. э. Это подтверждается целым рядом соображений.

Во-первых, для времени от начала III в. до н. э. по третью четверть II в. до н. э. у греческих писателей почти нет сколько-нибудь точных данных об этногеографии Северного Причерноморья. Такой эрудированный автор, как Полибий (около 205–123 гг. до н. э.), категорически заявляет, что о всей северной области от Нарбона до Танаиса не известно ничего достоверного (Plb. III, 37, 2). Видимо, и Деметрий из Каллатиса (рубеж III–II вв. и начало II в. до н. э.), специально описавший причерноморские земли, не имел определенных сведений об этногеографии степей между Днестром и Доном. Во всяком случае, Псевдо-Скимн (конец II — начало I в. до н. э.), опиравшийся на данные Деметрия, очевидно, не нашел у него достойных внимания сообщений для всей территории от Днестра до Дона и положил в основу своей этнокарты этих земель устаревшие данные Эфора (Ps.-Scymn. 798–873). Страбон же дает как для этих, так и для более восточных областей, вплоть до Кавказа и Каспия, чрезвычайно подробную и точную этнокарту (Str. II, 5, 7; 12; 30; 31; VII, 1, 1; 3, 1; 13; 14–17; XI, 2, 1; 11; 15; 5, 1–2; 7–8; 6, 2), которая укладывается на реальную физико-географическую карту и карту зон растительности этой территории куда более легко и естественно, чем знаменитая этнокарта Геродота[105]. Так что вполне вероятно, что данные по этногеографии Причерноморья, использованные Страбоном, были получены уже после окончания активной научной деятельности Деметрия из Каллатиса и Полибия, т. е. не ранее последней трети II в. до н. э.

Во-вторых, даже те немногие новые сведения об этногеографии Северного Причерноморья, которые сообщают авторы второй половины III — середины II в. до н. э., не находят точного соответствия в этнокарте Страбона. М. И. Ростовцев считал, что данные Деметрия из Каллатиса и Страбона о бастарнах и фракийцах в Подунавье практически совпадают (Ростовцев 1914: 12), что, на наш взгляд, не вполне верно. Действительно, Деметрий уже помещает бастарнов, так же как позднее и Страбон, к северу от устья Дуная, однако ни Деметрий, ни Аполлоний Родосский (втор. пол. III в. до н. э.) не знают еще описанную Страбоном особую группировку бастарнов-певкинов, с центром в самом устье Дуная, на острове Певка, хотя и Деметрий и Аполлоний дают достаточно подробное описание этого острова (Ps.-Scymn. 785–797; A. Rhod. IV, 309–322). Кроме того, Деметрий знает бастарнов лишь на небольшом расстоянии к северу от устья Истра (судя по всему, уже о пребывании их на Днестре ему ничего не известно) и именует их «пришельцами» (Ps.-Scymn. 794; Anon. Peripl. Eux. 63). Страбон же рассматривает бастарнов, живущих «севернее» Дуная, как стабильную группировку, разделенную на несколько «колен», ни слова не говоря об их недавнем появлении здесь, и знает их на большой территории, зани-мающей, если наложить данные Страбона на реальную карту, большую часть лесостепи от Дуная до Днепра (Str. VII, 3, 15–17; см. также II, 5, 2; 30; VII, 1, 1; 2, 4). И лишь говоря о южной, неизвестной Деметрию и Аполлонию группировке бастарнов, проникшей в самую дельту Дуная, он называет их «певкины, занявшие остров Певку» (Str. VII, 3, 17), т. е. указывает на их недавнее появление здесь. Все это убеждает в том, что сведения Страбона о бастарнах более позднего происхождения, чем сведения Деметрия. Далее, если продолжить сопоставления, то язаматы, помещаемые Деметрием к югу от нижнего течения Танаиса, вообще не отмечены Страбоном, который помещает примерно в этих же местах сираков и различные племена меотов (Ps.-Scymn. 874–881; Str. XI, 2, 1; 5, 8). Наконец, что для нас особенно важно, в степях к северу от Перекопа, по данным авторов второй половины III — середины II в. до н. э. (анонимного историка, к которому восходит легенда об Амаге, а также Полибия), господствуют сарматы, союзники Херсонеса и враги скифов (Мачинский 1971: 46–54), тогда как у Страбона и в декрете в честь Диофанта (конец II в. до н. э.) в этих местах помещены роксоланы, враги Херсонеса и союзники скифов. Роксоланы же, как мы постараемся доказать ниже, отнюдь не являются прямыми потомками древнейших сарматов, а представляют собой совершенно новое для этой территории этнополитическое образование.

В-третьих, сам Страбон определенно утверждает, что все области от Днепра до Черноморского побережья Кавказа стали известны лишь в эпоху военных предприятий Митридата Евпатора и его полководцев (Str. I, 2, 1), т. е. в конце II — начале I в. до н. э., а земли между Истром и Днестром — после военных действий римлян, впервые появившихся у устья Дуная около 72–71 гг. до н. э. и окончательно закрепившихся здесь после походов 29 г. до н. э. и 13–11 гг. до н. э. (Дьяков 1940: 79–80).

Это утверждение Страбона хорошо согласуется с тем, что самые ранние события, в которых зафиксировано участие язигов, роксоланов, аорсов, верхних аорсов и сираков — наиболее мощных из объединений кочевников, отмечаемых им, — относятся, по данным источников, к концу II — середине I в. до н. э. (Str. VII, 3; 17; XI, 5, 8; Ap. Mith. 15, 57, 69; IOSPE I² 352).

Учитывая все вышеизложенное, можно сказать, что воссоздаваемая на основании сообщений Страбона этнокарта восточноевропейских степей и западной части лесостепи отражает этногеографические представления, сложившиеся у греков и римлян в основном в связи с бурными событиями на северо-восточных границах античного мира в конце II — середине I в. до н. э. Отдельные элементы ее могут восходить к данным, полученным и ранее и позднее названной выше даты[106].

В целом, представления Страбона об этнографии Восточной Европы резко отличаются от представлений греческих авторов об этногеографии этих же областей в IV — начале II в. до н. э. Прежде чем перейти к выяснению местоположения отдельных кочевых объединений в эпоху Митридата VI Евпатора и его сына Фарнака по данным Страбона, необходимо сделать несколько замечаний:

а) как показало сопоставление всех случаев упоминания у Страбона савроматов и сарматов, эти два названия употребляются у него, в отличие от авторов более ранней поры, как синонимы (ср.: Str. II, 5, 30 и VII, 3, 17; II, 5, 4 и XI, 2, 1; XI, 3, 3; II, 4, 7 и XI, 6, 2 и т. д.). В дальнейшем, говоря об этнокарте Страбона, мы будем употреблять преимущественно название «сарматы»;

б) термин ὑπέρ (выше) у Страбона в применении к территории степей к северу от Черного моря и Кавказа обычно означает просто бо́льшую отдаленность от центров античного мира и может соответствовать понятиям «восточнее», «северо-восточнее» или «севернее» (Str. II, 5, 7; II, 5, 23 и др.);

в) в представлении Страбона, Днестр, текущий в действительности с северо-запада, течет с запада (Str. II, 4, 6), а Днепр и Дон, текущие в нижнем течении с северо-востока, текут у Страбона с севера (Str. II, 4, 5, 6). Эти и ряд других примеров показывают, что когда Страбон говорит о направлении «на север», в области к северу от Понта и Кавказа, то обычно надо иметь в виду северо-восточное направление (см. также Str. VII, 3, 17; XI, 1, 5; XI, 1, 15).

Обрисуем теперь кратко этнокарту интересующих нас территорий по Страбону. В самом устье Дуная живут бастарны-певкины. Между Дунаем и Нижним Днестром простирается «Гетская пустыня», — видимо, степная территория, опустошенная набегами гетов и сарматов (последние с конца I в. до н. э. часто проникают уже до самого Дуная). По нижнему течению Днестра живут тиригеты. Между Днестром и Днепром живут сарматы царские, сарматы-язиги и урги. Прилегая с севера к этим степным областям, от устьев Дуная до Днепра живут различные племена бастарнов. Сразу же за Борисфеном по направлению к Дону живут роксоланы (Str. VII, 3, 15–17). Крым населен тафриями, скифами и таврами. За Танаисом живут различные скифские и сарматские (или савромат-ские) народы, занимающие «сарматские равнины» до предгорий Кавказа и северо-западного берега Каспия. Среди этих скифо-сарматских народов выделяются аорсы, живущие по Танаису, сираки, живущие по Ахардею (возможно, река Маныч-Егорлык), и верхние аорсы, живущие по северо-западному побережью Каспия. За Каспием и проливом, соединяющим его с северным океаном, живут уже чистые скифские народы — восточные скифы, даги, массагеты, саки и другие.

Следует отметить, что у Страбона, по сравнению с более древней традицией, сильно расширилась территория, занятая «сарматскими народами». Если для более раннего времени античные авторы знали их в Подонье и к северу от Перекопа и Сиваша (Мачинский 1971: 42–54, рис. 2), то теперь они известны Страбону на западе вплоть до берегов Дуная, а на востоке — до северо-западного побережья Каспия.

Центральную же территорию древней Сарматии — степи у Перекопа, Сиваша и Азовского моря — занимают могущественные роксоланы. Казалось бы, естественнее всего именно в них видеть прямых потомков древних сарматов. И действительно, в известной нам историко-археологической литературе роксоланы почти всегда рассматриваются как одно из подразделений сарматов. Однако тщательный анализ источников убеждает нас в том, что, вопреки установившемуся мнению, роксоланы — не часть сарматов, а особое, чаще всего противопоставляемое сарматам, объединение кочевников. Поскольку именно с этим объединением связан целый ряд концепций и гипотез советских археологов, остановимся подробнее на его локализации, хронологической и этнической характеристиках.

У Страбона роксоланы помещены между Борисфеном (Днепром) и Танаисом (Доном) (Str. VII, 3, 17). Но так как он, по собственному признанию, имел сведения лишь о небольшом участке нижнего течения Дона (Str. XI, 2, 2), то и его сведения о восточной границе роксоланов могут считаться достоверными только для территории около приустья Дона.

Относительно более северных областей мы не знаем точно, где проходила граница между роксоланами и их восточными соседями — аорсами: по среднему Дону или, возможно, по Северскому Донцу. Во всяком случае, в письменных источниках значительно больше свидетельств присутствия роксоланов в западной части Днепро-Донского междуречья, нежели в восточной. Так, в другом месте своего труда Страбон называет роксоланов среди народов, живущих к северу от Понта (Черного моря) и рядом с Борисфеном (Str. VII, 2, 4), а еще раз помещает роксоланов «выше» (в данном контексте это означает «восточнее») Борисфена (II, 5, 7). Да и в первом из рассмотренных отрывков (VII, 3, 17) Страбон причисляет роксоланов к бастарнам, жившим в основном западнее Днепра, что, возможно, указывает на западное направление политических связей роксоланов, а также упоминает об их войне с Диофантом, протекавшей, как известно, в Крыму, т. е. по соседству с западной частью Днепро-Донского междуречья. Вслед за рассказом о роксоланах идет описание жизни кочевников, относящееся, вероятно, в первую очередь к тем же роксоланам (VII, 3, 17), где упоминается, что зиму они проводят в «болотах Меотиды», т. е. в окрестностях болотистого Сиваша (VII, 4, 1), находящегося опять-таки в западной части Днепро-Донского междуречья. Характерно, что и декрет в честь Диофанта, фиксирующий три похода Диофанта против крымских скифов, отмечает, что лишь во время третьего похода, протекавшего в необычное для военных предприятий зимнее время, скифы пригласили на помощь «ревксиналов» (роксоланов). Видимо, зимние кочевья роксоланов находились неподалеку от Перекопа, в западной части Меотиды у Сиваша, что и позволило скифам быстро позвать их на помощь против неожиданного вторгшегося Диофанта (IOSPE I^2 352). В целом можно заключить, что роксоланы в конце II в. до н. э., безусловно, занимали западную и центральную части междуречья Днепра и Дона, а на востоке владения их достигали нижнего Дона.

Декрет в честь Диофанта именует роксоланов «народ ревксиналов», хотя во II в. до н. э. и всему греческому миру, судя по подписям, переведенным Б. Н. Граковым (Граков 1939: 302–305), и самим херсонесцам (договор 179 г. до н. э. и легенда об Амаге) достаточно хорошо было известно имя сарматов. Видимо, название «народ ревксиналов» говорит о том, что около 107 г. до н. э. херсонесцы столкнулись не с хорошо знакомыми им скифами и сарматами, а с совершенно новым народом, само имя которого они еще не знали твердо. Действительно, сопоставление текстов декрета и Страбона, где он рассказывает о войне Диофанта с роксоланами (Str. VII, 3, 17), убеждает в тождественности ревксиналов и роксоланов. Однако и Страбон, и все другие более поздние авторы и эпиграфические тексты знают лишь вторую форму названия этого народа — «роксоланы»[107]. Создается впечатление, что херсонесцы, лишь недавно узнавшие это незнакомое название от своих противников скифов, дали его в декрете в ошибочной форме. Следует также отметить, что если сарматы в середине III — начале II в. до н. э., во времена Амаги и Гатала, выступили как традиционные союзники Херсонеса и понтийских царей в их борьбе против скифов, то роксоланы сразу же становятся на сторону скифов и выступают в конце II в. до н. э. против Херсонеса и понтийского царя Митридата VI Евпатора.

Страбон, упоминая роксоланов трижды, нигде не причисляет их к сарматам (Str. II, 5, 7; VII, 2, 4; 3, 17). Особенно важны два места. Вот первое из них: «За Борисфеном же обитают роксоланы, последние из известных скифов <…>. Южнее их и живущие выше Меотиды савроматы и скифы до восточных скифов» (Str. II, 5, 7). В этом отрывке интересно отчетливое противопоставление роксоланов одной из групп сарматов — савроматов, живущих «выше», т. е. восточнее и северо-восточнее Меотиды. Можно не придавать большого значения тому, что роксоланы отнесены в этом отрывке к скифам, но следует отметить те значения, которые имеет термин «скифы» у Страбона для обозначения северных народов позднеэллинистического времени. Между устьем Дуная и Доном и к северу от Перекопа он не причисляет к скифам ни одного народа, кроме роксоланов. Скифами он именует варварское население степного Крыма — видимо, потомков древних скифов украинских степей. Общим названием кочевого населения, живущего между Доном и Каспием, у Страбона служит особый термин, выступающий в нескольких близких вариантах, которые можно перевести как «сарматы (савроматы) и скифы», «сарматы, или скифы», «сарматы, тоже скифы» (Str. XI, 2, 1; 3, 3; 6, 2; II, 5, 7 и т. д.). Просто «скифами» Страбон именует все «народы, живущие на огромной территории восточнее Каспия» (Str. II, 1, 3; 17; XI, 1, 7; 6, 2; 8, 2 и т. д.). Таким образом, то, что Страбон причисляет роксоланов к скифам, возможно, служит указанием на их восточное, закаспийское происхождение или является отголоском их союзнических отношений с крымскими скифами.

Во втором важном отрывке Страбон, называя различные причерноморские народы — тиригетов, сарматов-язигов и сарматов-царских, — доходит до бастарнов, перечисляет их различные группировки, а затем сообщает, что среди бастарнов «самые северные, занимающие равнины между Танаисом и Борисфеном, называются роксоланами» (Str. VII, 3, 17). Большинство исследователей, на основании анализа других источ-ников, считают, что ядро большого массива лесостепного населения, именуемого бастарнами, составляли германоязычные племена, хотя в составе его могли находиться также отдельные группы кельтов и других народов (Мачинский 1973а). Кроме того, бастарны, безусловно, не были кочевниками. Поэтому включение в их число ираноязычных кочевников-роксоланов представляется несколько странным. Однако нет ничего невероятного в том, что роксоланы на каком-то этапе входили в военный союз, возглавляемый собственно бастарнами, и в известном смысле могли тоже именоваться бастарнами. Во всяком случае, причисление роксоланов к бастарнам в книге VII, вероятно, не является для Страбона обмолвкой. Когда в книге II Страбон перечисляет народы между Истром и Танаисом, то он называет тиригетов, бастарнов и савроматов, не упоминая роксоланов (Str. II, 5, 30). Вряд ли Страбон просто опустил имя роксоланов — единственного из народов к северу от Понта и Перекопа, которому он посвятил особый исторический экскурс и который занимает столь важное место в его этногеографических построениях. Скорее всего, имя роксоланов не названо здесь потому, что они являлись, по мнению Страбона, одной из групп бастарнов. Любопытно отметить, что когда после длительного перерыва имя роксоланов вновь упоминается в тексте декрета в честь Плавтия Сильвана в связи с событиями 56–57 гг. н. э., оно снова стоит в непосредственном соседстве с именем бастарнов и определенно отделено от имени сарматов (CIL XIV 3608). Впрочем, как бы ни обстояло дело с взаимоотношениями бастарнов и роксоланов, для нас значительно важнее другое: Страбон исключает роксоланов из числа сармато-савроматских народов. Видимо, этническая принадлежность этого недавно появившегося народа была ему не вполне ясна, но он твердо знал, что роксоланов ни в коем случае нельзя включать в число сарматских народов.

Появление роксоланов в степях между Днепром и Доном произошло, видимо, незадолго до их выступления как союзников крымских скифов около 108–107 гг. до н. э. и, вероятно, позднее 179 г. до н. э., когда господствующей силой в степях у Перекопа были еще сарматы. С их вторжением связаны и такие события, как переход основной массы сарматов (язигов и царских сарматов) на правый берег Днепра и передвижение их к Дунаю, а также усиление в середине II в. до н. э. могущества противников сарматов и союзников роксоланов — крымских скифов.

Удар, нанесенный роксоланам Диофантом, был, видимо, достаточно чувствительным. Во всяком случае, в течение примерно 160 лет после этого источники не знают ни одного события, в котором бы участвовали роксоланы, не называют и мест их обитания. Можно лишь предполагать, что они оказались вовлеченными в общее движение кочевых народов на запад и передвинулись в течение I в. до н. э. — первой половины I в. н. э. на правый берег Днепра, а затем и к Дунаю, где роксоланы известны начиная с 50-х гг. I в. н. э.

Следует отметить, что, когда роксоланы снова появляются на арене истории, античные источники вновь отличают их от сарматов. Плиний Старший в труде, законченном в 77 г. н. э., сообщает: «К северу от Истра, вообще говоря, все племена считаются скифскими, но прибрежные местности занимали разные племена: то геты, у римлян называемые даками, то сарматы, или по-гречески савроматы, и из их числа амаксобии, или аорсы, то неблагородные, рабского происхождения скифы, или троглодиты, затем и роксоланы. Страны, лежащие выше к северу между Данубием и Герцинским Хребтом до паннонских стоянок в Карнунтуме и до полей и равнин живущих там в соседстве германцев, занимают язиги-сарматы…» (Plin. NH IV, 80). Этот отрывок отражает реальное размещение народов в середине и особенно в третьей четверти I в. н. э., когда в 60-х гг. в Нижнем Подунавье впервые появляются аланы и вновь активизируются роксоланы, которых Плиний объединяет в одну группу с аланами и отличает от сарматов (аорсов-амаксобиев и язигов). Не менее определенно отделены роксоланы от сарматов в надгробной надписи в честь легата Мезии Плавтия Сильвана (CIL XIV 3608), сделанной не позднее 79 г. н. э. и повествующей о событиях, происходивших в Северо-Западном Причерноморье между 56 и 63 г. н. э. (Дьяков 1940: 85–88). И в дальнейшем целый ряд авторов отличают роксоланов и аланов от сарматов. Исключение составляют лишь «История» Тацита (Tac. Hist. I, 79) и Певтингеровы таблицы. Однако для Тацита было свойственно чрезвычайно расширенное понимание термина «сарматы», причем критерием для отнесения того или другого народа к сарматам был его кочевой образ жизни (Tac. Ger. 46). При таком подходе кочевники-роксоланы безусловно попадали в число сарматов. В Певтингеровых таблицах (II — первая половина III в. н. э.) термин «сарматы» понимается еще более широко, так как в число их зачислены такие заведомо несарматские и некочевые народы, как лугии и венеды.

Античная традиция обычно склонна обобщать названия больших групп народов и переносить названия знаменитого народа на другой крупный народ, занявший позднее его территорию. Если учесть это, то надо отметить, что роксоланы, занявшие территорию сарматов, так редко называются в источниках сарматами (и притом в источниках относительно поздних и упоминающих о роксоланах вскользь) и так часто противопоставляются им (причем в наиболее древних и авторитетных свидетельствах), что не остается никаких сомнений в том, что роксоланы, в представлении большинства античных авторов, были особой этнической группой кочевого населения, столь же определенно отличавшейся от сарматов, как ранее скифы отличались от савроматов.

Не исключено, что роксоланы были, как полагают многие, передовой группой аланского этнического массива, восточное, а точнее, массагетское происхождение которого, как нам представляется, несомненно. В таком случае появление роксоланов в южнорусских степях может быть сопоставлено с бурным движением в среде племен закаспийских степей в первой половине и середине II в. до н. э. Непосредственных же потомков тех ранних сарматов, о которых сообщают Гераклид Понтийский и Полибий, можно видеть для эпохи конца II–I в. до н. э. в сарматах-язигах и сарматах царских.

Таким образом, зафиксированная Страбоном (VII, 3, 15–17) карта размещения народов в Северном Причерноморье, между Дунаем и Доном, отражает реальную ситуацию, существовавшую около конца II в. до н. э. и начала I в. до н. э.

Вплотную к этой части этнокарты примыкает другая, «азиатская» часть карты, где Страбоном на землях между Танаисом и Каспием размещены крупные объединения кочевников-сарматов: аорсы, сираки и верхние аорсы, а далее, за Каспием, различные «восточноскифские» объединения: даги, массагеты и другие. Наиболее важные сообщения Страбона об этих землях содержатся в следующих местах его труда: Str. II, 5, 7; 31; XI, 2, 1; 15; 5, 2; 7–8; 6, 1–2; 7, 1. Все эти отрывки дают достаточно отчетливую картину. Где-то в северной части задонских степей кочуют плохо известные Страбону какие-то племена скифов. Южнее их, в степях к востоку от нижнего течения Танаиса (Дона, а может быть, Северского Донца с Нижним Доном), живут аорсы. Сираки занимают прилегающие с востока к Меотиде степи южнее территории аорсов и севернее предгорий Кавказа, т. е. степи Северо-Западного Предкавказья. По самой кромке восточного берега Меотиды, как и в более ранние времена, живут меоты. Нельзя с определенностью решить, являются ли названия Мермод и Ахардей (реки, около которых по карте Страбона живут сираки) двумя наименованиями одной реки, или это разные реки; нельзя также с уверенностью отождествлять Ахардей с Манычем-Егорлыком или с Кубанью. Для нас это не столь важно. Из всей суммы сведений Страбона следует, что даже если Ахардей — это Кубань, то сираки занимали в основном степные и равнинные области к северу от ее течения. Но нет никаких оснований отводить сиракам всю территорию Центрального и в особенности Северо-Восточного Предкавказья, как это делает В. Б. Виноградов (1963: 220, 175).

Сложнее обстоит дело с локализацией верхних аорсов. По представлениям Страбона, они живут к западу от Каспийского моря и, видимо, к западу от южной части пролива, соединяющего Каспий с северным океаном. Напротив них, по другую, восточную, сторону пролива и Каспия, живут скифы-даи. Иногда полагают, что за пролив, соединяющий Каспий с океаном, Страбон принимал нижнее течение Волги[108]. В таком случае верхние аорсы должны населять правобережье Нижнего Поволжья, а даи — его левобережье. Однако, вероятно, дело обстоит несколько иначе. Представление о проливе, соединяющем Каспий с Океаном, возникло у греков в результате морской экспедиции Патрокла в 283–282 гг. до н. э. вдоль берега Каспия. Большинство исследователей сходятся на том, что экспедиция Патрокла обследовала лишь южную часть Каспия (Тревер 1959: 57; Ельницкий 1961: 126–134, карта на с. 131; Neumann 1884), и, что именно он принял за северный пролив — сказать невозможно. Безусловно, представления Патрокла повлияли и на Страбона, однако у него схема Патрокла наполнилась новым содержанием. Конкретные и довольно подробные сведения Страбона о населении Северо-Восточного Предкавказья и Северо-Западного Прикаспия были получены им из источников, отражающих ситуацию значительно более позднего времени, чем начало III в. до н. э. Поэтому под северным проливом Страбон мог подразумевать что-то иное, чем Патрокл. Навряд ли это была Волга. Ее дельту чрезвычайно трудно принять за морской пролив, да и течет она в нижнем течении с северо-запада, в то время как у Страбона «север» для северных степных областей, как мы показали выше, обычно соответствует в действительности северо-востоку. Кроме того, этот пролив с точки зрения Страбона должен быть примерно параллелен нижнему течению Дона. Всем этим условиям вполне соответствует уходящая на северо-восток часть Каспия — сильно углубленный в материк залив, северо-восточный берег которого был, вероятно, неизвестен грекам и, по их представлениям, мог простираться вплоть до Северного океана. Залив действительно мог отграничивать верхних аорсов от даев, поскольку, по мнению Страбона, даи живут неподалеку от Гиркании, отделенные от нее лишь пустыней (Str. XI, 7, 1), т. е. песками Кара-Кумов, следовательно, где-то в области, прилегающей с севера и востока к Кара-Богаз-Голу. Да и все другие данные античных авторов о даях тесно связывают их с территорией Средней Азии, так что помещать даев к северу от Каспия на левом берегу Волги нет никаких оснований.

Исходя из вышеизложенного, можно принять, что верхние аорсы занимали области от течения реки Кумы на северо-восток и все Нижнее Поволжье по обоим берегам Волги. Восточная граница их земель неясна, поскольку все сведения Страбона о верхних аорсах говорят об их западных и южных связях.

Очень важно по возможности точно определить то время, которому соответствует страбоновская этнокарта областей между Доном и Каспием. Вернее всего опереться на сообщение самого Страбона о том, что аорсы, сираки и верхние аорсы для каких-то целей выставляли свои войска во время царствования Фарнака (63–47 гг. до н. э.) на Боспоре (Str. XI, 5, 8). Видимо, именно в эту эпоху греки, непосредственно столкнувшиеся с восточными сарматами, зафиксировали довольно точно место обитания наиболее крупных их объединений.

Размещение народов, данное Страбоном, вероятно, сохранилось в основных чертах вплоть до третьей четверти I в. до н. э. Обычная тенденция кочевников к движению на запад сдерживалась мощью оседлых и полуоседлых бастарнов, которые в 62–61 гг. до н. э. даже разбили войско римского проконсула (D. Cas. XXXVIII, 10, 3; LI, 26, 5), и гетов, образовавших в середине I в. до н. э. мощное государственное образование во главе с Биребистой (Str. VII, 3, 13). Однако в начале третьей четверти I в. до н. э. государство Биребисты распадается, а в 29 г. до н. э. Марк Красс наносит сокрушительные поражения бастарнам и гетам. После этого сарматы начинают свободно проникать в Подунавье. Их активное выступление здесь происходит около 16 г. до н. э. (D. Cas. IV, 20), а уже в начале I в. н. э. Овидий фиксирует сарматов-язигов в Подунавье как основных и наиболее опасных врагов местного оседлого населения (Ovid. Ex Ponto I, 2, 75–80). Видимо, к началу I в. н. э. большая масса язигов перемещается ближе к Дунаю. Еще позднее, где-то между 20 и 50 г. н. э., язиги передвигаются на запад, в степи Паннонии, где их около 50 г. н. э. отмечает Тацит и где они продолжают существовать и в дальнейшем (Tac. An. XII, 29, 30).

Очевидно, к этому или несколько более раннему времени относится трудноуловимое из-за скудости источников, но несомненное передвижение мощного объединения аорсов из степей Подонья, а возможно и Поволжья, на запад. Во всех известных нам работах историков и археологов безраздельно господствует мнение, что аорсы, упомянутые Страбоном на левом берегу Танаиса, живут там и в первые века н. э., пока не смешиваются с аланами и имя их не исчезает из источников. Но анализ источников позволяет реконструировать несколько иную картину.

Рисунок 45. Карты-схемы размещения крупнейших группировок кочевников в восточноевропейских степях и некоторых их соседей в лесостепи в III в. до н. э. — I в. н. э. по данным античных источников. Роксоланы — наименование наиболее крупных объединений кочевников и их соседей; надпись занимает на карте место, которое соответствует той территории, где данное объединение выступало как господствующая сила. Стрелками показаны направления исторически зафиксированных переселений или военных походов; пунктирными стрелками показано предполагаемое направление переселений или походов

Первое упоминание об аорсах, живущих «по Танаису», принадлежит Страбону и касается событий середины I в. до н. э. Следующая яркая страница их истории, нарисованная таким внимательным историком, как Тацит, повествует о событиях 49 г. н. э. (Tac. An. XII, 15–19). По сообщению Тацита, Митридат VIII, претендующий на Боспорский престол, захватывает земли дандариев (между берегом Меотиды и устьем Кубани) и привлекает на свою сторону сираков (Страбон считает, что они жили по Ахардею, а Мела и Тацит помещают их на восточном побережье Меотиды, между Боспором и Танаисом). По данным Плиния, союзниками Митридата VIII были и другие «савроматы» в предгорьях Кавказа (Plin. NH VI, 16). Иными словами, сторонники Митридата VIII занимают все земли от берега Меотиды до Кавказского хребта. В ответ на приготовления Митридата ставленник Рима боспорский царь Котис и командир римских когорт Аквила обращаются за помощью к аорсам. Аорсы объединяются с боспорцами и римлянами и нападают сначала на западных союзников Митридата — дандариев, затем идут на северо-восток против сираков и завершают поход, остановившись на расстоянии трех дневных переходов от Танаиса.

Возникает вопрос: каким путем аорсы прибыли на Боспор и объединились там с войсками Котиса и Аквилы, если вся территория от Меотиды до предгорий Кавказа была в руках сторонников Митридата? Естественнее всего предположить, что они проникли через Перекоп, так же как раньше проникали в Крым ранние сарматы и роксоланы. Но если аорсы свободно проходили через Перекоп, то вполне возможно, что их кочевья находились уже не только восточнее Дона, но и много западнее, у северо-западных берегов Сиваша и Меотиды. Это предположение подтверждается и последующим ходом событий, изложенных Тацитом. Митридат VIII отдается в руки царю аорсов Евнону, который начинает переговоры с императором Клавдием относительно его дальнейшей судьбы. Клавдий хочет захватить Митридата силой, но его удерживает то, что войну с аорсами «пришлось бы вести в местностях бездорожных и на море без гаваней, к тому же цари там воинственны, народы кочевые, почва бесплодна» (Tac. An. XII, 19). О каком побережье «без гаваней», принадлежавшем аорсам, могла идти речь? Ведь восточный берег Меотиды аорсам не принадлежал, а в устье Дона стоял греческий город Танаис, принадлежавший боспорским царям. Речь могла идти лишь о северном побережье Меотиды, которое еще Страбон, в отличие от восточного, называл «пустынным». Именно к северо-западному побережью Азовского моря прилегает полоса малоплодородных песчаных и каштановых почв, в то время как все северо-восточное побережье — высококачественный чернозем. Все это убеждает в том, что к 49 г. н. э. аорсы распространились из степей «по Танаису», а может быть и из поволжских степей, в степи к северо-западу от Меотиды.

Сведения Тацита подтверждаются и другими источниками. Помпоний Мела, закончивший около 44 г. н. э. свой труд, в котором сочетаются данные времени Геродота и эллинистического и римского периодов, сообщает, что у реки Букес, впадавшей в Меотиду, живут савроматы, называемые амаксобиями (Mela II, 2). Название «Букес» позднее у Плиния и Птолемея служит обозначением Сиваша, реку с названием «Бика» Птолемей отмечает в Западном Приазовье, отсюда ясно, что и у Помпония Мелы речь идет о степях, прилегающих к Сивашу и к западной части Меотиды. Название «амаксобии» впервые встречается у Мелы; они помещены у него там, где Страбон ранее помещал роксоланов, и мы вправе предполагать, что у Мелы отражено новое, происшедшее в период после войн Митридата VIII Евпатора, перемещение народов. Однако обычно название «амаксобии», т. е. «живущие в кибитках», считают обозначением кочевников вообще, но не какой-то конкретной этнической общности. Анализ же источников убеждает в ошибочности такого понимания этого названия для первых веков н. э. Во-первых, непонятно, почему следует считать обозначениями конкретных этнических групп такие чисто описательные и звучащие по-гречески названия, как меланхлены, андрофаги, георги и номады и т. д., и отказывать в этом амаксобиям, столь точно локализованным Мелой. Во-вторых, и это главное, римские авторы, безусловно, считали амаксобиев реальной этнической единицей. Мела отмечает их у Меотиды, Плиний в 77 г. н. э. знает их уже у устьев Дуная (NH IV, 80), а затем сразу два документа, отражающие сугубо практические нужды римской политики и не допускающие особых фантазий, — «Хроника» Ипполита Римского и Певтингеровы таблицы — фиксируют сарматов-амаксобиев уже на Среднем Дунае, отличая их от других, живущих западнее сарматов, в которых нельзя видеть никого, кроме язигов. Да и Кл. Птолемей в своей карте, восходящей к разновременным источникам, считает амаксобиев реальным народом (Ptol. Geog. III, V, 7) и помещает их в числе «великих народов» к северу от Меотиды[109]. Таким образом, очевидна реальность амаксобиев как устойчивого этнополитического объединения, которое, как и другие подобные объединения кочевников, неуклонно движется на запад.

Кто же эти амаксобии? Новое, неизвестное ранее образование в южнорусских степях? Ответ на эти вопросы дает Плиний. Он сообщает, что на левом берегу Нижнего Дуная, наряду с другими народами, живут «сарматы, или по-гречески савроматы, и из их числа амаксобии или, аорсы» (NH IV, 80). Это свидетельство тождества аорсов и амаксобиев взято из того отрывка работы Плиния, который М. И. Ростовцев считал восходящим к официальному источнику, современному Плинию, и поэтому заслуживает доверия. Таким образом, «амаксобии» Помпония Мелы, локализуемые им на западном участке приазовских степей, т. е. там же, где должны были находиться по всей логике событий аорсы Тацита в 49 г. н. э., просто являются вторым названием для тех же аорсов. Появление аорсов на этой территории могло произойти во второй половине I в. до н. э. — первой половине I в. н. э.

Несколько позднее, около середины — третьей четверти I в. н. э., аорсы-амаксобии отмечены у дельты Дуная (Plin. NH IV, 80), а к III в. н. э. — уже на Балканском полуострове севернее Дуная. Движение аорсов-амаксобиев на запад, равно как и другие перемещения в среде причерноморских народов в третьей четверти I в. н. э., было связано с вторжением сюда из закаспийских степей аланов. Однако есть основание полагать, что далеко не все сарматское население, входившее в состав группировки аорсов-амаксобиев, передвинулось в Подунавье. Аммиан Марцеллин сообщает, что аланы «мало-помалу постоянными победами изнурили соседние народы и распространили на них название своей народности» (Amm. Marc. XXXI, 13). Так что в конце I–IV в. н. э. под обобщающим именем «аланы» могут скрываться, наряду с собственно аланами-массагетами, и различные сарматские племена, в том числе потомки аорсов-амаксобиев, оставшихся в Восточной Европе.

Сопоставление данных археологии и письменных свидетельств позволяет заключить следующее:

а) с ранними роксоланами следовало бы связывать археологические памятники, датируемые второй половиной II в. до н. э. и находящиеся в степном междуречье Днепра и Дона; особенно нужно было бы обратить внимание на область, непосредственно примыкающую с востока к Днепру и с севера к Сивашу и западной части Азовского моря. Однако могильников, соответствующих этим требованиям и образующих какое-либо археологическое единство, в нашем распоряжении пока нет. Возможно, с появлением роксоланов в Подонье и Поднепровье связано падающее на первую половину — середину II в. до н. э. прекращение жизни на двух крупнейших поселениях этой области — Каменском (Граков 1954: 54, 95; Мачинский 1971: 53) и Елизаветовском (Шелов 1970: 26–30) городищах. Может быть, ранние роксоланы имеют какую-то связь с памятниками типа Янчокракского, Старобельского и Таганрогского «кладов»;

б) нет никаких оснований связывать с роксоланами поволжские могильники I в. до н. э. — III в. н. э., на которых встречены диагональные погребения (Засецкая 1974). Учитывая постоянное движение кочевников на запад, еще можно было бы предполагать, что роксоланы находились на Волге где-то ранее второй половины II в. до н. э. Однако нет прямых свидетельств того, что при движении с востока на запад роксоланы переходили Волгу и тем более задерживались на ней. Ряд косвенных данных указывает скорее на их связь с массагетоаланским миром закаспийских степей;

в) погребения I в. до н. э. на нижневолжских могильниках, вероятнее всего, принадлежали верхним аорсам. Немногочисленные одновременные и аналогичные им памятники в степях западнее Поволжья и восточнее Нижнего Дона были оставлены аорсами. Ряд могильников, открытых в междуречье Дона и Днепра и ярче всего представленных некрополями на р. Молочной в северо-западном Приазовье, возникает здесь где-то в пределах I в. до н. э. и около рубежа н. э. (Щукин 1971б: 101). Эти могильники по совокупности признаков идентичны поволжским и некоторым подонским (Засецкая 1974) и, видимо, отражают зафиксированное письменными источниками дальнейшее продвижение аорсов на запад, в степи Северо-Западного Приазовья. Могильник у с. Усть-Каменка, по некоторым признакам также родственный очерченному выше кругу памятников, возникает на правом берегу Днепра уже в первой половине I в. н. э. (Щукин 1971б: 161) и, возможно, связан с миграцией части аорсов-амаксобиев еще далее на запад, по направлению к Дунаю;

г) на ряде могильников кочевого населения Поволжья, Приазовья и Причерноморья, функционировавших в I в. до н. э. — I в. н. э., захоронения продолжаются и во II–III вв. н. э. При этом создается впечатление, что каких-либо резких изменений и скачков в развитии культуры населения, оставившего эти могильники, в пределах указанного времени не происходит (Засецкая 1974). Вероятнее всего, могильники продолжали использоваться в основном прямыми потомками верхних аорсов, аорсов и аорсов-амаксобиев, жившими, однако, в иную эпоху, когда господствующей силой в степях Восточной Европы становятся новые кочевники — аланы, появляющиеся здесь между 50 и 65 г. н. э.

О местах обитания и направлениях движения славян в I–VII веках нашей эры по письменным и археологическим источникам[110]

Древнейшая история славянства исследуется представителями разных наук, среди которых ведущее положение занимают история, археология и различные отрасли языкознания.

Достаточно определенные и систематические сообщения о местах обитания и направлении военной активности славян впервые появляются у историков, писавших около середины VI в. н. э. (Иордан, Прокопий), и отражают реальность второй четверти и середины этого столетия. Все сведения о славянах более ранней поры (середины IV — начала VI в.) отрывочны и с трудом поддаются привязке к определенной территории. Еще большей неопределенностью отличаются сообщения Плиния, Тацита и Птолемея о восточно-европейских венетах-венедах I–II вв. н. э., в которых многие исследователи склонны видеть древнейших славян.

В известной мере аналогичную картину дает и археология. К настоящему моменту уже достаточно хорошо выявлена довольно монолитная славянская археологическая культура, представленная памятниками пражского типа и типа Корчак и занимающая в VI–VII вв. н. э. обширные пространства в Центральной и Восточной Европе. В то же время археологи до сих пор не могут прийти к сколько-нибудь согласованному мнению о культуре славян в более раннее время. Все имеющиеся до 1973 г. утверждения о принадлежности славянам той или иной археологической культуры, существовавшей ранее VI в. н. э., по своей аргументированности находятся на уровне предположений, рабочих гипотез — не более того.

Большинство языковедов-славистов склонно признавать существование по меньшей мере с конца I тыс. до н. э. (а возможно, и со значительно более раннего времени) и вплоть до VII–IX вв. н. э. единого общеславянского языка. Однако, решая чисто языковедческими методами вопрос о так называемой прародине славян, представители различных областей языкознания в качестве бесспорного положения не могут предложить ничего более определенного, чем утверждение, что около рубежа н. э. и ранее славяне существовали где-то в пределах гигантской территории к северу от Карпат до Одера на западе и до Десны на востоке. Пожалуй, к области достаточно убедительно аргументированных фактов можно отнести утверждения ряда лингвистов об отсутствии в общеславянском языке специальной терминологии для обозначения степного, горного и морского ландшафтов. Все попытки лингвистов как-то конкретизировать очерченные выше общие положения не приводят пока к сколько-нибудь однозначному решению.

Среди объективных трудностей, возникающих перед исследователями, на первых местах стоят скудость и отрывочность письменных свидетельств о славянах I–V вв. и необходимость перекинуть мостик преемственности от славянских древностей VI–VII вв. к культурам I–IV вв. через бурную эпоху конца IV–V вв., насыщенную грандиозными столкновениями, миграциями, культурными изменениями.

Настоящая статья, посвященная истории славян в I–VII вв. н. э., представляет собой резюме нескольких частей более обширной работы по этногеографии Восточной Европы в VIII в. до н. э. — VII в. н. э., где древняя история славянства реконструируется на основе изучения всей этнической истории Восточной Европы в железном веке[111]. Эта работа была проделана авторами частично совместно, частично раздельно, на базе единой методики, которая вкратце сводится к следующему. Сначала проводился подробный анализ письменных источников, позволивших в итоге (с учетом данных физической палеогеографии) составить ряд последовательных карт-схем, отражающих изменившиеся представления античных и ранневизантийских авторов об этногеографии Восточной (а в отдельных случаях также Юго-Восточной и Центральной) Европы в эпоху железа. Затем эта серия карт сопоставлялась с серией карт археологических единств (культур, групп и т. д.) того же времени, причем особое внимание обращалось на максимальную точность при определении хронологических и территориальных границ и лакун в каждой системе карт и при сопоставлении обеих систем. Сопоставление проводилось по определенным правилам, причем, наряду с обычно выдвигаемыми на первый план случаями убедительного совпадения данных истории и археологии, не менее тщательно фиксировались частые случаи несовпадения этих данных. На последнем этапе работы привлекались факты и вероятности, выявленные различными отраслями языкознания, а также некоторые данные из областей этнографии, фольклористики и антропологии. Подобная методика не нова, однако строгое ее соблюдение позволяет обнажить целый ряд пробелов в наших знаниях, акцентировать внимание на некоторых узловых проблемах этногеографии эпохи железа, а иногда и наметить новые пути решения некоторых вопросов[112].

Вся сумма исторических, лингвистических и археологических знаний о славянах VI–IX вв. убеждает в том, что в предшествующее время (I–V вв.) основная масса носителей общеславянского языка была во всех отношениях никак не менее, а, вероятно, еще более единой, чем славяне VI–VII вв., находилась несколько в стороне от непосредственного влияния Римской империи и представляла собой обособившийся от западных и южных соседей (и тесно связанный с северными соседями-балтами) этнический массив, занимавший определенную и единую территорию, границы которой, вероятно, не оставались совершенно неизменными. Поискам этой области расселения основной массы носителей общеславянского языка в I–V вв., а отчасти еще и в VI–VII вв. и посвящена настоящая статья. Подчеркиваем, что мы не фиксируем внимания на возможных случаях отрыва отдельных групп славянства от основного массива и их инфильтрации в чуждую этническую среду, а также на фактах ассимиляции славянами иноязычного населения.

1. Иордан, Плиний, Тацит, Птолемей. Как известно, историк Иордан (середина VI в. н. э.) утверждает, что все племена и группировки славян, известных в его время под именем склавенов, антов и венетов, «происходят от одного корня» и в древности назывались одним общим для них именем venethi (Iord. Get. 34, 35, 118). Основываясь на этом утверждении, многие слависты обычно привлекают в качестве основного источника по древнейшей истории славян те сведения, которые сообщают о неких venedi-venethi писатели I–II вв. н. э. — Плиний Старший, Тацит и Кл. Птолемей. Сведения эти обычно рассматривают суммарно, исходя из установившегося мнения, что все они относятся примерно к одному времени, поскольку труд Плиния был, видимо, завершен в 77 г. н. э., Тацита — в 98 г. н. э., а труд Птолемея был создан на основе данных, суммированных Марином Тирским в первой трети II в. н. э. Подобный подход к этим свидетельствам создал у многих исследователей впечатление, что, во-первых, все эти венеды — славяне, во-вторых, что они теснее всего связаны с Повисленьем, а в-третьих, что они уже в I–II вв. н. э. занимали огромную и монолитную территорию: от бассейна Вислы или Одера на западе — до Днепра и Десны на востоке, от Балтики на севере — до украинских степей на юге. Однако внимательный анализ источников дает более сложную картину.

Во-первых, из текста Иордана явствует, что, говоря о «едином корне» венетов, антов и склавенов середины VI в. н. э., он имел в виду отнюдь не венедов-венетов, упомянутых авторами I–II вв. н. э., а тех венетов, с которыми воевал в IV в. н. э. рекс готов Германарих. И именно это сообщение о венетах-славянах времен Германариха, восходящее к готским народным преданиям (Iord. Get. 28, 117–119), дает нам в руки древнейший, достаточно достоверный, письменно зафиксированный факт славянской истории. Никаких прямых указаний на связь между venethi IV–VI вв. у Иордана и venedi-venethi, упоминаемыми у авторов I–II вв. н. э., ни у самого Иордана, ни у других древних авторов не имеется. Следовательно, опираться можно лишь на созвучие этих этнонимов и на относительную географическую близость мест их бытования.

Однако известно, что историки и лингвисты, рассматривающие проблему центрально- и восточноевропейских venedi/venethi Плиния, Тацита и Птолемея с позиций этнической и лингвистической географии древней Европы в целом, не склонны видеть в них древних славян. Уместно напомнить, что этот же этноним зафиксирован еще до рубежа н. э. как обозначение двух отнюдь не славянских групп населения. Одна из них обитала в Бретани, а другая — на северном побережье Адриатики, и, вероятно, в языковом отношении первая была кельтской, а вторая — своеобразной индоевропейской группой, близкой к иллирийцам. Корень vent/ vend отмечается, начиная с римского времени, в топонимике различных областей Европы, в том числе в таких, где присутствие славян в столь раннее время исключено. В XIX–XX вв. следы древней топонимики «иллиро-кельтского» характера были обнаружены в области между Одером и Днепром. На основании данных сравнительного языкознания, топонимики и истории давно уже выдвинуто предположение о существовании в древности к востоку от германцев позднее исчезнувшей или покинувшей эти места индоевропейской группы населения, носившей имя венетов и близкой по языку к адриатическим иллирийцам и венетам. Поскольку нигде не зафиксировано случая употребления этнонима venethi/venedi как общего самоназвания у славян, но зато этот этноним часто употребляется как общее обозначение славян у германцев, считается весьма вероятным, что германцы, продвигаясь на восток, перенесли древнее название своих восточных соседей — венетов, живших между германцами и балто-славянами, на новых восточных соседей — славян (а отчасти и на балтов). Еще в XII–XIII вв. в Восточной Прибалтике, у устьев Венты и Западной Двины, фиксируются некие венты, в которых исследователи отказываются видеть славян. Таким образом, можно заключить, что вопрос о славянстве восточноевропейских венедов-венетов, отмеченных в трудах Плиния, Тацита и Птолемея, вопреки мнению, распространенному среди многих славистов, не решается в системе письменных источников и нуждается в привлечении новых материалов и в новых исследованиях.

Навряд ли можно рассматривать сведения Плиния, Тацита и Птолемея о венедах-венетах и как нечто единое. Тот отрывок из «Естественной истории» Плиния, который содержит древнейшее упоминание о восточноевропейских венетах, вероятнее всего, представляет собой перипл южной части Балтики[113] и помещен Плинием между предшествующими ему неясными, полуфантастическими сведениями, извлеченными им из трудов греческих ученых IV в. до н. э. — I в. н. э. (Plin. NH IV, 94–95) и идущими после него конкретными данными о Германии и германцах, полученными Плинием из первых рук во время его пребывания на германской границе по Рейну в 47–51 гг. н. э. (Plin. NH IV, 99, 100). Интересующий нас отрывок дает такую этническую и географическую номенклатуру Прибалтики (Plin. NH IV, 96–97), которая не находит никакого соответствия ни в номенклатуре непосредственно следующего за ним текста, отражающего реальность середины I в. н. э. (Plin. NH IV, 80; 81; 99; 100), ни в той карте Южной Прибалтики, которая для I в. н. э. зафиксирована в труде Тацита (Tac. Ger. 1, 2, 43–45), ни в народной готогепидской традиции, сохраненной для нас Аблавием и Иорданом (Iord. Get. 25, 26, 94–97). Вероятно, рассматриваемый перипл восходит к источникам, отражавшим реальную ситуацию более раннего времени, где-то в пределах конца IV — втор. пол. I в. до н. э., т. е. от плавания Пифея до первых римских экспедиций в Северное море. Если рассматривать сообщение Плиния о венедах в контексте перипла, то оказывается, что венеды помещены Плинием на полуострове Энингия, лежащем, видимо, восточнее Вислы, причем между ними и Вислой на побережье живут еще два «народа» — скиры и хирры. Всем этим условиям лучше всего соответствует полуостров Курземе, около места впадения в Балтику реки Венты, где еще в XII в. жили некие «венты», а в XIX в. часть жителей обозначалась названием «вентини».

Таким образом, венеды Плиния зафиксированы на значительном территориальном и хронологическом удалении от древнейших венетов-славян IV–VI вв. н. э. у Иордана, а место, где они помещены, делает маловероятной, исходя из соображений лингвистических, их принадлежность к основному массиву древнего славянства.

Второе упоминание о восточноевропейских венедах-венетах находится в рамках той развернутой, внутренне последовательной и логичной, проверенной сопоставлениями с другими источниками этнокарте лесной зоны варварской Европы, которую в 98 г. н. э. создал Тацит в своей «Германии» (Tac. Ger. 46). Venethi обрисованы у Тацита как весьма значительная этническая группировка, занимающая лежащую вдали от морей область к востоку от лугиев, готов и эстиев, к северу от бастарнов и кочевников-сарматов и к югу от феннов. Территория обитания этих венетов и даваемая им Тацитом характеристика делают правомерной постановку вопроса о соотношении этих венетов с основным массивом древнего славянства. К более подробному разбору сведений Тацита о венетах мы обратимся несколько позже.

Следующее упоминание имени восточноевропейских венедов содержится в труде Птолемея (60-е гг. II в. н. э.), созданном на основе сочи-нения Марина Тирского (первая треть II в. н. э.), писавшего немногим позднее Тацита (Ptol. Geog. III, 5; I, 5; 7–9). Многие сведения, сообщаемые Тацитом и Птолемеем о землях и народах западнее Вислы, где, по Птолемею, расположена «Великая Германия», совпадают или хорошо согласуются друг с другом. Однако когда при описании «Европейской Сарматии» (область восточнее Вислы) в числе «великих народов» Птолемей на первом месте называет «венедов по всему Венедскому заливу», то оказывается, что эта локализация находится в вопиющем противоречии с локализацией венетов у Тацита. Венеды Птолемея помещены вдали от бастарнов и сарматов, на юго-восточном побережье Балтики, — на месте, где у Тацита, Плиния, Иордана находятся готы и главным образом эстии. Готы и финны у Птолемея помещены южнее венедов, в числе «малых народов», а эстии отсутствуют вовсе. На той же территории, где у Тацита помещены венеды, у Птолемея отмечены совершенно иные этнонимы.

Наиболее вероятным представляется следующее объяснение этого противоречия. При описании Германии, которая впервые была «открыта» лишь римлянами, Птолемей, как и Тацит, пользуется сведениями сравнительно свежими (I — начало II в. н. э.); иногда подобные же сведения Птолемей берет и для описания некоторых второстепенных деталей этногеографии Сарматии. Однако сами границы «Европейской Сарматии» отражают устаревшую для времени Птолемея и не соответствующую действительности «научную традицию», основной же каркас этногеографии этой Сарматии — описание «великих народов» — явно восходит к греческим источникам, отражающим реальность II–I вв. до н. э. (Мачинский 1974). Действительно, почти все «великие народы» отмеченные Птолемеем в Сарматии (бастарны, роксоланы, амаксобии, языги), помещены не там, где их во II в. н. э. фиксируют в связи с реальными историческими событиями другие источники, а там, где их отмечали более древние и, с точки зрения Птолемея, более авторитетные, греческие авторы в связи с событиями II–I вв. до н. э. Любопытно, что аланы, также зачисленные Птолемеем в число «великих народов» и действительно представлявшие во II в. н. э. реальную силу, помещены не там, где их знают все другие авторы — в степях у самой Меотиды, а отодвинуты на север, чтобы освободить место для размещения у Меотиды роксоланов, языгов и амаксобиев, выступавших как реальная сила во второй половине I–II в. н. э. значительно западнее. Некоторые народы, игравшие заметную роль в событиях I–II вв. н. э., но еще неизвестные эллинистическим авторам II–I вв. до н. э., как, например, готоны и костобоки, зачислены Птолемеем в число «малых народов» Сарматии. Судя по всему, представление о венедах могло сложиться у Птолемея на основании соединения в единое целое более древнего свидетельства (возможно, восходящего к тем же источникам, что и сообщение Плиния) о неких венедах на юго-восточном побережье Балтики и более поздних сведений (восходящих, как и сведения Тацита, к сообщениям римских купцов и воинов, а также самих «варваров») о некоем большом народе венетов-венедов, живущем в удаленных от моря областях Восточной Европы.

Таким образом, из трех древнейших сообщений о восточноевропейских венедах-венетах только сообщение Тацита безусловно отражает реальность I в. н. э. (а не более раннего времени, как у Плиния и частично у Птолемея) и отмечает неких венетов на той территории, где, исходя из соображений лингвистических и общеисторических, естественно искать древних славян. Поэтому далее внимание концентрируется именно на результатах анализа текста Тацита, для понимания которого нами привлечен ряд источников I в. до н. э. — VI в. н. э., в том числе и те части сочинений Плиния и Птолемея, которые отражают реальность первых веков н. э.

2. Тацит. Многие предшественники Тацита пытались связать в единую картину те данные о «варварском» мире Европы, которые были собраны греками и римлянами, с одной стороны, на берегах «Понта», с другой — на побережье «Океана». По представлению Страбона, окончившего свою «Географию» около или несколькими годами позднее 18 г. н. э. и суммировавшего накопленные к его времени сведения, севернее причерноморских сарматов, где-то в лесостепной зоне от Подунавья до правого берега Днепра живут различные племена бастарнов; певкины, отдельная группа бастарнов, населяют дельту Дуная (Str. II, 5, 12; 30; VII, 2, 4; 3, 14–17); по Рейну и в областях, расположенных западнее и восточнее Эльбы и севернее верхнего течения Дуная, существуют различные германские племена (Str. II, 5, 30; IV, 3, 4–5; VII, 1, 3). Страбон сообщает, что, «как думает большинство», область рейнских и эльбских германцев где-то восточнее Эльбы соприкасается с областью бастарнов (Str. VII, 1, 1; 2, 4), которых он также склонен причислить к германцам. Эти не совсем ясные сведения относятся, видимо, только к землям, непосредственно примыкающим с севера и северо-востока к Карпатам, так как Страбону неясно, насколько далеко к северу в сторону «Океана» простираются области, занятые бастарнами и кочевниками, и совершенно неизвестны приморские области восточнее Северной Ютландии. Этногеографические сведения Страбона отражают реальность конца II в. до н. э. — начала I в. н. э. (Мачинский 1974: 123–127).

Рисунок 46. Размещение крупнейших этнических группировок славян и их соседей в 50–165 гг. н. э. Условные знаки: 1 — исторически зафиксированные переселения или походы; 2 — предполагаемые направления переселений или походов; 3 — предполагаемые или сомнительные локализации или даты

Дальнейшее накопление знаний находит отражение в труде Плиния Старшего (закончен в 77 г. н. э.). Плинию известны бастарны где-то в области северо-восточных склонов Карпат, а севернее бастарнов, восточнее Вислы и южнее Океана, — другие германцы (Plin. NH IV, 80; 81). Понятие «германцы» у Плиния достаточно конкретно, и среди перечисленных им германских народов нет ни одного, чья принадлежность к германцам в современном значении этого термина могла бы быть поставлена под сомнение. Вислу, как явствует из контекста, Плиний рассматривает как одну из рек, текущих в пределах территории, занятой германцами (Plin. NH IV, 80; 81; 99–101). Надо отметить, что, в отличие от Страбона, Плиний, а также Тацит и Певтингеровы таблицы, отражающие реальность середины I — начала III в. н. э., не знают бастарнов в лесостепной полосе между Днестром и Дунаем, как и бастарнов-певкинов у устья Дуная. Видимо, бастарны были к середине I в. н. э. вытеснены из этих областей мощным движением кочевников. Для середины I — начала III в. н. э. бастарны (иногда именуемые бастарны-певкины) как постоянное население помещаются Плинием, Тацитом, на Певтингеровых таблицах и Иорданом (опирающимся в этом случае на картографические данные I–II вв., см. Iord. Get. 74) в основном на северо-восточных склонах Карпат. Данные, собранные Плинием, широко использовал Тацит, давший в 98 г. н. э. не имеющую себе равных по ясности и достоверности этнографическую карту всей лесной зоны варварской Европы.

Свою знаменитую «Германию» Тацит начинает с определения ее границ: «Германия в целом отделена от галлов, ретов и паннонцев реками Рейном и Дунаем, а от сарматов и даков — обоюдным страхом или горами; остальные ее части охватывает Океан, омывающий обширные заливы и огромной протяженности острова» (Tac. Ger. 1). Примечательно, что, сохраняя традиционные и в общих чертах соответствующие действительности границы Германии по водным рубежам (Рейн, Дунай, Океан), Тацит отказывается от принятой в античной картографии предшествующего времени (Agrippa, Mela) и удобной восточной границы Германии по Висле, заменяя последнюю неопределенной пограничной областью «обоюдного страха» между германцами и их соседями, которая, по мнению Р. Муха, лучшего исследователя Тацита, находится в основном в Восточной Европе. Очертив границы Германии, Тацит описывает жизнь ее обитателей, а затем дает развернутую этнокарту. Начиная от римских провинций западнее Рейна, постепенно углубляясь на восток, Тацит перечисляет германские народы «рядами», вытянутыми параллельно Рейну, приблизительно в меридиональном направлении. Так он приближается к восточным границам бесспорно германского (для Тацита) мира и, наконец, перечисляет народы последнего ряда, идущего от квадов в Моравии, через Западные Карпаты примерно через верховье Вислы и по междуречью Вислы и Одера, где живут лугии, и заканчивающегося на правом берегу Нижней Вислы (готоны) и на Поморье (ругии и лемовии). Собственно продолжением на север этого же ряда является описание живущих в Скандинавии свионов и ситонов, а также эстиев на юго-восточном берегу Балтики (Tac. Ger. 42–45). Далее следует: «Здесь конец Свебии. Отнести ли певкинов, венетов и феннов к германцам или сарматам, право, не знаю, хотя певкины, которых некоторые называют бастарнами, речью, образом жизни, оседлостью и жилищами повторяют германцев. Грязь у всех, косность среди знати. Из-за смешанных браков их облик становится все безобразнее и они приобретают черты сарматов. Венеты переняли многое из их нравов (как явствует из контекста, из нравов сарматов. — Д. М., М. Т.), ибо ради грабежа рыщут по лесам и горам, какие только не существуют между певкинами и феннами. Однако их скорее следует причислить к германцам, потому что они строят дома, носят щиты и передвигаются пешими, и притом с большой быстротой: все это отмежевывает их от сарматов, проводящих всю жизнь в повозке и на коне» (Tac. Ger. 46). Затем следует рассказ о живущих на Севере феннах и баснословных, звероподобных людях, на чем и заканчивается труд Тацита.

Анализ текста «Германии», проведенный с учетом всех остальных письменных источников, позволяет утверждать следующее.

а) Большая часть приводимых Тацитом данных по этногеографии глубинных областей Восточной Европы (в том числе сведения о венетах) была получена в конце 50-х гг. и в 60-х гг. н. э., в короткий период максимальной военной и торговой активности римлян в областях севернее Карпат и Понта, отражением которой является сообщение Плиния о путешествии римского всадника в Юго-Восточную Прибалтику за янтарем и свидетельство декрета в честь Плавтия Сильвана о его военной и дипломатической деятельности в Северо-Западном Причерноморье. Эти сведения могли пополняться вплоть до 98 г. н. э., когда была закончена «Германия».

б) Как раз в 50–60-х гг. н. э. приобретает особый размах то интенсивное движение на запад различных групп ираноязычных кочевников, именуемых у Тацита общим названием «сарматы», которое наметилось еще в первой половине I в. н. э. Наиболее яркое событие этого времени — выступление между 51 и 65 г. н. э. аланов-массагетов на территории от Кавказа до Дуная. Видимо, с движением каких-то кочевников связано прекращение к середине I в. н. э. известий о бастарнах на лесостепном правобережье Днепра и о бастарнах-певкинах в устье Дуная.

Рисунок 47. Размещение крупнейших этнических группировок славян и их соседей в 166–250 гг. н. э. Значение знаков — как на рисунке 46

в) Не имеют под собой никаких оснований попытки некоторых исследователей усматривать в описанных Тацитом племенах лугиев (бассейн Вислы и Одера) славяноязычный этнический массив. Из контекста «Германии» явствует, что в составе лугиев преобладало германоязычное население, хотя вероятно присутствие здесь и иных этнических компонентов, родственных кельтскому и иллирийскому населению Центральной и Юго-Восточной Европы. Существование в рамках лугийского союза племен I в. н. э. небольших групп славян не исключено, но маловероятно и пока недоказуемо. Из сопоставления данных Тацита, отказавшегося от традиционной восточной границы Германии по Висле, с данными Плиния и Птолемея, знающих отдельные группы германцев и на правобережье Вислы, следует, что на востоке зона доминирования германоязычных племен простиралась несколько восточнее Вислы, примерно до среднего течения Западного Буга, смыкаясь в районе верховьев Днестра с областями прикарпатских бастарнов, в среде которых в I в. н. э. также преобладало германоязычное население.

г) Территория возможного доминирования венетов во второй половине I в. н. э. соприкасалась с областью германцев, т. е. ограничивалась примерно средним течением Западного Буга, на юго-западе охватывала Подольскую возвышенность, не достигая, однако, течения Верхнего Днестра, где жили бастарны, а позднее и появившиеся здесь в последней трети I в. н. э. дакийское племя костобоков. На юге граница между областями доминирования венетов и ираноязычного кочевого мира, лидерами которого становились в Причерноморье аланы-массагеты и роксоланы, проходила в северной части лесостепи, по верхнему течению Южного Буга и, вероятно, выходила к Днепру у устья Роси или несколько севернее его, где обычно и в более позднее время, в Средневековье, проходила граница между оседлым и кочевым миром в периоды активизации последнего. Восточная граница венетов, по данным письменных источников, не улавливается. По представлениям Тацита, на севере область доминирования венетов простиралась до феннов. В последних исследователи Тацита с достаточным основанием усматривают соприкасавшихся с германцами на севере Скандинавии далеких предков саами-лопарей, которые в те времена населяли также северную часть Финляндии и Мурманский полуостров, а возможно, даже Карелию и западную Архангельщину, где саами еще отмечаются в XII–XIV вв. Однако если сведения о контакте венетов с германцами Повисленья, с бастарнами и кочевым миром носят у Тацита достаточно конкретный и убедительный характер и косвенно подтверждаются другими источниками, то указание на соприкосновение венетов и феннов имеет чрезвычайно общий характер и не подтверждается какими-либо показаниями других источников. Поэтому неясно, сталкиваемся ли мы в лице тацитовых венетов с широким, этнографическим понятием, заимствованным римлянами у германцев и обозначающим все народы лесной зоны Восточной Европы от лесостепи примерно до Ладожского озера, или же в действительности венеты были известны германцам и римлянам лишь в южной части очерченной территории, где-то между Поднестровьем и Понеманьем, а сообщение о контакте венетов и феннов представляет искусственную конструкцию римских ученых, соединивших в целостную этногеографическую картину полученные из разных источников сведения о феннах на севере Скандинавии и о венетах восточнее Повисленья.

д) Если считать областью обитания и доминирования венетов все леса между лесостепью и Ладогой, то тогда, из соображений исторических и лингвистических, следует допустить, что общим названием venethi германцы обозначали какие-то группы западных финнов, балтов, балто-славян, предков исторических славян, и, возможно, некие этнические группы, близкие к балканским венетам и иллирийцам. С этим широким значением термина venedi-venethi, вероятно, связаны и сообщение Плиния о неких венедах на восточном побережье Балтики в последние века до н. э., и свидетельство Генриха Латыша о незначительной группе неких вентов в тех же местах в XII–XIII вв. Однако если считаться только с южной частью области тацитовых венетов, где последние выступают как историческая реальность, то естественнее всего видеть в этих «реальных» венетах либо родственную западнобалканскому населению этническую группу, которую условно назовем «северными иллирийцами», либо непосредственных предков исторических славян (вместе с пограничными балто-славянскими группами). Ряд косвенных соображений делает более предпочтительной гипотезу о славянстве южной части венетов Тацита. Как известно, именно в области «реальных» венетов Тацита локализуются stavani, помещенные Птолемеем между народами Прибалтики и степняками-аланами. По общему мнению, это сообщение Птолемея восходит к описанию торгового пути, составленному купцами, торговавшими в Восточной Европе в I — начале II в. н. э., и ряд исследователей склонны усматривать в stavani искаженное самоназвание славян. Кроме того, Тацит во всех случаях, когда речь идет о народах негерманских или таких, в «германстве» которых он сомневается, оговаривает, к какому известному римлянам «варварскому» языку близок язык описываемого народа. Говоря же о венетах, этническая принадлежность которых была для него спорной, и об их образе жизни и обычаях, о которых Тацит как будто имел хорошее представление, он почему-то умалчивает об их языке. Возможно, именно в этом случае у Тацита отсутствовали какие-либо данные о языке, но можно допустить и другое: у Тацита (или его информаторов) были сведения о языке венетов, но этот язык оказался для римских купцов совершенно новым, не имеющим аналогий. Подобная ситуация маловероятна, если речь идет о языке, близком к иллирийскому, о котором Тацит имел определенное представление, и вполне допустима, если речь идет о славянском языке.

е) Территория обитания и область набегов «реальных» венетов Тацита соответствует северной части той области «обоюдного страха» между германцами и сарматами, которая, по Тациту, ограничивает «Германию» с востока. Неслучайность такого совпадения подкрепляется описанием образа жизни венетов. По Тациту, они похожи на сарматов тем, что переняли у последних склонность к постоянным грабительским набегам. Таким образом, активность сарматов в области «обоюдного страха» подтверждается не только показаниями других источников, но и текстом самого Тацита. Венеты, с одной стороны, вероятно, подвергались набегам сарматов, с другой — сами выступают как активная воинственная сила. К описанию венетов Тацит подходит, двигаясь с запада на восток, и поэтому сведения о них скорее относятся к более знакомой римлянам и германцам западной части венетской территории, т. е. к западным частям Полесья, Волыни и Северной Подолии. На этой территории венеты, с одной стороны, как будто живут («строят дома»), с другой — их жизнь здесь как-то нестабильна и характеризуется постоянными грабежами и передвижениями («ради грабежа рыщут»). Действительно, отнеся бастарнов скорее к германцам по языку, образу жизни, оседлости и жилищам, Тацит в следующих фразах склонен относить к германцам венетов, за исключением строительства домов, по другим признакам, — по наличию щитов и передвижению пешими, т. е. по характеру военного дела. Видимо, ни язык, ни ряд «германских» обычаев не были свойственны венетам. Очень важно решить, против кого были направлены грабежи венетов, наносили ли они удары по прикарпатским бастарнам, или речь идет о столкновениях между племенами венетов. Возможно, что грабежам подверглось и не-кое население, жившее на очерченной территории до появления венетов и к моменту, описанному Тацитом, уже не представлявшее сколько-нибудь значительной и достойной описания этнической группы.

ж) Создается впечатление, что в области между верховьями Припяти и Днестра венеты во второй половине I в. н. э. выступают как недавно появившаяся здесь сила, как воинственные завоеватели, не вполне еще освоившие эту территорию. Поскольку области к западу от Вислы, по данным письменных источников, еще в I в. до н. э. были заняты населением, в среде которого преобладал германоязычный элемент, а степи к югу от венетов были издревле населены ираноязычными кочевниками, постольку и территория, откуда появились венеты и где они, возможно, продолжали обитать и в исследуемое время, мыслится севернее и восточнее западных частей Полесья, Волыни и Северной Подолии. Возможно, движение венетов было каким-то образом связано с мощной миграцией кочевников около середины I в. н. э. на запад. А представление о более северной или восточной родине «реальных» венетов Тацита, при сопоставлении с данными языкознания, делает более вероятной гипотезу о «славянстве» этих венетов и менее вероятной — гипотезу об их «иллирийстве».

з) Анализ письменных источников, отражающих действительность II в. н. э., дает все основания предполагать, что зафиксированная Тацитом этнокарта оставалась в основных чертах неизменной до 160-х гг. н. э. (т. е. до маркоманнских войн) и что вплоть до этого времени основная масса венетов обитала на всей территории, где их отмечает Тацит.

Рисунок 48. Размещение крупнейших этнических группировок славян и их соседей в 350–376 гг. н. э. Значение знаков — как на рисунке 46

3. Зарубинецкая культура. Карта археологических единств (культур, групп памятников) I в. н. э. в Центральной и Восточной Европе в основных чертах обнаруживает поразительные совпадения с этнокартой, восстанавливаемой на основе сочинения Тацита (с привлечением наиболее достоверных сведений Страбона, Плиния, Птолемея, Иордана). Действительно, в I в. н. э. в Верхнем и Среднем Повисленье, в междуречье средней Вислы и среднего Одера и по Одеру в пределах Нижней и Средней Силезии продолжается развитие существовавшей здесь еще в I в. до н. э. пшеворской культуры, которая хорошо увязывается с обрисованным Тацитом лугийским (или лугийско-вандальским) союзом племен, существовавшим, по данным Страбона, еще в I в. до н. э. В Нижнем Повисленье и Восточном Поморье в I в. н. э. существует особая восточнопоморская группа памятников, складывающаяся на месте существовавшей здесь ранее оксивской культуры, от которой она отчетливо отличается по целому ряду призна-ков (Godłowski 1972). Эту восточнопоморскую группу можно увязывать с гото-гепидским этническим единством, которое, судя по отраженной у Иордана традиции, складывалось в Южной Прибалтике в результате взаимодействия вторгнувшихся с севера или северо-запада пришельцев (готов и гепидов) с более древним местным населением. В лесостепной области между Карпатами и Днепром около середины I в. н. э. появляются многочисленные сарматские могильники, подтверждающие сообщения античных авторов о сильном натиске кочевых племен. В Поднепровье, в южной части области «обоюдного страха», где-то в первой половине I в. н. э. прекращают свое существование могильники пшеворского (лугийского?) типа, зато в конце I в. н. э. появляются могильники сарматские (Щукин 1971а: 9; Мачинский 1973а: 57–60). Существующие в Верхнем Поднестровье могильники типа некрополя у Звенигорода, в третьей четверти I в. н. э. дающие смешанную пшеворско-дакийскую культуру, усложненную отдельными сарматскими элементами, видимо, должны быть увязаны с бастарнами, а возникающие где-то во второй половине I в. н. э. липицкие памятники, относящиеся к кругу дакийских культур, — с появляющимися здесь в конце I в. н. э. даками-костобоками.

Таким образом, мы видим, что этнокарта Тацита в целом отличается высокой степенью достоверности. Поэтому с большим вниманием следует отнестись к тем памятникам, которые в I в. н. э. заполняют область обитания венетов. В рамках очерченной выше территории венетов и на ее пограничье действительно обнаруживаются достаточно однотипные памятники зарубинецкой культуры, существование которых в I в. н. э. не вызывает сомнений. Многие исследователи убеждены в славянской принадлежности этих памятников, а сопоставление зоны их распространения с очерченной нами областью венетов Тацита напрашивается само собой. Однако при внимательном сравнении письменных и археологических источников картина оказывается не столь простой и ясной.

В своих более ранних работах Д. А. Мачинский пытался показать, что первая волна того населения, которое появляется в Восточной Европе в конце III — начале II в. до н. э. и именуется бастарнами, может быть увязана с позднепоморскими и раннезарубинецкими памятниками Поднестровья и Попрутья III–II вв. до н. э. (Мачинский 1965а: 71–72; 1966а: 94–96; 1973а: 57–60). На сложный и, возможно, меняющийся во времени этнический облик бастарнов указывала М. А. Тиханова (1941: 271–273). В связи с этим надо отметить, что Тит Ливий, подробно рассказывающий о попытках восточноевропейских ранних бастарнов прорваться и закрепиться в Подунавье и на Балканах (Liv. XL, 5, 10; 57, 2; 58; XLI, 19, 4; 23, 2; XLIII, 11, 2; XLIV, 26, 2; 27), сообщает, что они говорили на языке, близком языку скордисков — мощного иллиро-кельтского союза племен на среднем Дунае. Возможно, речь идет лишь о некоторой «кельтизации» военной и жреческой верхушки бастарнов, однако это же сообщение можно рассматривать и как свидетельство присутствия в Восточной Европе во II в. до н. э. населения, родственного иллиро-кельтскому кругу. Вероятность участия в балканских походах бастарнов того населения, которое впоследствии оставило Полесско-Волынский и Среднеднепровский варианты зарубинецкой культуры, подтверждается следующими соображениями.

а) Бесспорна типологическая преемственность многих элементов позднепоморской культуры и раннезарубинецкой культуры Полесья и Волыни; несомненно, что вторая складывается на базе первой. Однако могильников, на которых была бы прослежена эволюция, пока не обнаружено. Конец поморских могильников отделен каким-то очень небольшим временем от начала зарубинецких. Подобная ситуация становится объяснимой, если предположить, что этот хронологический перебой падает на 170–160-е гг. до н. э., когда часть Полесско-Волынского населения могла принимать участие в неудавшейся попытке бастарнов закрепиться в Подунавье, а потом снова вернулась на свои места.

б) Складывающаяся во второй половине II в. до н. э. зарубинецкая культура Полесья и Среднего Поднепровья наряду с наличием позднепоморской основы насыщена и юго-западными элементами, восходя-щими к традициям культур кельто-иллирийского (миски на высоком поддоне, вертикальное рифление сосудов) и фракийского (луновидные налепы на сосудах) мира. Любопытно отметить, что сама зарубинецкая фибула с треугольной спинкой, являющаяся своеобразным символом одноименной культуры, имеет аналогии лишь на Балканах. В отличие от А. К. Амброза, подчеркивающего независимость и отличие друг от друга балканских и днепровских среднелатенских фибул с треугольной спинкой, мы склонны усматривать между ними определенную связь, тем более что типологически наиболее ранние балканские фибулы обнаружены в комплексах, датируемых еще среднелатенским временем, вероятно около середины II в. до н. э. (Амброз 1966: 19, табл. 18; Radimski 1895: 126–131, 137, 152, 154, рис. 327–332, 371, 453–462; Truhelka 1902: рис. 105–119), т. е. временем пребывания бастарнов на Дунае. Правда, для времени сложения в конце II в. до н. э. зарубинецкой культурной общности этноним бастарны уже не может быть, по данным письменных источников, распространен на три северных ее варианта.

Рисунок 49. Размещение крупнейших этнических группировок славян и их соседей в 378–460 гг. н. э. Значение знаков — как на рисунке 46

В составе зарубинецкой общности хорошо различаются четыре группы памятников, выделяемых по материалу достаточно больших и постоянно действующих могильников, — Полесская, Средне-Днепровская, Верхне-Днепровская и Молдавская группы. Из них первая складывается на базе распространяющейся с запада на восток поздней поморской культуры, известной в IV–II вв. до н. э. на территории Польши, а также в верхнем течении Западного Буга, Горыни, Припяти и Днестра; вторая возникает в результате смешения различных западных (поморских и иных) пришельцев с каким-то местным восточноевропейским населением; сложение третьей также не обошлось без миграции и культурных импульсов с запада, хотя их пути, характер и соотношение с местными элементами еще не вполне ясны. Наконец, Молдавская группа создается пришельцами из междуречья средних течений Эльбы и Одера, несущих культуру, близкую, но не идентичную классическим вариантам поморской и ясторф культур и взаимодействующих в Молдавии с местным населением дакийского типа (Мачинский 1965б: 10–11; 1966а: 91–96; 1966б: 3–9). Молдавская группа, а также, возможно, и близкие к зарубинецким памятники в южной части Среднего Поднепровья, по Тясмину (типа могильника у с. Суботов) достаточно убедительно связываются с теми бастарнами, которые с конца II в. до н. э., по сообщению Страбона, населяли земли к северу от кочевников-сарматов в Причерноморье. В среде этого населения, которое, как и более раннее население Молдавии, именуется бастарнами, с конца II в. до н. э., по свидетельству Страбона, уже явно преобладал германоязычный элемент. Молдавская группа памятников, видимо, прекращает свое существование около середины I в. до н. э., и ее территория находится в стороне от области венетов Тацита, однако этническая атрибуция этой группы должна учитываться и при попытках определения этнического лица того населения, которое оставило три северные группы зарубинецких памятников.

На могильниках Полесской, Средне-Днепровской и Верхне-Днепровской групп (территория которых приблизительно соответствует области венетов Тацита) по меньшей мере в течение 150 лет (весь I в. до н. э. и часть I в. н. э.) непрерывно производились захоронения сожженных останков. Но где-то в I в. н. э., в пределах очень короткого временного промежутка, с населением, оставившим эти группы памятников, происходит нечто, заставляющее его отказаться от захоронения умерших на прежних местах и по прежнему обряду. Связано ли это изменение с уходом или уничтожением местного населения — неизвестно. Даже если объяснять этот факт внезапным изменением условий жизни или религиозных представлений, все же ясно, что население, оставившее зарубинецкие памятники, испытало какое-то сильнейшее потрясение или воздействие со стороны.

Захоронения на зарубинецких могильниках Среднего Поднепровья прекратились где-то в пределах I в. н. э. Более точно определить дату этого события затруднительно, но проведенное М. Б. Щукиным (1972) сопоставление поздних зарубинецких материалов с сарматскими делает вероятным предположение, что где-то во второй четверти I в. н. э. зарубинецкое население Поднепровья между устьями Тясмина и Десны испытало сильный удар со стороны сарматов, в результате чего и прекратились захоронения на зарубинецких могильниках. Со второй четверти I в. н. э. по Тясмину и в Поросье обосновываются сарматы, однако в более северных районах Поднепровья, между устьем Трубежа и Припяти, обнаружены поселения I–II вв. н. э., в материалах которых прослеживается дальнейшее развитие зарубинецкой культуры Среднего Поднепровья. Видимо, именно в это время часть зарубинецкого населения передвигается на север и северо-восток, в частности в область между устьями Десны и Припяти, где пока неизвестны зарубинецкие памятники ранее рубежа н. э.

В Полесской группе наиболее поздней хорошо датированной вещью, которая, видимо, происходит из разрушенного зарубинецкого погребения, является сложнопрофилированная фибула из могильника у с. Отвержичи, относимая к 40–70-м гг. н. э. (Амброз 1966: 36). Обычно позднюю дату типичных зарубинецких могильников Полесья определяют как конец I в. н. э., указывая на отсутствие на них глазчатых фибул, которые А. К. Амброз датирует II в. н. э. (Амброз 1966: 35, 36). Проведенные нами хронологические сопоставления убедили нас, что некоторые типы глазчатых фибул, встречающихся в Восточной Европе (Almgren 1923: 53, 57–59), возникают не во II в. н. э., а еще в конце I в. н. э. Поэтому отсутствие этих фибул на классических зарубинецких могильниках Полесья говорит в пользу того, что использование этих могильников прекратилось несколько ранее конца I в. н. э. Учитывая все сказанное, а также близость фибул местных восточноевропейских типов из поздних зарубинецких погребений Полесья и Среднего Поднепровья, мы склонны предполагать, что захоронения на могильниках Полесья прекратились где-то между 40 и 70 г. н. э. Вероятно, в близкое время, во всяком случае не позднее конца I в. н. э., перестали хоронить умерших и на зарубинецких могильниках Верхнего Поднепровья.

Иными словами, тому периоду, когда были получены сведения о венедах, использованные Тацитом (конец 50-х — 98 г. н. э.), соответствует не период расцвета зарубинецкой культуры, а отрезок времени, когда эта культура претерпела сильнейшие потрясения. Особенно важна для нас судьба зарубинецкой культуры Полесья, поскольку ее территория лежит как раз в центре области «реальных» венетов Тацита. Пока что отсутствуют какие-либо данные о том, что во II в. н. э. на территории Волыни и Полесья в сколько-нибудь выраженной форме продолжалось развитие Полесского варианта зарубинецкой культуры. На основной территории «реальных» венетов Тацита с конца I в. н. э. по конец II в. н. э. неизвестно ни одного убедительно датированного погребального комплекса, и, более того, в отличие от Поднепровья, в Полесье пока неизвестны даже поселения этого времени. Пока что единственным зарубинецким могильником, дающим комплексы конца первой половины II в. н. э., является могильник Рахны в верхнем течении Южного Буга, где достоверные зарубинецкие памятники более раннего времени неизвестны. Некоторые элементы зарубинецкой традиции прослеживаются на расположенном к северу от Западного Буга могильнике Хрыневичи Вельки, использовавшемся в конце I–II в. н. э., а также на так называемых позднезарубинецких поселениях северной части Среднего Поднепровья, Верхнего Поднепровья и Подесенья II–IV вв.

Рисунок 50. Размещение крупнейших этнических группировок славян и их соседей в 480–548 гг. н. э. Значение знаков — как на рисунке 46

Итак, область «обоюдного страха» между германцами и сарматами, к которой, по Тациту, относятся земли бастарнов и венетов, в южной своей части (бастарнской) соответствует зоне быстро сменяющих друг друга, существующих чересполосно и взаимодействующих культур Поднестровья I–II вв. н. э., а в северной (венетской) части — зоне внезапного исчезновения Полесско-Волынского варианта зарубинецкой культуры и существующей затем на его месте в конце I–II в. н. э. зоне археологической пустоты. Лишь на восточной (поселения типа Лютеж), южной (могильник Рахны) и западной (могильник Хрыневичи Вельки) границах этой «пустующей» области прослеживаются археологические памятники, продолжающие зарубинецкую традицию. Если прекращение захоронений на старых могильниках и отход к северу зарубинецкого населения Среднего Поднепровья легко объясняется непосредственным натиском со стороны кочевников, то сходные явления в Верхнем Поднепровье, и в особенности гибель зарубинецкой культуры Полесья и Волыни, навряд ли можно объяснять тем же. Скорее речь может идти о каких-то столкновениях и миграциях, произошедших в середине или в конце I в. н. э. в среде относительно оседлого населения лесостепной и лесной зон; возможно, что опустошительные набеги кочевников были лишь толчком, вызвавшим эти миграции.

После всего вышеизложенного навряд ли можно, при современном уровне наших знаний, отождествлять зарубинецкую культуру, и в частности ее Полесско-Волынский вариант, с венетами или безоговорочно считать ее славянской. Конечно, можно предполагать, что зарубинецкое население Полесья, пережившее какие-то потрясения в третьей четвер-ти I в. н. э., продолжает и дальше жить на своих местах, лишь как-то изменив формы жизни и обряд погребения, и что именно это население было известно Тациту под именем венетов. Однако с не меньшим основанием можно думать, что полесские памятники прекратили свое существование, а зарубинецкое население Полесья отступило на запад и на юг в результате вторжения в третьей четверти I в. н. э. с севера или с востока новых этнических групп, которые и отмечены у Тацита как находящиеся в постоянном движении и занимающиеся грабежами венеты.

С какими археологическими единствами можно связывать при таком решении вопроса венетов Тацита? Пока что единственным археологическим признаком этих венетов является отсутствие археологических памятников в зоне их обитания. Если кратковременные, почти лишенные культурного слоя поселения венетов, вероятно, просто еще не уловлены, то полное отсутствие каких-либо погребений, которые в Полесье обычно обнаруживаются быстрее и легче поселений, представляется странным. В связи с этим отметим, что для культур железного века, расположенных севернее и северо-восточнее Полесья (культура штрихованной керамики, Днепродвинская, Дьяковская, группа «зарубиноидных» памятников Подесенья I–II вв. н. э. и др.), вообще, по-видимому, не характерны захоронения в земле на больших постоянно действующих могильниках. Видимо, в этой северной культурной зоне преобладали какие-то погребальные обряды, не оставляющие для археологов почти никаких следов. Не являются ли венеты Тацита пришельцами из южных областей этой зоны, принесшими с собой и археологически трудно уловимый погребальный обряд? В связи с этим отметим, что и в эпоху расцвета зарубинецкой культуры в I в. до н. э. — первой половине I в. н. э. между тремя ее группами существует также обширная зона «археологической трудноуловимости», охватывающая нижнее течение Припяти и бассейны Уборти, Ужа и Тетерева. Добавим, что если окраинные районы этой области в последующее время и заполняются кое-каким археологическим материалом, то центр пустует в течение не менее 600 лет, от времени прекращения существования в этих местах милоградской культуры (III–II вв. до н. э.) до времени появления здесь славянских памятников типа Корчак (VI–VII вв. н. э.). Пока эта пустующая зона, большей своей частью входящая в конце I–II вв. н. э. в более обширную зону «венетской пустоты», не изучена в археологическом отношении, многие поставленные в нашей статье вопросы останутся висеть в воздухе.

4. Венеды Певтингеровых таблиц. На карте, отражающей для интересующей нас области реальность II — первой половины III в. н. э., венеды отмечены к северу от Нижнего Дуная. Первый раз они названы венедами-сарматами и помещены где-то в пределах Карпатской котловины, во второй раз, под именем венедов, обозначены к северу от низовьев Дуная. Поскольку в более раннее время венеды в этих местах неизвестны, а начиная с 160-х гг. отмечается сильный натиск северных «варваров» в Подунавье, естественнее всего связать появление здесь венедов с движением на юг каких-то групп тех венетов, которых ранее описал Тацит. Западная группа венедов, видимо, проникла сюда через какие-то перевалы в Карпатах, а восточная группа двигалась на юг восточнее Карпат. Однако, поскольку эти венеды во II–IV вв. н. э. не играют сколько-нибудь заметной роли в истории Подунавья, видимо, численность их была незначительной, и трудно предположить, что все венеты Восточной Европы, характеризуемые Тацитом как очень крупная этническая группа, переселились в конце II — начале III в. н. э. в Подунавье; тем более что лишь полтора века спустя источники вновь фиксируют неких «венетов» примерно на той же территории, где помещал венетов Тацит.

5. Древнейшие венеты — славяне. По восходящим к готским народным преданиям сведениям Иордана, готы, появившись (около рубежа н. э.) в нижнем Повисленье, разбили ульмеругов (ругиев Тацита) и вандалов (в Повисленье и междуречье Вислы — Одера) и затем через болотистую область (Западное Полесье) двинулись в сказочно-плодородную страну Ойум (украинская и молдавская лесостепь с ее мощными черноземами), затем вступили в борьбу с народом спалов (спалеи Плиния Старшего — одно из племен степной зоны, вероятно, аланского круга) и, наконец, достигли побережья Понта — Черного моря. Любопытно, что ни в Западном Полесье, ни в западных областях украинской лесостепи готы не встретили никакого сопротивления. Не сталкиваемся ли мы здесь снова с той областью «обоюдного страха» между германцами, венетами и кочевым миром, которая отмечена Тацитом и где в это время отсутствовало сколько-нибудь многочисленное постоянное оседлое население (Тиханова 1966; 1970; 1971; 1974: 72; Tichanova 1977)?. Любопытно, что Западное Полесье, где, согласно преданию, осталась часть готов, довольно выразительно описано как пустынная страна, где с трудом улавливаются признаки человеческого пребывания (Iord. Get. 27–28).

Позднее, описывая эпоху расцвета и экспансии остроготского союза племен, Иордан рассказывает о войне (около 350–370 гг. н. э.) рекса Германариха с венетами — предками хорошо известных Иордану склавенов, антов и венетов VI в. н. э. (Iord. Get. 116–120). Из его повествования следует, что венеты непосредственно соседили с той областью, где доминировали остроготы, хотя и не были подчинены им до войны с Германарихом; что, по всей вероятности, они жили между остроготами и айстами (соответствует эстиям Тацита); что, переводя характеристику венетов, данную Иорданом, на современный язык, они по характеру вооружения и по типу военной организации относились совершенно к иной историко-культурной зоне, нежели германцы; что, наконец, венеты, были чрезвычайно многочисленны.

Территория, подчиненная остроготам, ко времени Германариха охватывала, по данным ряда источников (Иордан, Аммиан Марцеллин и др.), степные области Северного Причерноморья (в основном по течениям больших рек) и большую часть черноземной лесостепи между Днестром и Днепром, а также, возможно, какие-то земли восточнее Днепра. Безусловно, в очерченной области жили не только готы, но они явно здесь доминировали. В районе Днепровского левобережья с севера и с северо-востока к ним примыкал ряд племен, относящихся, судя по названиям — Колдас, Голтаскифа, к балтам и занимавших место между готами и финноязычными племенами Поволжья — merens, mordens и т. д. Восточнее готов жили аланы, юго-восточнее, у Азовского моря, — герулы, к югу от готов находилось Черное море, западнее их, за Днестром, жили визиготы, а еще далее, в Карпатской котловине, — вандалы. На северо-западе, в районе Западной Волыни, готы сталкивались с враждебными им гепидами, большая часть которых в середине IV в. еще оставалась на севере, а также с другими германскими племенами Повисленья (остатки бургундов, вандалов, ругии и др.). Возможно, в Повисленье в это же время проникают и славяне-венеты, однако, судя по всему, они не могли занимать там значительную территорию и являться сколько-нибудь ощутимой силой.

Таким образом, местом, где могли обитать венеты-славяне как самостоятельная этническая группа около середины IV в. н. э., является область, охватывающая Припятское Полесье, бассейн Тетерева, южную часть междуречья Днепра и Десны, южную часть Верхнего Поднепровья (севернее Киева) и верхнее течение Немана. Юго-западная часть очерченной области действительно находится на прямой линии между степными и лесостепными областями Северного Причерноморья, где господствовали готы, и Прибалтикой, где жили эстии-айсты.

При наложении этой этнокарты на карту археологическую оказывается, что области безусловного доминирования готов в общих чертах соответствует зона распространения классических памятников черняховской культуры (Тиханова 1957: 193–194; Артамонов 1967: 47–48), что на Волыни особенно сильно чувствуется влияние гото-гепидской культуры Повисленья, и что территории венетов IV в. н. э. соответствует зона, которая пока в одной своей части вообще не заполнена сколько-нибудь выразительными массовыми памятниками, а в другой части имеющиеся там памятники пока не объединены в достаточно отчетливые археологические единства. Мы не знаем, какие археологические культуры (или культура) были распространены во II–IV вв. н. э. в области, очерченной средним и нижним течениями рек Горыни и Тетерева, а также по обоим берегам Припяти в ее среднем и нижнем течении. Немногочисленные погребения, обнаруженные в отдельных районах этой территории и относящиеся к концу III–IV в. н. э., связывались Ю. В. Кухаренко с древностями гото-гепидского круга, но они не образуют здесь сколько-нибудь выраженного пласта археологических памятников[114].

Рисунок 51. Размещение крупнейших этнических группировок славян и их соседей в 548–593 гг. н. э. Значение знаков — как на рисунке 46

6. Древнейшее зафиксированное событие в истории славян-антов. Первые признаки возникновения внутри славянского («венетского») массива племен отдельных достаточно устойчивых этнополитических группировок выявляются в опирающемся на готскую историко-песенную традицию сообщении о борьбе в конце IV в. остроготского рекса Винитария с некими anti (Iord. Get. 247–249), в которых, скорее всего, можно усматривать обособившуюся группировку венетов, возможно связанную союзно-данническими отношениями с гуннами и занимавшими некую область в пределах лесостепной зоны между Карпатами и Днепром, скорее в западной ее части. В пользу подобной локализации ранних антов-славян говорит и известное место из Origo gentis Langobardorum, где среди местностей, пройденных лангобардами во время их длительного движения из Германии на средний Дунай, называется Anthaib, т. е. «область антов». Анализ этого свидетельства позволяет полагать, что путь лангобардов шел через Повисленье на юго-восток, а затем на юг вдоль восточных склонов Карпат к нижнему Дунаю (как раньше двигались бастарны и готы, а позже анты и склавены) и что где-то около северо-восточных склонов Карпат лангобарды и прошли около середины V в. область антов. В пользу связи ранних антов с Карпатами говорит и относящееся уже ко второй четверти VI в. сообщение Прокопия, что из посланных в Италию к Велизарию вспомогательных отрядов гуннов, склавенов и антов (живших на левом берегу Дуная) именно анты «лучше всех других умели сражаться в гористых <…> местах» (Procop. Goth. II, 27; III, 22–23), чему они могли научиться, лишь находясь длительное время в предгорьях Карпат.

7. Древнейшее зафиксированное событие, в связи с которым назван этноним sclaveni, — это прошедшая около 512 г. миграция большой части герулов, которые, потерпев в Среднем Подунавье поражение от лангобардов и гепидов, решили вернуться в свою северную «прародину» и на пути туда прошли «через все племена склавенов», затем через огромную пустующую область, потом через земли варнов (Северная Германия), данов (Ютландия) и прибыли на остров Туле (Норвегия?) (Procop. Goth. II, 14–15). Представляется, что герулы могли пройти «все племена склавенов», лишь двигаясь сначала вдоль южных склонов Карпат на восток, затем вдоль восточных на север и далее через верхнюю Вислу на северо-запад. Однако вне зависимости от того, как конкретно представлять путь герулов, можно утверждать, что славяне-склавены около 512 г. в большом количестве населяли Прикарпатье, достигая на западе по меньшей мере верховьев Вислы (а возможно, и Одера). Любопытно, что примерно в междуречье Одера и Эльбы, где в начале VII в. славяне уже отмечаются как постоянное население, еще в 512 г. помещается некая «пустующая область». Создается впечатление, что зона грабежей и набегов, зона «обоюдного страха», как бы двигалась впереди волны славянской колонизации, по мере движения ее на запад (Godłowski 1970).

Хотя на территории Южной и Центральной Польши и обнаружены славянские памятники, суммарно датируемые VI–VII вв., однако пока что среди них мы не можем выделить какой-то археологический пласт, который, исходя из его собственных материалов, мог бы быть датирован временем около 512 г., т. е. концом V — первой половиной VI в. н. э.

8. Склавены и анты в Подунавье. Обычно весь VI в. рассматривается как единый и нечленимый этап в истории славян, тревожащих византийскую границу в Подунавье. Анализ источников, результаты которого в очень сжатой форме излагаются ниже, убедил нас, что история расселения придунайских славян в VI в. н. э. отчетливо делится на два периода.

Первый период охватывает промежуток от начала царствования Юстиниана (527 г.) по конец 540-х гг. В это время анты и склавены выступают на нижнем Дунае уже как значительная сила, а некоторые косвенные данные говорят о появлении их здесь уже в первой четверти VI в. И склавены и, подчеркиваем, анты живут в это время на левобережье Дуная, причем на первых порах анты выступают в столкновениях с Византией как более активная сила, нежели склавены. Союзнические отношения между склавенами и антами сменяются военными столкновениями, в которых анты терпят поражение. Военная активность склавенов на дунайской границе нарастает, и Византия начинает заигрывать с антами, предлагая им союзнические отношения. Однако антам не удается удержаться в Подунавье, и с конца 540-х гг. жителями левого берега Дуная византийские писатели называют только склавенов; с этого времени только склавены, без участия антов, продолжают нападения на византийские земли и колонизацию их. Основными источниками по истории славянства этого периода являются первые три книги «Истории войны с готами» Прокопия Кесарийского, писавшиеся в 545–551 гг. и сообщающие о событиях славянской истории не позже конца 540-х гг., а также «Стратегикон» Псевдо-Маврикия, «славяно-антский» экскурс которого явно опирается на источники, отражающие реальность второй четверти VI в. н. э.

Рисунок 52. Размещение крупнейших этнических группировок славян и их соседей в 594–700 гг. н. э. Значение знаков — как на рисунке 46

На левобережье Среднего и на обоих берегах Нижнего Дуная уже хорошо выявлена археологическая культура середины VI–VII в. н. э., связываемая со славянами, однако однослойные поселения или могильники, которые бы убедительно датировались первой половиной VI в., т. е. периодом совместного пребывания на Дунае антов и склавенов, пока что еще не обнаружены (или не выделены из общей массы материалов).

Размещение славян в начале второго периода (конец 540-х гг. — начало VII в.), выделяемого нами внутри «дунайского этапа» славянской истории, наиболее отчетливо зафиксировано около 550–51 гг. у Иордана (Iord. Get. 34–35). Начиная с конца 540-х гг. территория антского союза племен уже не достигает Дуная, а охватывает южную часть Днестро-Днепровского междуречья. В районе днепровских порогов и в южной части лесостепи отдельные группы антов, видимо, проникали и на левобережье Днепра, где их присутствие после разгрома кутригуров утигурами в 550–551 гг. отмечает Прокопий в наиболее поздней, законченной в 554 г. части своего труда (Procop. Goth. IV, 2–4). В этих же местах, как явствует из сообщения Менандра, их застают около 558 г. авары. В отличие от склавенов, анты поддерживают союзнические отношения с Византи-ей и враждебные — с аварами и с самими склавенами. При этом не надо забывать, что отдельные антские племена могли оставаться в Подунавье или вторгаться туда по наущению Византии. Видимо, о такой подунай-ской границе антов (как это явствует из сопоставления сообщений Симокатты и хроники Феофана), помогавшей византийцам в переправе на северный берег Дуная, и идет речь в рассказе об уничтожении «племени антов» во время византийско-аварской войны в Подунавье (Симокатта VIII, V, 13).

Соседи антов склавены к середине VI в. занимают все южные и восточные склоны Карпат до Нижнего Дуная на юге и Днепра на востоке, а на севере область их обитания достигает верховьев Вислы. Однако, поскольку сообщение Иордана о расселении склавенов и антов находится внутри этногеографического экскурса, повествующего лишь о «Скифии», западной границей которой и была Висла (Iord. Get. 30–37), постольку из его сообщения нельзя извлечь сведений о реальной северо-западной границе склавенов. Вероятно, она проходила западнее верховьев Вислы, в пользу чего говорят данные Прокопия о близком соседстве склавенов с жившими в области нижней и средней Эльбы варнами и о присутствии склавенов уже около 548–549 гг. на левом берегу Верхнего Дуная (Моравия и Южная Чехия) (Procop. Goth. II, 14–15; III, 35). В последней трети VI в. склавены (вместе с аварами) заселяют большими массами левобережье Среднего Дуная, переходят Дунай и селятся на землях к югу от него, а около 590 г. они зафиксированы как постоянное население на южном побережье Балтики (Симокатта VI, II, 10–16). Важно отметить, что территория, в пределах которой византийские авторы середины VI в. (Иордан и Прокопий) определенно помещают склавенов (Подунавье и земли, прилегающие с востока к верхней Висле), почти совпадает с той областью расселения словен до нашествия на них волохов, которую очерчивает «Повесть временных лет», — это Подунавье и, видимо, земли восточнее Вислы по Западному Бугу, где сидели словене-дулебы. С конца 540-х гг. склавены левобережья нижнего Дуная, вытеснившие отсюда антов, продолжают нападения на земли Византии, а с 578 г., после короткой войны с аварами, вступают в подчиненносоюзнические отношения с последними, сохраняя, однако, известную независимость, в отличие от склавенов Среднего Подунавья, полностью подчиненных аварами в последней трети VI в.

Для охарактеризованного выше периода славянской истории мы впервые имеем целый пласт археологических памятников, убедительно датирующихся второй половиной VI в. и более поздним временем. Это преимущественно открытые поселения, со слабо выраженным культурным слоем и жилищами-полуземлянками, а также могильники, состоящие из бедных инвентарем, безкурганных и курганных захоронений, совершенных по обряду трупосожжения. В Чехии, Моравии и Южной Польше (т. е. в чисто склавенской области) основным типом посуды является горшок пражского типа, в антской области восточнее Днестра — от-личные от пражского типа горшки типа Пеньковки, выступающие в двух вариантах, а на Балканском полуострове и в Молдавии — как горшки пражского типа, так и близкие к пеньковским, что, вероятно, объясняется тесным взаимодействием здесь в предшествующее время антов и склавенов, а также включением отдельных групп антов в склавенский союз племен.

Также к VI в. относят и чрезвычайно близкие чешским, польским и некоторым северо-балканским славянские памятники типа Корчак, занимающие лесное правобережье Днепра к югу от Припяти с центром в бассейне Тетерева. Однако заметим, что Иордан, в своем рассказе о событиях IV в. помещавший славян-венетов примерно в этих местах, в своей этнокарте Восточной Европы VI в. ничего не сообщает о пребывании здесь какой-либо славянской группировки. Более того, в его этнокарте VI в. имеется обычно не принимаемое во внимание указание на непосредственное соседство прибалтийских айстов со скотоводческим населением степей. Такое соседство, по ряду соображений, могло иметь место именно в Среднем Поднепровье и говорит о сильном продвижении балтов к рубежу V–VI вв. в южном направлении. Сведения Иордана подтверждаются археологическим фактом распространения на юг, вплоть до Среднего Поднепровья, и именно в V — начале VI в., характерных балтийских вещей с эмалями. Возможно, к этому же времени относится распространение в области между Горынью и Днепром по крайней мере части тех балтийских топонимов, которые выявлены здесь в последнее десятилетие. Так что ранние памятники типа Корчак либо были оставлены какой-то группой славян, о которой Иордану ничего не было известно, либо же эти памятники появились на Тетереве позднее середины VI в.

9. Уход части славян с Дуная на север. В конце VI в. обеспокоенная активностью славян Византия переходит в наступление. О событиях этого времени, видимо, рассказывала несохранившаяся глава «Церковной истории» Иоанна Эфесского (около 586 г.), имевшая знаменательное название — «О завоеваниях и опустошении страны славян». В 578 г. византийцы переправляют через Дунай аваров для нападения на славян, а к 594–602 гг. относится целая серия походов византийских полководцев Приска, Петра и Гудуина в славянские земли по нижнему и среднему Дунаю, приводящие к уничтожению и пленению больших групп славянского населения. Видимо, именно эти события, а также последовавшая за ними активизация романоязычного населения отразилась в русской летописи в виде рассказа о нашествии волохов на дунайских словен. Это событие хронологически помещено в летописи после расселения славян в Моравии и Чехии, что, по византийским источникам, произошло около середины VI в., и до нашествия болгар на дунайских славян около 670 г., т. е. отнесено к тому временному промежутку, к которому относятся победы византийского войска над славянами. Известно, что волохами (влахами) славяне и позднее именовали романоязычное население, так что под названием «волохи» нашей летописи следует подразумевать, с одной стороны, дунайскую византийскую армию, где в VI в. еще была распространена латынь и в составе которой преобладало романизированное население Подунавья, а с другой — само романоязычное население Балканского полуострова, которое после опустошительных походов византийско-дунайских славян частично заняло некогда принадлежавшие ему плодородные земли на левобережье Дуная. После удара со стороны византийцев, подвергаясь одновременно натиску романского населения, аваров и болгар, славяне значительными массами покидают левобережье Дуная, причем одни уходят на юг, расселяясь в пределах Византии, а другие возвращаются в свои древние «прародины» — в Повисленье и в лесные области Восточной Европы (Ляпушкин 1968: 13–15).

10. Некоторые выводы.

а) В результате анализа и сопоставления письменных и археологических источников мы пришли к заключению, что в I–IV вв. н. э. родиной основной массы еще единого славянства была южная часть лесных областей Восточной Европы (Werner 1971; Вернер 1972) где-то между Западным Бугом, средним течением Немана и Десной. Поскольку отчетливо выраженная граница по верхнему и среднему Западному Бугу между археологическими памятниками бассейнов Вислы, с одной, и Днепра — с другой стороны, отмечаемая для I–II вв. н. э., существует и ранее, с конца II в. до н. э., и поскольку пшеворская культура Повисленья и Поодерья I–II вв. н. э. (явно не славянская) является естественным развитием пшеворской культуры этих же мест конца II–I в. до н. э., постольку можно предполагать, что и в конце II–I в. до н. э. этническая ситуация была сходной, т. е. основная масса славян существовала восточнее Западного Буга. Однако это утверждение никак не может быть распространено на еще более раннее время и никаких определенных данных для уточнения местоположения так называемой прародины славян ранее конца II в. до н. э. нам обнаружить не удалось.

б) Пока что основным археологическим соответствием раннему славянству конца I — начала VI в. являются зоны отсутствия хорошо выделенных и датированных групп археологических памятников. Создается впечатление, что эти «зоны» не являются внутренне едиными и некоторые из них состоят как бы из двух частей — области, где археологические памятники чрезвычайно малочисленны или отсутствуют вовсе, и обла-сти, где археологических памятников (в основном поселений) довольно много, но в силу своей неяркости и сравнительно недавнего их обнаружения они не сгруппированы исследователями в достаточно определенные археологические единства, без чего очень трудно даже предположительно говорить о том, какие из этих памятников принадлежали древним славянам, а какие — балтам. Возможно, области первого типа соответствуют территории набегов расселяющегося славянства и отграничивают славян от соседних этносов, а области второго типа соответствуют территории более стабильного существования славянства. Любопытно почти полное отсутствие могильников в областях предполагаемого обитания славян. Не исключено, что ранние славяне, как и близкие им в культурном и языковом отношении некоторые группы балтов и «балто-славян», в отдельных случаях использовали некий археологически трудно уловимый обряд захоронения. Древнейшие славянские памятники, образующие отчетливые археологические единства, известны лишь с середины или второй половины VI в. н. э., однако отличаются внешней неяркостью культуры, бедны вещами и стали широко известны сравнительно недавно. В некоторых северных областях восточнославянского мира эпоха трудной археологической уловимости продолжается вплоть до VIII–IX вв.

в) Древнейшая славянская культура VI–VII вв. была впервые выделена на материале могильников, характерными чертами которых являются захоронения в яме или урне по обряду трупосожжения и керамика пражского типа. Многие исследователи пытаются искать славянские могильники более раннего времени, опираясь именно на эти два компонента раннеславянской археологической культуры. Мы не уверены, что поиски в этом направлении приведут к положительным результатам. Напомним, что в пеньковской культуре VI–VII вв., распространенной в южной части лесостепной, а также частично в степной зоне от Поднестровья до Поднепровья и принадлежавшей в основном антам, т. е. той славянской группировке, которая была наиболее тесно связана с Восточной Европой — родиной славянства I–IV вв., керамика пражского типа почти не встречается, и пока неизвестны крупные могильники.

г) Обычно важным моментом раннеславянской истории считается процесс расселения славянства в разных направлениях из некоей «прародины», постоянно и сплошь населенной славянами. Проведенное исследование склоняет к мысли, что в жизни основной массы славянства в конце IV — начале VII в. не меньшее значение имели массовые переселения, когда славяне могли не только осваивать новые, но и покидать старые области обитания.

11. Гипотеза. Около рубежа н. э. основная масса носителей общеславянского языка обитала в зоне лиственных и смешанных лесов Восточной Европы в непосредственном соседстве с древними балтами. Весьма вероятно существование в это время таких групп населения, которые очень условно можно назвать «балто-славянскими». Во второй половине I в. н. э. носители общеславянского языка начинают двигаться на юго-запад, достигая в своих набегах Западного Буга и Верхнего Поднестровья. Отдельные их группы в конце II в. н. э. проникают в Прикарпатье, а возможно, и в Повисленье. Движение на юго-запад приводит к некоторому отрыву и обособлению предков исторических славян от северных групп балтов и «балто-славян». Это движение на юго-запад приостанавливается на рубеже II–III вв. начавшимся движением гото-гепидов и других германцев из Повисленья на юго-восток. В III–IV вв. основная масса славян существует где-то в пределах обширной зоны, включающей бассейны Припяти и Тетерева, восточное Понеманье, южную часть Верхнего Поднепровья и междуречье Днепра и Десны.

Бурная эпоха гуннского нашествия создает благоприятную обстановку для новой волны славянской миграции. Из единого славянского массива выделяется антская группировка. С середины V в. славяне занимают Южное и Среднее правобережное Повисленье. Именно здесь, а также, возможно, в Поднестровье, на Волыни и в Словакии в середине V — начале VI в. формируется славянская культура в том виде, в каком она несколько позднее выступит на широких просторах между Дунаем, Балтикой и Днепром.

Во второй половине V в. ожесточенная борьба германцев, гуннов и римлян в Подунавье приводит к временному истощению сил всех трех сторон. Наиболее сильная группировка германцев — остроготы — уходит из Подунавья на запад, гунно-болгарские орды возвращаются на восток, в Северное Причерноморье и Приазовье, а Восточноримская империя ограничивается пассивной обороной своей северной границы по нижнему Дунаю. И в это время (около рубежа V–VI вв.) основная масса славянства устремляется на Нижний Дунай, двигаясь на юг в основном вдоль восточных склонов Карпат, причем в авангарде этого движения находятся славяне-анты, а позднее ведущая роль переходит к группировке славян, известной под именем склавенов. Движение славян на запад и юг приводит к почти полному отливу славянского населения из северной части Среднего Поднепровья. Вслед за славянами в V в. н. э. на юг начинают двигаться балты, достигающие Среднего Днепра.

Благоприятные условия жизни в Подунавье (плодородные земли, климат, захват пленных и пленниц) приводят к своеобразному «демографическому взрыву» среди славян левобережного Нижнего Подунавья. Между склавенами и антами начинается борьба за землю, и потерпевшие поражение анты в основной своей массе покидают Подунавье. Начиная с конца 540-х гг. областью обитания большинства антских племен являются южная часть лесостепи и отдельные участки степи от Днестра до левобережья Днепра.

В течение VI в. склавены Подунавья и Прикарпатья в результате воздействия новой географической среды, взаимодействия с древним романоязычным (и иным) населением и контактов с Византией начинают приобретать новые черты в своей культуре, языке и общественной жизни, становясь как бы культурно-историческим ядром славянства. Начиная с 570-х гг. склавенов несколько теснят появившиеся в Подунавье авары, а в конце VI — начале VII в. начавшееся контрнаступление Византии и древнего романоязычного населения Подунавья приводит к переселению части славян на юг, в пределы Византии, а также к массовому отливу славянского населения в северном и северо-восточном направлении, в Повисленье и в лесную зону Восточной Европы. Движение из Подунавья в Повисленье, в свою очередь, вызывает частичный уход оттуда оставшихся там в VI в. славянских племен, переселяющихся как на восток (вятичи и радимичи), так и, возможно, на запад (полабские славяне, появляющиеся на Эльбе на рубеже VI–VII вв.). Активность движения на неприютный северо-восток, отраженная в нашей летописи как «расселение славян с Дуная», была в известной мере обусловлена тем, что подунайские славяне, вероятно, еще сохранили воспоминание о своей древней северовосточной «прародине». Для автора же «Повести временных лет» «словенами» были не носители славянского языка в современном значении этого понятия, а прямые потомки дунайских и прикарпатских склавенов-славян. Другие, периферийные по отношению к дунайским группы славянства (ободриты, полабские славяне, уличи, тиверцы, вятичи, радимичи) не причисляются летописцем к «словенам».

При возвращении на северо-восток дунайских славян встречали в Восточной Европе как балтское, так и остатки древнего славянского и «балто-славянского» населения, с которым пришельцы вступали в сложные отношения. Не исключено, что в результате этой сложной этнической ситуации сложилась такая группировка, как летописные кривичи, которых «Повесть временных лет» не причисляет к «словенам», пришедшим с Дуная, не объединяет с радимичами и вятичами, пришедшими из Повисленья, и в то же время не решается прямо отнести к неславянским народам, платящим дань Руси.

Эта эпоха расселения в северо-восточном направлении приходится на конец VI–VIII в. В южной части лесной зоны отражением этого процесса, возможно, является появление здесь около рубежа VI–VII вв. в готовом и сложившемся виде культуры Корчак, передвинувшейся, вероятно, из более западных (или юго-западных) областей; несколько севернее, в Верхнем Поднепровье и прилегающих областях, этот же процесс отражается в изменениях и перерывах культурных традиций, имеющих место в VII — середине VIII в. Известная стабилизация обстановки наблюдается лишь в конце VIII — начале X в., и лишь для этого времени на большей части территории Древней Руси известны достоверно славянские археологические памятники.

«Готский путь», плодороднейшие земли Oium и Вельбаркско-черняховское поселение Лепесовка[115]

Посвящается Марии Александровне Тихановой

с любовью и благодарностью

Под «готским путем» М. Б. Щукин в своей монографии подразумевает весь исторический путь готов по всем частям Европы от рубежа эр до VII в. н. э. Но когда он приступает к непосредственному изучению готской истории, то начинает это с цитирования пересказанного Иорданом эпи-ческого предания о перемещении готов от Скандинавии до Черного моря, повествующего об изначальном «малом готском пути», который предварил и предвосхитил всю их дальнейшую историю (Щукин 2005: 25, 26).

Настоящую статью мы также начнем с цитирования всех сообщений Иордана об этом пути (Iord. Get. 17, 25–29, 94–96), четко отмечая и разделяя все его пространственно-хронологические этапы[116].

Раздел I. Свидетельства о первоначальном «готском пути» и их достоверность

Предварительно назовем и пронумеруем эти этапы передвижения готов (и отчасти гепидов) с северо-запада на юго-восток.

I. Скандза, прародина готов.

II. Переезд на кораблях через Балтику («Северный Океан») и поселение на южном ее берегу.

III. Расширение территории и победы готов над ульмеругами и вандалами.

IV. Движение готов во главе с королем Филимером на юго-восток, переход по мосту через некую реку в болотистой местности, где часть готов остается.

V. Обретение и заселение плодородных земель Oium.

VI. Продвижение на территорию племени спалов и победа над ними.

VII. Передвижение в «крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем».

(I) «Громадное море с арктической, т. е. северной, стороны имеет обширный остров по названию Скандза <…> племя, о происхождении которого ты с нетерпением хочешь узнать, пришло на европейскую землю, вырвавшись, подобно пчелиному рою, из недр именно этого острова» (Iord. Get. 9).

(I) «Скандза лежит против реки Вистулы, которая, родившись в Сарматских горах, впадает в Северный Океан тремя рукавами в виду Скандзы, разграничивая Германию и Скифию» (Iord. Get. 17).

(I) «С этого самого острова Скандзы, словно из мастерской народов, или как бы из вагины племен (II), по преданию, вышли некогда готы с королем своим по имени Бериг. Лишь только, сойдя с кораблей, они ступили на землю, как сразу же дали прозвание тому месту. Говорят, что до сего дня оно так и называется Gothiscandza» (Iord. Get. 25–26).

(II) «Вначале я рассказал, как готы вышли из недр Скандзы со своим королем Беригом, вытащив всего только три корабля на берег по эту сторону Океана, т. е. в Gothiscandza. Из всех трех кораблей один <…> пристал позднее других и, говорят, дал имя всему племени, потому что на их языке „ленивый“ говорится „gepanta“. Отсюда <…> родилось из хулы имя гепидов».

«Эти самые гепиды <…> жили в области Спезис, на острове, окруженном отмелями реки Висклы, который они на родном языке называли Gepedoios» (Iord. Get. 94–96).

(III) «Вскоре они (готы) продвинулись оттуда на места ульмеругов, которые сидели тогда по берегам Океана; там они расположились лагерем и, сразившись с ульмеругами, вытеснили их с их собственных поселений. Тогда же они подчинили их соседей вандалов, присоединив их к своим победам.

(IV) Когда там выросло великое множество люда, а правил всего только пятый после Берига король Филимер, сын Гадарига, то он постановил, чтобы войско готов вместе с семьями двинулось оттуда. В поисках удобнейших областей и подходящих мест [для поселения] (V) он пришел в земли Скифии, которые на их языке назывались Oium.

(V) Филимер, восхитившись великой урожайностью тех краев, перебросил туда половину войска, после чего (IV), как рассказывают, мост, переброшенный через реку, непоправимо сломался, так что никому больше не осталось возможности ни прийти, ни вернуться.

(IV) Сообщают, что та местность замкнута, окружена зыбкими болотами и омутами; таким образом, сама природа сделала ее недосягаемой, соединив вместе то и другое.

Можно поверить свидетельству путников, что до сего дня там слышатся голоса скота и уловимы признаки человеческого [пребывания], хотя слышно это издалека.

(V) Итак, говорят, что та часть готов, которая вместе с Филимером переправилась после перехода реки в земли Oium, овладела желанной страной.

(VI) Тотчас же без замедления приходят они к племени спалов и, завязав сражение, добиваются победы.

(VII) Отсюда уже как победители движутся они в крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем, как это и вспоминается в древних их песнях как бы наподобие истории и для всеобщего сведения: о том же свидетельствует и Аблавий, выдающийся описатель готского народа, в своей достовернейшей истории» (Iord. Get. 26–29).

Несомненно, мы имеем дело с первоклассным и недооцененным в отечественной и зарубежной науке историческим источником — эпическим преданием, которое было известно Иордану в VI в. и в первозданном виде, т. е. в эпических песнях, и в письменной фиксации готского историка Аблавия[117]. В приведенных текстах в чрезвычайно сокращенной форме зафиксирована только часть эпических преданий, повествующих о переселении готов на юго-восток и расселении их в пределах южной части Европейской Скифии под водительством короля Филимера. Так, в другом месте Иордан сообщает, что готы во главе с Филимером продвинулись не только «в крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем», но и достигли берегов Меотиды (Iord. Get. 39). (VIII этап их расселения?)

Чрезвычайно важен еще один эпизод из «эпоса о Филимере», сохраненный Иорданом:

Спустя немного времени после побед Германариха <…> взъярилось на готов племя гуннов, самое страшное из всех <…>. Из древних преданий мы узнаем, как они произошли. Король готов Филимер, сын великого Гадарика, после выхода с острова Скандзы, пятым по порядку держал власть над готами и, как мы рассказали выше, вступил в скифские земли. Он обнаружил среди своего племени женщин-волшебниц, которых он сам на родном языке называл халиуруннами. Сочтя их подозрительными, он прогнал их далеко от своего войска и <…> принудил блуждать в пустыне. Когда их, бродящих по бесплодным пространствам, увидели нечистые духи, то в их объятиях соитием смешались с ними и произвели то свирепейшее племя [гуннов. — С. В., Д. М.] (Iord. Get. 121–122).

Этот текст интересен во многих отношениях. Мы знаем из сообщений ряда античных авторов, какую особую роль женщины-жрицы и девы-прорицательницы играли в жизни всех германцев. «Они думают, что в женщинах есть нечто священное и вещее, не отвергают с пренебрежением их советов и не оставляют без внимания их прорицаний» (Tac. Germ. 8). Поэтому изгнание королем Филимером волшебниц — факт экстраординарный для германцев, смутный отзвук каких-то религиозно-общественных противоречий и противостояний в среде возглавляемого им «племени» в процессе или после переселения. С другой стороны, видно, что этот эпизод сохранял и через полтора-два века актуальность и продуктивность в эпическом сознании готов, став основой мифа, объясняющего происхождение гуннов, быстро и полностью сокрушивших находившееся на самом пике могущество готов в Европейской Скифии.

Наконец, сюжет о женщинах-халиуруннах показывает, что эпико-исторические песни готов содержали отнюдь не только рассказы о переселениях и сражениях, которые более всего интересуют и Иордана, и авторов статьи. То, что эти предания сохранялись в виде песен, а не в виде прозаического пересказа, повышает их достоверность, поскольку песенно-поэтический текст запоминается лучше и меньше подвержен изменениям, нежели прозаический. «Из песни слова не выкинешь»[118].

Несомненно, чисто «прозаическая» вставка в этот текст, являющийся сокращенным прозаическим пересказом песенного, это фрагмент: «Можно поверить свидетельству путников, что до сего дня там слышатся…» (Iord. Get. 27), свидетельствующий о том, что и позднее, после ухода готов из «Скифии», некие конкретные «путники» проникали в места, описанные в «песни о переселении», и имели совершенно определенные сведения о местонахождении «болотистой» местности (Западное Полесье?) и, следовательно, и страны Oium (Волынь?). Этот фрагмент восходит, вероятнее всего, только к Аблавию (не позднее начала VI в.) и не имеет прямого отношения к песенно-эпической традиции. Такого же характера фрагмент: «…до сего дня оно так и называется Gothiscandza» (Iord. Get. 26).

На фоне отмеченных выше особенностей не удивительно, что эпическая традиция готов в главных ее позициях подтвердилась данными археологии. То, что Южная Скандинавия (Скандза) была прародиной некого ядра готов (I этап), медленно, но все более уверенно подтверждается исследованиями археологов (Wołągiewicz 1977; 1986; Щукин 2005: 25–48). Поселение предков готов на южном берегу Балтики и расширение их области обитания и зоны влияния (II–III этапы) в целом соответствуют сложению Вельбаркской[119] культуры и разрастанию ее территории от Поморья до среднего течения Западного Буга. Но нас вплотную интересуют лишь события, соответствующие IV–VII этапам расселения готов. И здесь основополагающим является определение местоположения реки, которую по мосту перешли готы, а также «желанной земли» Oium, ради которой в первую очередь и было предпринято переселение.

Раздел II. Путь в страну Oium и ее локализация

В свое время выдающийся германист Ф. Браун высказался за то, что река, которую перешли готы, это Днепр в районе Киева и что здесь располагалась земля Oium, которую он гипотетически отождествляет с Arheim’ом (по Брауну — «речная область», в современном переводе — «речное поселение»), упоминаемым в «Песне о Хледе», сохранившейся в составе Херверсаги (XIII в.) и повествующей о борьбе готов с гуннами, т. е. о событиях не ранее конца IV в., имевших место совсем в другую эпоху, чем переселение готов на юго-восток. Кроме того, локализация Брауна стала еще более неприемлемой в свете археологических открытий и обобщений, о которых он, естественно, еще не мог знать (Браун 1899: 245–246).

К глубокому сожалению, эта же проблема в отечественной науке была явно неправильно разрешена переводчицей и комментатором «Getica» Е. Ч. Скржинской, которая однозначно приняла, что река, которую форсировали готы, это ни в коем случае не Припять, а, безусловно, Днепр в его нижнем течении, плодородная же страна Oium — это лесистая Гилея (?!) к востоку от Днепро-Бугского лимана (Скржинская 1960: 195–196).

Влияние этой ошибки заслуженной и авторитетной исследовательницы текста Иордана сказалось и в дальнейшем, поэтому проблема локализации реки, находящейся в болотистой местности, равно как и плодородной земли Oium, затрагивалась без должного внимания к конкретным деталям песенно-эпической традиции и почти не соотносилась с дан-ными археологии (Топоров 1984; Kazanski 1991; Анфертьев 1994; Лавров 2000; Вольфрам 2003). Oium отождествлялся то с Нижним Поднепровьем, то с Подунавьем, Подоньем или Прикубаньем. Любопытна в этом отношении монография М. Казанского «Les Goths». В разделе, специально посвященном миграции готов на юго-восток, автор называет и Западный Буг, и болота Припяти (совпадая в последнем случае с упоминанием в готском эпосе реки в болотистой местности, но не ссылаясь на Иордана), и отроги Карпат, и украинскую лесостепь, и бассейны Южного Буга и Днестра, и Днепр, и побережье Черного моря (Kazanski 1991: 28). И при этом ни разу не упомянуты не только «земли Oium», но ни разу не названа Волынь, куда готы, по археологическим данным, проникли впервые и где закрепились надолго (рис. 53)[120].

Непонятно, почему В. В. Лавров, пересказывая готское сказание, говорит о «разделении войска у Ойума», хотя из сказания явствует, что разделение произошло у реки в болотистой местности до вступления готов в Ойум (Лавров 2000: 331). В другой статье он же (используя перевод А. Н. Анфертьева) утверждает, что «это место (is locus), т. е. Ойум, „окружено пучиной, замкнуто зыбкими болотами“» (Лавров 1999: 171). Следовало бы обратить внимание на безусловно верный комментарий самого А. Н. Анфертьева к этому месту: «…часть готов, не успевших перейти по мосту в страну Ойум вместе с Филимером, осталась в местности, окруженной пучинами и болотами, куда и откуда нет пути» (Анфертьев 1994: 117). Утверждение, что «Иордан использует легендарно-сказочный мотив о людях, чьи голоса доносятся из глубины вод» (Лавров 1999: 171), не имеет никакой опоры в тексте сказания.

Известный немецкий исследователь Х. Вольфрам, автор монографии «Готы», в разделе «Путь к Черному морю», ни разу не упомянув Oium, пишет: «Рекой, которая разделила готов, был, вероятно, Днепр. Однако история с обрушением моста определенно не имеет отношения к тому факту, что готы жили по обеим сторонам реки. Ведь Днепр никак не мешал сообщению и нигде не описывается как непреодолимая граница между двумя племенными областями» (Вольфрам 2003: 70). Смысл второй фразы туманен, зато третья в отношении готов — бесспорна. Но дело в том, что река и болотистая местность в эпосе представлялись именно как серьезное препятствие для контактов, и отнюдь не между «двумя племенными областями», а между основной частью войска и племени с королем Филимером во главе и другой, отрезанной от нее болотами, омутами и рекой. Однако приведенное рассуждение ничуть не мешает Х. Вольфраму на карте, посвященной походам готов на земли Римской империи, поместить Ойум на правом берегу нижнего Днепра, по одну, а не по две стороны от него (Вольфрам 2003: 640, карта 2)[121].

На фоне всего этого свежим ветром веет от коротких тезисов М. Б. Щукина, набросанных в 1986 г.: «Вельбаркцы двумя волнами проникают на Волынь („стрефа Е“), достигают на востоке Посеймья (Пересыпки), а на юге — Молдовы (Козья — Яссы). Это совпадает со свидетельствами о переселении готов и гепидов в страну Oium» (Щукин 1986: 187). Из этого текста ясно, что «страна Oium» для М. Б. Щукина — это в первую очередь Волынь.

В монографии «Готский путь» на карте походов готов на земли Империи М. Б. Щукин у верхнего (северного) края карты поместил землю Ойум в степях Нижнего Поднепровья, преимущественно на правом, но отчасти и на левом берегу Днепра. В скобках под названием Ойум подписано слово (Скифия), как будто автор отождествляет Ойум и Скифию (Щукин 2005: 149, рис. 52). Размещение Ойума на двух берегах Днепра с определен-ностью говорит о том, что М. Б. Щукин никоим образом не отождествлял с Днепром реку готского эпоса, к которому относился с осторожным доверием, потому что в соответствии с ним Oium явно находится только по одну (южную) сторону реки. Впрочем, помещению Ойума на этой карте (близкому локализации его Х. Вольфрамом) не стоит придавать серьезного значения, поскольку карта посвящена иной теме и, возможно, заимствована из чужой работы, а такое местоположение Ойума никак не прокомментировано в тексте монографии.

Значительно важнее, что, говоря о вельбаркских погребениях на могильниках Велемичи и Отвержичи в Полесье (рис. 53), М. Б. Щукин отмечает: «Последний факт представляет особый интерес, поскольку расположены эти памятники в пустовавшей в тот момент болотистой местности, к югу от большой полноводной реки Припяти, что очень напоминает описанную Иорданом местность на пути движения готов Филимера (Iord. Get. 29). Не исключено, что некая часть именно этой группы готов оставила названные захоронения» (Щукин 2005: 108). Иными словами, М. Б. Щукин определенно склоняется к отождествлению форсированной готами реки с Припятью (рис. 53). Но поскольку, по тексту сказания, плодородная Oium находится в непосредственной близости к этой реке (к югу от нее, так как готы движутся в конечном счете к Понту) и поскольку Велемичи и Отвержичи находятся в низовьях Горыни, текущей с юга из Волыни в Припять, то Oium, вероятнее всего, локализовать на черноземах Волыни (рис. 54) (как М. Б. Щукин и делал в 1986 г.), куда и проникли в конце II–III в. н. э. «вельбаркцы»-готы (и, следовательно, никоим образом нельзя помещать Oium в Нижнем Поднепровье).

В коллективной монографии 2006 г. М. Б. Щукин пишет: «Велемичи, в болотах у устья Горыни, на месте древнего могильника зарубинецкого типа, тогда уже заброшенного более века, предоставили место новому населению, и там были сделаны 12 погребений вельбаркской культуры (Каспарова 1989).

По Иордану, готы Филимера прошли по болотистым местам, пересекли реки (Iord. Get. 27). Все это совершенно соответствует ситуации в Велемичах. Согласно Иордану (Get. 27, 28), миграция Филимера имела характер военной экспедиции, когда толпы готов после перехода по болотам вышли в страну Ойум, где они победили спалов — возможно, сарматский народ, известный Плинию как spalei» (Shchukin et al. 2006: 19).

М. Б. Щукин в приведенных отрывках не довел свою мысль до уров-ня концепции, но именно эти наблюдения стали отправной точкой в обсуждении проблемы «реки и Ойума» в его беседах с Д. А. Мачинским в 2006–2008 гг., согласованный итог которых был письменно зафиксирован Д. А. Мачинским после последней беседы на эту тему восьмого июля 2008 г. Тогда же было принято окончательное решение написать совместную статью на эту тему и определены все ее основные положения.

Итак, не вдаваясь в непродуктивную полемику, напомним, что, исходя из локализации готов Тацитом и Кл. Птолемеем в I — нач. II в. в Нижнем Привисленье и из того, что в событиях сер. III–IV в. они (и союзные с ними другие германцы) уже известны к северу от нижнего Дуная и Понта, на Днестре, Днепре и у Меотиды, можно заключить, что такое перемещение их могло проходить либо вдоль Западного Буга, либо через верхнюю Припять на Волынь и далее на юг и юго-восток. Подобная реконструкция полностью подтверждается археологией, фиксирующей именно такое распространение вельбаркской (гото-гепидской) культуры. Отождествление реки, упоминаемой в готском эпосе с Западным Бугом, отпадает. Готам не нужно было переходить его, так как к концу II в. их могильники уже присутствуют на правом берегу Буга (рис. 53). Кроме того, слабозаселенная, чрезвычайно болотистая местность, где осталась часть готов, несомненно, соответствует большим болотам с редкими более сухими территориями в бассейне верхней и средней Припяти.

Рисунок 53. Территориальное соотношение вельбаркских и алано-сарматских памятников на рассматриваемой в статье территории: 1 — Величковичи, 2 — Скорбичи, 3 — Збунин, 4 — Петровичи, 5 — Брест-Тришин, 6 — Любомль, 7 — Мошев, 8 — Лемешевичи, 9 — Микашевичи, 10 — Баев (могильник и поселение), 11 — Горькая Полонка (могильник и поселение), 12 — Деревянное, 13 — Городище, 14 — Могиляны-Хмельник, 15 — Дытыничи, 16 — Рудка, 17 — Велемичи I, 18 — Велемичи II, 19 — Отвержичи, 20 — Несвило, 21 — Чернавчацы, 22 — Пантюхи, 23 — Федоровцы, 24 — Лежница, 25 — Михале, 26 — Ромаш, 27 — Свитазев, 28 — Ястрибичи, 29 — Линев, 30 — Загайи, 31 — Луцк-Гиндава, 32 — Рованча, 33 — Боратин, 34 — Новостав, 35 — Боромель, 36 — Городок, 37 — Великий Олексин, 38 — Зозев, 39 — Уездцы, 40 — Остров, 41 — Лепесовка, 42 — Борсуки, 43 — Викнины Великие, 44 — Великая Слободка II, 45 — Демидовка, 46 — Гунька, 47 — Слободка, 48 — Зеньковцы, 49 — Ретайчицы, 50 — Малеч, 51 — Красносельск, 52 — Пороги (два погребения), 53 — Писаревка, 54 — Севериновка, 55 — Грушка, 56 — Мокра (вельбаркское и два алано-сарматских погребения), 57 — Гордеевка, 58 — Казаклия, 59 — Олонешты, 60 — Ковалёвка (Соколова могила), 61 — Весняное, 62 — Козырка, 63 — Сушично

Рисунок 54. Первые черноземы, встреченные готами на пути от Балтийского к Черному морю (по: Добровольский 1968.) См. рисунок 53

Остановимся на смысле хоронима Oium. Еще К. Мюлленхоф видел здесь отражение реконструируемого готского *aujōm, обозначающего «земли, изобилующие (страна, изобилующая) водой» (Iordanis… 1882). Эта же этимология принимается отечественными исследователями (Браун 1899; Скржинская 1960: 195; Анфертьев 1994: 116–117). К *aujōm, видимо, восходит старонемецкое Aue, которое, по Е. Ч. Скржинской, «определяет местность, окруженную водой, обильно орошаемую реками» (Скржинская 1960: 195). Однако обращение к немецким словарям, отражающим живой немецкий язык середины XIX — начала XX в. (Павловский 1902; Тиандер 1911), дает несколько иное семантическое поле слова Aue: нива, луг (цветущий и плодородный), равнина орошаемая, плодородный островок; в переносном смысле, образно — «прелестная страна». Как видим, основной упор делается на плодородие и лишь затем на достаточное оводнение. Предполагаем, что и семантическое поле готского *aujōm и эпического Oium было примерно таким же. А образное значение «прелестная страна» не так далеко по смыслу от выражения «желанная страна» в готском сказании.

На трех составленных разными исследователями и приводимых в книге М. Б. Щукина картах, где показано распространение вельбаркских и вельбаркско-черняховских памятников, на всех, какую ни возьми, выявлено наиболее густое скопление их на Волыни (рис. 53); на двух также отдельные вельбаркские отмечены на Южном Буге и Днестре, а вельбаркско-черняховские разбросаны почти по всей территории Черняховской культуры (Щукин 2005: 94, 96, 166, рис. 25, 28, 54). Не останавливаясь на хронологическом различении первой и второй («дытыничской») волн вельбаркского (готского) проникновения на юго-восток, резюмируем, что именно Волынь (и некоторые прилегающие к ней районы) являлась областью, куда готы проникли ранее всего и где часть из них задержалась надолго, сохраняя элементы своей национальной культуры.

На Волыни и пограничье Волыни и Подолии находятся истоки больших рек бассейна Припяти (Горынь, Турья, Стырь), Западного Буга и его восточных притоков, а также Збруча и Серета (бассейн Днестра), так что эту область вполне можно назвать «страной рек» или «изобилующей водами». Но главное не в этом, а в том, что в южной части Волыни находится самое северо-западное «пятно» черноземов (в т. ч. «мощных»), окруженное сероземами и отрезанное ими от основного массива черноземов (рис. 54), непрерывно тянущихся от Прикарпатья на северо-восток и восток до Дона и далее. Таким образом, Волынь вполне соответствует тем первым плодороднейшим «землям Ойум», в которые готы попадали при движении на юго-восток. Заметим, что и сероземы (окружающие здесь черноземы) также весьма плодородны по сравнению с теми дерново-подзолистыми, болотно-подзолистыми и болотными (все песчано-супесчаные по механическому составу) почвами, которые готы встречали ранее на пути своего расселения, и особенно при прохождении через область верхней Припяти[122].

Почему готы (по преданию и Аблавию) не двигались на юг вдоль Западного Буга, а предпочли трудный путь через Припять? Уверенно объяснить это нельзя, но весьма вероятно, что там, на этом «ожидаемом» пути в они могли встретить организованное сопротивление, дорога же через Припять обеспечивала неожиданность вторжения (рис. 53). Вероятно, готы расселялись на юго-восток по обоим путям, но в эпосе сохранилась память о более раннем и впечатляющем переселении народа. Кроме того, двигаясь через верхнюю Припять на Волынь, они сразу и неожиданно для населения Ойума попадали в отмеченную Тацитом область «обоюдного страха» между германцами и сарматами (Мачинский, Тиханова 1976: 67, 71–73; Мачинский 1976: 85–91; 2009: 468; 2012), т. е. в область «земель, заселенных слабо или заселенных слабыми» (Щукин 2005: 95). По готскому преданию, серьезные военные столкновения готы имели либо до перехода через реку и овладения землей Oium (с ульмеругами и вандалами в Поморье и Нижнем Повисленье), либо после этого (со спалами в украинской лесостепи). Сам же плодородный Oium был занят без боя.

Здесь могли обитать либо бастарны-певкины (зубрецкая группа?), о военной пассивности которых сообщает Тацит, либо проникающие с севера венеты-славене. О том, что какое-то население здесь было, свидетельствует косвенно и текст сказания, ведь от кого-то готы узнали о небывалом плодородии этих земель. Кроме того, переход с «легких» дерново-подзолистых почв с супесчаной основой на «тяжелые» черноземы на лессе требовал существенной перестройки всех способов, навыков и орудий пашенного земледелия, на что требовалось время. И, вероятно, готы в первом поколении пользовались услугами отчасти покоренного, отчасти включенного в их этносоциум местного населения, которым, скорее всего, были бастарны-певкины, часть которых к моменту вторжения готов уже имела почти 400-летний опыт возделывания черноземов. Возможно, готы встретили здесь и недавно (около 100 лет назад) осевших на эти земли славен-венетов, часть которых могла уже перейти от своего «разбойно-миграционного» периода жизни (кратко, но емко описанного в 98 г. Тацитом) к более оседлым ее формам.

Мы еще вернемся к локализации того отрезка течения Припяти, где переправлялись готы, и дальнейшего пути через Полесье на Волынь. Но сначала остановимся на двух дальнейших этапах их продвижения на юг.

Раздел III. Победа над спалами и продвижение в «крайнюю часть Скифии» у Черного моря (локализация и хронология)

После беспрепятственного овладения «желанной страной» Ойум готы (VI) «тотчас же без замедления приходят к племени спалов и, завязав сражение, добиваются победы. (VII) Отсюда уже как победители движутся они в крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем» (Iord. Get. 28). Таким образом, спалы локализуются между землей Ойум (Волынью) и степным прибрежьем Понта.

Словом, придающим особую достоверность этому фрагменту (а также всему пересказу предания) является этноним spali (спалы), в готском эпосе звучавший, вероятно, как *spalaiōs. Реальность существования в первые века н. э. этноса с таким названием подтверждается уникальным свидетельством Плиния Старшего, фиксирующего одноименный этнос на Танаисе (Доне) в более раннее время, около 50–70 гг. н. э.: spalaei, спалеи (Plin. NH VI, 7). Этот этноним в Подонье не упоминается ни одним источником, кроме Плиния, да и у него только в одном месте, хотя этногеографии земель по Танаису и около него он касается неоднократно.

Отрывок, в котором упоминаются spalaei, исходя из контекста, можно перевести так: «Танаис протекает через [земли] сатархеев, <перечень неизвестных племен>, спалеев» (Plin. NH VI, 7)[123]. Эти впервые упомянутые Плинием spalaei, хотя о них и ничего не известно, определенно относятся к числу небольших подразделений тех сармато-аланских этносов, которые, по данным того же Плиния и других авторов, начиная с 50-х гг. н. э. переселяются от Танаиса и Меотиды в степи и лесостепи между Днепром и нижним Дунаем и становятся весьма серьезной угрозой для Рима, иногда даже форсируя Дунай и нанося поражения римским войскам.

Таким образом, видимо, племя спалов/спалеев, исходя из контекста предания (и других источников, обрисовывающих северные границы доминирования сарматов в конце I–II в. н. э.: Tac. Germ. 48; Tabula Peutingeriana VI, 4–5; Iord. Get. 74), занимавшее во II в. н. э. южную часть лесной зоны и лесостепь к югу от Волыни в бассейне Днестра и Южного Буга, переместилось во втор. пол. I в. н. э. от Танаиса на запад и стало настолько сильным, что победа над ним отпечаталась в эпической памяти готов (возможно, потому, что spali были территориально первым из противостоящих готам алано-сарматских племен, и это имя было перенесено на весь их массив). О заметном следе, который spali оставили в сознании соседствовавших с ними этносов, говорит русское слово «исполин», известное в церковно-славянских текстах с XI в. и восходящее, по мнению авторитетных лингвистов, к этнониму spali с вероятным первоначальным значением «могущественный враг» (Фасмер 1967).

В любом случае победа над спалами где-то в лесах или лесостепи между Прутом и Южным Бугом представлялась в эпическом предании как решающее событие, после которого готы (VII) «отсюда уже как победите-ли движутся в крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем», т. е. в степи и на черноморское побережье между Дунаем и Днепром.

Очень важно по возможности точно определить время, когда происходит эта победа над «спалами» и овладение готами означенной территорией (или хотя бы проникновение их сюда). М. Б. Щукин полагает, что война между вельбаркцами (готами) и пшеворцами (вандалами) могла иметь место в 170–180-х гг. «Одновременно или почти одновременно, несколько раньше или чуть позже происходит процесс продвижения носителей вельбаркской культуры к юго-востоку в виде <…> брест-тришинской волны <…> — закладываются могильники в Брест-Тришине, Любомле, <…> в Баеве II» (Щукин 2005: 104). Есть все основания согласиться с сообщением источников о рождении императора Максимина (от гота и аланки) в приграничном фракийском поселке, по расчетам М. Б. Щукина, не позднее 171–175 гг. О весьма раннем проникновении отдельных готов очень далеко на юго-восток говорит эпитафия легионера по имени Гута, сына Эрманария, погибшего в 208 г. в Сирии (Щукин 2005: 91, 92).

Известно, что первое проникновение и первые десятилетия существования этноса на новой территории улавливаются археологически с большим трудом. Так, 100-летнее пребывание везиготов в Южной Галлии и Северной Испании (411–507 гг.) «практически не имеет отчетливых археологических следов» (Щукин 2005: 398–460). И тем не менее некоторые следы появления готов в Полесье, на Волыни и в Подолии не позже рубежа II–III вв. имеются. Но прежде чем говорить о них, необходимо рассмотреть сармато-аланские памятники и проанализировать этнополитическую ситуацию сер. I–II в. на той территории лесостепи, куда продвигались готы.

Погребений кочевников на этих землях известно не так много. Для рубежа эр и первой половины I в. н. э. это погребение в Островце Ивано-Франковской области, впускные захоронения в Ленковцах и Кельменцах и грунтовый могильник в Киселево на Буковине, дата которого не очень выразительна (Щукин 1994а: 197). Эти захоронения находятся несколько западнее от территорий, на которых позже появляются вельбаркские и черняховские памятники, отражающие постепенное продвижение готов на юг.

Гораздо интереснее группа алано-сарматских памятников, хронологически более близкая ко времени движения готов и территориально расположенная на их пути. Речь идет преимущественно о впускных захоронениях алано-сарматской знати в курганах эпохи бронзы междуречья Южного Буга и Днестра в молдавско-украинском пограничье (рис. 53). Перечислим эти памятники: Гордеевка на правом берегу Южного Буга (Berezanskaja, Kokowski 1997/1998: 9–28), Пороги, Севериновка, Писаревка, Грушка и Мокра на левом берегу Днестра (Симоненко, Лобай 1991; Гросу 1986; Загоруйко, Прилипко 1989; Simonenko 2008: 78–79, Taf. 127–130; Кашуба и др. 2001–2002).

Все эти погребения были совершены в хронологическом интервале от середины I в. н. э. до конца первой четверти II в. н. э. и, по-видимому, имеют непосредственное отношение к этнополитической ситуации этого времени не только в степи региона, но и в Северо-Западном Причерноморье в целом. Гипотетическое отождествление погребенного в Порогах мужчины с сарматским царем Инисмеем (Симоненко, Лобай 1991: 66) и несомненно высокий социальный статус всех остальных погребенных позволяют предположить, что рассматриваемые памятники оставлены знатью алано-сарматского объединения, созданного в середине I в. н. э. царем Фарзоем (рис. 55). Расположение погребений в приблизительно намеченных исследователями границах царства Фарзоя — Инисмея и вовсе заставляет предположить, что мы имеем дело с территорией, на которой располагался своеобразный некрополь — «Геррос» (Симоненко 1999: 116) правящего алано-сарматского клана[124].

Размещение захоронений в необычной для кочевнических памятников географической зоне (рис. 53) (граница леса и лесостепи) и сокрытость могил в органичных для ландшафта старых курганах предшествующих эпох, скорее всего, были обусловлены стремлением избежать разграбления богатых могил (Воронятов 2011). Это предположение подтверждается одним наблюдением. Из семи погребений[125] рассматриваемой территории шесть были впускными и непотревоженными; седьмое, единствен-ное в индивидуальной сарматской насыпи (курган № 2 у с. Мокра) — разграблено в древности. И есть основания думать, что это не случайно.

Помимо основного сарматского погребения в кургане № 2 у с. Мокра, в его северо-западной полé исследователями было обнаружено вельбаркское трупосожжение. Хронологическое соотношение двух захоронений говорит о том, что время, прошедшее с момента сооружения сарматской насыпи до помещения в нее готского комплекса, могло быть непродолжительным. Молдавские коллеги датируют основное погребение первой четвертью II в. н. э., вельбаркский комплекс — концом II в. н. э., самое позднее — началом III в. н. э. (Кашуба и др. 2001–2002: 242–243; Kašuba, Kurčatov 2005: 185, Abb. 11). М. Б. Щукин датировку вельбаркского трупосожжения определял более широко — от конца I в. н. э. до конца II в. н. э. (Щукин 2005: 106). Т. е. появление готов на рассматриваемой территории могло произойти сразу после возведения сарматской насыпи или непродолжительное время спустя (Кашуба и др. 2001–2002: 213), и они могли видеть и понимать, что этот курган насыпан недавно, в отличие от курганов предшествующих эпох. Это обстоятельство могло побудить завоевателей к ограблению могил алано-сарматов, бывших в то время хозяевами в Поднестровье и Южном Побужье.

В нашем случае речь, возможно, идет даже не о разграблении, а о ритуальном разрушении. Учитывая, что останки погребений оказались полностью разрушенными и частично выброшенными из гроба, а в заполнении камеры и на ее дне был обнаружен многочисленный и довольно богатый инвентарь (Кашуба и др. 2001–2002: 213), можно предположить, что было совершенно именно ритуальное действие, направленное на предохранение новых хозяев территории — готов — от мертвых аборигенов алано-сарматов.

Следует сказать, что у готов отмечена пока слабо изученная практика нарушения погребений своих соплеменников (Kokowski 1992: 115–132), которая может трактоваться как ритуальное разрушение. Это явление прослеживается не только в Вельбаркской, но и в Черняховской культуре (Елпашев 1997). Не исключено, что в случае с разрушением основного алано-сарматского погребения кургана № 2 у с. Мокра и помещением в его полу вельбаркского трупосожжения мы имеем дело также с явлением ритуального характера.

Исходя из хронологии обоих погребений кургана № 2 у с. Мокра, наиболее вероятным периодом, когда могло произойти сражение готов Филимера с алано-сарматским племенем спалов, следует считать время со второй четверти по конец II в. н. э. Но, учитывая весь комплекс данных, изложенных в настоящей статье, полагаем возможным сократить этот интервал времени. Одним из факторов, позволяющим это сделать, можно считать появление на территории Польши пшеворских захоронений второй половины II в. н. э., в которых обнаружены наконечники копий с сарматскими тамгами.

Мы предполагаем, что сарматские тамги появляются на германских копьях в качестве трофеев в результате столкновений германцев — вандалов и готов — с алано-сарматами (рис. 55). Контакты враждебного характера между ними могли происходить и чуть ранее основного движения готов Филимера на юг, а у вандалов — и параллельно с ним. Готы и вандалы независимо друг от друга могли и должны были совершать рекогносцировочные рейды в области, подвластные кочевникам[126]. Возможно, уже тогда отдельные сарматские тамги оказываются на наконечниках вандальских копий. Большая же часть сарматских клановых знаков, вероятно, попадает к германцам после победы готов Филимера над спалами (подробнее см. Воронятов, Мачинский 2010: 66–69).

Появление наконечников копий с сарматскими тамгами в пшеворских погребениях (рис. 55) во второй половине II в. н. э. позволяет предположить, что разведочные действия германцев могли случаться уже в середине II в. н. э. Сражение же, отразившееся в тексте Иордана, вероятнее всего, произошло в 170–180-х гг. н. э. Готское трупосожжение в кургане у с. Мокра нам представляется очень выразительным отражением этих событий на территории лесостепи междуречья Южного Буга и Днестра.

Рисунок 55. Находки германских наконечников копий с сарматскими тамгами и алано-сарматские памятники Северо-Западного Причерноморья с тамгами: 1 — Валле, 2 — Мос, 3 — Медов, 4 — Мюнхенберг-Дамсдорф, 5 — Янково, 6 — Бодзаново, 7 — Вржесня, 8 — Задовице, 9 — Стрыцовицы, 10 — Розвадув, 11 — Сушично, 12 — Каменица, 13 — Недобоевицы, 14 — экземпляр в частной коллекции, 15 — Подлёдув, 16 — Мушов, 17 — Задрость, 18 — Корпач, 19 — Пороги, 20 — Грушка, 21 — Тараклия, 22 — Баштечки, 23 — Ольвийский регион

Разобравшись, насколько это возможно, с локализацией спалов, со временем и обстоятельствами появления готов на их территории, обратимся к рассмотрению суперкраткого свидетельства готского предания о последней области, занятой ими при движении на юго-восток: (VII) «…движутся они в крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем» (Iord. Get. 28).

Эта «крайняя часть» — причерноморская степь и само побережье Понта между нижним Дунаем и нижним Днепром. Мы уже отмечали в тексте готского предания отдельные сохраненные Иорданом готские слова, отражающие этапы их миграции: Oium<*aujōm, spali<*spalaiōs[127]. Для следующих рассуждений важно напомнить название той первой территории на юг от «Северного океана» (Балтики), где поселились готы, — Gothiscandza<*Gutisk-andiō-, что буквально означает «готский конец, готский край» (в значении «окраина»), но поскольку ясно, что готы поселились на берегу, то обычно это слово переводится как «готский берег» (Schmidt 1934; Анфертьев 1994). Возможно, и захваченная окраинная причерноморская земля могла именоваться у готов сходным словом. В связи с этим представляется уместным вспомнить предание о происхождении и ранней истории лангобардов, восходящее к утерянной «Origo gentis Langobardorum» (ок. сер. VII в.), частично сохраненное Павлом Диаконом (VIII в.) в «Historia Langobardorum» и в трех других рукописях X–XI вв. и проанализированное Ф. Брауном (Браун 1899: 308–320).

Поскольку целый ряд моментов ранней истории переселений лангобардов в этом предании, восходящем к эпической песни (прародина в Скандинавии, война с вандалами, миграция через области Восточной Европы вплоть до земли амазонок у Меотиды), не имеет никакого отношения к действительной истории лангобардов, но вполне согласуется с эпической историей готов, Ф. Браун заключает: «перед нами отзвук готской песни <…> о победах готов над вандалами, голядью, антами, вятичами, вургундами, амазонками» (Браун 1899: 316).

Остановимся лишь на двух этнохоронимах этого предания. После победы над вандалами лангобарды (готы) проходят через Golanda (Golaida, Golada), затем овладевают Anthaib (Antaib, Anthaip, Anthabus), Banthaib (Bantaib, Bainab) и Vurgundaib. «Golanda я понимаю как германскую народно-этимологическую переделку из слова „голядь“, т. е. страну айстских галиндов <…> Anthaib — явно область антов, юго-восточных славян» (Браун 1899: 314) (со ссылкой на Иордана). Для трех последних хоронимов Ф. Браун уверенно принимает формант *-aib, ср. др.-в. — нем. eiba — «область».

Понимание Ф. Брауном Anthaib как «область антов» на первый взгляд может показаться устаревшим. Anthaib разъясняется на материале готского языка (например, гот. andeis — «край», «конец») (Фасмер 1964). Отсюда делается вывод: «Anthaib и славянские анты — случайное созвучие» (Филин 1962: 61). Но в таком случае Anthaib переводится как «крайняя область» (украйна?), что идентично «крайней части (Скифии)» у Черного моря по Иордану. Но, по другому свидетельству Иордана, восходящему в этом месте к Кассиодору (нач. VI в.), «анты <…> распространяются от Данастра до Данапра, там, где Понтийское море образует излучину» (Iord. Get. 35). По Прокопию Кесарийскому (сер. VI в.), анты уже живут к северу от нижнего Дуная (Procop. Goth. V, 27, 1–3; VII, 14, 30–32; 40, 5), а на востоке (если принимать во внимание представление Прокопия о сторонах света) до нижнего Поднепровья (Procop. Goth. VIII, 4, 7–9; ср. VIII, 3, 1–4; 5, 22–23). Возникает вероятность, что Anthaib в готской эпической песни соответствует «крайней части» («extrema pars») другой, но близкой по содержанию готской песни. Возможно, песнь с упоминанием Anthaib отражает поход другой группы готов на юго-восток. И если степи и прибрежье моря между Дунаем и Днестром назывались с рубежа II–III вв. на готском языке Anthaib то, вероятно, что появившееся здесь славенское (?) население получило имя Anti, Antes. Как явствует из сопоставления двух мест Иордана, анты короля Бооза, в пределы которых вторглись остроготы Винитария в конце IV в. (Iord. Get. 246–247), были (по представлению самого Иордана) теми же антами, о расселении которых «от Данастра до Данапра» в начале VI в. он сообщает ранее (Iord. Get. 35)[128].

Таким образом, вполне убедительно прослеживается путь готов от южного берега (края) Балтики до «крайней части Скифии» — северного побережья Черного моря, от Gothiscandza <*Gutisk-andiō- до Anth-eib (?) (с возможным последующим походом к городу Танаису на Азовском море). Наиболее вероятным временем решающего события — победы готов над спалами — представляется промежуток ок. 170–180 гг. (шире — 150–200 гг.).

Но у Иордана есть еще один пассаж, связанный с именем Филимера и первичным расселением готов: когда готы «жили на первом месте своего расселения в Скифии у Меотиды, то имели, как известно, королем Филимера» (Iord. Get. 39). Но еще ранее Иордан утверждал, что готы после занятия Ойума и победы над спалами двинулись «в крайнюю часть Скифии», соседнюю с Понтом (Iord. Get. 28), а Меотиду и Понт историк различал четко. Единственное непротиворечивое объяснение состоит в том, что готы, достигнув Понта, далее двинулись на восток к Меотиде, где попытались осесть, но Иордан в первичном рассказе упустил этот «эпизод».

В связи с этим наше внимание привлек доклад А. И. Иванчика, прочитанный на конференции «Боспорский феномен» в 2009 г. в Петербурге: «Новые данные о римском военном присутствии на Боспоре»[129]. В докладе анализировалась надпись на стеле из г. Танаиса, открытая в 1998 г., говорящая о присутствии в Танаисе вспомогательного римского военного соединения и широко датируемая первой третью III в. Это первый случай, когда присутствие римских войск, иногда появлявшихся на Боспоре, фиксируется далеко на севере, в Танаисе. По другим надписям, анализируемым А. И. Иванчиком, присутствие римских войск в то же время, что и в Танаисе, фиксируется на Боспоре. Автор доклада склонен датировать все эти надписи 229–232 гг. (Савромат III), впрочем, допускает датировку и первым десятилетием III в. Другие исследователи относят одну из надписей, как сообщил докладчик, даже к 194–195 гг. Эти надписи допускают сопоставление с надписью из Преслава, сообщающей об отправке на Боспор между 196 и 235 г. римских войск для участия в некой «Боспорской войне». Однако с кем была эта война — А. И. Иванчик затруднился сказать что-либо определенное. Для этого времени трудно представить таинственную войну боспорян с каким-нибудь из традиционно окружавших Боспор и Танаис этнополитических объединений и этносов: отношения с ними были в целом отлажены. Подчеркнем опасность, идущую именно с севера, от района Танаиса, и требующую впервые присутствия римских соединений в этом городе, в существовании которого были заинтересованы и в число жителей коего входили все издавна живущие рядом варвары. Учитывая это, а также последовавшие за этим строительство новых укреплений и прекращение выпадения монет в Танаисе, а с 255/56 г. до 275/76 г. активное присутствие готов и других германцев на Боспоре и у Меотиды, можно допустить, что в диапазоне конец 190-х гг. — ок. 230 г. у местного населения имела место война с совершенно новым врагом — готами, пытавшимися взять под свой контроль нижний Дон и Танаис и возглавляемых, по крайней мере на первых порах, королем Филимером.

Однако имеется еще одно «свидетельство» о короле Филимере, сообщенное уже не историком готов Иорданом, а историком готов Щукиным. Но чтобы воспринять и оценить его, требуется некоторое предисловие. М. Б. Щукин уделяет особое внимание сармато-германским контактам середины I в. до н. э. — конца II в. н. э., выраженным, в частности, в проникновении техники зерни и филиграни, свойственной вещам из погребений Зубово-Воздвиженской группы на Кубани, далеко на северо-запад, в Скандинавию и на берега Балтики. Подобные контакты он смело сопоставляет с сообщениями «Круга Земного»: «К северу от Черного моря расположена Великая или Холодная Швеция <…>. С севера с гор, что за пределами заселенных мест, течет из Швеции река, правильное название которой Танаис. Она раньше называлась Танаквисль <…>. Она впадает в Черное море <…>. Страна в Азии к востоку от Танаквисля называется страной Асов или Жилищем Асов, а столица страны называется Асгард. Правителем там был тот, кто звался Одином. <…> В те времена правители римлян ходили походами по всему миру». Затем повествуется, что Один, оставив в Асгарде править братьев и взяв «с собой <…> множество драгоценных вещей», отправился с асами на север и в итоге достиг Ютландии и Швеции (Снорри Стурлусон 1980: 11–13; Щукин 2005: 85–9).

На базе этой эпической традиции и археологического материала М. Б. Щукин делает смелое предположение: «…не имело ли движение готов Филимера в юго-восточном направлении некой легендарной и идеологической подоплеки, не устремлялись ли обитатели Балтийских побережий в Причерноморье под влиянием смутных воспоминаний о былых контактах с античной цивилизацией? Вроде того как странствующие рыцари раннего Средневековья искали „Чашу Грааля“, крестоносцы собирались отвоевать „Гроб Господень“, а затем моряки Колумба жаждали найти путь в богатую Индию? Не искали ли они Асгард, покинутый когда-то Одином?» (Щукин 2005: 195)[130].

Раздел IV. Наконечник копья из Сушично и вельбаркские памятники Полесья

Попытаемся уточнить путь готов через реку и далее в Oium и местонахождение окруженной болотами местности, где осталась часть готов. Доверяя в целом свидетельству эпической песни о переходе реки (несомненно Припяти) по мосту, попытаемся наметить место переправы. Припять становится достаточно полноводной рекой только ниже впадения в нее первого крупного притока Турьи, и только от этого места (и восточнее) для переправы большого количества людей может понадобиться мост. И действительно, ниже впадения Турьи и ныне находится у с. Невир мост местного значения через Припять, к которому ведут дороги также местного значения. Отсюда дорога ведет прямо на юг, на г. Камень-Каширский, на г. Ковель и далее на сероземы и черноземы Волыни (Беларусь… 2002). И именно на этом пути, на юг от моста, неподалеку от дороги, ок. дер. Сушично в 30 км к северо-востоку от Ковеля, в урочище Wielki Grąd в 1858 г. был найден уникальный железный наконечник копья с инкрустированными серебром рунической надписью, магико-сакральными знаками и орнаментом (рис. 53, 55, 56).

Бывают случаи, когда суть какой-нибудь проблемы, поставленной письменным источником, получает выражение и возможность вероятного разрешения в результате открытия какого-либо одного археологического памятника (курган № 2 у с. Мокра) или даже одного предмета (наконечник копья из Сушично). Все, связанное с этим копьем, насыщено особым значением и складывается в одну непротиворечивую смысловую картину.

Оговоримся, что на наконечнике имеются два знака, напоминающие сарматские тамги. Это как бы свидетельствует, в свете предложенной нами гипотезы, о том, что копье попало в землю уже после победы готов над спалами, на предполагаемом (но не подтверждаемом ни источниками, ни здравым смыслом) обратном пути готов к Припяти и далее (как и считали некоторые ученые). Однако мы выше допустили возможность распространения отдельных подобных знаков в среде германцев и до столкновения готов и спалов, а все обстоятельства и местоположение находки копья из Сушично, равно как и оно само, говорят за то, что оно отнюдь не случайно попало в землю именно во время первого и, вероятно, единственного массового вторжения готов на Волынь именно через припятские болота.

Рисунок 56. Наконечник копья из Сушично (т. н. Ковельское копье) (по: Szumowski 1876; без масштаба)

К югу от переправы у с. Невир путь пролегает через болотистые и залесенные пространства, и название тамошнего села Великая Глуша весьма характеризует эти места. Но далее к югу мы имеем уже с. Сушично, название коего говорит о первых относительно сухих землях на этом пути. «Сушично расположено в переходном поясе от более открытых пространств Волыни к котловине, занятой бассейном реки Припяти. Через эту деревню пролегает дорога, соединяющая Ковель и Кочирский-Камень [сейчас это Камень-Каширский. — С. В., Д. М.] — два исконные поселения…» (Szumowski 1876; Шумовский 1888: 217).

Иными словами, готы, проходя припятские болота и леса и двигаясь по естественному пути прямо на юг, впервые около Сушично встретились с более открытыми и сухими землями и вполне могли считать, что трудный переход окончен и они приближаются к «желанной стране» Oium (Волынь).

Неверно повторяющееся из работы в работу утверждение, что наконечник был найден «в лесистой болотистой местности» (Мельникова 2001: 88), и сомнительно связанное с ним мнение, что он был случайно обронен неким готом при обратном пути на северо-запад, на прежнюю родину (Krause-Jankuhn 1966: 79–80; Мельникова 2001: 95); т. е., идя по болоту, можно и обронить драгоценное копье…

Копье «найдено было <…> во время распахивания свежевыкорчеванного от густых кустарников участка земли; но почва <…> носила на себе следы прежней [земледельческой] культуры в виде углублений, напоминающих собою полевые борозды». Оно «было найдено у самой поверхности под пластом дерна, при первом же прохождении сохи» (Шумовский 1988).

Место находки «представляет довольно значительный холм, несколько возвышающийся над окружающим его со всех сторон болотистым пространством, и это обстоятельство побудило предприимчивого хозяина воспользоваться удобными для культуры условиями. Урочище <…> носит название Великий Гронд (Wielki Grąd)» (Шумовский 1888: 216).

Весьма значимо и само слово Grąd (Гронд). Его нет в обычных словарях ни польского, ни украинского языков. Это слово встречается только в польских диалектах и означает «возвышенное, сухое место среди низин» и выглядит весьма архаично (Этимологический словарь… 1980: 147). По сумме данных, таким образом, название урочища «Wielki Grąd» обозначает самое высокое сухое место (холм) в окрестностях с. Сушично, пригодное для земледелия.

После изложения обстоятельств нахождения наконечника при пахоте в 1858 г. Я. Шишковским, после обследования этого места в 1859 г. внимательным любителем А. Шумовским и, наконец, после обследования его в 1958 г. таким археологом, специалистом по обнаружению и раскопкам могильников, как Ю. В. Кухаренко, а также учитывая известные данные о Вельбаркской и Пшеворской культурах втор. пол. II — нач. III в., можно с уверенностью утверждать, что никакого погребения или могильника на холме Wielki Grąd не было. Представить, что ценное в сакральном и материальном смыслах копье, в ряде моментов уникальное, было просто обронено на высоком холме, — очень трудно. Остается единственное предположение: заранее снабженное магическими знаками и надписью копье при достижении первых сухих и пригодных для обработки холмов было в магических целях воткнуто на вершине самого высокого из них.

Это предположение подкрепляется анализом надписи и знаков на наконечнике. Начнем с рунической надписи. Неверно утверждение Е. А. Мельниковой, что впервые всю эту надпись целиком — tilarids — прочел известный рунолог Л. Виммер (Мельникова 2001: 89, 91). Л. Виммер в 1875 г. прочел лишь семь знаков — ilarids, не признав в первом знаке Т руну, и полагал, что надпись означает «мужское имя с оконча-нием на rids» (Шумовский 1888: 222, 223). Честь прочтения в 1875 г. первого знака как руны Т, что изменило весь смысл надписи, принадлежит археологу-любителю А. Шумовскому (Szumowski 1876: 58; Шумовский 1888: 224, 225).

Мы полностью присоединяемся к тому осмыслению надписи большинством рунологов, при котором первая ее часть понимается как основа существительного *til-a — «цель»; вторая же часть — rids — означает «ездок, наездник». В целом надпись может означать «(к) цели скачущий» (Топорова 1996: 144), «стремящийся к цели», «преследующий цель» (Мельникова 2001: 91). Чрезвычайно интересен интерпретирующий, расширенный перевод «ездок, наездник к некоей цели или целям, каковой может быть только противник, враг». Движение брошенного копья при этом метафорически осмысляется как «езда» (Düwel 1981: 144; Мельникова 2001: 91). Более обобщенный перевод — «нападающий» (Тиханова 1977: 138).

Остановимся на уникальных или редких чертах в системе рун и знаков на наконечнике. Руна, читаемая как t, представлена в виде знака Т, что сближает ее с латинским Т и не имеет аналогий в рунических надписях интересующего нас периода (I — нач. V в. н. э.). Руна, читаемая как d изображена как прямоугольник в высоту строки, что «не имеет прямых аналогий в известном корпусе старшерунических надписей» (Мельникова 2001: 90). Ни в одной из надписей на наконечниках копий (и, насколько нам известно, вообще ни в одной надписи) интересующего нас периода не употребляется слово til (цель), придающее особую «целенаправленность» всей надписи. Именно у готов, идущих захватить плодородную страну Оium, была определенная, четко выраженная til — цель. Отметим акцент на левосторонности (возможно также имеющей магическое значение): надпись сделана справа налево и направлена к острию наконечника; при этом помещена она на левой стороне листа наконечника. А на оборотной, также левой, стороне листа инкрустацией выполнено изображение колоса, встреченное на копьях лишь еще в одном случае — на наконечнике из Задовице (Zadovice). Но готы и шли именно за тем, чтобы овладеть плодородными землями.

В связи с этим остановимся на тексте Плиния Старшего, несущем информацию, важную для понимания причин, связанных с неожиданным исчезновением обряда погребения в земле у некоторых археологических общностей, и свидетельствующем об особом символическом значении колоса:

Ведь у древних наивысшим знаком победы была передача побежденными молодых колосьев, что означало их отказ от территории, от самой кормящей почвы и даже от погребения (возможности быть в ней погребенны-ми)[131]. Этот обычай, как я знаю (scio), до сих пор сохранился у германцев (Plin. NH XXII, 4).

Под «древними» подразумеваются италики, а выражение «scio» показывает, что Плиний лично наблюдал этот обычай у германцев в прирейнских провинциях в 47−51 гг.

Полагаем, что уникальное копье с рунической надписью «стремящийся к цели» с магико-символическим изображением колоса (знак овладения плодородной землей?) с двумя «германскими» знаками-свастиками (Воронятов, Мачинский 2010: 63) и двумя знаками, напоминающими сарматские тамги, было специально и заранее изготовлено для обрядового вонзания его в первый высокий и сухой холм, который встретился после перехода через реку и через основной массив припятских болот (рис. 53). Этот обряд должен был обеспечить удачный захват «плодороднейших» земель, занятых ранее невоинственным оседлым населением, а также, вероятно, находившихся и в зоне интересов воинственных алано-сарматскх племен (спалов) — в области «обоюдного страха» между германцами и сарматами, по Тациту (Мачинский, Тиханова 1976: 67, 71–73; Мачинский 1976: 85–91; 2009: 468; 2012).

Для понимания глубоких индоевропейских (и шире?) корней и магического смысла реконструированного обрядового действа приведем отрывок из истории Александра Македонского, рассказанной Диодором Сицилийским:

Александр со своим войском, придя к Геллеспонту, переправил войско из Европы в Азию, а сам на 60 длинных кораблях, поплыв в направлении Троады, первый из македонцев метнул с корабля копье и, вонзив его в землю, сам с корабля спрыгнул. Это был знак богов, что он завоюет Азию копьем (D. Sic. XVII, 17, 2).

В свете этой аналогии полагаем, что магическое копье в холм Wielki Grąd мог вонзить сам король Филимер.

О существовании у германцев обычая ритуального втыкания копья свидетельствует, например, погребение 19 из Пшеворского могильника Бодзаново (Zielonka 1958: 367–370. Ryc. 71), где два наконечника копья (один со знаком, отдаленно напоминающим сарматскую тамгу) были вертикально воткнуты в заполнение могильной ямы (рис. 54). Могильник Бодзаново находится у самого пограничья Пшеворской и Вельбаркской культур. Погребальный обряд вельбаркцев характеризуется отсутствием оружия в могилах, поэтому ничего об обычае втыкания копья у готов (кроме наконечника из Сушично) нам неизвестно. Но у соседей готов, отчасти подчиненных им вандалов-лугиев, такой обряд явно существовал. Несомненно, в заполнение могильной ямы в Бодзаново были воткнуты не только наконечники, но и оба копья целиком (рис. 54). Конкретный магический смысл этого обряда в Бодзаново, несомненно, другой, чем в Сушично, но аналогичность магического действа в целом в этих двух случаях несомненна.

Заметим также, что три наконечника копий с руническими надписями из Ютландии и с острова Фюн, т. е. по соседству с реконструируемой территорией исхода на юг ядра готов (юго-западная оконечность Скандинавского полуострова), происходят не из погребений, а обнаружены в составе вотивных кладов оружия, что в известной степени роднит их с копьем из Сушично.

Знак в надписи tilarids, означающий звук d и не имеющий никаких аналогий в корпусе старшерунических надписей, должен был все-таки подражать какому-то знаку или букве. Описание этого знака как вертикального прямоугольника не вполне точно: верхняя линия «прямоугольника» слегка наклонена налево, и, соответственно, он слегка сужается в направлении налево. Учитывая, что другая уникальная руна в надписи явно воспроизводит латинское заглавное T, допускаем, что для передачи звука d было использовано латинское заглавное D, геометризованное и повернутое налево.

Если это так, то надпись обретает «латинский акцент», что объяснимо: после победы над вандалами готы оставались доминирующей силой, контролировавшей римский торговый янтарный путь, ведущий из Карнунтума на Дунае на янтарное побережье Балтики. При такой ситуации какое-то знакомство готов с латиницей становится вполне вероятным.

Обратив внимание на некоторые археологические следы тех готов, которые перешли Припять и заняли Oium (впускное погребение в сарматский курган № 2 у с. Мокра, копье из Сушично, самые ранние вельбаркские и вельбаркско-черняховские памятники волынской группы черняховской культуры), обратимся к археологическим следам той части готов, которая, по пересказанной Иорданом эпической песни, осталась в болотистой местности, т. е. в Полесье, и даже по другую (северную) сторону р. Припять. При этом мы будем опираться на четыре статьи В. Г. Белевца, касающиеся вельбаркских памятников Полесья (Белевец 2006; 2007а; 2007б; 2008). Время начала их функционирования для простоты дается (с опорой на суммирующие хронологические таблицы В. Г. Белевца) в абсолютных датах (Белевец 2007а: 128–135. Табл. 1, карта 1; Белевец 2007б: 52–60, рис. 1. Б; табл. 1; Белевец 2008: Карта 1. Табл. 1).

На Западном Буге и севернее истока Припяти находится знаменитый могильник (и селище рядом) Брест-Тришин (рис. 53), начало функционирования которого определяется ок. 160 г. н. э., а конец около середины IV в. Чуть позднее начинают функционировать вельбаркские памятники Центрального Полесья (неподалеку или около впадения Горыни в Припять) — могильник Лемешевичи около 180 г. н. э., Микашевичи (к северу от Припяти) не позднее рубежа II–III вв. н. э (рис. 53). Могильники Полесья перестают использоваться также около середины IV в. (Забегая вперед — не позднее середины IV в. прекращает существовать и поселение Лепесовка в верховьях Горыни.)

Можно ли считать начальную дату Брест-Тришина — около 160 г. — началом вельбаркского освоения Волыни (т. н. брест-тришинская вол-на)? Сомнительно. Сам Брест-Тришин расположен далеко от Волыни, и оставившее его население, похоже, никуда не сдвигалось до середины IV в. А вот появление Вельбарка в Центральном Полесье около 180 г. н. э. должно быть, по логике вещей, синхронно с его появлением на Волыни.

Однако непосредственно к северу от верхней Припяти, от места переправы, вельбаркских памятников почти нет. Только на р. Муховец имеем могильник и селище у с. Петровичи (рис. 53). И если Брест-Тришин находится явно на западнобугском маршруте расселения вельбаркцев, то расположенный в 20 км к северо-востоку могильник Петровичи вполне может считаться расположенным на пути готов Филимера и предположительно соотноситься с той их частью, которая осталась за Припятью. Предполагаемая дата заложения этого могильника — 160-е гг. — также не противоречит этому предположению. Несмотря на территориальную близость к Брест-Тришину, могильник Петровичи настолько отличается от него по погребальному обряду, что В. Г. Белевец даже говорит об особой «петровичской популяции» вельбаркского населения (Белевец 2007а: 60).

Чрезвычайно ценно сообщение В. Г. Белевца о расположенной прямо к северу от места предполагаемой переправы готов территории Загородья: «Здесь, в „треугольнике“ между верхним течением Припяти, Ясельдой и верховьями Муховца, поиск памятников железного века практически не проводился <…>. Загородье представляет собой платообразную, слабо заболоченную <…> местность, достаточно резко контрастирующую с расположенными восточнее обширными болотными массивами. В железном веке этот регион является одним из наиболее удобных для заселения в Западном Полесье» (Белевец 2008: 220). Из Загородья происходят пока лишь отдельные вещи II–IV вв. неопределенной культурной принадлежности. Тем более важно, что единственная определимая находка определенно связана с Вельбаркской культурой. Около северо-западной окраины Загородья у д. Малеч (рис. 53) в 1993 г. был найден клад из 409 римских монет, сокрытый не ранее начала III в. и находившийся в вельбаркском горшке типа W-IB, относящемся к кухонной вельбаркской посуде. «Клад может указывать на наличие в этом регионе памятников вельбаркской культуры или на продвижение ее носителей через земли Загородья» (Белевец 2008: 21, рис. 3, 1). Так что налицо явные, хотя пока малочисленные, археологические свидетельства присутствия готов-вельбаркцев с конца II в. в Полесье в целом и даже к северу от Припяти, т. е. там, где и должна была находиться оставленная за рекой и болотами часть готов согласно их песенной эпической традиции (как это и предполагал ранее М. Б. Щукин).

В этих местах вельбаркцы встречали население, несущее в своей культуре элементы наследия как зарубинецкой культуры Полесья, так и расположенной севернее культуры поздней штрихованной керамики. Есть все основания полагать, что это население было частью славено-венетского этнического массива. Потомки носителей зарубинецкой культуры Полесья не могли быть основной базой «славенизации» этой территории, поскольку эта культура, как и зарубинецкая культура Среднего Поднепровья и культура Поенешти, явно связана с германоязычными бастарнами (Мачинский, Кулешов 2004: 40–41; Мачинский 2008). Находящаяся на северной окраине этой зарубинецко-поенештской общности зарубинецкая культура Полесья могла в процессе существования подвергаться некой «славенизации» с севера, из глубины лесной зоны, однако основными носителями славенского этнокомпонента были именно сдвигающиеся на юг потомки «штриховиков» (вероятно, приложившие руку и к уничтожению классической зарубинецкой культуры Полесья) (Мачинский 2008; 2009: 473–481; Кулешов 2008).

Но одним из факторов, способствовавших кристаллизации классической славено-венетской корчакско-пражской культуры, могло быть и присутствие в Полесье вельбаркцев. В частности, форма и профилировка некоторых кухонных вельбаркских горшков (например, сосуд типа W-IB из Малеча) могла послужить импульсом к возникновению типа классических горшков ранней корчакско-пражской культуры, несмотря на различие в способах обработки поверхности вельбаркских и корчакских сосудов.

Раздел V. Вельбаркско-черняховское поселение Лепесовка и «чары черняховской культуры»

Ненапечатанная статья именно под таким названием — «Чары Черняховской культуры» — была обнаружена в архиве М. Б. Щукина. По названию и отчасти по содержанию этот текст перекликается с опубликованной в 1994 г. статьей М. Б. Щукина «Черняховские „чары“ из Лепесовки» (Щукин 1994б). По косвенным признакам неопубликованный текст был написан около 1981–1986 гг., вероятно, вскоре после ухода Марии Александровны <Тихановой> и внутренне посвящен ей. По каким-то причинам текст не был вовремя опубликован, а в более поздней статье Марк Борисович изъял весь поэтический, а в концовке и трагический «зачин» первичного текста. Но при этом изъятии невольно исчез из научного оборота и драгоценный фактологический материал об обстоятельствах находки «чар» (рис. 58: 4) и стратиграфии очага-жертвенника (?), тем более что в более поздней статье 1994 г. из-за излишнего доверия к архивным изысканиям одной из своих учениц М. Б. Щукин допустил ошибку в описании стратиграфии очага (Щукин 1994б: 145, ср. 160–161). Еще позднее М. Б. Щукин обнаружил ошибку (Tikhanova et al. 1999), но все же статья 1994 г., специально посвященная «чарам», может ввести кого-нибудь в заблуждение.

М. А. Тиханова в 1957 г. опубликовала статью о вариантах черняховской культуры, выделив особо Волынский вариант. И в том же году произошло следующее (далее самый важный отрывок из неопубликованного текста М. Б. Щукина):

Был последний день первого сезона работ здесь Днестровско-Волынской экспедиции ленинградского отделения Института археологии. Оставалось сделать совсем немного — разобрать один из открытых на поселении очагов, посмотреть, нет ли чего под ним. Оказалось, есть. Под слоем обожженной глины была вымостка из черепков серых гончарных сосудов, характерных для черняховской культуры. Как обычно, ножами и кистями расчистили их, стараясь не сдвигать с места, зарисовали, сфотографировали, разобрали, упаковали. А ниже оказался еще один под очага, а под ним еще одна вымостка из черепков, а дальше еще одна, и еще, и еще. Когда дошли до пятого слоя, начало уже смеркаться, палаточный лагерь был уже свернут, вещи упаковали, машина нагружена. А тут и пошло самое интересное. Шестая вымостка была сложена из черепков одной из упомянутых чаш. Сразу же привлекли внимание обломки широкого плоского венчика с пролощенными по нему орнаментами. Это был не просто узор, а явно какие-то загадочные рисунки-пиктограммы. Орнамент не повторялся. Поверхность делилась на секторы, и в каждом узор был свой: зигзаги, волнистые линии, косые кресты, решетки. Секторов насчитали девять. Такого еще не встречалось. Первой отреагировала начальница экспедиции — Мария Александровна Тиханова. Подойдя к обрыву высокого берега над поймой р. Горыни, она запела сильным и хорошо поставленным голосом/в молодости готовилась к карьере оперной певицы/: «Я — Лоэнгрин, Святыни той посол…» И не случайно. С этой находкой все раскопанное приобретало особый смысл. Сосуд явно не простой, скорее какой-то ритуальный. Тогда и очаг — не просто очаг, а жертвенник, алтарь. И постройка, где он находился, — не просто дом, а скорее святилище. Понятными становились ее необычные большие размеры и размещение в центре поселения.

Не успела Мария Александровна допеть свою арию до конца, как в небе загрохотало, засверкали молнии, хлынул ливень. В обстановке было нечто мистическое. Но было уже не до того. Над раскопом срочно растянули тент. Стемнело, подогнали машину, работали при свете фар. Под шестой вымосткой оказалась седьмая, где лежали черепки второй чаши. У этой на венчике секторов было двенадцать. Кончилась оберточная бумага, последние черепки заворачивали в снятые с себя рубашки и куртки. Из Лепесовки уехали уже поздно ночью.

Раскопки продолжались затем еще пять лет, завершить обработку всех добытых материалов и опубликовать их Мария Александровна не успела. Есть лишь несколько небольших статей с самой общей характеристикой раскопок, да несколько заметок об отдельных вещах. На чаши же с пиктограммами обратил внимание Борис Александрович Рыбаков, известный специалист по древнерусским и древнеславянским верованиям.

Теперь комментарий. Достоверность рассказанного еще ныне могут подтвердить И. Д. Зильманович и Д. А. Мачинский, слышавшие, как и М. Б. Щукин, аналогичный рассказ от самой Марии Александровны и от участников той экспедиции. В арии из оперы «Лоэнгрин» речь идет о Святом Граале, послом коего и является рыцарь Лоэнгрин. То есть М. А. Тиханова с первых минут поняла, что она обнаружила «святыню», главную находку всей своей жизни. И ей никогда не удалось опубликовать свои соображения об этих двух «святынях», потому что право публиковать и интерпретировать их, пользуясь своими возможностями давления, перехватил академик Б. А. Рыбаков, известный специалист по «лжеславянизации» всего, что попадало ему в руки[132].

При первом прочтении цитированного текста создается впечатление, что картина ясна: под пятым «слоем» находится шестая вымостка из черепков сосуда с 9-ю секторами (рис. 58: 5), под ней седьмая из черепков сосуда с 12-ю секторами (рис. 59: 6). Однако внимательное прочтение дает более сложную картину наслоений очага. Неясность порождается тем, что М. А. Тиханова и точно пересказавший ее М. Б. Щукин не совсем точно употребляли (и разграничивали их смысл) слова и выражения: «слой обожженной глины», «вымостка из черепков», «под очага», «слой».

Проанализируем текст: «Под слоем обожженной глины [1] была вымостка из черепков [2] <…> ниже оказался еще один под очага [3], а под ним еще одна вымостка из черепков [4], а дальше еще одна [5], и еще [6], и еще [7]. Когда дошли до пятого слоя [т. е. до пятой вымостки? — Д. М., С. В.] <…> пошло самое интересное. Шестая вымостка была сложена из черепков одной из упомянутых чаш».

Иными словами, семь верхних «слоев» состояли из двух обожженных глиняных подов и пяти вымосток. Наши же сосуды лежали в шестой и седьмой «вымостках», соответствовавших восьмому и девятому «слою». Это уточнение находит относительное подтверждение в полевом отчете за 1957 г., из которого явствует, что в очаге-жертвеннике было 7 «подов», 1-й, 3-й, 5-й, 6-й, 7-й из глины, 2-й и 4-й из крупных черепков сосудов, а «на глубине 0,75 м от поверхности и 0,25–0,26 м от верхнего пода, как бы замурованные под этими семью подами, находились 2 разбитые чаши» (Тиханова 1957б: 14). В статье 1960 г.: «…чаши <…> положены <…> в основание <…> очага-жертвенника» (Тиханова 1960). В публикации 1963 г. написано, что интересующие нас сосуды были обнаружены «под седьмым, нижним подом, на глубине 26 см от верхнего пода» (Тиханова 963: 181). И в отчете М. А. Тихановой, и в передаче ее рассказа М. Б. Щукиным согласно говорится о 1-м и 3-м подах из глины и о 2-м и 4-м — из черепков от обычных черняховских кружальных сосудов. Расхождение начинается глубже, но если допустить, что неопределенное «и еще, и еще, и еще» в тексте М. Б. Щукина относится не к вымосткам из черепков, а к глиняным подам, тогда оба свидетельства совпадут.

В итоге картина становится еще более впечатляющей, чем обще-принятая. Ритуальные сосуды лежат в 9-м и 8-м слоях, прикрытые сверху 7 «подами». Многое неясно: на всех ли вымостках зажигался огонь, т. е. были ли они самостоятельными подами, и т. д. и т. п.

Как уже упоминалось выше, в своей наиболее подробной работе о «чарах» М. Б. Щукин, чрезмерно положившись на добросовестность своей ученицы и опираясь на ее неверно выписанные и скомпонованные выдержки из отчета М. А. Тихановой, вопреки написанному им ранее утверждал: «Черепки обеих чаш были вмурованы в четвертый из семи подов очага вместе с обломками двух, обычных для черняховской культуры гончарных мисок с шероховатой поверхностью, так называемых кухонных» (Щукин 1994б: 149, ср. 160–161). Чаши, судя по отчету, действительно были замурованы вместе с черепками других сосудов, но не таких, как упомянутые М. Б. Щукиным. Поэтому попытка уточнить датировку сакральных сосудов, опираясь на датировку якобы найденных с ними мисок («если верны хронологические расчеты О. В. Шарова», см. Щукин. 1994б: 149), оказывается беспочвенной.

Через 5 лет, в 1999 г., М. Б. Щукин возвращается к первичным своим и М. А. Тихановой взглядам на расположение «чар» в самом основании очага, но делает это без прямого указания на допущенную им ранее ошибку. «The largest hearth is the most interesting. In the base of it, sherds of two large wheel-made vases with pictograms on the wide rims have been immured» (Tikhanova et al. 1999: 97).

Обратимся теперь к выявлению некоторых основных характеристик поселения Лепесовка и предпримем попытку продвинуться далее в понимании семантики и назначения двух сакральных трехручных сосудов (рис. 58: 4). В этом мы следуем за разработкой этих тем в трудах М. Б. Щукина и придерживаемся тех основных положений, которые были согласованы при его беседах в 2006–2008 гг. с Д. А. Мачинским, кратко записанных последним.

Размеры поселения Лепесовка не ограничиваются теми 9–10 га, которые обычно указываются в публикациях. К нему вплотную примыкают отделенные лишь ручьем поселения Лепесовка II и Лепесовка III, выявленные разведкой отряда экспедиции под руководством Д. А. Мачинского в 1959 г. и представляющие одно целое с раскапывавшейся частью (Тиханова 1962: 46, 51). В целом площадь поселения существенно превышает 10 га.

Это огромное земледельческо-скотоводческое и одновременно торгово-военно-ремесленное поселение с высоким культурным уровнем населявших его (знакомство с руническим и греческим письмом, с латиницей) жителей, благодаря обнаружению культового очага и трех сосудов с пиктограммами (от третьего — один обломок), предстает перед нами как административно-сакральный центр большой округи, занимавший важное место в системе гото-вандальского расселения и самоорганизации в стране Oium. М. Б. Щукин даже сравнивает его с викингскими «виками» (Щукин 2005: 170).

Обратим внимание на одну черту, сближающую Лепесовку и копье из Сушично. М. А. Тиханова первая обнаружила руны на двух обломках сосудов из Лепесовки (Тиханова 1976: 15, 16; 1977: 140–141, рис. 72, 73). Е. А. Мельникова после строгого анализа и отбора признала руническими (для периода II–V вв.) лишь надпись на наконечнике из Сушично, а также надпись на пряслице (рис. 62: 1; 63: 1) и руны на одном фрагменте сосуда (отличном от приводимых М. А. Тихановой) из Лепесовки[133]. Других бесспорных следов рунической письменности на памятниках Вельбаркской и Черняховской культур в пределах Восточной Европы ею не обнаружено (Мельникова 2001), хотя, по некоторым данным, руноподобные знаки есть и на вещах из других восточноевропейских памятников и бесспорно наличие следов рунической письменности на черняховских памятниках Румынии.

Исключительное значение имеет обнаружение рунических (или руноподобных) надписей, сделанных на глиняном пряслице (рис. 63: 1), предмете женской субкультуры. М. А. Тиханова, обнаружив первую таинственную круговую «надпись» на (условно) верхней, горизонтальной, лощеной поверхности пряслица, не признала в ее знаках руны. «Это скорее декорировка, в которую включены символические, имеющие апотропеическое значение знаки» (Тиханова 1977: 141). Напротив, Е. А. Мельникова уверенно признала в этих знаках конкретные руны, составляющие в целом надпись (рис. 62: 1), сделанную слева направо и не поддающуюся интерпретации (Мельникова 2001: 96–97). К сожалению, прорисовка пряслица и рун на нем, даваемая Е. А. Мельниковой, не вполне соответствует ни фотографии, приводимой М. А. Тихановой, ни реальным знакам на пряслице.

Эта надпись помещена на круге, специально прочерченном вокруг отверстия пряслица. Но ни одна из двух исследовательниц не заметила, что на пряслице имеется еще одна «надпись» и отдельные знаки (рис. 63: 1). Заметил это М. Б. Щукин и дал в «Готском пути» прорисовку и обеих «надписей» и знаков, но прорисовка при печати получилась столь блеклой, что вторая «надпись» едва читается (Щукин 2005: 172, рис. 57, 5). Марк Борисович ни словом не обмолвился в «Готском пути» об этом своем открытии: видимо, книга и так оказалась перенасыщенной, и он оставил это на будущее. Теперь это будущее наступило. Сделана четкая прорисовка всех «надписей» и знаков на пряслице, и вот что выясняется.

По-видимому, главной надписью (рунической или выполненной руноподобной тайнописью, где руны сочетаются с магико-символическими знаками) является вторая круговая, помещенная (в средней части) на лощеной цилиндрической поверхности пряслица (сохранилась не полностью). Для ее нанесения заранее на этой поверхности (в средней части пряслица) был сделан круговой углубленный желобок, в который и вписана надпись с руноподобными знаками (рис. 63: 1). Если верхняя надпись была хорошо видна, только когда пряслице повертывали в руках отдельно от веретена, то срединная надпись была хорошо видна и когда пряслице было надето на веретено. В целом, благодаря наличию специального «желобка», пряслице имеет редкую форму, напоминающую сплюснутую катушку. Ниже срединной надписи бо́льшая часть лощеной поверхности сбита, но все же на сохранившемся островке лощеной поверхности нижнего скоса пряслица видны два знака, непохожие на руны, а на нижней горизонтальной поверхности еще один или два.

Итак, в Лепесовке в 1958 г. найдено уникальное пряслице, на которое нанесены 2 строчные рунические надписи (или руноподобная тайнопись) и отдельные магические (апотропеические?) знаки. Учитывая особую мифолого-религиозную роль прядения, этого важного, чисто женского ремесла у индоевропейцев (эллинские мойры), можно не сомневаться, что здесь мы имеем дело с женской магией, а надписи и знаки были нанесены на пряслице несомненно женщиной. В рамках германской мифолого-магической традиции это пряслице с рунами соотносимо с образом трех норн, богинь судьбы (Урд, Верданди, Скульд), которые определяют судьбы обычных людей и героев, прядя нить и вырезая руны («Младшая Эдда», а также «Прорицание вельвы» и «Первая песнь о Хельги…» в «Старшей Эдде»).

Если рассматривать эту вещь (найденную на поселении Лепесовка в Южной Волыни) в контексте готской эпико-исторической традиции, то, конечно, знакомство женщин с рунами, имевшими магическое значение, наводит на мысль о присутствии в составе готов, переселившихся в Oium, т. е. на Волынь, волшебниц-халиурунн, изгнанных королем Филимером (Iord. Get. 121, 122). Е. Ч. Скржинская возводит готское haliurunna через древневерхненемецкое alruna «ведьма» к готскому rūna «тайна» (Скржинская 1960: 270). Однако если принять этимологию, поддерживаемую Вяч. С. Кулешовым[134], то надо учитывать, что имя Хель означает не только преисподнюю, но и ее хозяйку, богиню великаншу Хель. В таком случае haliurunna переводится как «посланница богини смерти Хель».

Древнейшее описание таких «посланниц» у германцев дано Страбоном и восходит к информации, полученной в конце II в. до н. э. Германцев кимвров в их походах «сопровождали жрицы (греч. ἱέρειαι, „жрицы“), седовласые, в белых одеждах и полотняных застегнутых мантиях <…>. Они выходили навстречу пленным с обнаженными мечами <…> и вели их к медному кратеру вместимостью в 20 амфор. Там была лестница; по ней всходила (одна из них) и, распростершись над котлом, перерезала горло каждому из них, подняв его на воздух. По натекавшей в кратер крови они совершали какое-то гадание. Другие рассекали их трупы и по внутренностям предрекали своим победу» (Str. VII, 2, 3).

Вероятно, в готском предании речь идет о подобных северо-германских жрицах-предсказательницах, и тогда изгнание их Филимером[135] предстает как чрезвычайно смелое и опасное деяние, как «религиозная реформа», вызванная какими-то особыми обстоятельствами. В дальнейшем в развивающемся готском эпосе возникло сказание о конечной смертоносной «победе» халиурунн, породивших хуннов, которые частично уничтожили, частично изгнали готов, некогда изгнавших их самих. Видимо, институт жриц-предсказательниц халиурунн был укоренен у северных германцев с глубокой древности.

В предании, пересказанном Страбоном, обращает на себя внимание медный сосуд, который он называет то кратером, то котлом. Его размеры, видимо, преувеличенные, рассчитаны на вмещение крови сотен пленных. Видимо, отчасти сходной была «судьба» готских жриц-колдуний халиурунн и готских сакральных сосудов из Лепесовки (рис. 58; 59). Халиурунны были изгнаны из среды готов, а сосуды были намеренно разбиты, положены в основание очага, и над ними многократно (до семи-девяти раз) возжигался очистительный (?) огонь (к слову, пряслице тоже было разбито на несколько частей, но, возможно, уже при раскопках). Еще М. А. Тиханова полагала, что формы и отделка поверхности этих сосудов воспроизводят особенности сосудов бронзовых. Не могли ли лепесовские сосуды быть поздней уменьшенной и усовершенствованной репликой кимврских сосудов, рассчитанной, однако, на индивидуальные жертвоприношения? Разумеется, это не более чем предположение.

Ближайшей аналогией к руноподобным (или орнаментально-магическим, по М. А. Тихановой) «надписям» на пряслице является руническая надпись на красноглиняной чашечке (рис. 63: 2) из погребения могильника Чаквар в Паннонии, датируемого последней четвертью IV в. (Nagy 1996: 170–175, Fig. 12–15)[136]. На эту вещь обратил внимание М. Б. Щукин (Щукин 2005: 393). Как и срединная круговая «надпись» на пряслице из Лепесовки (рис. 63: 1), круговая надпись из Чаквара помещена на специально подготовленном «желобке» с внутренней стороны края чашечки (рис. 63: 2). Поражает сходство отдельных знаков или рун на обеих вещах и «орнамента» в виде наклоненных в одну сторону «остроконечных волн» (?). Более того, можно говорить о несомненном сходстве «почерка» двух надписей на пряслице и одной на чашечке (в смысле «почерка IV в.»). Автор публикации рассматривает систему знаков на чашечке как несомненную руническую надпись, дополненную знаками, символизирующими солнце и луну. Чашечка сделана специально для погребения и обнаружена с левой стороны таза погребенной (?). Точное определение пола не дано, но, поскольку часть рунической надписи смело расшифровывается как «Я, Юлия, начертала эти руны», ясно, что автор публикации не сомне-вается в том, что это погребение германской женщины, носившей романизованное имя. Автор публикации полагает, что надпись обращена к божествам типа валькирий. Предположительно могильник Чаквар связывается с остготами Алатея и Сафрака, проникшими в Паннонию около 380 г. (Nagy 1996: 175).

У пряслица из Лепесовки есть еще одна аналогия — биконическое пряслице из женского погребения второй половины IV в. в Лецканах (румынская Молдова) с бесспорно рунической надписью (рис. 62: 2), начертанной на нем по сырому тесту. В. Краузе предложил чтение «Idōns ufthē[r] — Rae[n]ō», т. е. «это ткань Идо здесь — Рангно». В Рангно (от имени которой сделана надпись) В. Краузе видит вестготское женское имя, а Idōns считает родительным падежом также вестготского имени Ido (Тиханова 1976: 15). Осмелимся осторожно предположить, что речь может идти об имени Idon, которое может быть сопоставлено с именем скандинавской (северогерманской) богини Idunn, хранящей яблоки, обеспечивающие вечную молодость богов. При таком понимании «ткань» бы посвящалась этой богине. Таким образом, различия между пряслицами и надписями на них из Лепесовки и Лецкан не менее очевидны, чем их сходство.

Итак, приведенные выше вещи с руническими или руноподобными надписями и (в двух случаях) магическими знаками-символами принадлежат женской субкультуре и надписи на них, видимо, обращены к сугубо женским божествам.

Теперь вернемся к Черняховским «чарам» (как их называет М. Б. Щукин вслед за Б. А. Рыбаковым) из Лепесовки. Б. А. Рыбаков без всяких оснований трактует оба сосуда как славянские, но занимается «расшифровкой» лишь сосуда № 2 с двенадцатью секторами (игнорируя № 1 с девятью) и исходит из славянского четырехчастного членения года. На своей весьма тенденциозной прорисовке он начисто игнорирует трехчастное деление секторов с пиктограммами, разделенных тремя секторами без пиктограмм, соответствующими трем ручкам сосудов (Рыбаков 1962: 66–89; 1981: 324, 325; 1987: рис. 30, 31). М. А. Тиханова никогда не соглашалась с интерпретацией Б. А. Рыбакова, особенно с отнесением этих сосудов к славянской культуре, но нигде не высказала своей аргументации (Тиханова 1963: 181). М. Б. Щукин выразился определеннее: «Я не рискнул бы вслед за Б. А. Рыбаковым (1962: 66–89; 1987: 164–194) расшифровывать изображения на лепесовских чарах, исходя из пережитков древних аграрных культов в религиозной, уже христианской, практике этнографических славян, — слишком уж велик хронологический разрыв» (Щукин 2005: 169). И это резонно.

Мы, как и М. Б. Щукин в своих работах, пользуемся только весьма точными прорисовками (рис. 60; 61), восходящими к прорисовкам, сделанным в 1958 г. по заказу и под руководством М. А. Тихановой, и развиваем уже высказанные М. Б. Щукиным или согласованные с ним идеи.

Сакральные чаши из Лепесовки (рис. 58; 59) — произведения высокого искусства, вдохновленного образами мифоэпического и религиозно-магического сознания. Изящная ножка и цилиндроконическое тулово этих сосудов возносят вверх главное в семантическом плане — горизонтальный широкий венчик с пиктограммами, покоящийся на ажурном фризе из невысоких треугольников и композиционно тесно соотнесенный с верхними местами прикрепления трех ручек.

Полагаем, что фриз из треугольников, на котором покоится горизонтальный круг, изображает морские волны, океан или море, которые окружают землю и на котором покоится Heimskringla — «Земной круг» мифологии германцев. Слово Heimskringla более всего известно как первое слово в зачине одноименного произведения Снорри Стурлусона (1179–1241 гг.): «Круг земной, где живут люди, очень изрезан заливами. Из океана, окружающего землю, в нее врезаются большие моря». Но этот словообраз известен уже Иордану: «Предки наши, как передает Орозий, утверждали, что земной круг, ограниченный Океаном, оказывается трехчастным, и назвали три его части Азией, Европой и Африкой» (Iord. Get. 4); «Ближайший к нам берег этого моря, который мы и назвали кругом всего мира, охватывает его пределы наподобие венца» (Iord. Get. 6). Неясно, отражают ли эти отрывки Иордана лишь античную мифогеографическую традицию, спроецированную на текст о готах, или здесь отражена и собственно германская мифология. Во всяком случае, образ окружающего землю Океана, где живет мировой змей Ермунганд, и «подъятие» земли Одином с братьями, судя по всему также из Океана, присутствуют в архаичных пластах германо-скандинавской мифологии, сохранившей представления мифологии общегерманской. Кроме того, образ первичного Океана (или моря), порождающего Землю и окружающего ее, свойственен мифологиям многих народов.

На этом «Земном круге» и расположены у сосуда № 1 девять, а на сосуде № 2 двенадцать секторов с пиктограммами (рис. 60; 61), в обоих случаях разделенных на три части пролощенными секторами без изображений.

Трактовка двенадцати секторов сосуда № 2 (рис. 61) как отображение 12 календарных месяцев напрашивается в первую очередь, но как же быть с сосудом № 1 с девятью секторами (рис. 60)? Расшифровывать оба сосуда надо как единую систему и начинать лучше бы с сосуда № 1, который более изящен, пропорционален и «рационален» в смысле размещения ручек и секторов: сектора делятся на три группы по три в каждой, разделяющие ручки размещены на равном расстоянии друг от друга.

Сектора на горизонтальных поверхностях этих «Земных кругов» могли отражать не только годовой календарь, а и другие пространственно-временные и событийные образы и представления. Попытку расшифровки мы откладываем до другой статьи, но некоторые замечания необходимо сделать сразу. Допустим, что сосуд № 2 (рис. 59) связан с календарной темой. Но тогда откуда столь странное членение широкого венчика с пиктограммами? Три ручки расположены на неравном расстоянии друг от друга, а соответствующие им на венчике разделяющие сектора членят сектора с пиктограммами на три неравные части: в одной 3 сектора, в другой 4, в третьей 5 (рис. 61). И сделано все это явно намеренно. И если это календарь, то речь идет о годе с трехчастным членением и с неравными по протяженности временами года.

Возможно, все странности композиции верхней части сосуда № 2 объясняются сообщениями Тацита о том, что германцы «год делят не на столько частей, как мы: у них существуют понятия и соответствующие слова для зимы, весны и лета, названия же осени и ее благ они не знают» (Tac. Germ. 22) и что «зима у них продолжается большую часть года» (Tac. Germ. 22).

Итак, на сосуде № 2 (рис. 59), возможно, изображен германский трехчленный календарь с неравномерной длительностью трех времен года; во всяком случае, зима длиннее всех, и тогда ее изображение дано на той части венчика, где 5 секторов с пиктограммами (рис. 61). Если расположение знаков идет «посолонь», тогда на зиму приходится 5 секторов (месяцев), на весну 3, а на лето 4. Тогда на второй месяц «лета» (июль?) приходится и единственный «изобразительный» знак, напоминающий колос или какое-то растение, которое опять приводит на ум аналогию с «колосом» на наконечнике из Сушично (рис. 56).

Это, однако, не более чем гипотеза, и она не слишком подходит к «расшифровке» сосуда № 1 (рис. 58). Судя по гармоничности формы и композиции секторов на венчике (рис. 60), сосуд № 1, возможно, был сделан после сосуда № 2 (или сосуды были сделаны разными мастерами, но работавшими бок о бок).

На двух сосудах имеются перекликающиеся или идентичные пиктограммы. Если допустить, что ряды высоких пролощенных треугольников изображают горы, а волнистые линии — воду (море, реки, болотные водоемы), то возникает возможность трактовать изображения на сосуде № 1 как развертывающийся в пространстве и времени рассказ о переселении готов, сохраненный в их эпической песни, кратко пересказанной Иорданом. Особенно интересна пиктограмма в секторе 8 на сосуде № 1 (аналогичная в секторе 11 на сосуде № 2)[137], представляющая прямую линию, пересекающую наискось весь сектор и окруженную большим количеством мелких волнистых линий (рис. 60; 61). Уж не изображение ли это переправы по мосту через болотистую местность? Но оставим подробную аргументированную «расшифровку» до следующей статьи.

Поскольку сакральные сосуды были найдены в очаге в непосредственной близости от раскопанной в 1905 г. печи для обжига кружальной керамики, а в заполнении ее найден обломок ручки с колечком, аналогичной ручкам наших сосудов (Яроцкий 1909: 56–60; Там же (дополнение А. А. Спицына): 60–64, рис. 4), то очевидно, что они были созданы на поселении, условно именуемом Лепесовкой (хотелось бы знать древнее звучание его названия!). Если фрагмент из печи Яроцкого может быть и частью сосуда № 2, у которого обломаны ручки, то безусловный обломок венчика третьего сосуда был найден в отдалении от ритуального очага, но в пределах «Большой Лепесовки» при разведке отряда Д. А. Мачинского в 1959 г. и определен как аналогичный венчикам двух первых М. А. Тихановой (Тиханова 1959: л. 91). Насколько нам известно, такие сосуды и их обломки пока не обнаружены на других черняховских памятниках.

Из всех аналогий к нашим сосудам, собранных ранее М. Б. Щукиным, наибольшего внимания несомненно заслуживают трехручные сосуды Пшеворской культуры, также с широким горизонтальным венчиком, на котором изредка помещены простейшие пиктограммы (рис. 64) (Dąbrowska 1997: Taf. LXXI. 7, LXXVII. 12). Весьма близкой аналогией является пшеворский сосуд (рис. 65), изображенный в статье М. Б. Щукина (Щукин 1994б: рис. 4. 4). Кроме трех ручек и широкого плоского венчика, прямо под ним имеется графически исполненный фриз из непрерывного ряда невысоких треугольников, касающихся вершинами венчика, аналогичный пластическому фризу из треугольников на лепесовских сосудах. Иными словами, здесь также плоский круг «лежит» на круге из треугольников, что снова возвращает нас к гипотетическому, но высоковероятному образу «Земного круга», покоящегося на водах Океана и окруженного ими. Итак, несмотря на всю уникальность наших сосудов, наиболее близким праобразом их являются сосуды пшеворские, т. е. вандальские (лугийские). В комплексе лепной керамики Лепесовки заметное место занимает высококачественная лощеная пшеворская посуда, а теснейшие контакты готов с вандалами (лугиями) хорошо прослеживаются по письменным источникам.

Рисунок 57. Чертеж профиля могильной ямы погребения № 19 пшеворского могильника Бодзаново (по: Zielonka 1958: 368, rys. 71)

Рисунок 58. Чаша № 1 из Лепесовки

Рисунок 59. Чаша № 2 из Лепесовки

Рисунок 60. Прорисовка пролощенных «пиктограм» на плоском венчике чаши № 1 из Лепесовки (выполнена художником Днестровско-Волынской экспедиции в конце 1950-х гг.; без масштаба)

Рисунок 61. Прорисовка пролощенных «пиктограм» на плоском венчике чаши № 2 из Лепесовки (выполнена художником Днестровско-Волынской экспедиции в конце 1950-х гг.; без масштаба). Нумерация секторов Б. А. Рыбакова, использована М. Б. Щукиным в статье 1994 г.

Рисунок 62. 1 — пряслице из Лепесовки, и прочтение символов на нем (по: Мельникова 2001: 97; без масштаба). 2 — пряслице из Лецкан и изображенные на нем руны (по: Тиханова 1976: 12, 13; без масштаба)

Рисунок 63. 1 — пряслице из Лепесовки (рисунок С. В. Воронятова); 2 — глиняная чашечка из могильника Чаквар в Панонии (по: Nagi 1986: 172, fig. 14; без масштаба)

Рисунок 64. Глиняные сосуды с «пиктограммами» на плоском венчике из пшеворского могильника Каменьчик. 1 — погребение 145; 2 — погребение 133 (по: Dąbrowska 1997: taf. LXXI: 7, LXXVII: 12)

Рисунок 65. Глиняный сосуд пшеворской культуры, приводимый М. Б. Щукиным в качестве аналогии лепесовским чашам (по: Щукин 1994а: рис. 4: 4)

Для каких именно ритуалов и как использовались сакральные чаши, что при этом вливалось или содержалось в них (кровь? вино? вода?) — остается загадкой. Почему они были разбиты и явно намеренно положены в основание необычного «очага»? Это было естественное ритуальное завершение их судьбы или они были разбиты и «принесены в жертву» новым населением, сменившим в Лепесовке старое? Или это отголоски некой «религиозной реформы»? (См. выше.) Являются ли следы пожаров на поселении следствием неосторожности или действий новых пришельцев?

Очаг был явно не бытовой, а ритуальный, но называть его «очагом-жертвенником» было бы не точно, ведь на нем и вокруг него, насколько можно судить по отчету, никаких следов «жертв» (костей, скоплений пепла) не найдено (если не считать «жертвами» сами сосуды, положенные в основание очага). Число глиняных подов и керамических вымосток — в сумме 9 — аналогично числу секторов на сосуде № 1 и явно не случайно. Число 3 и производное от него 9 особо чтились в германском мире — вспомним хотя бы «девять миров и девять корней» в самом начале «Прорицания вёльвы», с которого начинается «Старшая Эдда»[138].

Напоследок о хронологии Лепесовки, о ее начале и конце. Показательно, что М. Б. Щукин ни разу определенно не высказался, относить ли Лепесовку к первой (т. н. брест-тришинской) или ко второй (дытыничской) волне вельбаркского заселения Волыни. На поселении Лепесовка найдено несколько обломков одночастных гребней, датируемых обычно не позднее рубежа II–III вв. и отличных от характерных для Черняховской культуры трехслойных составных гребней III–IV вв., также найденных в Лепесовке. Такие одночастные гребни встречаются в ран-них погребениях Брест-Тришина, и лишь один экземпляр встречен на черняховском могильнике Ружичанка. В Лепесовке также найдена фибула «Альмгрен 129, самая ранняя находка в черняховской культуре в целом» (Щукин 2005: 124), относимая к ступени В2/С1 (150–200 гг.). Правда, М. Б. Щукин осторожно предполагает, что эта фибула найдена вместе с более поздней, но стратиграфия культурных напластований на этом участке раскопа 2 настолько неясна, что опираться на нее невозможно[139]. Опираясь на эти находки, а также на наличие комплексов с только лепной посудой, полагаем, что первичное заселение Лепесовки относится к рубежу II–III вв. или к первой четверти III в. н. э.

Относительно времени прекращения жизни на поселении М. Б. Щукин высказывался неоднократно — около середины IV в. (в устной беседе — 340-е гг.). Видимо, ко времени гибели поселения относится лепной сосуд, судя по форме и профилю, корчакского типа, частично деформированный горящей балкой, упавшей на него. Этот факт — важнейшее свидетельство существования сосудов, характерных для славено-венетской корчакско-пражской культуры не позднее второй четверти IV в., а также наличия прямых контактов между готами и славенами (Щукин 2009: 547, 548; Мачинский 2009: 479, 480), выражавшихся в присутствии славенских женщин на полиэтничном, но в основе готском поселении.

Поселение погибло мгновенно, в период интенсивной жизни на нем: из одного из гончарных горнов не успели вынуть обжигавшуюся там высококачественную кружальную посуду. Напомним, что примерно в это же время прекращает существование и могильник Брест-Тришин на Западном Буге, и вельбаркские могильники Полесья. Единственным реальным врагом, способным прервать преемственность жизни готов на этих территориях, могли быть венеты-славене. Исходя из существующих хронологических расчетов, к середине IV в. может относится война готов Германариха с венетами (Мачинский, Кулешов 2004: 37–38). Рассказывая о подчинении Германарихом многих племен, Иордан только о венетах говорит как о народе, оказавшем сопротивление готам. Венеты, по Иордану, «были <…> могущественны благодаря своей многочисленности и пробовали сначала сопротивляться», но были побеждены ввиду слабости их вооружения и военной организации (Iord. Get. 119). Учитывая тенденциозность историка готов, можно не сомневаться, что «сопротивление» венетов было сильным и вряд ли только пассивным. И вот в этот первый период «активного сопротивления» (340–350-е гг.?) венеты и могли уничтожить некоторые неукрепленные готские поселения в Полесье, на Волыни и в Побужье, в том числе и Лепесовку. Такое объяснение гибели Лепесовки после сопоставления письменного и археологических источников представляется нам наиболее вероятным[140].

О прародине славян в I–V веках и об этносоциуме русь/rōs в IX веке

Чрезвычайно развернутый комментарий к некоторым сообщениям «Баварского географа»[141]

Памяти Kaziemerza Godłowskiego, археолога и историка редкой талантливости, честности и отваги, ставшего лидером целого поколения польских археологов, поднявших изучение славянских и германских древностей и стоящих за ними исторических процессов на новый, более высокий уровень

Эта работа разрасталась, как дерево, иногда помимо моей воли. Появлялись новые публикации и новые материалы, требовавшие вновь обратиться к ранее затронутым темам и положениям. Я не убирал того, что кажется повторами, поскольку каждый раз они возникали с привлечением нового материала, в ином контексте и усиливали доказательность основных положений работы. А грустный опыт напоминал мне, что, когда некоторые простые истины и наиболее вероятные трактовки материала были кратко и сжато высказаны в моих работах 1966–1989 гг., это не нашло понимания и отклика ни у кого, кроме нескольких петербургских и польских историков-археологов, и не вызвало сколько-нибудь серьезно обоснованных возражений. Быть может, лучшие результаты даст более подробная, с повторами разработка комплекса тем, объединенных вокруг проблемы «рождения славянства».

I. «Баварский географ» о прародине словен

Как явствует из названия, автор в своих изысканиях исходит из сообщений уникального источника, имеющего название «Описание городов и областей к северу от Дуная», известного под условным названием «Баварский географ» и датируемого современными исследователями в пределах IX в., наиболее обоснованно — второй его половиной.

Автор, в отличие от всех известных ему исследователей, полагает, что в тексте «Баварского географа» к этносоциуму русь/rōs имеют отношение не только взаимосвязанные слова Ruzzi, Forsderen, liudi, Fresiti, но и упоминания пяти других двусоставных этнонимов в Восточной Европе, вторая часть которых пишется как rozi и на русском языке передается как «росы»: attorozi «атторосы», chozirozi «хосиросы» и др.

Однако начать следует с другого свидетельства «Баварского географа», уводящего нас из IX в. в более раннюю эпоху (около I–V вв.): «Сериваны (zerivani) — это королевство (regnum) столь [велико], что из него произошли все славянские народы (gentes sclavorum) и ведут, по их словам, [свое] начало» (перевод: Назаренко 2001: 54–55).

Это свидетельство уникально и бесценно, ибо область «славянской прародины» определяется здесь соответственно представлениям об этом самих словен IX в. Это также единственная фраза «Баварского географа», где напрямую упоминаются словене (gentes sclavorum), и только из нее, по мнению автора, следует, что и многие другие называемые в этом источнике этногруппы являются словенами.

В силу особой важности этой фразы перевод ее должен быть максимально точен уже в оттенках смысла. Так, gentes sclavorum правильнее переводить как «словенские народы», поскольку убедительно установлено, что в IX в. и позднее (но не в VI в. и ранее!) общим самоназванием славянских племен был этноним *slověne (словѣне, в современном написании — словене)[142]. Латинское tantum уже несет в себе значения «столь велико», «столь (до такой степени) значительно», и нет надобности заключать при переводе слово «велико» в квадратные скобки как вставленное лишь для уточнения смысла. Cuncte обычно означает не просто «все», а имеет усилительное значение «все вместе», «все в целокупности». Affirmant точнее перевести не «по их словам», а более определенно «как они утверждают».

Ниже предлагаю уточненный и намеренно не обработанный литературно перевод уникального свидетельства (здесь и далее в круглых скобках — варианты перевода отдельных мест и соответствующий латинский текст, в квадратных — поясняющие перевод слова).

Zerivani, quod tantum est regnum ut ex eo cuncte gentes sclavorum exorti sint et originem sicut affirmant ducant.

Сериваны, каковое королевство столь значительно (значимо), что из него произошли все в целокупности (все без исключения) словенские народы и, как они утверждают, ведут [свое] начало (происхождение)[143].

Из этого текста явствует, что словене IX в. имели общую эпическую традицию, которая локализовала исходную прародину всех словенских народов в некоей конкретной области, которая — единственная из всех перечисленных в «Баварском географе» — удостаивается звания королевства (regnum). Отмечу, что этнос Zerivani и соответствующее ему «королевство» не охарактеризованы как особо значительные по размеру занимаемой ими территории, количеству населения или городков, как это имеет место в отношении ряда других этносов и областей, упомянутых в «Баварском географе»: «Вулгарии — огромная область (regio) и многочисленный народ», «Шиттицы — область, огромная народами и весьма укрепленными городками», «Штадицы — в которой 516 городков и бесчисленный народ», «Унлицы — многочисленный народ, 318 городков». О наличии в королевстве сериван каких-либо городков вообще не упомянуто.

Из всего этого следует, что выражение «королевство столь значительно» надо понимать не как свидетельство значительности его территории, количества населения или городков, т. е. не в смысле «столь велико», а в смысле «столь значимо» — и значимо именно тем, что «из него произошли все в целокупности словенские народы». Да и статус «королевства» был присвоен народу сериван, вероятно, с учетом того места, которое их территория в качестве «прародины» занимала в эпической традиции всех словен.

Но прежде чем выяснить, где находится эта область и кто такие Zerivani, обратимся к более ранним сообщениям, в коих территория славянской прародины определяется извне, исходя из знаний и представлений соседствующих народов и отдельных их ученых представителей. Пусть читатель приготовится к длительному погружению в мир древнейших взаимодополняющих свидетельств письменных источников о словенах, их предках и соседях, а также в мир соотносимых с ними археологических культур I тыс. до н. э. — VII в. н. э. Лишь после этого мы вновь вернемся к сообщению «Баварского географа» о прародине словен и о том, как она соотносится с упоминаемыми там же русами и росами.

II. Иордан и Кассиодор о венетах, склавенах и антах и их прародине в IV в.

Среди древнейших свидетельств на первом месте по значимости стоят два взаимосвязанных текста Иордана:

В их [т. е. рек. — Д. М.] окружении лежит Дакия, укрепленная наподобие венца крутыми Альпами (Карпатами). У их левой стороны, которая склоняется к северу, от истока реки Вистулы на огромных пространствах обитает многочисленный народ (natio populosa, у А. Н. Анфертьева «многочисленное племя») венетов. Хотя теперь (nunc) их названия (nomina) меняются в зависимости от различных родов (familias) и мест (loca) (у Анфертьева «мест обитания»), преимущественно они все называются (nominatur) склавенами (у Анфертьева — «славянами») и антами.

Склавены живут от города Новиетуна и озера, которое называется Мурсианским, вплоть до Данастра и на севере до Висклы; болота и леса заменяют им города. Анты же, самые могущественные из них, там, где Понтийское море делает дугу, простираются от Данастра до Данапра (Iord. Get. 34–35)[144].

Этот текст не говорит прямо о первичной исходной территории славян, а отражает реальность эпохи их расселения, вероятно, конца V — первой трети VI в., когда были получены данные Кассиодора и его источников, пересказываемые Иорданом. Но при этом упоминания о занятых венетами «огромных пространствах», простирающихся от истока Вислы к востоку (поскольку описываются народы Скифии, ограниченной с запада Вислой), а также о проживании склавенов в «болотах и лесах» (хотя при описании ситуации первой трети VI в. они помещены в Прикарпатье и Подунавье, для которых болота не характерны — кроме дельты Дуная), возможно, являются отражением неких представлений и о более ранней и более северо-восточной прародине славянства, вероятнее всего — о Припятском Полесье, как предположил, исходя из этого текста, А. Н. Анфертьев (1991: 137).

В тексте достаточно точно очерчены области проживания и склавенов, и антов — и ничего не говорится о территории венетов, что совершенно естественно, поскольку, как явствует из контекста, венеты — это общее название того «народа», различные подразделения коего теперь (nunc) называются преимущественно склавенами и антами.

Использование этого текста как свидетельства существования в VI в. в Скифии (т. е. восточнее Вислы и Карпат) трех больших этнотерриториальных групп славянства (венетов, склавенов, антов) абсолютно неправомерно, хотя подобную трактовку придают ему многие исследователи, особенно археологи, отождествляющие со склавенами корчакскую (пражскую) культуру, с антами — пеньковскую, а с венетами — колочинскую либо еще какую-нибудь. Повторю: у Иордана ясно сказано, что венеты — это общее и некогда, с его точки зрения, исходное название «многочисленного народа», а склавены и анты — суть именования его основных подразделений в настоящее время, вероятно соответствующее периоду, непосредственно предшествующему созданию сочинений Аблабия и Кассиодора — основных источников Иордана, т. е. концу V — первой трети (или первой половине) VI в.

При этом отметим, что с исходной территорией венетов более тесно связаны склавены, нежели анты: для областей обитания и венетов, и склавен как географические ориентиры указаны «север» и «Висла», а для склавен «болота и леса» — вероятно, болотистое Полесье. Анты же расположены как бы на юго-восточной окраине венетской территории, неподалеку от излучины Понта между Днестром и Днепром. Для венетов Иордан в современности, естественно, не указывает никакой особой области обитания — она просто представляет сумму областей склавенов и антов и простирается от Дуная, Карпат и истоков Вислы до нижнего (и среднего?) Днепра с неопределенной северной границей занятых ими «огромных пространств».

Из второго фрагмента «Гетики» с еще большей определенностью явствует, что венеты — это более древнее общее имя тех, кого ныне именуют склавенами и антами, а из контекста, в котором находится этот отрывок, довольно точно определяется и территория обитания этих венетов (предков словен-склавенов и антов):

После избиения херулов Херманарик также двинул войско на венетов, которые, хотя и достойные презрения из-за их [плохого] вооружения, но могучие численностью, сперва пробовали сопротивляться.

Но ничего не значит множество негодных для войны, особенно когда с попущения господня наступает многочисленное [хорошо] вооруженное войско. Они же, как мы сказали в начале [нашего] изложения или в каталоге народов, произойдя из одного корня, произвели ныне (nunc — А. Н. Анфертьев опускает в переводе это слово) три имени (nomina — А. Н. Анфертьев переводит «три народа»), то есть венетов, антов и склавенов, которые, хотя ныне (nunc) свирепствуют всюду, по грехам нашим, тогда (tunc), однако, все подчинились власти Херманарика (Iord. Get. 119).

Этот текст имеет прямую ссылку на предыдущий и опирается на него, и посему оба текста должны анализироваться в неразрывном единстве. Смысл второго текста прозрачен: в древности был единый народ, который воевал с Херманариком и который готы именовали венетами. Ныне же он известен под тремя именами — венетов, склавенов (словен) и антов, из которых, как явствует из настоящего и предшествующего текстов, одно (венеты) является древним и общим, а два других — современными (для Кассиодора и Иордана) и обозначающими основные подразделения венетов. Это подчеркивается противопоставлением двух слов: tunc «тогда», т. е. когда венеты подчинились Херманарику (IV в.) и дважды повторенного nunc «ныне», когда они же под тремя именами «свирепствуют всюду» (VI в.).

Я останавливаюсь на этом вопросе так подробно потому, что, несмотря на прозрачность смысла этих двух взаимосвязанных текстов, археологи (а иногда и историки) упорно ищут в VI в. отдельную территорию и археологическую культуру, связанную с третьим крупным подразделением славян — венетами, указаний на отдельное существование которого в VI в. в этих текстах нет. А эрудированный филолог А. Н. Анфертьев невольно ввел в заблуждение славистов — археологов и историков, ко-гда в «Своде древнейших письменных известий о славянах» перевел узловое место второго текста — tria nunc nomina ediderunt — как «породили три народа», для чего-то упустив в переводе важное слово nunc «ныне» и отказавшись от перевода Е. Ч. Скржинской «ныне известны под тремя именами» (Скржинская 1960: 90)[145].

Не может быть, чтобы в первом, опорном отрывке, где упоминаются венеты, склавены и анты, слово nomina употреблялось определенно в значении «названия», а во втором, в котором Иордан ссылается и опирается на первый, это же слово получило бы основное значение «наро-ды»! Сам А. Н. Анфертьев в подробном экскурсе о терминах, обозначающих у Иордана «народ, племя», приводит лишь слова natio, gens, populus (Анфертьев 1994: 103–105). Таким образом, nomen у Иордана значит лишь «название»[146].

Заключая тему, предлагаю перевод вызывающей споры фразы, который, на мой взгляд, соответствует и смыслу, и духу, и букве всего, что написано Иорданом во взаимосвязанных отрывках Iord. Get. 34–35 и 119.

Они же (т. е. венеты. — Д. М.), как мы сказали в начале [нашего] изложения или в каталоге народов, произошедшие от одного корня, три ныне названия произвели, то есть венетов, антов и склавенов; эти, хотя, по грехам нашим, ныне свирепствуют всюду, тогда, однако, все подчинились власти Херманарика.

Естественно, что именно и только Кассиодор и Иордан, знакомые, в отличие от других авторов VI в., с готской эпической традицией, знали древнее общее имя славян (праславян?) — венеты, которым обозначали их именно германцы. Об общем имени склавенов и антов в прошлом знал и Прокопий Кесарийский, хотя приводимое им слово «споры» (σπόροι) явно не этноним (об этом — ниже).

В действительности Иордан отлично знал, что реально в его время венеты «свирепствуют» не под своим именем, а только под именами склавенов/склавинов и антов: «Таковы обстоятельства Римского государства, не считая повседневного натиска булгар, антов и склавинов» (Iord. Rom. 338). Только под этими двумя именами знает славян и Прокопий, и все другие авторы, описывающие набеги северных варваров. Да и все земли, прилегающие с севера к границе империи, были, по Иордану, Прокопию и др., заняты именно склавенами и антами, так что если даже, вопреки прямым свидетельствам Иордана, предположить, что у венетов в VI в. была особая территория, то она могла находиться лишь вдали от дунайской границы империи, и они не могли «свирепствовать всюду»[147].

Теперь, покончив с этой затянувшейся, но необходимой полемикой, перейдем к тому позитивному содержанию, которое действительно можно извлечь из анализируемых текстов относительно «прародины славянства». Излагая свое понимание приведенных текстов Иордана, а в дальнейшем и других авторов, я буду опираться на мои уже давно опубликованные исследования, отсылая к ним читателя. В этих статьях есть ряд недочетов и ошибок, но основные их положения представляются мне и сейчас верными; серьезных возражений, основанных на глубоком анализе источников, я пока не обнаружил.

Итак, вперед. Все, что Иордан сообщает о венетах, склавенах и антах, дается им при описании географии, этнографии и истории Скифии, в которую переселились готы и которая ограничена на западе Вислой, отделяющей ее от Германии. Это уже отчасти определяет ту территорию, где следует искать прародину славянства. Относительно же событий около 340–375 гг. (Мачинский, Кулешов 2004: 37, 38), когда произошло столкновение готов с венетами, являющимися, по Иордану, прямыми предками современных ему склавенов и антов, их территория, лежащая между готами и эстиями, определяется еще точнее, поскольку достаточно хорошо известно, кто и где граничил с готами, территория постоянного доминирования которых в III–IV вв. в основном соответствует черняховской культуре (Mačinskij 1974). Сомнения могут быть лишь в отношении северной и северо-восточной границ, но, поскольку я исхожу из «презумпции доверия» к готской эпической традиции, которая в данном случае подтверждается и другими источниками, можно констатировать, что, прежде чем подчинить себе (вероятно, проложить военно-торгово-даннические пути через) «северные народы»: Thiudos in Aunxis, Vas in Abroncas, Merens, Mordens — т. е. «чудь между озерами Ладога и Онего, весь, мерю, мордву», Херманарик должен был в первую очередь покорить Golthescytha (Iord. Get. 116; Скржинская 1960: 265, прим. 369), некий этномассив (судя по этнониму Golth- балтоязычный), который до́лжно помещать между готами и перечисленными северными этносами на левобережье верхнего Днепра и в верхнем Поочье, т. е. к северо-востоку от основной территории готов (Мачинский, Кулешов 2004)[148].

Подобная локализация Golthescytha оставляет для венетов лишь одно место по соседству с готами (черняховской культурой) — к северу и северо-западу от них, в бассейне Припяти и Тетерева, от поречья Днепра (возможно, с непосредственно прилегающими к нему некоторыми районами Левобережья) на востоке до Верхнего Понеманья на северо-западе. Такая локализация венето-склавенской прародины в IV в. подтверждается и тем, что только после победы над венетами Херманарик устремляет свою экспансию на эстов, владевших юго-восточным, «янтарным» побережьем Балтики, с которыми он не имел до этого прямого соседства, и побеждает их «благоразумием и доблестью» (Iord. Get. 120). Несомненно, основная область венетов располагалась между областью доминирования готов и эстами, а последовательные победы над герулами в Приазовье, венетами в Полесье и подчинение эстов ставило под контроль готов древний путь между Балтикой и Черноморьем через Понеманье, Поднепровье и Подонье, поскольку более короткий путь по Висле и Западному Бугу был блокирован гепидами, враждебными готам (подробнее: Mačinskij 1974).

Скорее всего, обретение контроля над бассейном Припяти, Понеманьем и юго-восточным побережьем Балтики открывало для готов путь в их этническую прародину в южной части Скандинавского полуострова, на восточном побережье которого, вероятно, и жили Rosomoni/Rosomani, также (по Иордану) включенные при Херманарике в обширную область доминирования готов (Iord. Get. 129; Мачинский 1990: 110–112; Мачинский, Кулешов 2004: 64–65; подробнее — Мачинский 2009: 483, 492–494). Росомонов Иордан не называет среди народов Скифии и Германии, побежденных готами или соседствующих с ними. Для их размещения остается одна Scandza (Скандинавия) готов, которую Иордан не относит ни к Скифии, ни к Германии и где эпическая традиция о героях этого племени и Херманарике фиксируется начиная с первой половины IX в. («Щитовая драпа» Браги Старого).

Эта цепочка этносов на Неманско-Донецком пути в IV в. (эсты — венеты — готы — герулы) находит соответствие в аналогичной цепочке первой половины II в. н. э. на карте Кл. Птолемея (галинды — судины — ставаны — аланы) на том же пути, причем территориально эсты приблизительно соответствуют галиндам и судинам (Браун 1899), венеты — ставанам, а герулы и частично готы — аланам. Соответствие эстов галиндам и судинам и венетов ставанам носит, вероятно, не только территориальный, но и этнический характер.

III. Об истоках и территории корчакской (венето-славенской) культуры фазы 0 (IV в.)

Как мною отмечалось в докладах 1970–1971 гг. и в статьях 1974–1976 гг., наиболее точным археологическим соответствием вычисляемой по данным Иордана территории венетов IV в. являлось — на время написания этих статей — белое пятно на археологической карте III–V вв., которое я сначала назвал «зоной археологической пустоты» («die Zone der „archeologischen Hiatus“» — Mačinskij 1974: 68–69), затем, осторожнее, — «зоной археологической трудноуловимости» (Мачинский 1976, Мачинский, Тиханова 1976). М. Б. Щукин, совпадая в этом с И. Вернером (Werner 1981: 695–696: «weißen Flecke») предпочитает наименование «полесское белое пятно» (Щукин 1997: 131), которое устраивает и меня. В настоящее время полесское белое пятно III–V вв., синхронное в основном черняховской культуре, начинает заполняться отдельными памятниками второй половины IV–V в., но для более раннего времени (III — первая половина IV в.) оно пока так и остается белым пятном (в центре которого, однако, имеются готские могильники III–IV вв. и поселения типа Курадово конца I — начала III в.). Более того, полесское белое пятно III–IV вв. является лишь сокращенным продолжением белого пятна, которое образовалось после прекращения уловимого существования милоградской культуры в начале III в. до н. э. и охватывало Восточное Полесье и земли к югу от него.

Мною было высказано основанное на сопоставлении данных Иордана о венетах с археологической реальностью полесского белого пятна и поддержанное позднее М. Б. Щукиным предположение о том, что «в III–IV вв. основная масса славян существует где-то в бассейне Припяти и Тетерева, а также, возможно, в Верхнем Понеманье и Поднепровье» (Мачинский 1976: 99). Ныне это предположение блистательно подтверждается данными археологии, полнее всего суммированными и убедительно проанализированными И. О. Гавритухиным (Гавритухин 1997; 2000; 2003), а для более раннего времени конца I — начала III в. — и В. Г. Белевцом (2007а; 2008).

В своей проблемной статье «Начало великого славянского расселения на юг и запад» И. О. Гавритухин на основании тщательного анализа форм керамики и всего вещевого материала выделяет древнейшие памятники пражской славенской культуры, на которых обнаружен вещевой комплекс начальной «фазы 0» по его классификации (Гавритухин 2000: рис. 1), а затем определяет ареал, в котором «следует искать зону формирования ядра пражской культуры» (Гавритухин 2000: 82, 83; рис. 5д; 2009).

Этот очерченный на карте ареал в точности соответствует центральной и южной части той «зоны археологической трудноуловимости» или полесского белого пятна, которую я выделил некогда как область, где проживала «в III–IV вв. основная масса славян», имея в виду венетов Иордана, известных позднее под именем склавенов и антов. А фраза Гавритухина о том, что «западная, северная и восточная границы искомого ареала пока не ясны», еще более сближает размеры и очертания его «искомого ареала» с моей давно найденной «зоной», которая именно на северо-западе, севере и востоке несколько выходит за пределы «ареала» Гавритухина[149]. А поскольку я исходил в первую очередь из письменных источников (Иордан и др.), то налицо блистательное подтверждение их показаний данными археологии, причем не негативными, как у меня в прошлом (отсутствие памятников, которые должны быть найдены), а позитивными (найденные памятники ожидаемого облика). К сожалению, никакой ссылки на работы Д. А. Мачинского и М. Б. Щукина в этой статье у Гавритухина нет, хотя здесь мы имеем дело с редким случаем совпадения данных истории и археологии.

В целом приходится констатировать, что невнимание И. О. Гавритухина к письменным источникам, данным языкознания и работам своих предшественников ведет и к неточности в самой постановке проблемы, и к упущению ряда напрашивающихся сопоставлений, продуктивных для реконструкции этнокультурной и политической ситуации в середине — второй половине IV в. в изучаемом регионе[150].

Отмеченные упущения слегка ослабляют исследование И. О. Гавритухина, в целом, на мой взгляд, правильно ставящего проблему «славянской прародины» и «великого славянского расселения» и намечающего ее разрешение на базе тщательного анализа не слишком выразительного археологического материала.

Строго говоря, нет прямых письменных свидетельств о том, что этноним *slavēne как самоназвание существовал в IV в., когда и начинается, судя по всему, расселение из полесского белого пятна славеноязычных носителей корчакско-пражской культуры (предпочитаю это название по группе памятников у с. Корчак на Житомирщине, где представлена фаза 0 этой культуры, датируемая второй половиной IV в., названию «пражская культура»: поблизости от Праги нет славенских памятников ранее VI в.). Впрочем, опираясь на другие данные (см. ниже), я убежден, что самоназвание *slavēne или *slavāne уже существовало не позднее начала II в.

Фаза 0 датируется IV в. (Гавритухин 2000) или, уточненно, «около второй половины IV в.» (Гавритухин 2003: 133), т. е. ранний этап корчакско-пражской культуры не только соответствует венетам Иордана, но и хронологически совпадает с первым зафиксированным событием истории славен, выступающих под именем венетов (Mačinskij 1974), — их войной с готами и последующим подчинением последним в пределах 340–375 гг. Ни это поразительное совпадение, ни то, что эта группа славеноязычного (судя по всему) населения называлась соседями-германцами именем «венеты», И. О. Гавритухин опять-таки не отмечает. А ведь немаловажно, что древнейшая венето-славенская археологическая культура кристаллизуется именно в эпоху интенсивного взаимодействия ее создателей и носителей с готами. (Вопрос о соотношении этнонимов Venethi и Anti будет затронут далее, в другом разделе статьи.)

Итак, на данный момент достоверная история славянства, по данным и письменных источников, и археологии, начинается с середины IV в., и ее начало характеризуется двумя компонентами: интенсивным контактом с германским миром и предшествующей во времени «зоной трудноуловимости», которая наблюдается как в археологическом материале, так и в свидетельствах античных авторов. Естественно, что пустота, предшествующая древнейшей фазе 0 корчакской культуры, является относительной и постепенно будет хотя бы отчасти заполнена археологическими памятниками. Однако ее наличие на данный момент, возможно, говорит о каких-то трудноуловимых, нестабильных формах жизни в «зоне трудноуловимости» в период III — первой половины IV в., после вторжения готов. В плане ее истоков взгляд естественно обращается к полесскому варианту зарубинецкой культуры, конец которого, выражающийся ярче всего в прекращении функционирования могильников в третьей четверти I в. н. э. (обоснование даты — в другом разделе), вряд ли все же означает полное исчезновение из Полесья оставившего его населения.

Таким образом, один возможный этнокультурный компонент, предположительно участвовавший в возникновении корчакско-пражской культуры, — это зарубинецкая культура Полесья II в. до н. э. — середины I в. н. э. и отдельные ее элементы, сохранявшиеся позднее, на что я давно обращал внимание (Мачинский 1976: 94). Но этот компонент никак не может быть основным, определяющим этническое лицо носителей корчакско-пражской культуры. И для этого существуют три взаимосвязанные причины.

1. Классическая зарубинецкая культура Полесья и Среднего Поднепровья (II в. до н. э. — середина I в. н. э.) и поенештская культура междуречья Серета и Днестра, входящие (особенно явственно на раннем этапе) в зарубинецко-поенештскую культурную общность, убедительно соотносятся с этносом, именуемым в письменных источниках (Страбон, Плиний Старший, Тацит, Кл. Птолемей, Певтингерова карта) бастарнами и певкинами (Мачинский 1966а; Мачинский, Тиханова 1976: 72–76; Щукин 1993; 1994а: 116–119; 1997: 113–114; Абезгауз, Еременко и др. 1992; Еременко 1997); исключение составляют, возможно, верхнеднепровские варианты зарубинецкой культуры, находящиеся на территории, не освещенной достаточно убедительно письменными свидетельствами. Германоязычность бастарнов-певкинов достаточно хорошо документируется источниками (Страбон, Плиний Старший, Тацит), хотя можно предполагать, что на раннем этапе в их составе была и какая-то другая индоевропейская этногруппа или же их язык, родственный германскому, имел черты, сближающие его с индоевропейскими языками кельто-иллирийского круга (Liv. XL. 57, 8–9; XLIV. 26; Мачинский 1973а). В любом случае бастарны-певкины определенно отличаются и Иорданом, и другими (Тацит, Кл. Птолемей, Певтингеровы таблицы) от венетов-венедов, и даже, в известной мере, противопоставляются им.

2. Даже если не акцентировать несомненную соотнесенность зарубинецкой культуры Полесья (и всей зарубинецко-поянештской общности) с бастарнами, остается археологическая реальность, состоящая в том, что все основные компоненты ранней зарубинецкой культуры Полесья и Среднего Поднепровья, а также поенештской культуры, входящей в зарубинецко-поенештскую общность, имеют истоки на западе, в поморской культуре, сложившейся на территории Польши, и в Jastorf-Kultur Северной Германии, являвшейся со второй половины VI в. до н. э., как полагают, ядром формирующейся германской этноязыковой общности. Лишь отдельные элементы (например, фибулы с треугольной спинкой) имеют истоки на юго-западе, на Балканском полуострове, и хорошо увязываются с походами бастарнов в этом направлении в 179–168 гг. до н. э. (Мачинский, Тиханова 1976: 74; Каспарова 1977; 1978).

3. При этом данные лингвистики, палеоботаники, палеоихтиологии и климатологии безусловно свидетельствуют о том, что область сложения славянства лежала к востоку от Западного Буга. Западной границей возможной славянской прародины является знаменитая «буковая граница» — восточная граница распространения бука, идущая от побережья Балтики между устьем Вислы и Кенигсбергом, пересекающая Западный Буг в его нижнем и верхнем течении, выходящая на среднее течение Днестра и поворачивающая на запад к Карпатам несколько южнее Кишинева. Неподалеку от восточной границы распространения бука проходят и восточные рубежи произрастания ряда других центральноевропейских деревьев и иных растений, названия коих отсутствовали в общесла-вянском до великого расселения словен и были заимствованы им в процессе миграции на запад из германских и иных языков. Все виды деревь-ев, произрастающие восточнее этих рубежей, между Западным Бугом и Днепром, имеют в славянских языках исконные наименования. Буковая граница установлена давно (Rostafiński 1908; Moszyński 1925; 1957; 1962; Ulaszyn 1959) и никем всерьез не опровергнута; в частности, ее рассматривал как один из аргументов в пользу восточноевропейской прародины славянства замечательный польский археолог и историк К. Годловский (Godłowski 1979).

Попытки некоторых ученых поставить под сомнение значение «буковой границы» на основании того, что в древности ареалы различных деревьев, названия коих были заимствованы славянами западнее Западного Буга у германцев и иных этносов, могли быть иными, чем в современности, наивны и тенденциозны[151]. Данные палеоклиматологии убедительно показывают, что в I–IV вв. климат в Центральной и Восточной Европе был даже несколько теплее, чем в современности, и, таким образом, восточная граница ареалов бука, тиса и ряда других растений (названия коих отсутствуют в общеславянском и были заимствованы из других языков) могла пролегать лишь еще северо-восточнее, чем ныне, что отодвигает прародину славянства еще далее на восток. Сама «буковая граница» (от Кенигсберга на Кишинев) имеет глубокие географо-климатические основания, отделяя территорию «Европейского полуострова», окруженного незамерзающими морями, от монолитной континентальной «Европейской Скифии», продуваемой зимой холодными северо-восточными и восточными ветрами, достигающими Карпат (Мачинский 1988).

По данным языкознания, прародина славян не включала в себя морского побережья (Балтика), степей и гор (Карпаты). Из новых аргументов, вводимых в научный оборот и уточняющих местоположение славянской прародины, наибольшее значение имеют работы В. Т. Коломиец (1978; 1983), установившей, что праславянские названия пресноводных рыб, общие для всех или почти всех славянских языков, указывают на довольно ограниченную территорию, где эта номенклатура могла сформироваться — на территорию к западу от Днепра и Березины и к северу от Припяти, т. е. на бассейн Немана и Западной Двины. Результаты этих исследований имеют особенное значение для выявления того основного этнокультурного северного компонента, который, трансформируясь, участвовал в создании ранней корчакско-пражской культуры.

Таким образом, некие остаточные проявления зарубинецкой культуры Полесья в памятниках бассейна Припяти (и на части Подляшья и Мазовии) после середины I в. н. э. (а также, возможно, традиции зарубинецкой культуры в синхронных памятниках Среднего Днепра) — это весьма вероятный, но не этноопределяющий компонент ранней корчакско-пражской культуры. На другой компонент я также указывал давно и неоднократно (Мачинский 1973; 1976; 1981). Это лесные культуры севернее Полесья, и в первую очередь культура поздней штрихованной керамики, пережившая существенную трансформацию при ее предполагаемой миграции на юг во второй половине I — первой половине III в. Мною была отмечена ее высоковероятная соотнесенность с частью венетов Тацита и со ставанами Кл. Птолемея. Я уже пытался обратить внимание на позднейшие памятники культуры штрихованной керамики, в керамическом комплексе и отдельных чертах которых мне виделись признаки (иногда малоубедительные) трансформации, ведущей к сложению славенской корчакско-пражской культуры (Мачинский 1981; 1989б). Мои наблюдения и идеи были подхвачены и аргументированно развиты Вас. А. Булкиным (1993) и отчасти М. Б. Щукиным и Г. С. Лебедевым. Ныне добавлю, что территория культуры поздней щтрихованной керамики (середина I в. до н. э. — первая половина III в. н. э.) почти совпадает с прародиной славен, реконструируемой по работам В. Т. Коломиец.

И вот теперь И. О. Гавритухин спустя 20–25 лет приходит к той же идее. Наконец-то на юге ареала этой культуры обнаружено «городище Ивань, где прослежено ее взаимодействие с традициями зарубинецкого круга». Возникает предположение, что «зарубинецкий компонент является здесь частью местного набора культуры штрихованной керамики» и что этот компонент можно расценивать «как типологически переходный от зарубинецкой „классики“ Полесья к очерченному выше „протопражскому“ керамическому набору». В итоге И. О. Гавритухин заключает: «Северополесские материалы позволяют <…> ставить вопрос о роли контактной зоны культуры штрихованной керамики и зарубинецкой или позднезарубинецкой в процессе формирования пражской культуры» (Гавритухин 2003: 135–136).

Примерно об этом я и писал в 1976, 1981, 1989 гг. Полагаю, что если в формировании керамического комплекса корчакско-пражской культуры (относящегося, вероятно, к женской субкультуре) определенную роль могли сыграть горшки зарубинецкой традиции, то в других областях культуры, в общем ее «лесном облике» (Щукин 1997: 131, 132) и, главное, в языке ее носителей, преобладало воздействие «штриховиков», а возможно, и других выходцев с севера — «балто-праславян» (?), двигавшихся на юг и вбиравших в себя германоязычные и ираноязычные этниче-ские компоненты.

Та «зона археологической трудноуловимости», из которой в середине IV в. возникает «искомый ареал» древнейших памятников корчакско-пражской культуры по Гавритухину (соответствующих венетам Иордана времен Херманарика), прослеживалась до недавнего времени в одних и тех же границах с третьей четверти I в. н. э., после исчезновения классической зарубинецкой культуры Полесья. Однако подобная же зона археологической трудноуловимости, только меньших размеров, обнаруживается и ранее, во II в. до н. э. — середине I в. н. э., между полесским, среднеднепровским и верхнеднепровским локальными вариантами зарубинецкой культуры. Территория этой меньшей и древнейшей зоны была занята в VII–III вв. до н. э. центральной частью милоградской культуры, исчезающей, по мнению В. Е. Еременко, еще до появления зарубинецкой культуры. Однако имеются отдельные наблюдения, говорящие за то, что милоградская культура могла продолжать свое существование и позднее, вплоть до середины I в. н. э. (Мачинский 1967; Щукин 1994а: 111–112). На данный момент неясно, какой этнос обитал во II в. до н. э. — середине I в. н. э. в этой «малой зоне», центр которой поражен последствиями Чернобыльской катастрофы, и какие археологические памятники оставлены им. И навряд ли ситуация прояснится в ближайшие десятилетия. Думается все же, что не следует целиком сбрасывать со счетов в поисках предков славян и то население, которое оставило милоградскую культуру, и потомков этого населения, о чем я некогда уже писал (Мачинский 1966б).

IV. О времени формирования и этнолингвистической атрибуции зарубинецко-поенештской культурной общности и собственно зарубинецкой культуры

Этот раздел — вставной и несколько нарушающий логику построения всей работы. Однако поскольку в предыдущем разделе была затронута тема этнической атрибуции ЗК, а в археологической литературе уже господствует мнение о славянстве всех памятников, некорректно называемых «постзарубинецкими» или «позднезарубинецкими», что чревато грядущим признанием славянства и самой ЗК, то необходимо именно здесь и сейчас напомнить о некоторых основополагающих фактах и не дать вновь образоваться в этом месте «нарыву лжеславянофильства» — национальной болезни русской и украинской исторической науки, для более позднего времени перерастающей в России в «лжерусофильство».

Вначале коснусь одного давнего поучительного эпизода из истории изучения означенной темы.

Об истории одного открытия[152]

В своем фундаментальном классическом труде «На рубеже эр» М. Б. Щукин отмечает, что Д. А. Мачинский (Мачинский 1966а) «предположил», что именно во время походов бастарнов на Балканский полуостров в 182–168 гг. до н. э. (описанных Титом Ливием) произошло сложение культуры поенешти-лукашевка (входящей в зарубинецко-поенештскую общность), и далее пишет: «Но в его распоряжении было еще мало археологического материала, подтверждающего эту мысль. Такие материалы собрала К. В. Каспарова (Каспарова 1978). <…> Этнографической особенностью носителей зарубинецкой культуры были <…> „зарубинецкие“ <…> фибулы с треугольным щитком. <…> К. В. Каспаровой удалось найти прототипы этой формы в „копьевидных“ фибулах… Балканского полуострова <…>. Идея Д. А. Мачинского в результате работ К. В. Каспаровой обрела плоть» (Щукин 1994а: 117).

К сожалению, Марк Борисович запамятовал то, что я довел до его сведения еще в 1978 г., после появления соответствующих статей К. В. Каспаровой. Тогда он в целом согласился со мной, написав мне сохранившееся письмо. Кратко напоминаю суть того, что рассказал ему.

В 1966 г. А. К. Амброз обратил внимание на сходство «зарубинецких» фибул с фибулами Югославии с треугольным щитком, заключив, однако, что «для суждения о соотношении рассмотренных фибул с зарубинецкими пока нет данных». При этом он картировал известные ему находки этих фибул на северо-западе Балканского полуострова (Амброз 1966: 18–19; табл. 18, 3). В том же 1966 г. я не «предположил», что культура поенешти связана с бастарнами, а безоговорочно соотнес ее с ними (Мачинский 1966а: 95). В 1967 г. я написал статью «Корчеватовский могильник и хронология зарубинецкой культуры Среднего Поднепровья», хранящуюся ныне в моем архиве. В этой статье я указал, что, в отличие от А. К. Амброза, считаю, что «„зарубинецкая“ фибула не является, как считалось до сих пор, изолированной формой <…>, так как на Балканском полуострове существует <…> фибула <…> аналогичная „зарубинецкой“, причем ранние ее варианты <…> датируются II в. до н. э.». Я настаивал, что это сходство не случайно, а обусловлено прямыми связями между всей зарубинецкой культурой и Подунавьем, что «при датировке наших фибул нужно учитывать хронологию их южных „близнецов“» и относить сложение зарубинецкой культуры ко II в. до н. э. При этом я ссылался на работы, посвященные археологии Северо-Западных Балкан, в том числе на раскопки некрополя в Езерине, давшие наиболее ранние на тот момент образцы таких фибул (Мачинский 1967: 29, рукопись). Из-за некоторых обстоятельств я не отдал тогда эту статью в печать.

В отличие от А. К. Амброза и К. В. Каспаровой (до 1974 г.) я никогда не ограничивал сложение зарубинецкой культуры началом I в. до н. э., а начиная с работ 1965 г. относил его ко второй половине II в. до н. э. или к концу II в. до н. э., а в 1973 г., опираясь на этнокарту Страбона, я определенно признавал бастарнами население, оставившее группу поенешти и зарубинецкие памятники южной части Среднего Поднепровья и среднего Ю. Буга (Мачинский 1965а; 1965б; 1966а; 1973а). Я всегда подчеркивал особую близость группы поенешти с зарубинецкой культурой, особенно с зарубинецкой культурой Полесья на раннем этапе, и ввел общее для них обозначение «зарубинецкая культурная общность» (Мачинский 1973а; 1976), позднее замененное М. Б. Щукиным на зарубинецко-поенештскую общность.

В отличие от меня, К. В. Каспарова (до 1974 г.), следуя за А. К. Амброзом, датировала возникновение зарубинецкой культуры началом I в. до н. э., никогда не придавала никакого значения балканским аналогам «зарубинецких» фибул и не упоминала о походах бастарнов на Балканы в 182–168 гг. до н. э.

В январе — феврале 1974 г. я передал в редакцию «Археологического сборника Государственного Эрмитажа» (АСГЭ) мою написанную в 1967 г. и хранящуюся в моем архиве статью, где обращается внимание на решающее значение балканских аналогов «зарубинецких» фибул для определения хронологии и культурного облика зарубинецкой культуры. Статья должна была пойти в АСГЭ № 18. До этого ряд моих статей печатался и принимался в АСГЭ (№ 13, 1971 г.; № 15, 1973 г.; № 16, 1974 г.; № 17, 1976 г.), и никогда я не слышал о каких-либо внутренних рецензиях на них. На этот раз заведующая ОИПК ГЭ Г. И. Смирнова передала мою статью на рецензию К. В. Каспаровой, с которой ее связывали очень тесные отношения, и та дала отрицательный отзыв, исключающий возможность публикации статьи. Об этом мне сообщила Г. И. Смирнова, а сама К. В. Каспарова не сказала мне ни слова и избегала встреч со мной. А в 1977 г. в АСГЭ № 18 появилась статья Каспаровой «О фибулах зарубинецкого типа», где она приводит все упомянутые мной балканские аналогии, добавляя к ним еще ряд памятников, частично опубликованных уже после моей машинописной статьи 1967 г., и предполагает, что ранние «зарубинецкие» фибулы можно датировать не позднее середины II в. до н. э. Ссылаясь на другую мою статью (Мачинский 1973а), К. В. Каспарова сообщает: «В рассказах античных писателей о походах бастарнов в 179–168 гг. до н. э. через Дунай <…> упоминается кельто-иллирийское племя скордисков», с которым она и связывает некоторые пункты, где были найдены «копьевидные» фибулы (Каспарова 1977). Никаких «рассказов античных писателей» об этих походах и о союзе бастарнов и скордисков не существует, а есть уникальное подробное описание их в «Истории» Тита Ливия, проанализированное в моих статьях. Просто до этой работы К. В. Каспарова никогда не привлекала письменные источники для понимания сути зарубинецкой культуры и ознакомилась с ними лишь по моим статьям. Об этнической атрибуции зарубинецкой культуры К. В. Каспарова осторожно пишет лишь следующее: «Как известно, с именем бастарнов связываются памятники типа Поянешты-Лукашевка, некоторая близость которых к зарубинецкой культуре несомненна» (Каспарова 1977: 76). К несомненным достоинствам этой полезной статьи следует отнести скрупулезно собранные сведения о большом количестве местонахождений «копьевидных» фибул и точное их картирование.

Вот эту-то статью М. Б. Щукин (неточно датируя ее 1978 г.) и считал поворотным моментом в этнической атрибуции зарубинецкой культуры как культуры бастарнов.

Вслед за этой статьей сразу вышла другая, где К. В. Каспарова подробно и убедительно рассматривает все фибулы и другие вещи зарубинецкой культуры, имеющие балканское происхождение, и чуть смелее, хотя без достаточной определенности, подходит к вопросу о ее этническом лице: «Юго-западные связи зарубинецкой культуры, наблюдаемые по археологическому материалу и подтверждаемые письменными источниками именно в период ее формирования, в начале — середине II в. до н. э., позволяют предполагать, что бастарны должны были играть здесь существенную роль». Безусловно бастарнской она считает лишь культуру поенешти-лукашевка (Каспарова 1978).

Позднее принадлежность зарубинецкой культуры и зарубинецко-поенештской общности бастарнам была доказана прежде всего работами В. Е. Еременко и М. Б. Щукина. Но М. Б. Щукин и обычно очень внимательный В. Е. Еременко не заметили (или забыли), что, предугадывая вышеописанное развитие событий, я уже в 1976 г. (Мачинский, Тиханова 1976: 74), за год до первой статьи Каспаровой, резюмируя свою статью 1967 г., указал на балканские аналогии и кратко, но доходчиво объяснил, что они доказывают участие населения, оставившего зарубинецкую культуру, в походах бастарнов на Балканы и позволяют датировать ее сложение серединой II в. до н. э. Так что (перифразируя М. Б. Щукина) «плоть» для своей «идеи» я «обрел» сам, а уж потом другие использовали и идею, и плоть по своему усмотрению.

Впрочем, все сложилось, в некотором роде, весьма неплохо для науки. Отдавая в 1974 г. свою статью 1967 г. в АСГЭ, я не собирался больше заниматься ни зарубинецкой культурой, ни зарубинецко-поенештской общностью, а начиная с 1971 г. переключился на другие темы. А К. В. Каспарова, до 1974 г. следовавшая в изучении зарубинецкой культуры в фарватере Ю. В. Кухаренко и А. К. Амброза, начиная со статей 1977–1978 гг. превращается в того самостоятельного исследователя, который делает ряд основополагающих наблюдений о зарождении, развитии и угасании этой культуры, и ее насыщенные скрупулезно проанализированным материалом статьи представляют несомненно новый этап в изучении зарубинецкой культуры и ее взаимосвязей с другими культурами. Общение и дискуссии с К. В. Каспаровой несомненно способствовали формированию талантливого исследователя проблем зарубинецкой культуры и других культур Восточной Европы В. Е. Еременко, считавшего себя продолжателем методов исследования К. В. Каспаровой (а также М. Б. Щукина и Д. А. Мачинского) (Еременко 2000а: 15).

Далее, обосновывая свои представления (сложившиеся после вторичного анализа источников) о времени возникновения и изчезновения классической зарубинецкой культуры и всей зарубинецко-поенештской общности, об их этнолингвистической атрибуции и их месте в истории «Европейской Скифии»[153], я коснусь четырех тем:

1. Основные истоки зарубинецкой культуры и зарубинецко-поенештской общности.

2. Формирование зарубинецкой культуры и зарубинецко-поенештской общности (исторический контекст, время и территория).

3. Бастарны как доминирующий этнос в составе создателей и носителей классической зарубинецкой культуры (не позднее 50–70-х гг. н. э.) и зарубинецко-поенештской общности.

4. Германское ядро бастарнов.

В связи с этими темами бегло затрону проблему конца классической зарубинецкой культуры.

Великий П. Райнеке первым определенно и не без оснований высказался за генетическое родство зарубинецкой культуры Среднего Поднепровья с археологическими памятниками германцев, преимущественно в Ангальт-Цербсте (Reinecke 1902), которые позднее были включены в ясторф-культуру, названную в 1950 г. в Reinecke-Festschrift даже «die Jastorf-Zivilisation» (Schwantes 1950). Что касается версии о генетической связи поморской и зарубинецкой культур, то «первым ее в несколько различных версиях выдвинули Ю. В. Кухаренко (1960) и Д. А. Мачинский (1966б), развивала К. В. Каспарова (1972; 1978)» (Щукин 1994а: 113). Обоснованность их наблюдений признавал такой уникальный исследователь, как М. Б. Щукин, развивает их с помошью новых аргументов С. П. Пачкова (1992; 2000; 2006), учитывают и другие, хотя и не решаясь определенно высказаться в пользу ясторфа или поморской культуры в вопросе сложения зарубинецой культуры. Повторять эти наблюдения и аргументы не вижу смысла.

Единственный якобы серьезный аргумент против этой гипотезы — это хронологическая лакуна между поздней поморской и ранними пшеворской и зарубинецкой культурами, выявленная в основном по типологии и хронологии фибул и составляющая около 80–100 лет. На реальности этой лакуны особенно страстно настаивает В. Е. Еременко — как в своей диссертации 1990 г., так и в работах, написанных позднее на ее базе (Еременко 1990; 1997; 2000а). Но… Во-первых, ни Д. А. Мачинский в 1965 г., ни Т. Домбровска в 1988 г. не выражали сомнения в том, что часть «поморцев» вошла в состав «пшеворцев», а не «зарубинцев». Во-вторых, выявление лакуны в основном по фибулам — дело зыбкое. На памятниках поздней поморской культуры на территории Польши до 1970-х гг. была найдена чуть ли не единственная ранняя духцовская фибула (не позже 320 г. до н. э.?), и значит, на ней одной держалась лакуна, отделяющая поморскую культуру от пшеворской (которая начинается с длинных фибул типов A и B по Ю. Костшевскому). В Западной Украине и Юго-Западной Белоруссии подобных духцовских найдено на поморских памятниках несколько (по Западному Бугу и в непосредственно прилегающих к нему районах), и они более чем на сто лет древнее ранних зарубинецких (фибулы B и несколько среднелатенских «украшенных»)[154]. В-третьих, на поморских памятниках Польши к 1980-м гг. найдены и фибулы А и одна В, так что там эта лакуна ликвидирована. Территория же к востоку от поречья Западного Буга археологически исследована много хуже, чем Польша. В-четвертых, в период потрясений, миграций и трансформаций археологические памятники, соответствующие этим процессам, выявляются с трудом. В-пятых, убедительная преемственность между поморской зарубинецкой культурой выявляется по ряду типов керамической посуды и чертам погребального обряда, так что «фибульная лакуна» не играет решающей роли.

С другой стороны, наличие в зарубинецкой и поенештской культуре ясторфских черт, выявленных изначально П. Райнеке и много позднее Р. Хахманном, К. Такенбергом, Д. А. Мачинским, М. Бабешем, К. В. Каспаровой, В. Е. Еременко и др., также несомненно. Однако, взвесив на весах фактологии и логики эти два основных компонента зарубинецкой культуры и принимая во внимание некоторые исследования 1990–2000-х гг. (Пачкова 1992; 2000; 2006 и др. работы), в отношении в первую очередь зарубинецкой культуры Полесья, а также, с осторожностью, и зарубинецкой культуры Среднего Днепра, я, как и прежде, отдаю предпочтение поморскому компоненту.

По-прежнему не вижу оснований сомневаться в реальности существования зарубинецко-поенештской общности и в продуктивности этого термина. Признали ее реальность только М. А. Тиханова, М. Б. Щукин, В. Е. Еременко, и иногда склонялась к этому К. В. Каспарова. Более того, я по-прежнему (Мачинский 1966б) не могу не видеть, что особая близость наблюдается между среднеднепровским и полесским вариантами зарубинецкой культуры и что называться таковой в строгом смысле должна была бы только эта общность. На раннем этапе существования всех четырех вариантов зарубинецко-поенештской общности поенештский более близок к полесскому и среднеднепровскому, чем верхнеднепровский, а посему дает бо́льшие основания для включения его в упомянутую общность.

Вопрос о соотношении поморской культуры с культурой поенешти, вопреки доминирующему мнению, не снят до сих пор. Новые убедительные наблюдения в пользу наличия поморских черт в культуре поенешти сделала С. П. Пачкова (2006). Р. Хахманн, обратив внимание на сходство металлических изделий могильника Поенешти и могильников на Средней Эльбе, связал происхождение оставивших его людей с этим вариантом ясторф-культуры (Hachmann 1957). Возражая ему, я настаивал на бо́льшем сходстве культуры поенешти с группой памятников в Нижней Лужице и в Нижней Силезии западнее Одера (могильники Губин, Нове Мястечко, Солники, Денквиц), позднее названных «губинской группой». Я отмечал, что часть территории этой группы на левобережье Одера в предшествующее время была занята поморской культурой, и видел явные признаки ее участия в формировании не столько губинской группы, сколько культуры древнейшего этапа могильника Поенешти. «Создается странное положение: раскопанные в далекой Молдавии погребения являются связующим звеном между среднелатенскими и позднелатенскими памятниками Силезии (имеется в виду Левобережная Силезия. — Д. М.), звеном, которое на территории Силезии пока не обнаружено <…>. Это звено <…> является реальностью и несомненно еще будет найдено» (Мачинский 1966а: 93). Отмечу, что один из двух крупнейших могильников губинской группы — Доманевице — начинался как поморский могильник (мюнзингенская фибула с лицевой урной в погребении 50; широкая дата духцовско-мюнзингенского горизонта — 380–260-е гг. до н. э., по М. Б. Щукину). Считается, что продолжался могильник как ясторфский, а затем на базе ясторфа как губинский. Но не установлена поздняя дата поморских погребений Доманевице, поэтому нельзя исключить и «поморского» вклада в формирование губинского горизонта могильника.

Но самое интересное выявляется при анализе материалов могильника Поенешти. Рассмотрим всего две категории вещей, имеющих решающее значение для выяснения истоков и времени сложения культуры поенешти. Это сосуды с широким округлым туловом и высокой сужающейся горловиной, отделенной от тулова круговым уступом, и фибулы среднелатенской схемы с двумя-тремя шариками на ножке и спинке.

Т. Домбровская с полным основанием считает подобные описанным сосуды поморскими, показывает, что это единственный тип посуды, унаследованный пшеворской культурой от поморской, и включает его в число форм древнейшей фазы А1 пшевора (Dąbrowska 1988: tabl. I, 7). От этих фактов обычно отмахиваются утверждением, что подобные сосуды являются общим «лужицким наследием» и встречаются в ясторфе. Это верно только для раннего ясторфа, а для периода около IV–III вв. до н. э. в ясторфе подобные сосуды отсутствуют, будучи чуждыми всей стилистике ясторфской посуды. Мне известен лишь один такой сосуд из могильника Каммер, т. е. на востоке территории ясторфа, что можно объяснить какими-то контактами с «поморцами». Показательно, что С. В. Пачкова, приводя в таблицах многочисленные образцы типичной ясторфской посуды, в том числе и аналогичной зарубинецкой, не нашла ни одного сосуда рассматриваемого типа, зато обнаружила и воспроизвела на таблицах ряд подобных сосудов поморской культуры и нашла им «зарубинецкие» аналоги (Пачкова 2006). В поморской культуре этого же времени, особенно бассейна Среднего Одера, такие сосуды постоянно используются как урны, обычно прикрытые слабопрофилированными мисками. Отмечу, что, наряду с ними, используются как урны кубки с ленточной ручкой.[155]

В. Е. Еременко с присущей ему методической изощренностью разбил на последовательные фазы захоронения могильников Поенешти и Лукашевка, почему-то ни разу не упомянув, что подобную работу проделал до него я и пришел к похожим, но более достоверным результатам (Мачинский 1966а). Он лишь упомянул, что «К. Такенберг и Д. А. Мачинский, а вслед за ними М. Бабеш связали с ясторфской культурой происхождение памятников Поенешти-Лукашевка», что неверно, поскольку я не выводил культуру поенешти напрямую только из ясторфа (Еременко 1997: 105–120).

Моя статья по не зависящим от меня причинам не была снабжена корреляционными таблицами и картами горизонтальной стратиграфии, которые, однако, лежали передо мной при написании ее, но на словесном уровне результаты моей работы выражены весьма точно и понятно. Наибольшее совпадение[156] результатов исследования наблюдается у меня и В. Е. Еременко в выделении древнейших погребений могильника. Только у последнего эти четыре погребения рассматриваются как замкнутая древнейшая фаза, резко отделенная от второй фазы сменой почти всех типов вещей и деталей погребального обряда. Это позволяло В. Е. Еременко, привлекая аналогичные второй фазе ранние погребения Лукашевки, постулировать новый импульс в развитии культуры и могильника, связанный с приходом новых групп населения. Я же выделял те же четыре погребения (№ 3, 105, 147, 339) как наиболее четко выявляемое ядро древнейшего периода, в который, однако, входят по датирующим вещам и горизонтальной стратиграфии и другие погребения (№ 48, 99, 121, 152, 153, 340). Ни одно из этих погребений В. Е. Еременко не включил в свою корреляционную таблицу и не обозначил на карте горизонтальной стратиграфии; в результате у неискушенного читателя и создается впечатление о резком различии фазы 1 и фазы 2, после чего можно свободно постулировать новый культурный импульс и появление новых мигрантов. При этом В. Е. Еременко был отлично знаком с моей статьей, но избегнул полемики, создав свою, не отвечающую реальности, картину. На самом деле выясняется, что многие ведущие типы вещей и вариантов погребального обряда, появление которых В. Е. Еременко относит к фазе 2, появились уже на древнейшем этапе функционирования могильника (фаза 1, по В. Е. Еременко), в материалах которого наблюдаются две хронологические группы погребений, а не три фазы, по Еременко. Однако «между двумя хронологическими группами нет резкой грани, и многие типы вещей, найденных в захоронениях, бытовали в течение всего времени использования могильника» (Мачинский 1966а: 85; а также 83–86).

Захоронения первой фазы Еременко и ядра древнейшего периода Мачинского выделяются по сочетанию двух типов вещей: «среднелатенских» фибул с шариками и урн «поморского типа» с широким округлым туловом с наибольшей шириной чуть ниже середины высоты сосуда и с сужающейся кверху горловиной без венчика, отделенной от тулова круговым уступом или изломом профиля. В трех из этих четырех погребений достоверно и в одном (№ 3) предположительно обнаружены поясные крючки, в трех — стеклянные бусы с внутренней позолотой античного производства. Две из этих урн, наиболее архаичного вида (сужающаяся горловина, отсутствие орнамента), накрыты мисками архаичной традиции: № 3 — миской с вогнутым краем, № 147 — миской с архаичным профилем, без подграненного венчика и еще не иксовидным ушком. Однако две другие орнаментированные урны с почти вертикальной горловиной (№ 105, 339) накрыты низкими лощеными мисками с граненым венчиком (одна — с иксовидным ушком) — местный вариант подобных мисок, появляющихся в позднепоморском варианте и особенно хорошо представленных в пшеворской культуре, — что обнаруживает знакомство оставивших явно древнейшие погребения с этим новым стилем «столовой» керамики.

Но фибулы с шарами — основной хронологический индикатор ранней группы — встречены еще в трех погребениях, что В. Е. Еременко утаивает: в погребении № 48 вместе с низкой миской описанного типа, в погребении № 121, где высокая лощеная миска с иксовидной ручкой покрыта низкой миской описанного типа, и в погребении № 340, где урной служит высокий стройный кувшин с граненым краем и иксовидной ручкой, накрытый низкой миской; здесь же обнаружены бусы с позолотой, являющиеся, как следует из вышеизложенного, также индикатором древнейшей группы погребений. Иными словами, все типы керамики с граненым венчиком, появляющейся в позднепоморском варианте и представленной в Поенешти (низкая миска, высокая миска, кувшин с ручкой), а также обряд погребения в высокой миске, покрытой низкой, которые, по В. Е. Еременко, появляются (кроме низкой миски) лишь в фазе 2, уже присутствуют в древнейшем периоде могильника. Внутри этого периода можно условно наметить некоторое развитие во времени, но никаких резких изменений, переломов и разных «фаз» не наблюдается. Поскольку сосуды поморской традиции оказались надежным хронологическим индикатором, я условно включал в число ранних погребений и захоронения в кружках с ленточной (а не иксовидной) ручкой, имеющие аналогии в позднепоморских погребениях, особенно — бассейна Одера (№ 99, 152).

Выделяется в могильнике и более поздний пласт погребений, но и здесь говорить о каком-то резком переломе культурной традиции не приходится.

Горизонтальная стратиграфия той части могильника, которую раскопал R. Vulpe, подтверждает намеченую картину. В середине могильника, в отдалении от других погребений, находится древнейшее по ряду признаков погребение № 3 (наиболее архаичные урна и миска, только в нем две фибулы с шариками и золотая серьга; также здесь найдены бусы с позолотой и предположительно — поясной крючок). После этого все древнейшие захоронения производятся на чрезвычайно компактной территории в северо-восточной части северной половины могильника (кроме погребения № 48, которое как бы связывает погребение № 3 с этой компактной группой). Все погребения второго периода размещены в южной половине могильника и в западной части северной половины.

Отмечу, что из четырех погребений в архаичных урнах три содержали две фибулы (в погребении № 147 фибула с шариками сочетается с ранней позднелатенской прямоугольной «типа Каммер»), в трех были позолоченные бусы, в двух (или трех) — поясные крючки, — то есть, вероятно, все эти погребения были женскими. В четырех из пяти остальных погребений, относимых к раннему периоду, этих признаков нет, то есть, возможно, они были мужскими.

Наряду с неорнаментированными урнами архаичной формы (№ 3, 147), в группу древнейших входят орнаментированные урны погребений № 339 и 105. Урна № 339 абсолютно уникальна: на ее горловине размещены как бы четыре керамических питьевых рога, а в нижней части горловины и «рогов» размещена полоса классического меандра. Такой же орнамент имеется на керамике пшеворской культуры позднего латена, начиная с древнейшей ее фазы А1. Сакральный характер орнамента сосуда несомненен. Но особенно важна для дальнейших умозаключений урна погребения № 105, украшенная в нижней половине орнаментом в виде узких полос расчесов — горизонтальной и отходящих от нее вниз слегка изогнутых вправо полос, чуть-чуть не достигающих дна. В. Е. Еременко утверждает, что это типично ясторфский орнамент, но это не так: в ясторфе расчесы другие, только вертикальные, обычно широкие, прямые, идущие вниз из верхней части сосуда, без горизонтальной полосы, да и встречены они на сосудах совершенно иных форм. При этом В. Е. Еременко не указывает на две очевиднейшие аналогии этому сосуду по форме и орнаменту — на сосуды из древнейших погребений зарубинецкого могильника Велемичи I в Полесье — № 108 и 115. В женском погребении № 108 сосуд описанного типа сочетается (как и в погребении № 105 Поенешти) с фибулой с шариками (а также с уникальной лощеной миской на высоком пустотелом поддоне и шариком внутри его). Однако наибольшая близость по форме, пропорциям и орнаменту наблюдается между сосудами из погребений № 105 Поенешти и № 115 из Велемичей I. С другой стороны, сосуд погребения № 108 Велемичей I чрезвычайно близок по форме и пропорциям сосуду из погребения № 10 могильника поморской культуры Головно II, что уже давно отметил Ю. В. Кухаренко (Кухаренко 1960).

Итак, круг аналогий сосудам рассматриваемого типа замкнулся: поморская культура (бассейн Одера) — Поенешти (Молдова) — Велемичи I (Полесье) — поморская культура (Полесье). К сосудам погребений № 108, 115 Велемичей I близок по форме сосуд погребения 67 Велемичей I, только здесь высокая сужающаяся горловина отделена от тулова уже не уступом, а врезной линией. В этом же погребении — высокая миска на поддоне, однако не столь высокая и изысканная, как миска из древнейшего погребения № 108. Поскольку миски на поддоне на приведенных выше основаниях для Велемичей I могут служить индикатором ранних погребений, предполагаю, что к этой же группе хронологически примыкают погребения № 71, 110 Велемичей I, где найдены подобные, но меньшие миски на поддоне. Все эти погребения располагаются в виде компактной группы на небольшом участке в северо-западной части могильника, откуда он позднее разрастается на юг и восток[157].

В Поенешти «сосуды с уступом» вместе с фибулами с шариками на ножке и спинке представляют собой вещи и хронологические индикаторы древнейшего периода жизни могильника. В раскопках R. Vulpe было найдено 4 таких сосуда и 8 фибул с шарами. Такие же сосуды и фибулы найдены и при раскопках могильника Поенешти М. Бабешем, хотя количество их мне пока неизвестно. В зарубинецкой культуре Полесья найдены всего одна подобная фибула и два сосуда («поморско-поенештского типа»?) — в Велемичах I; еще один такой сосуд — из погребения № 36 Отвержичей. По данным С. В. Пачковой, фибула с шариками найдена на памятниках зарубинецкой культуры лишь однажды (Велемичи I, погребение № 108). Е. В. Максимов упоминает еще один фрагмент «бронзовой фибулы среднелатенской схемы с шариком на спине» из перемещенного культурного слоя поселения на холме Юрковица в Киеве (Максимов 2000: 55), на территории зарубинецкой культуры Среднего Днепра.

Однако архаичные «сосуды с уступом» в зарубинецкой культуре Полесья не представляют изолированного явления и не являются импортом, потому что на их базе развивается целая серия сосудов с сужающейся или вертикальной горловиной (иногда с чуть отогнутым венчиком), отделенной от уже более стройного тулова (наибольшая ширина — выше середины сосуда) уступом или, однажды, иным способом. Такой сосуд из погребения № 67 Велемичей I уже был назван. Целая серия подобных «сосудов с уступом» происходит из могильника Отвержичи (использую лишь материалы раскопок Ю. В. Кухаренко и К. В. Каспаровой в 1962–1965 гг.). Перечисляю эти сосуды, совершенно правильно выделенные К. В. Каспаровой в тип I (Каспарова 1969: 140, рис. 7; 8), начиная с самых архаичных: из погребений № 36, 17, 61, 63, 41 и др. Первые три автор раскопок обоснованно относит к первому варианту типа I, явно подчеркивая этим их особую архаичность. И действительно, сосуд из погребения № 36 весьма близок по форме сосудам из погребения № 108 Велемичей I и погребения № 10 Головно II, а сосуд из погребения № 17 — сосудам из погребения № 108 Велемичей I и из погребения № 105 и 147 Поенешти, хотя он уже «стройнее» своих аналогов. Отметим, что три наиболее архаичных сосуда происходят, по К. В. Каспаровой, из женских погребений — № 36, 17 и 61. Принимая во внимание также материалы Поенешти и Велемичей I, отмечаем, что такие архаичные сосуды поморской традиции происходят преимущественно из женских погребений. Подобные сосуды найдены и в других могильниках зарубинецкой культуры Полесья, а также зарубинецкой культуры Среднего Днепра, которой я здесь касаться не буду.

Существенно, что все перечисленные погребения Велемичей I и Отвержичей (кроме погребения № 108 Велемичей I — фибула с шариками) — бесфибульные; здесь отсутствуют и «зарубинецкие», и варианты типа В. В двух погребениях с такими же «сосудами с уступом» в могильнике Воронино — № 14 и 21 — также нет фибул. Это интересно, но требует проверки. В итоге опору для датировки этого древнейшего горизонта зарубинецкой культуры Полесья дают все те же погребения № 108 и 115 могильника Велемичи I. Большие сосуды из этих погребений очень сходны по форме и уникальной орнаментации, а стилистически — просто идентичны, так что эти расположенные рядом погребения могут считаться практически одновременными. В погребении № 115 найдена фибула с двумя шариками (один на ножке, другой на месте прикрепления ножки к спинке), а в погребении № 108 обнаружен обломок кельтского графитованного сосуда.

Фибулы с шариками выступают в основном в LC1b (ок. 225–160 гг. до н. э.), а графитованные сосуды — в LC2 (ок. 170–160 гг. до н. э.)[158]. Сочетание этих вещей при прямолинейном подходе возможно только в 170–160 гг. до н. э., но, зная условность этих границ, правильнее говорить о 180–150 гг. до н. э. Создается впечатление, что эти погребения принадлежали людям, только что пришедшим с юга. Обломок графитованного сосуда оказался в погребении явно не случайно: он был положен как некое напоминание о пребывании на юге, в иной этнокультурной среде, и, возможно, имел некое сакрально-магическое значение. Ближайшие памятники, где встречена графитованная керамика, находятся на Среднем и Верхнем Днестре: это поселение Горошева, раскопанное С. В. Пачковой, и уникальное кельтское (или кельтско-бастарнское?) поселение Бовшев, раскопанное в 1962 г. Л. И. Крушельницкой, где преобладающая кельтская кружальная посуда сочетается с лепной с «хроповатым» туловом и подграненным венчиком (Крушельницька 1964; Крушельницкая 1965; Мачиский 1973а). Уникальная миска на высокой пустотелой ножке из погребения № 115 могильника Велемичи I явно воспроизводит юго-западные кельтские или гетские образцы, но по острым переломам профиля скорее близка подобной, но менее изящной миске на высокой ножке из пшеворского могильника Задовице. Наконец, орнаментация обоих больших сосудов имеет аналогии в Поенешти.

При этом погребения с этими «поморскими» по форме сосудами с орнаментацией, возможно развивающей «ясторфскую» традицию, равно как и погребения в Велемичах I и Отвержичах с сосудами, по форме производными от них, не содержат ни «зарубинецких» фибул, которые, казалось бы, именно в это время должны были быть принесенными бастарнами из их задунайских походов, ни фибул типа В. При этом в верхнеднепровском могильнике Чаплин, ранняя керамика которого не говорит о юго-западных связях, больше, чем где-либо в зарубинецкой культуре, найдено «зарубинецких» фибул якобы древнейшего варианта I по А. К. Амброзу. Это дает материал для размышлений. В Полесье имеем только одну фибулу и два архаичных сосуда, сопоставимых с аналогичными в Поенешти (раскопки R. Vulpe), где они представляют целый хронологический горизонт. (При не учитываемых мной более поздних раскопках М. Бабеша в Поенешти тоже обнаружены сосуды и фибулы этого горизонта.) Фибулы с шариками в Поенешти двух вариантов, а формы сосудов более разнообразны. Из безусловно ранних фибул этого хронологического горизонта в зарубинецкой культуре Полесья имеется еще всего одна фибула с «восьмерками» на спинке из погребения № 25 могильника Воронино, но В. Е. Еременко не относит это погребение к числу ранних (Еременко 1997).

Таким образом, то, что в Поенешти является целым периодом, в Велемичах I и вообще в зарубинецкой культуре Полесья выглядит как поздние единичные отголоски этого периода. Из этого следует, что культура поенешти в уже сложившемся виде выступает несколько ранее, чем зарубинецкая культура Полесья. Вероятно, разница составляет одно поколение, и если начало зарубинецкой культуры по приведенным выше и другим основаниям относится к 180–150 гг. до н. э., то начало культуры поенешти можно датировать около 205–175 гг. до н. э. или несколько ранее (225–190 гг. до н. э.).

В связи с проблемой принципов датировки сложения новой археологической культуры, а также ее исчезновения приведу важное для понимания этих процессов свидетельство Плиния Старшего:

Ведь у древних [италиков] наивысшим знаком победы была передача побежденными молодых колосьев, что означало [их] отказ от территории, от самой кормящей почвы и даже от погребения (возможности быть в ней погребенными). Этот обычай, как я знаю (scio), до сих пор сохранился у германцев (Plin. N. H. XXII, 4)[159].

Глагол scio показывает, по мнению комментаторов, что Плиний лично наблюдал этот обычай у германцев в 47–51 гг. до н. э., во время своего пребывания в провинциях Нижняя и Верхняя Германия. Наличие этого обычая, уходящего корнями в глубокую древность, у италиков и германцев (и у других?) свидетельствует, что прекращение использования могильников не означает обязательно полного ухода или истребления местного населения, а возникновение больших долговременных могильников новой культуры пришельцев возможно только после полного овладения ими данной территорией и стабильного оседания на ней.

Т. Домбровская, не привлекавшая этого текста Плиния, дает в своей монографии следующую картину (если суммировать все, что она написала на тему возникновения пшеворской культуры).

Период нестабильности 250/235–200 гг. до н. э. Находки коронообразных шейных гривен (видимо, ютландского происхождения), застежек поморского типа, некоторых сосудов, сходных с ютландскими. (Возможно, некоторые гривны-короны происходят из позднепоморских или раннепшеворских погребений.) Отдельные «пшеворские» вещи, одиночные, похожие на пшеворские погребения или маленькие группы погребений. Находки длинных украшенных и неукрашенных фибул А и фибул с шариками. Это еще не пшеворская культура.

Возникновение пшеворской культуры на рубеже III/II вв. до н. э. фиксируется началом длительного использования больших могильников. Древнейшая фаза пшевора А1 — конец LC1 и бо́льшая часть LC2, первая половина II в. до н. э. В 175–150 гг. до н. э. пшеворская культура, безусловно, уже существует. Для фазы А1 характерны длинные фибулы А и В, изредка — длинные варианта С. Но и в этот период на территории Польши имеет место мозаика из памятников и находок возникшей пшеворской культуры и сходящей со сцены поморской. Для фазы А2 (вторая половина II — середина I в. до н. э.) характерны уже только короткие фибулы А и В, короткие и длинные С и ряд более поздних вариантов (Dąbrowska 1988).

Иными словами, возникновение стабильно и непрерывно функционирующих некрополей и есть настоящее начало культуры (естественно, имеются в виду лишь те этносы, которым свойственен обряд погребения в земле). Отдельные находки и признаки жизни на поселениях могут появиться и раньше. Судя по итогам исследования Т. Домбровской, начало пшеворской культуры по материалам могильников примерно синхронно началу культуры поенешти (возможно, культура поенешти возникает чуть раньше). Зарубинецкая культура Полесья по сформулированному выше критерию, видимо, сложилась несколько позднее — в ней полностью отсутствуют длинные фибулы А и, за одним исключением, фибулы с шариками, а начинается она с горизонта фибул В, преимущественно недлинных. С этого времени эта культура надолго, до середины I в. до н. э., как бы «отрывается» от более западных культур, не участвуя в развитии фибул В, вариантов C и D и т. д. Поэтому дата заложения ее могильников в 180–150 гг. до н. э. представляется реальной.

Этому предшествует «период нестабильности» на всей территории от Одера до Днепра — ок. 235–200-х гг. до н. э., продолжающийся в Полесье до 180–170-х гг. до н. э. (точность этих дат — условна). Интересно, что «зарубинецкие» фибулы с треугольным щитком появляются в могилах как уловимый элемент культуры, по-видимому, не сразу, в первые полтора десятилетия существования зарубинецой культуры Полесья (?), а, возможно, если привлекать письменные источники, не ранее конца 160-х гг. до н. э. Но короткий начальный период без этих фибул отнюдь не обязательно соответствует, как считают некоторые, времени до походов бастарнов за Дунай, в результате которых в Полесье появились «зарубинецкие» фибулы (Мачинский, Тиханова 1976; Каспарова 1977; 1978). Просто те преимущественно молодые люди, которые принесли эти фибулы и моду на них из Подунавья, стали естественным образом массово умирать не сразу в 174–172 гг. до н. э. (после возвращения из первого похода) или в последующие несколько лет, а спустя примерно полтора десятилетия, т. е. около конца 160-х гг. до н. э.

Все сказанное, полагаю, в какой-то мере относится и к возникновению зарубинецкой культуры Среднего Днепра, но это отдельная тема. На поселениях этой культуры еще до закладки больших могильников жизнь приходящих и, временами, уходящих пришельцев вместе с каким-то местным населением могла начаться и раньше, ок. 200 г. до н. э.

К теме первичного освоения территории и характеристики «периода нестабильности» относится следующий пассаж из «Записок о галльской войне» Юлия Цезаря, восходящий к сведениям, полученным им в 58–52 гг. до н. э., и отчасти перекликающийся с приведенным выше пассажем Плиния. «Племя свевов самое большое и воинственное из всех германских племен <…>. Они видят самую большую славу для народа в том, чтобы как можно более обширные земельные территории вокруг его [народа] границ оставались ненаселенными и невозделанными, это означает, по их мнению, что многие племена не смогли противостоять силе этого народа. Так, в одном направлении от границ свевов пустыня, как говорят, шириной около 600 тысяч шагов (= 900 км. — Д. М.). С другой стороны к ним примыкают убии…» (Caes. Gal. IV, 3). Но убии «примыкали» к свевам с запада, следовательно, «пустыня» распространялась на восток от свевов. В пользу того, что описанная здесь ситуация является лишь наиболее грандиозным проявлением постоянно существовавшей практики, говорит другое свидетельство: «Величайшей славой пользуется у них то племя, которое, разорив ряд соседних областей, окружает себя как можно более обширными пустырями» (Caes. Gal. VI, 23).

Я исхожу из «презумпции доверия» к источнику, особенно такому. О «свевской пустыне» рассказывали Цезарю германцы, вероятно — сами свевы. В его время, как мы знаем, территория к востоку от свевов (восточнее Одера) была густо заселена, в первую очередь — носителями пшеворской и оксивской культур. Ядро территории свевов — область семнонов — было расположено между Средней Эльбой и Нижним Одером, а все пространство, занятое племенами, входившими в свевский союз, примерно соответствует ядру Jastorf-Kultur и некоторым ее периферийным локальным вариантам (включая ютландский). Сообщение Цезаря окажется верным, если предположить, что он воспроизвел эпические предания эпохи великой экспансии на восток, которая была самым ярким воспоминанием свевов об их великом прошлом и которую они (как и некоторые современные нам народы) проецировали в настоящее. Если отложить от Нижнего Одера 600 тысяч шагов на восток, то мы окажемся в Белорусском Полесье, в пределах зарубинецкой культуры, а зона «пустыни» будет соответствовать территории поморской культуры. Конечно, эта цифра преувеличена и округлена в эпическом предании, но все же она дает представление об огромности той территории, которую свевы (и их союзники) некогда «опустошили».

С этим сообщением Цезаря перекликается одна особенность словесной этнокарты в «Германии» Тацита. Уже Страбон отчетливо отделяет от свевов лугиев и гутонов. Плиний Старший знает и довольно подробно описывает явно древнее членение германцев на три группы: ингвеонов, иствеонов и герминонов (которых знает и Тацит), но прибавляет к ним поставленную на первое место и, видимо, возникшую позднее группу вандалиев, в составе которых бургундионы, харины (видимо, то же, что и первое племя лугиев — харии у Тацита) и гутоны (т. е., видимо, носители оксивской, пшеворской и вельбаркской культур), и, на пятом месте, певкинов и бастарнов. Тацит знает тройственное членение, однажды вне времени и пространства называет и вандалиев, но затем пренебрегает триадой, называя просто отдельные племена.

Свевы, по Плинию прямо, а по Тациту косвенно («живущие внутри страны»), относятся к герминонам. Но у Тацита имя свевов и Свевии принимает гипертрофированное содержание: он относит к ним и лугиев, и гутонов (т. е. вандалиев Плиния), и даже, как можно понять из контекста, эстиев. Это объяснимо, только если предположить, что до Тацита было донесено свевское предание о том, что все земли к востоку от них были некогда подвергнуты свевской экспансии и что свевы продолжают считать живущих там своими потомками (Tac. Ger. 38–46).

Сохраненные в свевской эпической традиции представления об опустошенной на 900 км земле восточнее их базовой территории и о принадлежности к свевам всех живущих там племен могут объясняться воспоминаниями об экспансии с запада и северо-запада и «периоде нестабильности» 250/235–200/170 гг. до н. э. на землях от Одера до Центрального Полесья. Однако, если принять происхождение зарубинецкой и поенештской культур только или в основном из Jastorf-Kultur, как считает ряд исследователей, то вопрос об этнической принадлежности и языке бастарнов (которые по всей сумме источников и были создателями культур зарубинецко-поенештской общности) просто сразу отпадает. Тогда ясно, что они были самой восточной группой германцев, как и утверждает Плиний, возникшей, как и группа вандалиев (пшеворская и оксивская культуры), позже освещенного мифологической традицией тройственного членения германцев на ингвеонов, иствеонов и герминонов. Но поскольку мне на основании приведенной выше аргументации, а также аргументов, давно предъявленных Ю. В. Кухаренко, Д. А. Мачинским и К. В. Каспаровой, роль Jastorf-Kultur в возникновении зарубинецкой культуры не представляется главной, а в сложении культуры поенешти и губинской группы я, так же как и в 1966 г., и в согласии с Т. Домбровской (Мачинский 1966а; Dąbrowska 1988) усматриваю участие других компонентов (поморского, пшеворского и др.), то для определения этнического лица и доминирующего языка бастарнов (основных создателей зарубинецкой культуры и зарубинецко-поенешт-ской общности) обращаюсь к письменным источникам, привлекаемым украинскими и российскими археологами выборочно, неполно, а иногда и тенденциозно.

Первое упоминание о бастарнах содержится у Помпея Трога и помещено в тексте между убийством царицы Эпира Лаоделии (233 г. до н. э.) и смертью македонского царя Деметрия (229 г. до н. э.): это неопределенное сообщение о некоем движении бастарнов (P. Trog. Proleg. XXVIII, 1).

Второе по времени свидетельство о бастарнах находим у Псевдо-Скимна (I в. до н. э.), у которого при описании низовьев Истра упомянуты «фракийцы и бастарны-пришельцы» (Ps.-Scymn. 797). Это упоминание в точности повторяется в более пространном описании северо-западного побережья Понта в «Перипле Анонима» (V в. н. э.), где оно связано с Голым устьем Истра: «…от реки Тиры до Кримнисков 480 ст., 64 мили. От Кримнисков до Антифиловых 330 ст., 44 мили. От Антифиловых до так называемого Голого устья Истра 300 ст., 40 миль. Здесь [живут] фракийцы и бастарны-пришельцы…» (Anon. Peripl. Eux. 63). Поскольку Голое устье Истра упоминается также в связи с лежащим против него островом Ахилла, о котором и Псевдо-Скимн, и Аноним рассказывают со ссылкой на Деметрия из Каллатиса, вполне возможно, что к нему восходит и упоминание здесь бастарнов. Не исключено, что Деметрий является также источником описания лежащего рядом острове Певка. При этом любопытно указание Псевдо-Скимна на то, что Певка «не меньше острова Родоса» (Ps.-Scymn. 784–87). Почему Певка сравнивается именно с Родосом? Не отражение ли это особой роли Родоса в торговле с этим регионом (вспомним родосские амфоры 220–180 гг. до н. э. из поселений культуры поенешти)? Никаких упоминаний о том, что бастарны заняли Певку, ни у Псевдо-Скимна, ни в «Перипле Анонима» (т. е., вероятно, у Деметрия) еще нет. Таким образом, бастарны в сочетании с фракийцами, вероятно, были известны эллинам в конце III в. до н. э. к северо-востоку от дельты Истра. Конечно, в перипле описывается лишь побережье, где и происходил контакт эллинов с варварами; сама их область обитания не могла размещаться в «Гетской пустыне», а располагалась, видимо, севернее, в глубине материка, между Днестром и Серетом.

Наконец, около рубежа III–II вв. сообщается о войне бастарнов с гетским царьком Оролом (P. Trog. Proleg. XXII, 3, 16).

Итак, в 230–200 гг. до н. э. бастарны сначала куда-то движутся (фиксация их прихода с северо-запада), потом оседают к северу от низовьев Дуная и живут совместно или бок о бок с фракийцами (гетами?), потом ведут войну с занимавшими эту область издавна гетами. Вот он, «период миграций и нестабильности» и первого прорыва германцев на границы античного мира. Полагаю (вопреки своему прежнему мнению), что и галаты декрета Протогена, собиравшиеся напасть на Ольвию, это в основном бастарны последних десятилетий III в. до н. э., — недаром они выступают в союзе со скирами, несомненными германцами.

Понятно страстное желание многих археологов удревнить появление сложившейся зарубинецкой культуры до времени, предшествующего задунайским походам бастарнов в 182–168 гг., а еще лучше до 230–220-х гг. до н. э. В. Е. Еременко даже считает, что ему это удалось и что дата 230–220-е гг. до н. э. стала «общепринятой» (Еременко 2000а). Однако выделение им ранней, до появления «зарубинецких» фибул, фазы на базе анализа могильников Воронино и Корчеватое не убедило ни К. В. Каспарову (1990–2000), ни М. Б. Щукина (1994а), ни, кажется, С. В. Пачкову (2006), ни Д. А. Мачинского (2008), несмотря на всю изощренность и новизну для украинско-российской науки его весьма продуктивной методики. В. Е. Еременко упорно датирует наиболее важную в его построениях фазу LC1 225–190 гг., тогда как М. Б. Щукин, подробно рассмотрев всю фактическую базу, принимает дату 225–160 гг. до н. э.

Стремление удревнить зарубинецкую культуру привело С. В. Пачкову к утверждению, что бастарны и сопровождавшие их некие «зарубинцы» (?) позаимствовали фибулы с треугольным щитком уже во время своего первого появления у Нижнего Истра в 233–216 гг. до н. э. (Пачкова 2000; 2006). Но все приведенные тексты говорят только об освоении ими в это время территории севернее дельты Истра, где такие фибулы не употреблялись. Нет никаких данных об их походах в это время в задунайскую северо-западную часть Балканского полуострова, где только и были распространены такие фибулы и жили могущественные скордиски, иначе такие походы не остались бы незамеченными античными авторами.

Не соответствуют действительности и утверждения С. В. Пачковой о том, что если бы «зарубинецкие» фибулы были заимствованы во время походов 179–168 гг. до н. э., то тогда это были бы более поздние и развитые их варианты, а не вариант I, с которого, по А. К. Амброзу, и начинается развитие «зарубинецких». В Югославии не наблюдается строгой хронологической последовательности в развитии исходных копьевидных фибул. Так, в погребении № 4 могильника Карабурма, которое Й. Тодорович датирует началом II в. до н. э., найдена фибула позднего варианта V. Да и в зарубинецкой культуре не наблюдается строгой хронологической последовательности в использовании фибул I–III вариантов.

Опираясь на процитированное выше свидетельство Плиния и разделяя мнение Терезы Домбровской, я буду исходить из того, что возникновение новых культур в эту эпоху миграционного взрыва и культурных трансформаций должно быть связано с полным овладением некой территорией, которое выражается в начале функционирования крупных долгодействующих могильников.

Рассмотрим узловые моменты в истории походов бастарнов за Дунай в 182–168 гг. до н. э.

В 182 г. «вернулись послы, отправленные Филиппом за вспомогательным войском к бастарнам; они привели с собой оттуда знатных юношей и некоторых [лиц] царского рода, из которых один обещал выдать за сына Филиппа свою сестру; союз с этим племенем вызвал в царе подъем духа». Ясно, что лица царского рода и знатные юноши прибыли не одни, а с группой сопровождавших воинов, так что этот эпизод говорит о первом походе небольшого отряда бастарнов за Дунай. Отмечу, что союз сразу собираются закрепить «династическим браком». И царь Филипп не считает его мезальянсом (Liv. XL, 5, 10)[160].

Спустя несколько дней после неожиданной смерти Филиппа V Македонского в 179 г. «племя бастарнов, давно подстрекаемое, [поднялось] со своих мест [и в виде] большого отряда пехотинцев и всадников переправилось через Истр», поскольку «у них было условлено, чтобы Филипп обеспечил бастарнам безопасный проход через Фракию и провиант». У Филиппа «был план уничтожить племя дарданов и в их области устроить местожительство бастарнам». Одной из целей этого плана было «заставить бастарнов оставить жен и детей в Дардании и направиться для опустошения Италии». По мысли Филиппа, это было тем более осуществимо, что «путь к Адриатике и Италии лежит через область скордисков, <…>, а скордиски без труда пропустят бастарнов — они ведь и по языку, и по обычаям мало от них отличаются — и сами к ним присоединятся». Однако после вести о смерти царя отношение фракийцев к бастарнам ухудшилось, и после неудачной попытки взять приступом гору Дануку, где укрепились фракийцы, бастарны вернулись в свой лагерь, где между ними «произошло разногласие, так как одни высказывались за возвращение, другие за то, чтобы проникнуть в Дарданию». В результате тысяч тридцать под предводительством Клондика пришли в Дарданию, а «остальное множество возвращается обратно по тому пути, по которому пришло, вовнутрь страны» (Liv. XL, 57, 2; 58).

Отметим, что для поселения в Дардании после уничтожения дарданов бастарны пришли всем народом, с женами и детьми. После этого, видимо, идет затяжная война.

В. Е. Еременко, опираясь на свидетельство Орозия, отмечает под 175 г. до н. э. только неудачную вторую попытку бастарнов переправиться через Дунай на юг по льду, который проломился, и почти все погибли; при этом он не замечает, что в том же 175 г. (и, возможно, в следующие годы) произошли события куда более важные для понимания соотношения бастарнов и зарубинецкой культуры (Еременко 1997: 24). К сожалению, эту ошибку повторили за ним и другие. Однако под 175 г. до н. э. у Тита Ливия имеем также сообщение о том, что «Персей [сын Филиппа] вызывал столкновения между дарданами и бастарнами» и что «послы, отправленные в Македонию для ознакомления с положением дел, вернулись в Рим и донесли, что в Дардании уже идет война»[161].

Именно в описанный период у бастарнов возникает теснейший союз с галлами-скордисками, на территории обитания которых и в прилегающих контролируемых ими областях и находятся археологические памятники, где встречены «протозарубинецкие» копьевидные фибулы (Каспарова 1977). Несомненно, такой союз закреплялся, как мы видим из первого текста, браками, по крайней мере на уровне вождей.

Особая ситуация возникла после захвата дарданами незащищенного лагеря бастарнов, в котором, как мы видим из второго текста, были женщины и дети. Что в таких случаях происходило с женами и детьми ненавистных врагов, мы знаем из многочисленных аналогичных ситуаций из истории древнего мира (да и не только). В итоге мужская часть бастарнов осталась без детей и жен, и это несчастье можно было восполнить лишь браками с девами из племен союзных скордисков и соседних фракийцев. А девы скордисков и носили, наряду с другими, «протозарубинецкие» фибулы, которые потом вместе с ними попали в Полесье и Поднепровье и стали, как напоминание о южных походах (которые со временем, как обычно, стали вспоминаться как победоносные), основным этнографическим признаком бастарнов-зарубинцев.

Совпадение даты (175/174 г. до н. э.) этих событий, происходивших зимой, и гибели новой группы бастарнов в Дунае на льду, видимо уже весеннем, возможно, не случайно. Новая группа бастарнов явно шла на помощь своим с севера, о чем недвусмысленно под 175 г. сообщает Орозий: «В консульство Лепида и Муция было уничтожено без всякой битвы или врага воинственное племя бастарнов, возбужденное под влиянием Персея, сына Филиппа, надеждою на добычу и возможностью перейти реку Истр по льду» (Oros. IV, 20, 34). Не вижу оснований предполагать, как некоторые исследователи (Papazoglu 1969: 128), что Орозий перепутал вновь вторгающихся бастарнов с уходящими на север через Истр бастарнами во главе с Клондиком. Если бы это было так и Клондик оказался бы несчастливым вождем, под руководством коего утонуло все войско бастарнов, то навряд ли через семь лет он, именуемый Т. Ливием «царьком», оказался бы единственным вождем новой армии бастарнов, которого они сами буквально «оценивали» в стократном размере по отношению к «цене» одного простого всадника (см. ниже).

Видимо, бастарны во главе с Клондиком не ушли на свои исходные территории после произошедшей трагедии, а продолжали воевать, так как под 172 г. сообщается, что «племя бастарнов поднято со своих мест» по призыву из Македонии. Вскоре после этого бастарны уходят, чтобы снова вернуться. И только после этого периода теснейших контактов с галлами-скордисками бастарны вновь выступают в 168 г. в источниках Т. Ливия уже под именем галлов и, судя по следующему тексту, якобы сами начинают называть себя галлами. Под 168 г. имеем:

«…подмога, представившаяся со стороны галлов, нахлынувших в Иллирию, упущена вследствие жадности Персея. Шло 10 тысяч всадников и столько же пехотинцев, соединявших пешую службу с конной и употреблявших в бою освободившихся коней павших всадников. Они выговорили себе по десяти золотых наличных всаднику, пехотинцу по пяти, вождю их — тысячи». Поскольку скупой Персей всячески увиливал от выплаты условленной суммы, «царек их Клондик заявил [послу Персея]: „Ступай же к царю и заяви ему, что если галлы не получат золота и заложников, то не сделают отсюда ни шагу дальше“». Когда Персей передал через вестника, что ему достаточно пяти тысяч всадников, Клондик снова спросил, может ли он хоть этим-то пяти тысячам выдать условленную плату. «Заметив, что и тут прибегают к уверткам, он не тронул лживого вестника <…>; галлы же вернулись к Истру, опустошив часть Фракии, лежащую поблизости от [их] дороги» (Liv. XLIV, 26, 27).

Главные выводы из вышеприведенных текстов, сопоставленных с другими письменными и археологическими источниками, следующие: все за одним исключением (Лиляче в Западной Болгарии) места обнаружения копьевидных фибул находятся на северо-западе Балканского полуострова (Каспарова 1977), к югу от Дуная: либо на территории скордисков (Нижняя Паннония), либо к западу и югу от нее (Босния), где жили, в частности, авториоты, иллирийское племя, некогда подчиненное скордисками, и где, по мнению Й. Тодорович, находились ремесленные центры, производившие эти фибулы (Todorović 1968; 1974; Papazoglu 1969; Каспарова 1977). На земле дарданов не обнаружено ни одной такой фибулы. Иными словами, эти фибулы были распространены на территории скордисков, основных союзников бастарнов, или на территории, соседней с этим могущественным племенем.

Основной период и обстоятельства, когда эти фибулы были заимствованы бастарнами, вероятно, вместе с девушками, становившимися их женами, — 179–172 (?) гг. до н. э. Мы не знаем, почему бастарны заимствовали именно эти фибулы. Возможно, потому, что они копьевидные и ассоциировались с короткими копьями и дротиками, бывшими тогда основным оружием воинственных северных варваров, напоминая в дальнейшем о самом грандиозном военном предприятии бастарнов. Археологически уловимые случаи уже частого попадания ранних «зарубинецких» фибул, сделанных в подражание копьевидным, в могилы должны иметь место не ранее 160-х гг.

Из сопоставления первого и третьего текста явствует, что войско бастарнов было организовано так, как это было присуще только германцам. Тесное и своеобразное взаимодействие пехоты и конницы, точное совпадение числа всадников и пехотинцев, вдвое бо́льшая ценность всадника — все это находит параллели и объяснения в бесценных свидетельствах Цезаря и Тацита о войске германцев:

Их было 6 тысяч всадников и столько же пехотинцев, самых храбрых и проворных, которых каждый всадник выбирал себе по одному из всего войска для своей защиты <…>. В случаях продвижения на необычайно далекое расстояние или очень быстрого отступления их скорость благодаря упражнению оказывалась такой большой, что, держась за гриву лошадей, они не отставали от всадников (Caes. Gal. I, 48);

И вообще говоря, их сила больше в пехоте; по этой причине они и сражаются вперемешку; пешие, которых они для этого отбирают из всего войска и ставят впереди боевого порядка, так стремительны и подвижны, что не уступают в быстроте всадникам и действуют сообща с ними в конном сражении (Tac. Ger. 6).

Итак, войско бастарнов организовано в точности так, как, по данным письменных источников, было организовано войско именно и исключительно германцев. Ни у кельтов, ни у славян (когда они позже выходят на арену истории) мы не наблюдаем ничего подобного. Так что по этому очень важному «этнографическому признаку» бастарны — германцы.

Становится понятна и разница в цене пехотинца и всадника: последний должен содержать и себя, и коня, кроме того, всадники — более опытные воины, а пехотинцы — быстроногая молодежь. Так что в итоге плата и всаднику, и пехотинцу по существу оказывается почти равной. И при таком «всеобщем равенстве» (что соответствует в целом картине, выявленной при исследовании могильников и поселений зарубинецко-поенештской общности) поражает невероятно высокая, стократная плата, предназначенная их «царьку» Клондику. Видимо, такие личности, способные организовать переселение народа или крупную военную акцию, ценились в среде бастарнов очень высоко; они пользовались всеобщим доверием, и им беспрекословно подчинялись (как Ариовисту свевы в войне против галлов и Цезаря).

В первый период своих занятий зарубинецко-поенештскими памятниками (работы 1963–1976 гг.) я, как и М. Б. Щукин, не высказывался определенно об этноязыковой принадлежности ядра бастарнов: казалось, что письменные и археологические свидетельства не дают достаточной опоры для определенности. Как выразился М. Б. Щукин, «бастарны были бастарнами». Ныне, в 2010 г., когда я почувствовал необходимость вновь вернуться к этой теме, уже глубже изучив источники, я не сомневаюсь в том, что ядро бастарнов и певкинов в зарубинецко-поенештскую эпоху, а в Прикарпатье и позднее (в целом, последняя треть III в. до н. э.), составляли этногруппы, основным языком которых был восточный вариант германского языка. Единственными достойными аргументами против этого является свидетельство Тита Ливия о схожести бастарнов по обычаям и языку с галлами-скордисками — ведь известно, что при описании этих событий историк пользовался архаичными источниками, в первую очередь документами сената, синхронными описываемым событиям, — и то, что во время последнего похода в 168 г. их именуют галлами. Однако напомню, что Страбон, опираясь на эрудированного Посидония, сообщает: «Области за Рейном, обращенные на восток и лежащие за территорией кельтов, населяют германцы. Последние мало отличаются от кельтского племени: большей дикостью, рослостью и более светлыми волосами; во всем остальном они схожи: по телосложению, нравам и образу жизни они таковы, как я описал кельтов. Поэтому, мне кажется, и римляне назвали их „германцами“, как бы желая указать, что это „истинные“ галаты. Ведь слово germani на языке римлян означает „подлинные“» (Str. VII, 1, 2). (Страбон сопоставляет название германцев с латинским прилагательным germanus со значением «урожденный, родственный», которое он передает греческим словом γνήσιος, «подлинный».)[162]

Вторжение бастарнов в Северо-Западное Причерноморье и на Балканы было первым контактом античного греко-македонского мира с совершенно новым этносом и непонятным языком, и можно не сомневаться, что бастарнская знать первоначально объяснялась с царями и знатью Македонии (и с представителями эллинских полисов) на кельтском языке, а в составе германцев-бастарнов уже изначально было какое-то количество кельтов, которое могло лишь увеличиться после союза и брачных контактов со скордисками.

Для германцев «губинской группы» и восточных вариантов ясторфа, а также создателей поморской культуры (предков носителей зарубинецко-поенештской общности) кельты Средней Силезии (да и всего кельтского мира) были «престижными соседями», и знакомство знати с кельтским языком было естественным, а называть себя этим столь известным античному миру именем в первой трети II в. до н. э. было почетно и выгодно, и это действовало устрашающе.

Но здесь необходимо отступление. Первая, слабая и неудавшаяся «латенизация», т. е. «кельтизация», варваров лесной зоны Восточной Европы имела место еще до бурной эпохи около рубежа III–II вв. до н. э. Во-первых, отметим, что кельтские ранние духцовские фибулы IV в. до н. э. обнаруживаются в поморских памятниках почти исключительно по Западному Бугу и Верхнему Днестру. Во-вторых, в 1973 г. было доказано, что латенские вещи у с. Залесье (недалеко от Чернобыля, в пределах территории милоградско-подгорцевской культуры) найдены в несомненно кельтском погребении, обнаруженном далеко на северо-восток от всех других кельтских памятников (Мачинский 1973; 1973а). Исходя из принятой тогда хронологии, я по поздней духцовской фибуле датировал это погребение III — началом II в. до н. э. Ныне оно датируется в пределах 340–280/260 гг. до н. э. Едва ли это погребение — некий индивидуальный случай, ведь вместе с погибшим и погребенным явно были люди, знавшие, по какому обряду и с какими вещами его хоронить (эта простая и точная мысль была высказана М. Б. Щукиным в беседе со мной). В-третьих, это погребение и в культурном, и в хронологическом планах напрямую соотносится с коротким периодом (последняя треть IV — первая четверть III в. до н. э.) «латенизации» милоградской культуры, периодом появления на ее памятниках латенских и подражающих им украшений; это явление зафиксировано и изучено в обобщающей монографии О. М. Мельниковской (1967) и в блистательной статье Е. В. Еременко (1989). Не исключено, что в Залесье, в пределах зоны милоградской культуры, был погребен кельтский торговец или ремесленник.

Этот период первичной латенизации был прерван военным вторжением сарматов и прекращением захоронений на могильниках милоградской и скифо-лесостепной культур Поднепровья (Мачинский 1971). Ныне я считаю доказанным, что первое вторжение сарматов в Поднепровье происходит около рубежа IV–III вв. до н. э.; в соответствии в этим к началу второй четверти III в. до н. э. полностью прекращаются богатые захоронения в больших скифских степных и лесостепных курганах, а в античной традиции появляется термин «Сарматия», замещающий название «Скифия» или употребляемый наряду с ним.

Однако остаточные проявления кельтской культуры и поселенческой экспансии сохраняются, по крайней мере в Поднестровье, где Кл. Птолемеем отмечен населенный пункт с чисто кельтским названием «Карродунон», равно как и другие, которые Ф. А. Браун считал кельтскими. Также в Верхнем Поднестровье находится найденное и исследованное Л. И. Крушельницкой поселение Бовшев, где кельтская кружальная посуда сочетается с лепной храповатой с граненым венчиком (кельты, сосуществующие с бастарнами?) (Крушельницкая 1965; Мачинский 1973а).

По этим причинам для носителей культуры восточного ясторфа и поморской, трансформирующихся в культурные группы будущей зарубинецко-поенештской общности, при их движении вдоль северных и восточных склонов Карпат контакт с более культурными и знаменитыми «галлами» был неизбежен и плодотворен. А уж после тесного союза со скордисками, скрепленного брачными связями, бастарнам Клондика сам бог велел «позиционировать» себя как галлов.

Свидетельства Страбона о местоположении бастарнов и их «германстве» фиксируют последних с двух территориальных «точек зрения» — смотря от Рейна и Эльбы на восток или от побережья Понта на север:

Вся страна, расположенная над упомянутым побережьем между Борисфеном и Истром, состоит, во-первых, из пустыни гетов, затем идут тиригеты, за которыми языги-сарматы, а также так называемые царские (сарматы) и урги (вероятно, «георги» — т. е. скифы-земледельцы. — Д. М.) — по большей части кочевники, но некоторые занимаются земледелием. <…> В глубине страны обитают бастарны, граничащие с тиригетами и германцами; бастарны также, вероятно, германская народность и делятся на несколько племен. Действительно, одни из них называются атмонами, другие — сидонами; те, что владеют Певкой, островом на Истре, — певкинами, а самые северные, обитающие на равнинах между Танаисом и Борисфеном, — роксоланами (Str. VII, 3, 17).

Эти сведения, видимо, в основном восходят к эпохе Митридата VI Евпатора, так как они в некоторых существенных деталях совпадают со свидетельствами Аппиана о событиях эпохи Митридата, восходящими явно к документам его эпохи:

У него есть друзья, готовые исполнить все его приказания: скифы, тавры, бастарны, фракийцы, сарматы и все от Танаиса до Истра (App. Mith. 53 — из речи Митридатова посла Пелопида к римским полководцам в 89 г. до н. э.); …когда он (Митридат) переправился в Европу, к нему присоединились из числа савроматов царские и языги, и кораллы, из фракийцев все племена, живущие у Истра, Родоп и Гемма, а сверх того бастарны, самое воинственное из этих племен (App. Mith. 293 — о событиях 74 г. до н. э.).

Только у Страбона и Аппиана в степях между Истром и Борисфеном названы языги и, что особенно важно, сарматы царские, более нигде не упомянутые и, возможно, как я предполагал ранее, идентичные саям декрета Протогена (Мачинский 1971).

Отнесение бастарнов к германцам, вероятно, принадлежит самому Страбону и отражает доминирующую точку зрения его времени, поскольку во времена Митридата VI представления о германцах были смутные[163]:

К северу от Истра лежат страны за Рейном и Кельтикой, где живут племена галатские и германские до бастарнов, тиригетов и реки Борисфена, затем все пространство между этой рекой, Танаисом и устьем Меотиды (Str. VII, 1, 1).

Области же за Альбием близ Океана нам совершенно не ведомы. <…> и римляне еще не проникали в земли за Альбием, равным образом и сухим путем никто не проходил туда. Однако если идти по долготе к востоку, то мы встретим области, лежащие около Борисфена и к северу от Понта — это ясно из климатов и параллельных расстояний. Но что находится за Германией <…>: нужно ли принять, что там живут бастарны, как думает большинство, что между ними обитают другие народности — языги, или роксоланы, или какие-либо другие из кочующих в кибитках, сказать трудно. Обитают ли они вплоть до Океана по всей длине побережья, или какая-либо часть страны необитаема вследствие холода или по другой причине, или даже другая народность, сменившая германцев, живет между морем и восточными германцами? (Str. VII, 2, 4).

Картина ясна: в глубине материка к северу от Понта и степи правобережья Днестра до Днепра (Борисфена) античная традиция I в. до н. э. знает только бастарнов. Одно из этих племен — певкины — даже владеет островом в дельте Истра. На западе они вплотную граничат с другими германцами, сами принадлежа к их числу. На севере они распространяются вплоть до особо холодных земель или даже до Океана. Несомненно, что область проживания этих бастарнов постоянно соответствует территории зарубинецко-поенештской общности.

Вероятная германоязычность всех бастарнов, по Страбону, подтверждается позднее Плинием Старшим и Тацитом. Но подтверждается она и данными этнонимии, топонимии и антропонимии. Название бастарнского племени певкинов чисто греческое и связано с тем, что они заняли остров Певка, который, как предполагали многие и доказал Ф. А. Браун, первоначально соответствовал части Северной Добруджи, отрезанной от Южной позднее пересохшим южным рукавом Истра, впадавшим в Понт у г. Истрия, который поэтому и был так назван (Браун 1899: 183–190).

Несомненно, что многократно упоминаемые в источниках певкины, имя которых позднее стало подменять и вытеснять этноним «бастарны» (Тацит), жили не только на южном острове дельты Истра, но и севернее, между Серетом и Днестром, и являются создателями культуры поенешти. Впрочем, ныне и в Северной Добрудже, у поселения Сата-Ноу, обнаружено селище этой культуры, датируемое, по предварительным публикациям, родосскими амфорами с клеймами 260–190 гг. до н. э.

Для определения смысла и языковой принадлежности других этнонимов бастарнских племен обратимся к уникальной книге Ф. А. Брауна, лучшего российского (а возможно, не только российского) специалиста конца XIX — первой четверти XX в. по древнегерманским языкам[164]. Выводы Ф. А. Брауна, насколько мне известно, никем не пересмотрены и не опровергнуты, хотя крайне редко привлекаются, а для археологов (за исключением М. Б. Щукина) они terra incognita.

Имя Bastarnae, точнее, basternae Браун считал «прилагательным, правильно образованным посредством суффикса — erno-, означающего происхождение» и хорошо засвидетельствованного в др. — герм. языках. Установив др. — герм. морфологию этнонима, Браун аргументированно отказался привлекать для объяснения основы *bast- (ср. — англ. bast) внебрачное сожитие, незаконный или смешанный брак, которое подтверждалось бы тацитовским указанием на «coniubia mixta» в среде бастарнов (Браун 1899: 113–115). Браун считал достаточным доказательством германского происхождения имени бастарнов его морфологическую структуру, чем должны удовлетвориться и мы, поскольку никакой другой убедительной этимологии этнонима bastarni / basterni до сих пор никем не предложено.

Ф. А. Браун также показал, что названия основных подразделений бастарнов имеют германскую морфологию: «Ἄτμονοι, т. е. герм. *Atmunōz, представляет собой правильное причастие страдательного залога с суффиксом muno-… подобно Herminones (Tac. Germ. 2) из *Ermino- рядом с *Ermuno-, ср. Hermunduri <*Ermundori>, в основе которого лежит мифическое имя прогерманского *Ermunos <…>. Что касается сидонов (Σιδόνες = *Sidonez), <…>, морфологически это имя ясно: ср. Gotones, Vangiones, Buramdiones и т. п.» (Браун 1899: 116).

Для основы этнонима «сидоны» Браун предлагает ту же этимологию, что и для имени сидинов (Σιδινοί), помещаемых Кл. Птолемеем около устья Одера: «В основе лежит, несомененно, прагерм. *sīðō, готск. seidō, <…> др. — врхнем. sita, ныне Seite в значении (бок), край, берег <…>. Понятое в таком смысле, имя сидинов означает только „поморских жителей, поморян“» (Браун 1899: 37). Таким образом, это значение применимо и к этнониму «сидоны». Я бы предложил, кроме этого, учитывать еще возможное значение «береговики, крайние».

Если отбросить выдвинутых на юг певкинов, то перечисление племен, входивших в бастарнский военный союз, идет явно с запада на восток: атмоны, сидоны до Борисфена, роксоланы между Борисфеном и Танаисом. В соответствии с этим с атмонами следует соотносить полесско-волынский вариант зарубинецкой культуры, а с сидонами — зарубинецкую культуру Среднего Днепра. Значение «береговики, крайние» вполне отражает в таком случае положение сидонов-бастарнов, живших по берегам Среднего Днепра. Однако возможно и толкование Брауна: если предположить, что сидины у южного берега Балтики являются остатком того же этноса, что и мигрировавшие на восток практически одноплеменные сидоны, оба этнонима действительно следовало бы переводить как «поморы». Напомним, что поморская культура названа так потому, что впервые она зародилась в кашубском варианте лужицкой культуры на южном берегу Балтики.

Опираясь на более ранние исследования, Ф. А. Браун считает бастарнским гидроним Agalingus, которым на Певтингеровой таблице назван Днестр: он вытекает с Карпат, обозначенных там как «Alpes Bastarnicаe», а неподалеку помещен этноним Blastarni, который естественно считать испорченным названием бастарнов (Подосинов 2002: 331). Это, несомненно, так, поскольку на этой карте в пределах интересующей нас территории отсутствуют какие-либо этнонимы, связанные с появлением здесь готов, гепидов, тайфалов и т. д., т. е. этот участок карты отражает ситуацию не позже конца II в. н. э. (Мачинский 1973а: 60–61), и все германцы на ней связаны с бастарнами. На Певтингеровой таблице присутствует и другой, вероятно, бастарнский гидроним: у истоков реки, явно соответствующей Днепру, имеется надпись «Cap. Fl. Nusacus», т. е. «исток реки Нусакус» (TP VIII, 5). М. Фасмер видел в Nusacus готское прилагательное *Nōsags от слова со значением «предгорье» (ср. др. — англ. nōse), которое он связывал с днепровскими порогами (Vasmer 1971: 161), это толкование было принято и Г. Шраммом (Подосинов 2002: 338). Однако, поскольку интересующий нас фрагмент карты отражает явно «доготскую эпоху» и в готской историко-эпической традиции Днепр никогда так не называется, это уникальное германское название могло быть дано Днепру лишь бастарнами. Значение «предгорья» не обязательно связано с порогами: в близкое время (II–III вв. н. э.) возникает устойчивое представление о том, что Борисфен течет с горы (Березина с Минской возвышенности, см. далее в этой статье). Таким образом, и восточные Карпаты, и Днестр, и Днепр имели некогда германо-бастарнские названия.

Наконец, Ф. А. Браун указал и на ряд личных имен, которые «без натяжки могут быть объяснены из германского», в частности имя бастарнского вождя Clondicus (Клондик), которое вполне сопоставимо с кимврским Claudicus, с франкск. Hlodoveus, с др. — сакс. Hludico (Браун 1899: 112). Учитывая все эти факты, трудно не согласиться с Ф. А. Брауном в том, что «морфология всех дошедших до нас остатков бастарнского языка ясно указывает на германское их происхождение, чем окончательно устраняется сомнение в германстве этого народа» (Браун 1899: 116–117).

Имя бастарнского племени сидонов упоминает не только Страбон, но и Валерий Флакк, писавший свою «Аргонавтику» в 70-е гг. н. э. Поэтому в «Аргонавтике» имеются, видимо, отголоски сведений о бастарнах еще эпохи классической зарубинецкой культуры[165]. Флакк описывает народы и вождей, якобы принимавших участие в войне, вспыхнувшей в связи с приездом Ясона к Ээту. При этом зачастую он в имени вождя персонифицирует возглавляемый им этнос. Это имеет место и в следующем пассаже: «Был там и Анксур, и Сидон с братом Радалом, и Фрикс…» (Flacc. VI, 78–79). Но наиболее информативен следующий отрывок: «А где быстрый пехотинец равняется с сидонскими поводьями, оттуда Эя влечет к себе сплоченных клятвой бастарнов, которые под предводительством Тевтагона вооружены щитами из сырой коры и дротиками с равными по длине острием и древком» (Flacc. VI, 95–98).

Несмотря на специфическую образность поэтического текста, этот отрывок содержит конкретную информацию, отчасти перекликающуюся с тем, что мы знаем о бастарнах эпохи походов 179–168 гг. до н. э. за Дунай и о войске германцев по сообщениям Цезаря и Тацита. Первый фрагмент текста говорит о быстрых пехотинцах, не отстающих от сидонских всадников, далее выясняется, что эти пехотинцы и всадники — «сплоченные клятвой бастарны», что у них легкое вооружение, состоящее из коротких дротиков (для рукопашного боя) и легких щитов, и, наконец, что их возглавляет некто Тевтагон. Можно предполагать, что это явно германизированное имя (Тевта-гон — происходящий от «Тевта»; первая часть имени совпадает с основой этнонима «тевтоны») вымышлено, но тогда возникает вопрос (с однозначным ответом), почему поэт придумал именно такое имя. Однако полагаю, что Флакк действительно почерпнул это германо-греческое имя вождя сидонов-бастарнов из одного из своих многочисленных и разновременных источников: слишком уж конкретны все «военные детали» в этом тексте, да и в других местах «Аргонавтики» Флакк употребляет известные по другим источникам имена и этнонимы.

Итак, можно считать доказанным, что ядро как этноса бастарны, так и создателей зарубинецко-поенештской общности составляли восточные германцы, до конца классической зарубинецкой культуры (а на Верхнем Днестре и Волыни и позднее) употреблявшие германский язык как основной. Что же касается их взаимодействия и смешения на юге с гетами, фракийцами и сарматами, на востоке с потомками скифов-пахарей (язык не установлен), на северо-востоке с балтами (и, возможно, балтопротославянами), на северо-западе собственно славянами-венетами и балтами, на западе с другими германцами — то все это не подвергается сомнению, исходя из общеисторических соображений и некоторых археологических фактов, которые, полагаю, с течением времени будут возрастать в количестве и убедительности. Возможно, отдельные группы бастарнов были к концу рассматриваемого периода дву- или даже трехъязычными. Так называемые «латенизированные культуры» от Рейна до Днепра были культурами германцев, подвергшихся сначала (конец III в. до н. э.) кельтскому, а после рубежа эр римскому влиянию. Последнее влияние в зарубинецкой культуре прослеживается значительно слабее, чем в культурах более западных германцев.

Но в начале этой эпохи стоит еще одно важнейшее воздействие, сыгравшее роль «спускового крючка», — это вторжение с севера (Ютландия, острова Балтики, Южная Швеция) небольших, но чрезвычайно «пассионарных» групп германцев (о чем я говорил и писал еще в 1965 г. — Мачинский 1965б; Щукин 1993: 89). Отмечу, что этот импульс северо-запада (из Ютландии, Южной Швеции, Борнхольма) трактуется как в работе А. Невенгловского (Niewęglowski 1981), так и в образцовом обобщающем труде Т. Домбровской (Dąbrowska 1989) с некоторой, понятной, на мой взгляд, несколько преувеличенной осторожностью. Т. Домбровская говорит преимущественно о концепции «przemieszczania» (перемещения) или даже «przemarszu» (прохода) германцев через территорию Польши, который она связывает с движением бастарнов и скифов от Балтийского до Черного моря, хотя и отмечает, что «влияние с северо-запада опережало возникновение пшеворской культуры» (Dąbrowska 1988: 226–227, 318–319). Однако этот импульс северо-запада сопровождался не только и не столько «проходом» новых групп германцев, но и оседанием части их на землях Польши после победы над кельтами Силезии (сопровождавшейся заимствованием ряда элементов их культуры) и вытеснением на восток части носителей поморской культуры.

Это переселение на и через территорию Польши (археологически первично отразившееся, вероятно, в распространении из Ютландии на юго-восток Kronenhalsringe) находит подтверждение и при сопоставлении данных разных письменных источников. Так, Плиний Старший в том фрагменте его сочинения, где описаны Балтика и ее побережья на основании источников III–II вв. до н. э., помещает в «Скатинавии» народ хиллевионов, живущий в 100 округах (Plin. NH IV, 96; Мачинский, Тиханова 1976; Мачинский, Кулешов 2004; Мачинский 2009). Более поздние источники I–VI вв. н. э. не знают на Скандинавском полуострове никаких хиллевионов, хотя перечисляют более десятка населяющих его племен. Зато у Тацита при описании большого народа лугиев названо (помещаемое где-то в Повисленье) племя хельвеконов, которые на карте Кл. Птолемея названы эловайонами, в соответствии с чем издатели «Германии» Тацита обычно исправляют этноним «хельвеконы» на «хельвеоны». Лингвистическое тождество хиллевионов и хельвеонов-эловайонов несомненно и отражает факт переселения целого племени на юг в пределах II–I вв. до н. э. Поразительно, что этот миграционно-военный импульс, исходящий из Ютландии и Южной Скандинавии, повторился в виде миграции кимвров и тевтонов на юг в последней четверти II в. до н. э., а еще через сто лет (рубеж эр) в виде миграции готов и гепидов из Южной Швеции[166]. Это впечатляющее явление должно стать предметом глубокого исследования, опирающегося на доверие к эпической традиции германцев.

Итак, широкое расселение бастарнов в Европейской Скифии (Сарматии) начиная с конца III в. до н. э. является первым вторжением сюда германской этнокультурно-языковой стихии, включившей эту территорию в систему «латенизированных культур». Степень и характер воздействия этих процессов на судьбу и культуру славян-венетов, балтов и иных этносов изучен очень слабо.

Конец классической зарубинецкой культуры около 40–70 гг. н. э. в результате вторжения с юга сармато-аланских группировок, а с севера словен-венетов (культура поздней штрихованной керамики) и балтов является и концом существования этноса бастарнов в прежнем качестве и в Полесье, и на Среднем и Верхнем Днепре. Только в Верхнем Поднестровье, на Волыни, в верховьях Западного Буга и, возможно, на Южном Буге (Рахны) бастарны-певкины сохраняют свое имя и язык, как об этом свидетельствуют Тацит и Певтингерова таблица, но полностью утрачивают свою «пассионарность». Группа бастарнов, носителей зарубинецкой культуры Полесья, отступившая на запад и северо-запад (Хрыневичи Вельки, Радость), сближается с германцами, носителями пшеворской культуры, при наличии воздействия со стороны словен культуры поздней штрихованной керамики. Памятники типа Курадово, возникающие в Центральном Полесье в последней трети I–II вв. н. э., представляют в культурном отношении смесь наследия зарубинецкой культуры Полесья и элементов культуры поздней штрихованной керамики и принадлежат, с наибольшей вероятностью, группе словен-венетов, двигающихся на юг и трансформирующих свою культуру за счет вбирания местных элементов. Очень важным показателем, учитывая приведенное выше свидетельство Плиния, является прекращение захоронений на крупных зарубинецких могильниках в Полесье, на Среднем и Верхнем Днепре. Это крах этноса, уже не владеющего той землей, в которой погребались их предки.

В отношении различных культурных групп, возникающих на месте зарубинецкой культуры (в том числе памятников типа Лютеж и типа Грини-Вовки), совершенно неприемлемо именование их «постзарубинецкими» или «поздними зарубинецкими». За этой тенденцией стоит тайное и все более явное желание путем методически порочного применения ретроспективного метода и на базе плохого знания письменных источников вновь трактовать ядро носителей классической зарубинецкой культуры как славян (Мачинский, Кулешов 2004; Щукин 2009: 546–551). Если логически развивать подобную терминологию, то всю зарубинецко-поенештскую общность и зарубинецкую культуру надо назвать «постясторфско-поморской культурой» и заподозрить носителей Jastorf-Kultur в скрытом славянстве.

Катастрофа, постигшая зарубинецкую культуру, особенно заметна в Среднем Поднепровье и Подесенье. Здесь памятники типа Лютежа и близкие к ним отличаются от зарубинецкой культуры Среднего Днепра по трем важнейшим параметрам. Во-первых, исчезают большие могильники, да и вообще почти не улавливаются какие-либо погребения в земле (отказ от погребения в земле в знак утраты полноценного владения ею по Плинию?). Во-вторых, утрачивается базовая территория этой культуры — черноземное лесостепное днепровское правобережье южнее Стугны, на котором появляются в середине I в. н. э. сарматские погребальные памятники. При этом наблюдается распространение памятников типа Лютежа на северо-восток, вглубь лесной зоны в бассейне Десны. В-третьих, исчезает основной этнографический признак прежней культуры — «зарубинецкие» фибулы, олицетворяющие память о славном прошлом — походах за Дунай. Кроме того, расселение в Подесенье и прилегающих областях происходило не на пустующих землях: здесь явно жили, по данным письменных источников и лингвистики, какие-то группы восточных балтов, этнонимы коих отчасти известны (nervi, golth-). Какую роль они играли в создании лютежской культуры, по данным археологии не известно, потому что большинство исследователей уходят от изучения этих процессов. В любом случае это уже не зарубинецкая культура и не бастарны.

На этом я заканчиваю бастарнско-зарубинецко-поенештский экскурс и далее продолжаю системный анализ письменных источников.

V. Равеннский Аноним и ал-Мас’уди о прародине славен/словен

Отталкиваясь от этнокультурной ситуации середины IV–V в., когда область «славенской прародины» достаточно хорошо очерчивается и письменными источниками, и археологией, и лингвистикой, следовало бы двигаться в глубь веков и реконструировать ситуацию середины I — начала IV в. Но прежде чем заняться этим, остановимся на других письменных сообщениях о «славенской прародине», более поздних, чем сведения Иордана, а иногда и восходящих, видимо, к нему же.

Ближайшим по времени является текст из «Космографии» Равеннского Анонима, написанный на латыни ок. 700 г.:

«В шестом часе ночи находится страна скифов (Scitharum est patria), откуда вышел род склавинов (unde Sclavinorum exorta est prosapia), но и ититы, и химабы тоже вышли из них (sed et Itites et Chimabes ex illis egressi sunt). Позади находится океан, недоступный для судоходства» (Подосинов 2002: 180).

На реконструируемой по данным Равеннского Анонима карте, где центром отсчета является Равенна, эта Скифия помещается к западу от Вислы. Однако ряд моментов говорит за то, что эти сведения восходят к Иордану (или к общему с ним источнику) и что за этой Скифией стоит расположенная восточнее Вислы Скифия Иордана (или некая ее часть), примыкающая на севере к Океану, которая соответствует Скифии Плиния Старшего и многих античных авторов, — только в поздней и искаженной трактовке Равеннского Анонима она оказалась, вопреки всей античной традиции, помещена западнее, а не восточнее Вислы (возможно, потому, что к 700 г. склавины были хорошо известны на землях западнее Вислы). Itites и Сhimabes обычно трактуются исследователями как искаженное написание этнонимов Antes и Vinades (Vinethes), но только у Иордана упоминаются (в тесной взаимосвязи — как и в Равеннском Анониме) и склавены, и анты, и венеты, помещаемые им в Скифии, лежащей восточнее Вислы и южнее Океана (правда, прочтение Сhimabes как искаженное Vinethes/Vinades весьма сомнительно). Кроме того, именно в этом отрывке Равенского Анонима слово patria употреблено в значении «страна», что характерно для Иордана (Подосинов 2002: 213). Вообще Иордан является одним из главных источников Равеннского Анонима при описании Скифии и Северной Европы; он упомянут там восемь раз (Подосинов 2002: 214), причем один раз, с эпитетом «мудрейший», в том же двенадцатом параграфе книги I, в котором содержится отрывок о склавинах.

В переводе А. В. Подосинова две разные глагольные формы, образованные от разных глаголов — exorta est от exorior и egressi sunt от egredior, — переданы одинаково: «вышел» и «вышли». Однако эти глаголы имеют разные семантические поля, и если второй действительно значит «выходить», то одно из основных значений первого (exorior) — «возникать, проистекать, происходить». Примечательно, что именно этот глагол употреблен у Иордана в рассказе о происхождении венетов, склавенов и антов (Iord. Get. 119): ab una stirpe exorti — выражение, которое исследователи неуклонно переводят как «происходят (произойдя, произошедшие) из одного корня» (см. выше). Полагаю, что и в обсуждаемом отрывке это значение необходимо сохранить. Кроме того, отсутствующее в латинском оригинале слово «тоже», возникающее с русском в переводе А. В. Подосинова, запутывает текст, поскольку непонятно, к чему оно относится. Поэтому решаюсь предложить следующий перевод:

В шестом часе ночи находится страна скифов, откуда произошел род склавинов; но и ититы (анты), и химабы (венеты?) вышли из них (из склавинов? — Д. М.).

Таким образом, в отличие от текста Иордана, этот отрывок можно понимать в том смысле, что и Itites (Antes), и Chimabes (Vinethes?) являются производными от Sclaveni («произошли от них»), тогда как у Иордана склавены и анты «происходят» от венетов. Это можно было бы рассматривать как определенное свидетельство в пользу древности и приоритетности самоназвания *slavēne (к которому восходит латинское Sclaveni), если бы текст Равеннского Анонима был более надежен.

Также к Иордану, возможно, в конечном счете восходит (или общим с ним источникам) и записанный не позднее 947 г. рассказ арабского писателя ал-Мас’уди (род. между 893 и 896 — ум. 956) о древнем царе Мадж. ке, возглавлявшем племя В. линана (вариант: В. литана), о котором говорится следующее: «…за этим племенем, бывало, следовали в древности все племена сакалиба (славен/словен), так как главный царь был у них, и все их цари повиновались ему <…>. Это племя корень из корней сакалиба, который почитается среди их племени». Контекст, в котором находится этот отрывок, говорит за то, что племя, название которого читается и осмысляется обычно как В. линана (волыняне?) или В. литана (велеты?), следует искать в западной части Центральной Европы (а никак не в восточной). Из текста, правда, не явствует, где это «племя» жило в древности. Со сведениями Иордана этот отрывок можно сопоставлять, если принять интересную гипотезу Д. Е. Мишина: «Имеется в виду мифический народ В. линана, от которого, согласно ал-Мас’уди, пошли остальные народы сакалиба. В.линана <…> следует, скорее всего, отождествить с венетами, которых ал-Мас’уди, по-видимому, знал из каких-то арабских <…> переложений западноевропейских источников. Наиболее приемлемой графической конъектурой кажется Вината» (Мишин 2002: 136, 137, 140; 1996: 69–77). Но из всех известных нам «западноевропейских источников» только Иордан знает венетов как прямых предков склавен. Кроме того, выражение «это племя (В. литана или Вината. — Д. М.) корень из корней сакалиба» перекликается с фразой Иордана: «Они же (венеты. — Д. М.), произошедшие из одного корня, три ныне названия произвели, т. е. венетов, антов и склавенов». Возможно, в цитируемом отрывке ал-Мас’уди использован опосредованно текст Иордана (или их общего неизвестного источника).

О том, что среди западных славян в VII–VIII вв. могло быть племя, принявшее и сохраняющее древнее, освященное готской эпической традицией имя венетов, говорит сообщение «Повести временных лет» о вятичах (*вентичах), переселившихся «от ляхов» на Оку. Реальностью мог бы быть и их эпоним Вятко (*Вентъко), — не сокращенный ли это вариант имени типа Вячеслав/Венцеслав?

VI. Тацит о происхождении, прародине и расселении германцев

Представляется, что сочинение Тацита под скромным названием «О происхождении и местах обитания германцев» (сокращенно «Германия») до сих пор в некоторых отношениях не оценено в полной мере — во всяком случае, в известных мне отечественных научных трудах.

Давно и многократно отмечалось, что «Германия» целиком построена на противопоставлении «примитивной» жизни и культуры германцев и развитой цивилизации античного мира, объединенного в границах Римской империи. Этическая сторона отдельных таких сопоставлений в большинстве случаев не в пользу Рима, при этом и германцы не идеализируются. Этим противопоставлением Тацит выделяет и «уравнивает в правах» две основные этнокультурные силы — романство и германство, — которые в противоборстве и сотрудничестве сыграют в будущем ведущую роль и в сложении Европы, и в создании системы глобальных связей[167]. Но Тацит в «Германии» дает также краткие, но очень емкие и меткие характеристики и других этносов, в дальнейшем сыгравших свои роли в сложении Европы: и постепенно сходящих с арены галлов (кельтов), и противостоящих германцам на юго-востоке степняков-сарматов, и эстиев (западных балтов), и венетов (праславян и, отчасти, срединных и восточных балтов), и феннов (финноязычных саамов?).

Кратко изложенные в сочинении «О происхождении и местожительстве германцев» знания Тацита о мифоэпическом «происхождении» и о «прародине» германцев образно насыщены и достаточно точны. Во всяком случае, о «прародине» свевов (к ним он относит всех германцев бассейна Эльбы и далее на юг до Дуная и на восток до «зоны обоюдного страха» — т. е. большинство германцев) он имеет сведения, подтверждающиеся современными археологическими и лингвистическими изысканиями.

Я склонен считать, что германцы являются коренными (исконными) жителями [этой страны], почти не (лишь в самой ничтожной мере) смешанными с другими народами… (Tac. Ger. 2).

…Население Германии не смешивалось посредством браков (conubiis «брачных связей») ни с какими другими народами и представляет собой особый, чистый и только на себя похожий народ (Tac. Ger. 4).

В древних песнопениях <…> они славят порожденного Землей (Terra) бога (deum) Туистона. Его сын Манн (Mannum, ср. герм. Mann «Человек») — прародитель и основатель [своего] народа. Манну они приписывают трех сыновей, по именам которых ближайшие к Океану называются ингевонами, [обитающие] посредине — херминонами, остальные — истевонами. Впрочем, как это бывает, когда дело касается древних времен, некоторые утверждают, что у бога (deo) [Туистона?] было больше сыновей, откуда и больше наименований народов — марсы, гамбривии, свевы, вандилии, и что эти имена подлинные и древние. Имя же «Германия» новое и недавно вошедшее в употребление… (Tac. Ger. 2)[168].

Обращаю внимание на то, что среди прямых «сыновей бога» Тацит называет свевов, а также вандилиев, отчасти (по другим источникам) соответствующих лугиям, которых он также относит к свевам (Tac. Ger. 43). Конкретно о свевах он сообщает следующее:

Среди свевов самыми древними и благородными считают себя семноны. И эта уверенность в [собственной] древности подтверждается [их] религией (священнодействиями). В установленное время представители всех народов одной с ними крови сходятся в лес, почитаемый ими священным, поскольку в нем их предкам были даны прорицания и он издревле внушает им благочестивый трепет <…>. Благоговение перед этой рощей выражается и по-другому: никто не входит в нее иначе как в оковах, чем подчеркивается его приниженность и бессилие перед могуществом божества. <…> Все эти религиозные обряды связаны с представлением, что начало [их] племени (initia gentis) именно здесь, где местопребывание над всеми властвующего бога (deus), а все прочее — в его воле и ему повинуется (Tac. Ger. 39).

Какой бог, с которым напрямую связано происхождение народа свевов, здесь имеется в виду? По второму варианту легенды, сообщаемой Тацитом, прародителем свевов был, по-видимому, напрямую бог Туистон. Менее вероятно, что имеется в виду промежуточная фигура его сына Манна, который хотя бы в силу своего имени уже скорее не бог, а первочеловек (полубог). Видимо, в священном лесу свевов, расположенном на прародине большей части германцев, поклонялись либо Туистону-прародителю, либо Манну, либо, наконец, Херминону, прародителю той ветви германцев, к которой принадлежали свевы, и имя коего реконструируется как *Ermenaz (Much 1967: 436). Семноны жили между нижней Эльбой и Одером, в частности на берегах Шпрее, где ныне расположен Берлин; где-то здесь был и священный лес.

Имеется ли в виду в общегерманской этногенетической легенде Земля (Terra) как безличная всепорождающая стихия или уже как персонифицированное божество — вопрос спорный. Р. Мух склоняется к первому варианту, но предполагает наличие мифа, аналогичного легенде о семени спящего Зевса, капнувшего на землю и произведшего гермафродита Агдистиса, сопоставляемого им с Туистоном, чье имя он трактует как «двоичный» (подразумевая двуполость) (Much 1967: 51–52). Но подобная трактовка надстраивает над тремя поколениями родоначальников богов и полубогов еще одного, четвертого (изначального), бога — что слишком громоздко. Даже если это и так, то вряд ли двуполыми были его сын Манн и внук Херминон, у коих все же предполагается некая партнерша для производства всех германцев, срединных между ними херминонов и их ядра — свевов. В связи с этим обращаю внимание на нижеследующее.

К северу от семнонов, между устьем Эльбы и юго-западными заливами Балтики, живут другие свевы — ревдигны, сварины, нуитоны, варины (последних Плиний Старший относит к вандилиям) и др. (Tac. Ger. 40). Эти племена объединены совместным поклонением Нерте, т. е. Земле-Матери (Nerthum, id est Terram Matrem), которой посвящена роща на одном из островов Океана (Юго-Западной Балтики). Судя по всему, эта Нерта, Земля-Мать, и есть персонифицированная ипостась той прародительницы Земли, которая породила бога Туистона. Когда далее Тацит пишет о сходстве обычаев эстиев со свевскими, то первым он называет их поклонение Matrem deum — Матери богов (Tac. Ger. 45), явно сопоставляя ее с Нертой (тоже Матерью бога?). Но ведь вся область по течению нижней Эльбы и ее правобережье, где жили свевы-семноны и племена свевов, хранивших культ Земли-Матери Нерты, — это и есть территория археологической Jastorf-Kultur в узком ее понимании[169], а эта культура второй половины VI–I в. до н. э. признается ныне древнейшим материальным воплощением этнокультурного и языкового ядра всего германства!

Более того, когда Тацит говорит о глубокой древности этногенетической легенды, наименовании различных подразделений германцев и о том, что само слово «Германия» не так давно вошло в употребление (подразумевая — со времен Посидония и Юлия Цезаря, т. е. с I в. до н. э.), он этим косвенно утверждает, что легенда о происхождении, культ прародины и даже основные подразделения и этнонимы германцев возникли много раньше I в. до н. э., что также хорошо соотносится с началом Jastorf-Kultur — VI в. до н. э.

Замечу, что в описанных Тацитом обрядах, связанных с Землей-Матерью (прародительницей?), нет ничего, намекающего на культ растительного плодородия, что вполне соответствует той скромной роли, которую Тацит в «Германии» отводит земледелию в хозяйстве и жизни германцев (Tac. Ger. 26). Богиня лишь иногда на колеснице, закрытой покрывалом, «объезжает народы» и устанавливает мир между ними, как мать, мирящая своих детей (Tac. Ger. 40).

Так же и Мать богов у эстиев никак не увязывается с темой растительного плодородия, хотя Тацит и говорит о том, что эстии занимаются земледелием прилежнее германцев. Она лишь охраняет всех эстиев, носящих ее амулеты в виде кабана, даже если они находятся среди врагов (Tac. Ger. 45).

В связи с этим вспоминается приписка XI в. к «Баварскому географу»: «свевы не рождены, но посеяны» (Suevi non sunt nati, sed seminati). По мнению А. В. Назаренко, это некая поговорка, «смысл которой, однако, не вполне ясен», аналогичная выражению Suevi sunt seminati в ряде рукописей VIII–X вв. (Назаренко 1993: 14, 15, 51). Напрашивается гипотеза, что сам бог Туистон, или его сын Манн, или внук Херминон породили германцев-свевов (по второму варианту легенды), пролив на землю свое семя или кровь, т. е. косвенно осуществив брак-инцест с прародительницей Землей (или с одной из ее поздних полуперсонифицированных ипостасей), из коей потом и выросли «посеянные» свевы. В таком случае приписку к «Баварскому Географу» следует понимать так: «свевы не рождены [через обычное зачатие], а посеяны [в Землю-Мать]». Возможно, подобная гипотеза уже предлагалась в неизвестных мне трудах немецких ученых (намек на нее: Much 1967: 51–52).

Приведенное речение и стоящая за ним мифологема, как кажется, могут быть соотнесены с известным текстом Прокопия Кесарийского (Procop. Goth. VII, 14, 29), который единственный, кроме Иордана, знает, что в древности у склавинов и антов было одно имя: «Да и имя встарь у склавинов и антов было одно. Ибо и тех и других издревле называли „спорами“ (Σπόρους — от σπόρος, „семя“, ср. σπορά, „посев, потомство“. — Д. М.), как раз из-за того, что они населяют страну, разбросанно (σποράδην, „рассеянно“. — Д. М.) расположив свои жилища» (Иванов, Гиндин, Цымбурский 1991: 185, 227). Не восходит ли это свидетельство к услышанной Прокопием аналогичной этногенетической легенде, в коей склавины и анты назывались «посеянными» или «семенами»? В целом германские этногенетические мифы и религиозные представления могут оказаться полезными при реконструкции соответствующего пласта сознания у древних славян.

VII. Об источниках и времени получения сведений о восточных германцах и венетах в «Германии» Тацита

В свете вышеприведенных свидетельств Тацита о происхождении и прародине германцев для меня несомненно, что те несколько фраз, которые в «Германии» прямо или косвенно относятся к венетам (в значительной своей части — праславянам), в сжатой форме несут бесценную информацию о конкретных месте, времени и обстоятельствах зарождения славянства, предопределяющих многое в последующей истории его, и особенно в истории Руси IX–XIII вв. (на территории коей и находилась «прародина славян») и ее исторических наследников вплоть до современных России, Украины и Белоруссии.

Давно сделанное мною и М. А. Тихановой открытие (Мачинский 1976: 85, 91; Мачинский, Тиханова 1976: 67, 71) состоит в том, что нечто очень важное Тацит сообщает о венетах косвенно уже в первой фразе «Германии»:

Германия в целом (Germania omnis) отделена от галлов, ретов и паннонцев реками Рейном и Дунаем, а от сарматов и даков — обоюдным страхом и горами (mutuo metu aut montibus); остальное окружает Океан, заключающий в себе обширные заливы и огромные пространства островов; некоторые из тамошних народов и королей недавно (nuper) стали известны благодаря войне (Tac. Ger. 1).

Тацит, отказываясь от условной восточной границы Германии по Висле (которую до него обозначил Агриппа и чуть позднее него — Кл. Птолемей) и отступая от собственного принципа — очерчивать территорию водными границами (Рейн, Дунай, Океан), ограничивает ее именно на востоке, между Карпатами и Балтикой (Much 1967: 29–37), областью «обоюдного страха» между германцами и сарматами[170]. В последней главе «Германии» выясняется, что наиболее активной в военном отношении силой в уникальной зоне «обоюдного страха» между германцами и сарматами выступают именно венеты, которые, по Тациту, скорее сарматы по «нравам» (постоянные набеги с целью грабежа) и скорее германцы по домостроительству, наличию щитов и пешим походам. Некоторые основополагающие сведения об обстоятельствах и образе жизни венетов выясняются именно при сопоставлении первой и последней глав «Германии».

Но для выяснения обстоятельств жизни венетов также весьма важно понять, что Тацит говорит в концовке обобщающего описания германцев и Германии. Тацит описывает народы Германии, группируя их в определенные территориальные единства и постепенно двигаясь от Рейна на восток, затем от Дуная на север. Последнюю северо-восточную группировку германских этносов (которую он считает частью свевов) Тацит описывает, перечисляя их в направлении с юга на север:

…Свебию разделяет и рассекает непрерывная цепь гор (Судеты и западные отроги Карпат. — Д. М.), по ту сторону которой живут многие народы; из них шире всех распространен народ лугиев, разделяющихся на много племен. <…> За лугиями живут готоны, управляемые королями уже несколько строже, чем остальные германские племена. <…> Дальше, у самого Океана — ругии и лемовии… они повинуются королям. За ними на самом Океане живут племена свионов. <…> Им свойственно почитание силы, и поэтому ими повелевает один, без всяких ограничений… (Tac. Ger. 43; 44)

И именно к востоку от этой последней, северо-восточной группировки германцев-свевов живут народы (в первую очередь певкины, венеты и фенны, отчасти — эстии), относительно которых Тацит сомневается, можно ли их причислять к германцам. В отношении эстиев, которых он в итоге включил в пределы «Свевии», так и не признав их определенно германцами (язык другой, земледелием занимаются прилежнее, чем ленивые германцы, невоинственны и основное оружие — дубины), Тацит, видимо, испытывал те же затруднения, что и М. Б. Щукин 1900 лет спустя. Только Тацит, со всеми оговорками, все же решил включить эстиев в состав Свевии и Германии, а М. Б. Щукин, на базе археологического материала, не без колебаний отнес культуру западнобалтских курганов (примерно соответствующую эстиям Тацита) не к «третьему» (германскому) миру, а к «четвертому» — миру лесных культур Восточной Европы (Щукин 1994а: 21). Полагаю, что включение эстиев в пределы Свевии в немалой степени обусловлено их местожительством на «правом» (восточном) берегу «Свевского моря», на котором господствовал гребной флот свионов, причисляемых Тацитом к свевам.

Из контекста ясно, что основные сведения об этих восточных народах Тацит получал (напрямую или через посредников) от германцев, в первую очередь от лугиев, с которыми соседствовали певкины и венеты, и, возможно, от готонов, сопредельных с эстиями; о последних сообщали и римские купцы, скупавшие балтийский янтарь и проезжавшие через земли лугиев и готонов, где они могли узнать кое-что и о певкинах и венетах. О феннах и их контактах с венетами, скорее всего, могли знать свионы, посещавшие на своих кораблях побережья Балтики, в том числе и восточные. Но весьма важно знать, когда были получены эти сведения. Обычно считается, что многое Тацит заимствовал из сочинений Плиния Старшего, написанных в 50–70-х гг. Однако в концовке первой фразы «Германии» Тацит сообщает, что «некоторые из… народов и королей», живущих на островах и берегах Океана, «недавно (nuper) стали известны благодаря войне». Но о власти королей у приморских народов Тацит сообщает только при описании северо-восточных германцев, находящихся в одной неразрывной связке с лугиями, — готонов, ругиев, лемовиев, свионов, значит, именно они стали известны недавно, благодаря войне.

Замечу, что обычное и освященное авторитетом Р. Муха отождествление этой «войны» с походом римского флота на восток в 5 г. н. э. (Łowmiański 1963) не выдерживает критики. Сам Р. Мух замечает, что флот тогда не продвинулся далее Северной Ютландии, и народы, упомянутые в других источниках при описании морского похода 5 г. (кимвры, харуды и др.), либо едва упомянуты Тацитом, либо опущены им совсем (Much 1967: 39). Добавлю: ни о каких «королях» у этих народов историк не знает; кроме того, этот поход не был «войной», и Тацит не включает его в свой перечень войн Рима с германцами (Tac. Ger. 37). Кроме того, как отмечали Лундстрем и Мух (Much 1967: 38), слово nuper — «недавно» у Тацита обычно обозначает совсем недавние события и не может быть применено к походу 5 г., имевшему место за 93 года до написания «Германии». Попытка объяснить это тем, что Тацит без изменений цитирует в первой и чрезвычайно оригинальной по смыслу фразе своего сочинения некий несохранившийся труд Тита Ливия, ни на чем не основана. Тацит, перечисляя войны с германцами, вообще не называет ни одного морского похода римлян, тем более что все они были лишь неглавной частью сухопутных операций.

Из всего этого напрашивается вывод, что в первой фразе «Германии» речь идет о некой сухопутной войне, произошедшей действительно незадолго до 98 г. и давшей возможность узнать новое о северо-восточных германцах — от Карпат до Скандинавии. Среди народов, живущих близ моря и управляемых королями, первыми названы готоны, по Тациту — северные соседи могущественных лугиев, «разделенных на многие племена» (Tac. Ger. 44). Эти два народа связаны особенно тесно — уже Страбон называет «большой народ лугиев» и «гутонов» в числе этносов, вошедших в состав государства Маробода (2 г. до н. э. — 19 г. н. э.). Плиний Старший включает в состав германцев-вандилиев названных рядом харинов (как принято считать, им тождественны харии, одно из племен лугиев, по Тациту) и гутонов. По этногенетической легенде самих готов, они после переселения из Скандинавии на южный берег Балтики сразу вступили в военный контакт с ульмеругами (ругии Тацита) и вандалами (другое имя лугиев Тацита) (Iord. Get. 26). Тацит, как и Плиний, кроме того, знает о янтарном торговом пути (Tac. Ger. 45), который реально проходил от Дуная к эстиям именно через земли лугиев и гутонов (янтарь даже назывался у эстиев германским словом glaesum) и предрасполагал оба народа к координации своих действий (дабы путь мог функционировать).

Предполагаю, что та недавняя война, когда были получены новые сведения о германцах северо-восточной группы — о лугиях, готонах и их соседях на Балтике — это, возможно, упоминаемое в «Римской истории» Диона Кассия под 91/92 г. н. э. следующее событие: «Лигийцы (т. е. лугии. — Д. М.) стали враждовать с какими-то свевами и отправили к Домициану послов с просьбой о военной помощи и ее получили. Она была сильна не числом, а своим достоинством. Им было дано всего только сто всадников. Возмущенные этим свевы призвали языгов и стали готовиться к тому, чтобы вместе с ними переправиться через Дунай» (D. Cass. LXVII, 5, 2). Из контекста ясно, что «какие-то свевы» — это, скорее всего, хорошо знакомые Диону Кассию южные свевы — маркоманы и квады. Однако контакт римлян с лугиями мог быть источником сведений об их северных соседях. Кроме того, под тем же 91/92 г. Дион Кассий сообщает о прибытии к Домициану короля семнонов Масия и об оказанной ему почетной встрече (D. Cass. LXVII, 5, 3). За этим визитом также могли скрываться какие-то неизвестные нам враждебные действия среди германских племен северо-востока, за которыми пристально следили римляне.

Сведения об этих событиях у Диона Кассия, скорее всего, восходят к Тациту, который не мог не описать их в несохранившейся части своих «Историй» и косвенно намекает на знакомство с ними в «Жизнеописании Агриколы», созданном в один год с «Германией»[171](Tac. Agr. 41). В 89–93 гг. Тацит по поручению Домициана служил где-то в прирейнских провинциях империи и был хорошо осведомлен о любых коллизиях в отношениях с германцами (Кнабе 1981: 79).

Имевшее символическое значение участие ста римских всадников в военных действиях на стороне сильнейшей группировки северо-восточных германцев — событие уникальное, и эта война, когда римляне на правах сподвижников оказались внутри мира восточных германцев, несомненно могла дать дополнительные сведения о военном потенциале и общественном устройстве как лугиев, так и их прибалтийских соседей и союзников. И действительно, только у Тацита мы находим сведения о власти королей и характере вооружения прибалтийских соседей лугиев — готонов, ругиев, лемовиев, а также об ударной военной силе лугиев, особом народе, отождествляемом обычно с хариями, и их особой тактике сражений в темные ночи с воинами, раскрашенными как привидения, которые «вселяют во врагов такой ужас (terrorem), что никто не может вынести это невиданное и как бы адское зрелище» (Tac. Ger. 43).

Таким образом, только при описании обычаев лугиев, самых восточных (наряду с готонами) достоверных германцев, граничивших с «сомнительными» германцами, певкинами и венетами, подвергшимися разнообразному воздействию сарматов, мы встречаемся с образом «ужаса», вызванного постоянной военной активностью одних и опасностью для других. Этот ужас (terror) представляет собой усиленный вариант образа «взаимного страха» (mutuus metus) первой фразы, страха (или ужаса), который и отделяет германцев от сарматов на востоке.

Известно, что Тацит при написании «Германии» много заимствовал из написанных в 52–77 гг. сочинений (в частности, из несохранившейся «Bella Germaniae») Плиния Старшего, участвовавшего в военных кампаниях в провинции Нижняя Германия в 47–51 гг. Однако уникальные сведения Тацита о лугиях, готонах, певкинах-бастарнах и венетах не находят никакого соответствия в сохранившейся «Historia Naturalis» Плиния, написанной позднее, чем «Bella Germaniae», и вполне отражающей его общие представления о германцах. Имени лугиев Плиний, в отличие от Тацита, не знает совсем, а их лидирующее племя харинов (хариев Тацита) объединяет в одну группу вандилиев вместе с варинами, которые, по Тациту, чистые свевы; певкины-бастарны у Плиния — несомненно, германцы, а у Тацита они — весьма сомнительные, не чистые германцы (о принципиальном различии венедов Плиния и венетов Тацита — см. ниже). Судя по всему, основные сведения Тацита о восточных германцах и венетах были получены уже после написания трудов Плиния.

Еще Э. Норден на основании анализа текста Тацита пришел к выводу, что именно последние (43–46) главы «Германии», содержащие сведения о лугиях, готонах, свионах, эстиях, певкинах, венетах и феннах, написаны на основании устных и письменных сообщений торговцев и воинов, лично побывавших у северо-восточных германцев, отражают реальность, очень близкую эпохе Тацита, и заслуживают доверия (Norden 1922: 433–450). Присоединяюсь к этому выводу.

VIII. Тацит о венетах и их непосредственных соседях

Итак, сведения о восточных германцах у Тацита, возможно отчасти и восходящие к данным Плиния середины I в. н. э., были существенно дополнены материалами совсем недавними, полученными самим Тацитом, вероятнее всего, в 80–90-х гг. (он родился в конце 50-х гг.)[172]. Таким образом, и уникальные, полученные от северо-восточных германцев знания о певкинах, венетах и феннах относятся в основном к этому же времени. Весьма существенно, что сообщаемое об этих этносах относится ко времени после гибели классической зарубинецкой культуры Полесья и Среднего Поднепровья (не позднее 40–70-х гг.).

За описанием северо-восточных германцев (от Судет и Западных Карпат до юго-восточной части Скандинавского полуострова) и также включаемых в «Свевию» (а следовательно, и в «Германию») эстиев следует наиболее важный для славистов текст:

Здесь конец Свевии. Я колеблюсь, отнести ли народы (nationes) певкинов, венетов и феннов к германцам или сарматам. Впрочем, певкины, которых некоторые называют бастарнами, [в отношении] речи, образа жизни, оседлости (sedu, «мест обитания») и жилищ ведут себя как германцы. Грязь у всех, бездействие (torpor, «тупость») знати. Смешанными брачными связями (conubiis, «браками») они обезображиваются почти до облика сарматов. Венеты многое усвоили из [их] образа жизни (ex moribus, «из [их] нравов»), ведь они ради грабежей (latrociniis, можно понять и как «разбойничьими шайками») рыщут по лесам и горам, какие только ни возвышаются (quicquid… silvarum ac montium erigitur… pererrant) между певкинами и феннами. Однако их предпочтительнее называть среди германцев (inter Germanos potius referuntur, «причислять к германцам»), поскольку и дома сооружают, и носят щиты, и находят удовольствие в применении пехоты, а также в ее быстроте (peditum usu ac pernicitate gaudent, «любят применять быструю пехоту»[173]) — все это отличает их от сарматов, живущих в повозке и на коне. У феннов — поразительная дикость, жалкая бедность; у них нет оружия, нет лошадей, нет постоянного крова (penates), пища — растения (herba, «трава»), одежда — шкуры (pelles, «меха»), ложе — земля; единственная надежда — на стрелы, которые они за недостатком железа заостряют костями (оснащают костяными наконечниками) (Tac. Ger. 46)[174].

«Конец Свевии» означает не только и не столько границу Свевии (и Германии) на севере, как полагает Ф. В. Шелов-Коведяев (1991: 40), сколько всю северо-восточную и восточную границу и, как явствует из контекста, преимущественно восточную, означенную народами, живущими между германцами и сарматами. Собственно, начало последней главы «Германии» возвращает нас к тому, что говорилось в начале первой главы о последней, четвертой границе Германии, об «обоюдном страхе», отделяющем германцев от сарматов. Этот мотив придает сочинению Тацита безупречную кольцевую композицию.

Прежде чем анализировать характеристики каждого из трех народов, напомню, что два из трех народов, о которых пишет Тацит, — певкины и венеты — живут непосредственно в зоне «обоюдного страха» между германцами и сарматами. И если «ужас» (terror), наводимый германцами, достаточно выявляется описанием «войска призраков» в предыдущей главе, то ответный страх, вызываемый сарматами, нуждается в пояснении.

В период между 50 и 65 г. мир ираноязычных степняков Европы получил дополнительный импульс в сфере военной активности в направлении на запад и юг (Мачинский 1974: 131–132, Яценко 1993: 83–85). В это время сюда с востока вторгается наиболее мощная волна «аланов, прежних массагетов», быстро занимающих доминирующее положение среди родственных сарматских племен (Amm. Marc. XXII, 8, 38; XXXI, 2, 12–13; D. Cas. LXIX, 15). Уже римский поэт Лукан (39–65 гг.) знает «суровых и вечно воинственных аланов» и восклицает: «Пусть не останавливает массагета скифский Истр!», а Валерий Флакк (ум. ок. 90 г.) первыми среди воинственных народов близ Меотиды называет «пылких аланов». Среди степняков, уже живших ранее в Северном Причерноморье, надо отметить роксоланов, передовую группу аланов, появившуюся здесь не позднее II в. до н. э., которые с приходом родственных племен переживают в I в. н. э. новый пик военной активности. Плиний Старший (ум. в 79 г.) среди народов, последовательно доминировавших к северу от Нижнего Дуная, последними после аорсов (сарматов) называет аланов и роксоланов (Plin. NH IV, 80). Напомню, что большинство античных авторов не причисляют эти два народа сарматам, а противопоставляют одних другим. Редкое исключение представляет Тацит (Мачинский 1974).

В свете вышесказанного актуален следующий текст Тацита, поясняющий, кого он имел в виду под обобщающим этнонимом «сарматы» в «Германии», и подтверждающий данную им в этом сочинении характеристику. Речь идет о событиях в нижнем Подунавье в 68–69 гг.:

Роксоланы, сарматское племя, изрубив прошлой зимой две когорты, с большими надеждами [на удачу] вторглись в Мезию [числом] около девяти тысяч всадников, вследствие своей необузданности и [прошлогоднего] успеха больше думая о грабеже, чем о сражении. <…> Сила и доблесть сарматов [лежит] как бы не в них самих. Нет никого неспособнее их в пешем бою, [но] когда они наступают конными отрядами, то едва ли какой-либо боевой порядок устоит [против них]. <…> Но тогда, в сырой день и на растаявшем льду ни пики, ни очень длинные мечи их, которые они держат обеими руками, не годились вследствие спотыкания коней и тяжести их «катафракт». <…> Римские солдаты <…> когда требовалось, переходили в рукопашную и пронзали короткими мечами незащищенных сарматов, у которых не в обычае пользоваться щитами (Tac. Hist. I, 79).

Здесь все перекликается с краткими, прямыми и косвенными характеристиками сарматов в «Германии»: и страшная сила ударов их конных отрядов, и склонность к грабежу (что заимствовали у них венеты), и отсутствие щитов у большинства из них (что отличает сарматов от венетов и германцев).

И вот в пограничной разделительной полосе между зонами доминирования «пассионарных» (по Тациту) германцев и сарматов первыми с юга названы в «Германии» певкины-бастарны, граничащие на севере с венетами. «Певкины, которых некоторые называют бастарнами» (Тацит) — это уже отнюдь не тот могущественный народ бастарнов, описанный Страбоном в связи с событиями конца II — начала I в. до н. э., занимающий огромную область к северу от Понта, «в глубине страны», между собственно германцами и Борисфеном (Мачинский 1974), и состоящий из нескольких племен — атмонов, сидонов и южных певкинов, «удерживающих» остров Певка в дельте Дуная. Страбон сообщает, что «бастарны, вероятно, сами германская народность» (Strabo VII, 2, 4; 17). Развернутая словесная этнокарта Северного Причерноморья, даваемая Страбоном, наводит на мысль, что он имел перед глазами некую реальную карту[175].

Это подтверждается тем, что именно в картографической традиции, представленной наиболее ярко картой Кл. Птолемея (середина II в. н. э., включает и более ранние данные), «певкины и бастерны», вопреки реальности середины I — середины II в. и в соответствии с реальностью II–I вв. до н. э. причислены в комментарии к «наиболее значительным народам» Европейской Сарматии. Певкины на карте помещены дважды: и в устье Истра (архаическая традиция), и к северу от Дакии, западнее бастернов (новые данные середины I — середины II в.). На Певтингеровой карте начала III в. Карпаты названы «бастарнскими Альпами», а бастарны помещены к востоку от них.

У Плиния Старшего два имени уже сливаются в единый этноним «певкины-бастерны», обозначающий пятую группу германцев, граничащую с даками. Певкинов в устье Дуная Плиний уже не знает. У Тацита же этноним «певкины» (изначально обозначавший у Страбона лишь южную группу бастарнов на Нижнем Дунае и к северу от него) становится главным обозначением населения, зажатого между германцами и сарматами и соседствующего с венетами и Карпатами. Показательно, что в тексте «Германии» победу одерживает имя певкинов — изначально самого юго-западного племени бастарнов, а имена их северо-восточных подразделений, равно как и общее имя, исчезают. Это может говорить о неком поражении (или уничтожении) северо-восточных групп бастарнов (носителей зарубинецкой культуры в Полесье и на Среднем Днепре?) около середины I в. н. э., остатки которых, возможно, отступили на юго-запад, в Верхнее Поднепровье и на Волынь, где смешались с родственным населением («зарубиноидные» памятники Подолии и Волыни?), сохранявшим имя певкинов (в результате возникли Звенигородская и Зубрецкая группы памятников?).

Этих поздних певкинов, зажатых между воинственными «чистыми» германцами, сарматами и венетами, Тацит впрямую так и не признает (в отличие от Плиния и отчасти Страбона) настоящими германцами. Они лишь по ряду параметров жизни — включая язык — «ведут себя, как германцы». Допускаю, что на Тацита могли повлиять сведения его информаторов-германцев. А о том, что их информация учитывалась, говорит утверждение, что певкины «обезображиваются почти до облика сарматов». Напомню, что под сарматами в широком смысле Тацит подразумевал всех степняков, включая наиболее активных — роксоланов и аланов. Но аланы, с точки зрения римлян, никак не были безобразны и выглядели, так сказать, «чистыми арийцами», какими они, даже по самоназванию, и являлись. «Почти все аланы высоки ростом и красивы, с умеренно белокурыми волосами; они страшны сдержанно грозным взглядом своих очей…» (Amm. Marc. XXXI, 2, 21). Так что представление о безобразности сарматов могло существовать лишь в среде их исконных врагов, восточных германцев, отделенных от степняков зоной «обоюдного страха», в которой и проживали певкины.

Тацит (вероятно, не без влияния, прямого и косвенного, информаторов-германцев) учитывает следующие критерии при отнесении какого-либо этноса к германцам: а) германский язык, б) германский образ жизни и обычаи (важны оседлость, свобода от подчинения или уплаты постоянной дани кому-либо, воинственность), в) чистоту крови и единство внешнего облика. «Сам я присоединяюсь к мнению тех, кто полагает, что племена Германии не смешивались через браки ни с какими другими народами и составляют особый, чистый и только на себя похожий народ; вследствие этого всем им присущ одинаковый облик <…>: свирепые темно-голубые глаза, золотисто-русые волосы, крупные тела…» (Tac. Ger. 4). Не правда ли, похоже на описание аланов у Марцеллина?

В отношении речи, образа жизни, оседлости, жилищ, певкины — «как германцы». Но по некоторым параметрам жизни — это ухудшенные германцы. Про настоящих германцев Тацит сообщает, что у них лишь дети, несовершеннолетние, растут «голые и грязные», а взрослые, «встав ото сна, [тотчас] умываются, чаще всего теплой водой», после чего едят «каждый за своим особым столом» (Tac. Ger. 20; 22). (К слову, римляне умывались после обеда.) У певкинов же — «грязь у всех».

Существеннее другое сопоставление. У настоящих германцев весьма деятельны и вожди, и их дружины (Tac. Ger. 13; 14) — и лишь иногда, когда нет войны, они проводят время в праздности или на охоте. Но если все их родное племя «бездействует (torpeat) в долгом мире и праздно-сти», то многие знатные юноши «отправляются к племенам, вовлеченным в войну, так как покой этому народу противен» (Tac. Ger. 14). А говоря о певкинах, используя слово того же корня, Тацит выражается очень определенно: «бездействие (torpor) знати». Такое постоянное бездействие знати, т. е. ударной военной силы, в зоне «обоюдного страха» между германцами и сарматами особенно недопустимо и говорит о пассивности, а возможно, и подчиненности этого этноса иноплеменникам.

Но наиболее недопустимо для германцев, по Тациту, то, что певкины «смешанными брачными связями обезображиваются почти до облика сарматов». Вообще тема особо тесных контактов бастарнов с ираноязычными кочевниками имеет давние корни. В концовке уже пересказанного текста Страбона о племенах бастарнов в конце II — середине I в. до н. э. после упоминания племени певкинов говорится, что самые северные из бастарнов, «занимающие равнины между Танаисом и Борисфеном, [называются] роксоланами» (Str. VII, 2, 17). И это не случайная оговорка, поскольку далее следует подробный рассказ о войнах роксоланов с полководцами Митридата Евпатора, превосходящий по длине повествование обо всех остальных племенах бастарнов. Возможно, в военных акциях, возглавленных роксоланами, принимали участие и настоящие бастарны, что и позволяло считать роксолан знаменитейшими и сильнейшими племенами бастарнов (Мачинский 1974).

В воссоздаваемой словесно этнокарте, отражающей реальность I в. н. э., говорится, что Дакию «тогда ограничивали с востока роксоланы, с севера сарматы и бастерны, с юга — река Данубий» (Iord. Get. 75). Эти живущие вместе с бастарнами сарматы, отличные и от роксолан, и от языгов, говорят в пользу существования некого сармато-бастарнского симбиоза на землях к северо-западу от Карпат.

Отметим, что когда Тацит в «Германии» говорит о строгих брачных обычаях и моногамии внутри чисто германских племен, он использует слова maritus, matrimonium, conjugalis (Tac. Ger. 18). Говоря же о брачных связях бастарнов с сарматами, он использует слово conubium «брак, бракосочетание; любовная связь» (Tac. Ger. 46) в словосочетании сonubiis mixtis, которое в данном случае предпочтительнее переводить «смешанными брачными связями», поскольку речь навряд ли идет о правильных, освященных германскими обычаями браках. Это же слово в сходном по смыслу словосочетании aliarum nationum conubiis Тацит использует, когда говорит о том, что германцы не подверглись смешению через брачные контакты с другими народами и остались sinceram… gentem «чистым (несмешанным) народом» (Tac. Ger. 4).

Учитывая оттенки значения этих словосочетаний, а также время, место и обстановку, в которых существовали «бездейственные» певкины в 50–90-х гг., можно предполагать, что «брачные связи» с воинственными сарматами далеко не всегда были добровольными для певкинских общин и родов. Но поскольку для «чистых» германцев любые формы зависимости от соседних народов (кроме союза с Римом, формально предполагавшего равноправие) считались недопустимыми (Tac. Ger. 43), одни лишь «брачные связи» с сарматами, несомненно нарушавшие «чистоту» певкинов и, вероятно, отчасти связанные с их зависимостью от сарматов, были для Тацита и его германских информаторов достаточным основанием, чтобы не причислять певкинов напрямую к германцам.

Прежде чем перейти к анализу характеристики венетов, данной в «Германии», попытаемся очертить ту территорию, на которой они, по Тациту, были доминирующим этносом. Напомню, что венеты помещены Тацитом в пограничную зону «взаимного страха» между германцами и сарматами, а непосредственное описание их жизнедеятельности начинается с утверждения, что они «заимствовали» у сарматов[176] практику быстрых набегов на большой территории с целью грабежа. Склонность к набегам вряд ли можно «заимствовать», лишь подвергаясь нападениям со стороны сарматов, так как трудно предположить, что легкая венетская пехота могла совершать успешные ответные походы против конных кочевников. Но заимствование практики таких набегов вполне вероятно при совместных военных действиях против, например, певкинов, «чистых германцев», еще каких-то неназванных относительно оседлых этносов, когда венеты выступали в виде вспомогательных войск или союзников сарматов (как позднее это многократно делали славяне по отношению к тем или другим кочевникам).

В любом случае все это предполагает наличие территориального соприкосновения с кочевым миром, которое могло иметь место на юге лесной зоны и в лесостепи: и на земле певкинов, в Верхнем Поднестровье, где сарматы, видимо, присутствовали или появлялись постоянно, и восточнее — от верхнего Южного Буга до среднего Днепра, где и происходил непосредственный контакт венетов и сарматов. Предположение о контактах с сарматами восточнее Днепра маловероятно для венетов Тацита, поскольку венеты помещены в области «взаимного страха» между германцами и сарматами, а допустить для второй половины I в. н. э. возможность даже отдельных рейдов германцев восточнее естественной границы по Днепру — затруднительно. (Напомню, что восточной границей антов, произошедших, по Иордану, от венетов, в конце IV — первой половине VI в. был, также по Иордану, Днепр; подробнее об этом — ниже.)

Несомненно, что рейды самих сарматов и, следовательно, зона их политического влияния захватывали во второй половине I–II в. н. э. всю лесостепь и южную часть лесной зоны от Вислы до Десны (что подтверждается и археологией). На юго-западе область доминирования венетов граничила с местами обитания певкинов, которые помещались во второй половине I — начале III в., по Тациту, Плинию, Кл. Птолемею, Певтингеровой карте и Иордану, в Северо-Восточном Прикарпатье, т. е., безусловно, в верхнем Поднестровье, возможно достигая верховий Южного Буга, Западного Буга и Горыни, что также подкрепляется данными археологии (зубрецкая группа памятников). На западе область венетов ограничивалась территорией безусловного доминирования восточных германцев, в первую очередь — многоплеменного «народа» лугиев. Свидетельства Тацита, Плиния, Кл. Птолемея убеждают, что германские племена (омброны, варины) жили и несколько восточнее Вислы, где их естественной границей с бастарнами, а со второй половины I в. н. э. — с венетами мог бы быть Западный Буг в своем верхнем и среднем течении. Эта граница совпадает с известной «буковой границей» и блистательно подтверж-дается археологией. Именно по Западному Бугу во II в. до н. э. — сере-дине II в. н. э. проходит восточная граница пшеворской культуры (Dąbrowska 1973), территориальная, хронологическая и культурная соотнесенность которой с многоплеменным союзом лугиев-вандалов поразительна и общепризнанна.

Именно в составе лугиев Тацитом отмечена особая этногруппа (вероятно harii), которая по степени своей воинственности, сакрализации (войско мертвых) и тактике ночных нападений не имеет аналогов во всем германском мире, описанном Тацитом. Действительно, никакая подобная военизированная группировка, наводящая terror (ужас) на врагов, не отмечена Тацитом ни на западной рейнской, ни на южной дунайской, ни на северной океанской границах Германии, ни при описании внутригерманских военных столкновений. Ее появление естественно именно на восточной границе Германии, рядом с областью «взаимного страха» между германцами и сарматами.

В «Германии» Тацит лишь косвенно, через обозначение этой «границы страха», через рассказ о пеших набегах и разбоях венетов, подражающих конным набегам сарматов, дает представление об опасности, силе и масштабах сарматского натиска. Однако в «Анналах», описывая набеги «сарматского племени роксоланов» на дунайскую границу в 68–69 гг., он констатирует: «Когда они наступают конными отрядами, то едва ли какой-либо боевой порядок устоит против них». Никакой «боевой порядок», включая и войско лугиев, вероятно, и не мог устоять в открытом бою против катафрактариев роксоланов и других «сарматов». Но не забудем, что между германцами и сарматами был «взаимный страх». И натиск сарматов сдерживался «ужасом» перед неожиданными ночными нападениями мобильного войска одного из восточных племен лугиев. Из текста Тацита, анализа его Р. Мухом и другими исследователями воссоздается следующая картина. Для нападения выбирались непроглядно темные ночи, воины до последнего момента были закрыты черными щитами (и, возможно, плащами и масками), а в мгновение нападения открывали свои тела (и лица?), раскраска которых (несомненно, белой краской) имитировала скелеты и черепа. Они изображали войско мертвых, вставшее из преисподней, и, вероятно, сами верили в то, что в них вселились восставшие предки. Нападавшие узнавали своих по белой раскраске, а сонные враги видели лишь войско смертоносных призраков. Подобные нападения на лагерь спящих противников производили на последних потрясающее впечатление и были весьма результативны (Tac. Ger. 43; Much 1967: 482–486).

Можно утверждать, что отряды этих лугиев состояли из тесно взаимодействующих быстрой пехоты и конницы. Именно такое сочетание Тацит считает типичным для германцев (Tac. Ger. 6). В редких случаях, когда у какого-либо германского племени отдается определенное предпочтение пехоте или коннице, он специально оговаривает это (Tac. Ger. 30, 32). Поскольку в данном случае это не оговорено, можно считать, что ударные боевые отряды лугиев на восточной границе состояли из взаимодействующих конницы и отборной быстрой пехоты, что позволяло им, используя тактику ночных боев и мистический страх, наводимый ими, успешно противостоять сарматам и даже, вероятно, предпринимать ответные рейды в глубь контролируемой сарматами территории. Неизвестно, приходилось ли и венетам встречаться с таким германским «войском восставших мертвецов», но они, несомненно, знали о его существовании.

На севере зона военной активности венетов простиралась до феннов. Чрезвычайно наивны попытки всерьез рассматривать гипотезу о принадлежности феннам культуры поздней штрихованной керамики в Белоруссии и Восточной Литве, т. е. ограничивать область доминирования венетов северной границей Припятского Полесья (Лухтанас 2001; Егорейченко 2006: 117). Fenni Тацита — древнейший случай фиксации этнонима, передаваемого Кл. Птолемеем как finnoi, Иорданом как finni. Этот этноним (или его производные) у Иордана, Прокопия и др. обозначал саамов-лопарей Скандинавии, при этом Иордан даже дает их антропологическую и этнопсихологическую характеристику, вполне соответствующую саамам: «кротчайшие финны — наиболее низкорослые из всех обитателей Скандзы» (Iord. Get. 23, перевод: Скржинская 1960: 69). И только Тацит и следующий в этом за ним Кл. Птолемей обозначают этим словом другую этногруппу, локализуемую ими южнее, на северо-западе Восточной Европы, по соседству с венетами-венедами. В средневековой скандинавской традиции словом finnar первоначально обозначались саамы, живущие на Скандинавском и Кольском полуостровах, а позднее так же стали называть различные племена собственно финнов на территории нынешней Финляндии. Этот этноним — не самоназвание саамов и финнов, а имя, данное им северными германцами, производное от прагерманского *finþan «ходить, бродя, что-нибудь подстрелить или найти» (отсюда современное нем. finden, «находить»), — точное обозначение бродячих охотников и собирателей (Much 1967: 526–527).

Диалекты различных групп современных саамов относятся к финноугорской языковой семье, представляя в ней особую ветвь, наиболее близкую к прибалтийско-финской ветви. Данные топонимики и письменных источников позволяют предполагать, что группы бродячих охотников, именовавшихся lappi (вероятно, родственных северным саамам), в древности населяли более южные районы, включая и Южное Приладожье. В любом случае, южная граница области массового распространения финноязычной топонимики в Восточной Европе проходит по правоборежью нижнего течения Западной Двины, пересекает верхнее течение Великой и далее идет на восток по Южному Приильменью. И примерно здесь же проходила в I в. до н. э. — II в. н. э. северная граница культур, хорошо знакомых с металлургией железа (культура поздней штрихованной керамики, днепро-двинская). Севернее лежит еще одна «зона археологической трудноуловимости», где, возможно, наряду с отдельными группами оседлого населения (днепро-двинцы, предположительно проникающие в I–II вв. в Приильменье, некие селища около рубежа эр в Поволховье), жили те колоритные охотники и собиратели, использовавшие преимущественно костяные наконечники стрел, которых Тацит обозначил именем fenni. Описание их у Тацита настолько хорошо соотносится со смыслом их названия (бродячие охотники и собиратели), что создается впечатление — историк понимал смысловое содержание имени, данного им германцами.

Давние контакты финноязычных племен с теми, кого германцы называли венетами-венедами, отразилитсь в финском слове Venäjä «Россия», восходящем к древнегерманскому *venäde или *weneð- (Much 1967: 525; Popowska-Taborska 1991: 55). Это заимствование из древнегерманского с высокой вероятностью восходит к первым векам нашей эры.

Хотя в тексте нет прямых указаний на это, но, исходя из этнокарты Тацита в целом, можно полагать, что на западе область военного доминирования венетов достигала мест обитания эстиев, охарактеризованных как мирный земледельческий народ. Восточная граница неясна, но, по приведенным выше основаниям, она пролегала примерно по Днепру, тем более что восточнее него несколько позднее, в III–IV вв., по взаимодополняющим данным письменных источников (в том числе отражающих готскую эпическую традицию) и топонимики, фиксируется этнос Golthe(scytha) — Голта (Мачинский, Кулешов 2004: 39–46, карта — рис. 2; Топоров 1979: 91–96; 1983; Седов 2002).

Таким образом, область доминирования венетов Тацита, расположенная в целом «между певкинами и феннами», а в южной части также и в зоне «взаимного страха» между германцами и сарматами, занимает огромное пространство от истоков Западного Буга, Стыри, Горыни, Случи и от верхнего течения Южного Буга на юге до правобережья Западной Двины (а возможно, и до Приильменья) на севере, от верхне-среднего течения Западного Буга и среднего течения Немана (где они текут с юга на север) на западе примерно до Днепра на востоке.

Огромность этого пространства и характеристика его природных особенностей в южной части, лучше знакомой информаторам Тацита, отражена историком в емкой фразе: «они ради грабежа (latrociniis, „с целью разбоя“) рыщут по горам и лесам, какие только ни возвышаются между певкинами и феннами». Ничего подобного Тацит не говорит ни об одном из знаменитейших племен германцев! Можно ли точнее и образнее охарактеризовать лесистые возвышенности вроде северной части Волыно-Подольской и Приднепровской, где германцы и сарматы и могли соприкасаться с венетами? Несомненно, доходили слухи и о «горах» у истоков Борисфена (под которыми в античной традиции иногда подразумевались истоки Березины, правого притока Днепра — об этом ниже), т. е. о Минской возвышенности, водоразделе между Неманским и Днепровским бассейнами. Множественность этих «лесов и гор» сама по себе говорит об огромности территории и отчасти отражена у Кл. Птолемея, который, прямо или опосредованно полагаясь на текст Тацита (наряду с другими источниками), помещает к северу от певкинов «гору Певка», а рядом с венедами — «Венедские горы». Маркиан Гераклейский (рубеж IV–V вв., продолжает традицию Птолемея) отмечает сближенность истоков рек Рудон (Вилия-Неман?) и Борисфен (Березина-Днепр): первая из них течет с «горы аланов» (Минская возвышенность?), которую, как и прилегающую к ней землю, населяет «народ аланов-сарматов», именно в их стране и находятся истоки Борисфена.

Природа болотистого Припятского Полесья в сверхкратком тексте Тацита не отражена, зато Иордан, говоря позднее о склавенах, характеризует их места обитания как «болота и леса». Возможно, уникальная фраза Тацита отражает практику движения мобильных пеших отрядов венетов преимущественно по водоразделам. А отмеченные Тацитом, Кл. Птолемеем и Маркианом возвышенности (северная часть Волыно-Подольской и Минская) как раз и лежали в центральной части двух основных путей, пролегающих по рекам и вдоль них между Восточной Прибалтикой и Северным Причерноморьем: путь по Висле, Западному Бугу и Южному Бугу (или по Днестру) и путь по Неману и Вилии с выходом на Березину, Свислочь или Птичь — реки бассейна Днепра — и далее, по самомý Днепру.

Тацит ничего не говорит о языке венетов, тогда как языки, например, живущих в окружении германцев котинов и осов уверенно определяет как, соответственно, галльский и паннонский, а языки «сомнительных германцев» у восточной границы Германии — певкинов и эстиев — как определенно германский у первых и «более близкий (proprior) к британскому» у вторых. Последнее определение весьма интересно: Тацит не отрицает сходства языка эстиев с германским (название янтаря у них аналогично германскому), но на каких-то основаниях (по отдельным известным ему словам?) сближает его с британским (галльским). Эти факты свидетельствует о достаточном внимании историка к языкам различных этносов. А о языке венетов — ни слова. Это говорит либо о полном отсутствии сведений, либо о том, что их язык был отличен от языков, известных Тациту и его информаторам.

В рассказе о певкинах кратко упомянута «праздность знати», а ранее более подробно говорится о знати у германцев. О знати венетов — ни слова. Либо вновь отсутствие сведений, либо — что находит подтверждение в рассказе о военизированной жизни всех венетов (см. ниже) — знать их была в зачаточном состоянии и не играла существенной роли, а войско представляло собой все вооруженное мужское население боеспособного возраста. Тацит ничего не пишет также и о cultus — образе жизни венетов, хотя о певкинах сообщает, что они ведут жизнь оседлого населения. Это вновь приходится объяснять либо отсутствием сведений, либо тем, и это вероятнее, что жизнь венетов в зоне «взаимного страха» действительно не отличалась стабильной оседлостью. Это подтверждается наличием у венетов особенностей, которые сближают их как с сарматами, так и с германцами.

Разбойный образ жизни венетов, сближающий их с сарматами, не отмечен Тацитом ни для одного из германских племен. Правда, описывая германскую знать, он утверждает, что средства для содержания дружины вождю доставляют войны и грабеж (bella et raptus) (Tac. Ger. 14). Но даже здесь он употребляет термин raptus, «похищение, грабеж», означающий однократное действие, которое может повторяться время от времени, тогда как выражение latrociniis pererrant («рыщут ради грабежей» или «рыщут разбойными шайками») в повествовании Тацита явно описывает постоянную черту их жизни.

С германцами же венетов сближает то, что они «сооружают дома, носят щиты и находят удовольствие в применении пехоты, а также в ее быстроте». «Дома сооружают» — единственная фраза, говорящая о какой-то форме оседлости венетов.

Подобно германцам, венеты «носят щиты и находят удовольствие в применении пехоты[177], а также в ее быстроте». Это описание создает образ чрезвычайно подвижного щитоносного пешего войска. Сходство с германцами относительное, поскольку для тех характерно сочетание пехоты и конницы при признании большей действенности первой (Tac. Ger. 6)[178].

О вооружении этого пешего «народного ополчения» венетов кое-что можно узнать из сравнения с описанием феннов. Поскольку охотничьи луки и стрелы последних, оснащенные обычно костяными наконечниками, Тацит не признает за военное оружие, то остается допустить, что пехота венетов (как и германская — Tac. Ger. 6) имела в качестве наступательного оружия missile (дротик, легкое метательное копье), по нескольку штук у каждого (как позднее, в VI в., у славян). Поскольку отсутствие лошадей у феннов является для Тацита одним из признаков «поразительной дикости, жалкой бедности», отличающей их ото всех, можно допустить, что лошади у венетов были (но не конница).

Отмечу, что возникающий образ этноса, находящегося в состоянии бурного движения, военизированность большей части его мужского населения при минимальной роли знати, доминирование легковооруженной пехоты, совершающей «разбой» на огромной территории, — все это весьма напоминает славян VI в. (склавенов и антов), расселяющихся и грабящих почти по всему Балканскому полуострову. Немаловажно, что у последних отчетливо различалась область проживания (к северу от Дуная) и область набегов (южнее Дуная), которую они лишь начиная с 580-х гг. стали интенсивно заселять. Относительно достаточно резкого обозначения набегов венетов (и, косвенно, сарматов) словом «разбой» замечу, что набеги славян в VI в. сопровождались повышенной жестокостью, превосходящей «средневарварскую». Убедительно выявивший это явление П. В. Шувалов пытается объяснить жестокость славян особыми религиозными представлениями и обрядами, что, однако, не находит никакого подтверждения в современных событиям и достаточно информативных письменных источниках (Шувалов 2001: 5–12).

Приведенная аналогия со склавенами и антами VI в. позволяет предположить, что венеты могли и не быть постоянным оседлым населением во всей области севернее Поднепровья и южнее Приильменья, что у них была некая «базовая территория» и области, подвергавшиеся их набегам. Учитывая извечную устремленность «варваров» в более теплые, благодатные и богатые края, можно не сомневаться, что основная экспансия венетов шла в юго-западном направлении. Тацит не указывает прямо, на кого были направлены набеги венетов. Вполне вероятно, что им подвергались певкины и эстии и какие-то неизвестные этногруппы. Высоковероятно, что военные столкновения происходили и внутри этномассива, обозначаемого словом «венеты» (особенно если вспомним отмеченный летописями характер отношений между полянами, древлянами и уличами на южной границе и знаменитое «и въста родъ на родъ, и быша в них усобице, и воевати почаша сами на ся» на северной границе территории, отводимой Тацитом в 98 г. венетам).

Вызывает вопросы отмеченное историком соприкосновение венетов с феннами. Зачем венетам было совершать набеги на холодный и бедный север, могли ли они что-либо отнимать у нищих (по Тациту) феннов? И откуда Тацит знал о контактах венетов и феннов?

Фенны — единственный народ в «Германии» Тацита, одежда которых состоит исключительно из шкур и мехов (pelles), добываемых с помощью стрел в южнотаежной зоне, охватывающей и Поволховье, и Приладожье. Во времена Тацита римляне почти не носили мехов и считали их максимально «варварской» одеждой (Шувалов 2004), а достоверная торговля соболиными мехами (pelles), переправляемыми в Империю через область свионов (Suehans) и добываемыми «бесчисленными народами» Восточной Европы, фиксируется не ранее рубежа IV–V вв. (Iord. Get. 21–22), но в варварском мире, и в частности среди самих германцев, как показал анализ свидетельств Тацита, Кл. Птолемея и Иордана, ношение меховой одежды и, что особенно важно, торговля особо ценными мехами существовала уже в I — середине IV в. (Мачинский, Кулешов 2004). Фраза Иордана «Эти, славные прекрасной чернотой мехов, живут в бедности, [но] одеты очень богато» (Iord. Get. 21–22), характеризующая «бесчисленные народы» таежной зоны Восточной Европы (Мачинский, Кулешов 2004), вполне может быть отнесена и к феннам Тацита. Водный путь из Скандинавии на восток, в Приладожье и далее, был знаком индоевропейцам Северной Европы, вероятно, со второй половины II тыс. до н. э. (Кулешов 2003; Хелимский 2004), а к I в. н. э. он, несомненно, уже был освоен свионами, обладавшими уникальным гребным флотом (Мачинский, Кулешов 2004: 31–36).

Итак, у феннов было, что́ отбирать силой или налагая на них дань — отличные таежные меха. Кроме того, из сопоставления сообщений Тацита, Иордана и скандинавского эпоса явствует, что через Финский залив и Приладожье в I–V вв. прокладывался путь в Поволжье и далее, в таежное Прикамье, где добывались соболи с наиболее ценным мехом (Мачинский, Кулешов 2004; Шувалов 2004). Свионы же, которым Тацит уделяет особое внимание (и особонно свионские поморы — Rosomoni? — Мачинский 1990: 110–112; Мачинский, Кулешов 2004: 64–65, рис. 2), были знакомы с Приладожьем, где они могли узнавать о набегах южных соседей феннов — венетов — и даже вступать с ними в контакт. Вероятно, в первые века нашей эры финноязычные племена и восприняли этноним Venethi от германцев Скандинавии (если только, как допускает Ф. Браун, сами предки балтов и словен не обозначали себя некогда этнонимом *vento — Браун 1899: 332–335).

Каким же археологическим реалиям соответствуют территориально и хронологически венеты Тацита? Это, во-первых, «зона археологической трудноуловимости», охватывающая почти полностью бассейны Припяти и Тетерева после гибели зарубинецкой культуры и до появления вельбаркской и сложения черняховской культур, т. е. во второй половине I–II в. н. э. Во вторых, это культура поздней штрихованной керамики (середина I в. до н. э. — начало III в. н. э.) в верховьях северных притоков Припяти, в Среднем и Верхнем Понеманье, по верхне-средней Березине и до среднего течения Западной Двины на севере. На северо-востоке области доминирования венетов Тацита существует днепро-двинская культура V в. до н. э. — III в. н. э., а на юго-востоке — так называемые «постзарубинецкие» памятники горизонта Рахны-Лютеж (вторая половина I–II в.) на Южном Буге и правобережье Среднего Днепра.

Таким образом, с наибольшей вероятностью венетам Тацита принадлежит культура поздней штрихованной керамики, занимающая центральную часть области их доминирования. Подчеркну, что я говорю пока лишь о высокой вероятности того, что культура поздней штрихованной керамики оставлена венетами Тацита, не касаясь проблемы их самоназвания и этноязыковой атрибуции. От признания этой реальности уклонился лучший исследователь этой культуры, сославшись на скудость сведений «античных авторов», якобы обрастающих «фантастическими подробностями», и отказавшись соотнести ее с каким-либо упоминаемым этими авторами этносом (Егорейченко 2006: 117). Интересно, какие «фантастические подробности» нашел исследователь в описании певкинов, венетов и феннов у Тацита?

Важно отметить, что зона археологической трудноуловимости (Полесское белое пятно), фиксируемая к югу от этой культуры во второй половине I–II в., в своей северной и центральной части соответствует той меньшей зоне трудноуловимости III — начала V в., которая в последнее время отчасти заполняется памятниками корчакской культуры середины IV — начала V в., убедительно соотносимых с венетами IV в., воевавшими с Херманариком (также надо упомянуть о немногочисленных следах вельбар(к)ской культуры III в. в центральной части Полесского белого пятна). Суммарная территория части культуры поздней штрихованной керамики и зоны археологической трудноуловимости второй половины I–II в., расположенная к востоку от «буковой границы» и удаленная от гор, морей и степей, хорошо соотносится с той областью первичного формирования славянства, которая реконструируется по данным сравнительного языкознания, топонимики, палеоботаники и палеозоологии.

Возникает вопрос, не обнаруживаются ли на этой территории и в это и в предшествующее время какие-либо признаки кристаллизации новой этнической общности (словен?) по данным письменных источников и археологии?

IX. Прабалтийские и балтийские языки и соотнесенность с ними праславянского

Но прежде чем попытаться ответить на этот вопрос, необходимо сделать краткий экскурс в область лингвистических исследований и дать сжатый очерк доминирующего ныне направления в изучении «балтославянской» проблематики.

Балтийская языковая стихия, в которой укоренена славянская, является для последней широким протоком, соединяющим ее напрямую с исходной стихией древнего индоевропейского диалектного континуума. Даже современные балтийские языки превосходят все другие индоевропейские языки своей близостью к реконструируемому исходному индоевропейскому языковому состоянию (Топоров 2006: 15).

Чрезвычайная близость балтийских и славянских языков и существование в прошлом периода еще более тесной балтославянской языковой общности признается практически всеми. Большинством признается и реальность прабалтославянского языка, представляемого как пространственно-временной континуум родственных диалектов.

До последнего времени лингвисты обычно исходили из существования уже в Средневековье (~IX–XV вв.) двух основных групп балтийских языков: западнобалтийских (прусский и ятвяжский) и восточнобалтийских (литовский, латышский, селонский, земгальский и куршский, иногда относимый к западнобалтийским), выросших соответственно из западно- и восточнобалтийских диалектов более раннего времени (как минимум — с середины I тыс. до н. э.). Обе эти группы отличает от праславянского (общеславянского) отсутствие явных следов воздействия иранских языков.

Недавно в своей последней (и, к сожалению, посмертной), обобщающей статье В. Н. Топоров (опираясь отчасти на работы В. Мажюлиса) предложил заменить членение на западные и восточные балтийские языки (диалекты) разделением их на центральные (срединные) — литовский, латышский (латгальский), земгальский, селонский — и периферийные — прусский, ятвяжский (судавский), галиндский (голядский), возможно, куршский. При этом В. Н. Топоров прозорливо заметил, что название «галинды», именование коих связано с обозначением конца, края (литов. gãlas «конец»), могло охватывать целый ряд этнолингвистических групп в пределах периферийного пояса на западной, южной и восточных окраинах балтийского мира (Топоров 2006: 21–22). В их числе, добавлю, могли находиться и «словенизирующиеся» группы. Среди этих «окраинцев» на север от Литвы оказываются, судя по названию, и относимые к центральной (или восточной) группе земгалы, вне зависимости от того, как осмыслять этот этноним: žiẽmgala «северный (зимний) край» или žemgalà «край (низкой) земли».

Отмечу, что с «восточными галиндами» на левобережье верхнее-среднего Днепра и в Поочье (Протва, Москва), фиксируемыми как Golthe- Голта, голядь (Мачинский, Кулешов 2004: 38–46), соотносятся этногруппы, в отличие от всех других балтов подвергшиеся языковому воздействию иранцев (особенно на Сейме); другие, судя по балтской гидронимии северо-западнее Москвы, тяготеющей к латышской номенклатуре (Топоров 2006: 17, 33), могли существенно отличаться по языку от западных галиндов, являвшихся, вероятно, частью эстов, а позднее — пруссов. Поэтому не следует вообще говорить о неком едином диалекте (языке) галиндов-голяди. Кроме того, по данным археологии, культура восточнолитовских курганов (соотносимая с ранней Литвой IV–VIII вв.) имеет западнобалтские истоки, и поэтому проблематично отнесение литвы к «восточной», да и к «центральной» группе балтов.

Надо считаться с тем, что для I–VII вв. и, вероятно, для более ранеего времени, судя по данным гидронимии и письменных источников, от среднего течения Немана на западе до Оки и Верхнего Дона на востоке мы имеем огромный массив балтоязычного (или балтопраславянского?) населения, который может быть соотнесен с Golthe-голядью и с нервами-неврами, являющимися реальностью не только времен Геродота, но и первых веков нашей эры, что отражено в сочинениях Плиния Старшего, Аммиана Марцеллина и других (об этом — ниже). И территориально «центральными» археологическими культурами этого массива оказываются культура поздней штрихованной керамики и днепро-двинская, а позднее Тушемля-Банцеровщина, различные варианты киевской культуры, а также ее предшественников и производных. В пределах каких из этих культур или в каких существующих рядом с ними «зонах археологической пустоты» и при каких исторических условиях начался и развился процесс «словенизации», отпочкование словен от балтийского массива, — это главный вопрос начальной истории славянства (да и предыстории Руси).

Поэтому, соглашаясь с условными названиями «западнобалтийские» (прусский и др.) и «срединные» (литовский и др.) диалекты и языки (по В. Н. Топорову), я обозначаю весь огромный отраженный в гидронимии и пока нерасчлененный массив балтийских диалектов от Среднего Немана (для первых веков н. э.) или от верховьев Вилии и Немана (с IV в. н. э.) на западе до Поочья и Верхнего Дона на востоке как зону «срединно-восточных» балтийских (или балтопраславянских) наречий.

Какая же территория была «центральной» в смысле наилучшего сохранения архаичных норм прабалтийского языка — пока неясно. Если, например, подтвердится мнение В. Мажюлиса о большей архаичности западнобалтийских языков, то именно их ареал можно будет считать «центральным», откуда иррадиировались наиболее архаичные общеиндоевропейские традиции на всю огромную область прабалтийско-протославянского, а позднее, после выделения праславян, просто балтийского языкового континуума.

Степень близости даже современных балтийских и славянских языков такова, что некоторые лингвисты сравнивают ее со степенью близости, существующей между немецким и шведским или норвежским языками. За последние 50 лет стало доминировать представление, «что модели древнейших состояний балтийских и славянских языков не могут быть отнесены к одной и той же временной плоскости» и что «славянскую модель следует рассматривать как результат преобразования модели балтийской». Предполагается, что праславянский оформился как окраинный западнобалтийский диалект (Откупщиков 1974: 8, с отсылкой, в первую очередь, к: Иванов, Топоров 1958: 38–39). Высказано было даже суждение, что общеславянский язык — это «иранизированный балтийский» (Pisani 1968: 13–14).

Недавно свою позицию по этому вопросу отчетливо сформулировал В. Н. Топоров. Исходя из того, что праславянский язык представляет собой «более позднее развитие периферийных балтийских диалектов, находившихся в южной части первоначального балтийского (или западнобалтийского) ареала», а также опираясь на выводы В. Мажюлиса о том, что «протославянский с XX по V в. до н. э. представлял собой определенную периферийную часть прабалтийских диалектов», В. Н. Топоров заключает: «именно этот временной срез и должен быть соотнесен, в строгом смысле слова, с тем, что называют балтославянским „праязыком“, единством, эпохой и т. п. Возобладание центробежных тенденций <…> (в частности, ориентация на более южные центры), ускорение темпов языкового развития привело к тому, что протославянский (прабалтийский периферийный диалект) развивается в праславянский (приблизительно с V в. до н. э.), который еще в течение довольно долгого времени сохраняет „балтоидный“ облик, хотя уже и живет особой самостоятельной жизнью» (Топоров 2006: 20).

Исследователями отмечена особая связь протославянского диалекта с западнобалтийским языковым континуумом. «Есть некоторые основания полагать, что древнепрусский язык, языки ятвягов и голяди первоначально входили в протославянскую изоглоссную область, но позже, оторвавшись от нее, примкнули к балтийской (летто-литовской)…» (Журавлев 1968: 174). Особую близость славянского к прусскому отмечает В. Н. Топоров (2006: 20). По мнению В. Мажюлиса, «западнобалтийский (древнепрусский) является единственным, который непосредственно отражает пограничное контактирование древнейших балтийских и славянских диалектов» (Мажюлис 1978: 100).

Такое контактирование предполагает и их территориальное соседство. Последнее находит известное подтверждение в письменных источниках. Так, реконструкция этнокарты Тацита заставляет признать, что ближайшими соседями венетов на западе в I в., наряду с лугиями, должны были быть эстии (вероятно, западные балты). Опирающийся на готскую эпическую традицию рассказ Иордана о войне Херманарика в VI в. с венетами, а сразу после этого — с эстиями также говорит о соседстве этих этносов, о том, что между ними нет других достойных упоминания этногрупп. Ситуация, описанная Тацитом, и события, описанные Иорданом, отделены друг от друга примерно 300 годами, что говорит о стабильности отмеченного соседства.

Общеславянский (праславянский) на ранней стадии (~I–V вв. и, возможно, еще ранее) отличается отсутствием выразительных диалектных различий и, видимо, распространен на достаточно монолитной и не очень обширной территории. Какие-то диалектные различия улавливаются лишь после миграции славян на юг, т. е. не ранее конца VI в. (Бирнбаум 1987; Popowska-Taborska 1991: 84–91). Общеславянский язык сохраняется как некое единство (при наличии диалектов) как минимум до IX в. включительно.

X. Сообщения Плиния Старшего, Марина Тирского, Клавдия Птолемея, Маркиана Гераклейского и Аммиана Марцеллина о венедах, ставанах, нервах-неврах и аланах-сарматах (скифах)

Из показаний источников ключевым свидетельством, подтверждающим наблюдения лингвистов, является чрезвычайно информативное, несмотря на краткость, свидетельство Кл. Птолемея о вытянутой с запада на восток цепочке народов восточнее нижней Вислы: «галинды, и судины, и ставаны до аланов». Но прежде чем анализировать этот бесценный для проблемы зарождения славянства и, несомненно, достоверный текст, надо остановиться на источниках «Географического руководства» и карты «великого географа».

Большинство географических сведений Птолемея восходят к его предшественнику Марину Тирскому, который свел их воедино, вероятно, не позднее 114 г. (в его труде не отражены территориальные приобретения Траяна в Месопотамии после войны с парфянами, оконченной в 114 г.). Одна из предполагаемых дат его труда — 107–114 гг. (Wurm 1931). Таким образом, новые этногеографические сведения в труде Марина — Птолемея почти одновременны сведениям Тацита (98 г.), с трудом которого авторы «Географического руководства» обнаруживают и непосредственное знакомство. Однако, наряду с новейшими источниками, они используют и весьма архаические, пытаясь совместить те и другие. Создание самого труда Кл. Птолемея датируют в диапазоне 129–164 гг.

В первую очередь, надо разобраться с локализацией Птолемеем некого «великого народа» венедов на самом побережье Балтики к востоку от Вистулы вплоть до устьев Турунта (Западной Двины?) и со связанными с ними названиями «Венедский залив» и «Венедские горы», ибо локализация этой этногеографической номенклатуры полностью противоречит всем данным Тацита об этом регионе. Эти венеды, расположенные на побережье Балтики восточнее Вистулы, определенно соответствуют венедам, зафиксированным здесь же еще ранее Плинием Старшим (см. далее).

Западная граница Европейской Сарматии и одновременно восточная граница великой Германии по Вистуле на карте Марина — Птолемея соответствует восточной границе Германии на карте Агриппы (12 г. до н. э.); она отражает уровень географических представлений I в. до н. э. и противоречит данным середины I–II в. н. э., современным Плинию, Тациту, Марину и Птолемею, размещающим и восточнее Вистулы ряд явно германских народов. Южная граница «Евросарматии» с Дакией — от гор Карпат до устья Борисфена — также отражает реальность середины I в. до н. э. — времен Буребисты.

Из семи «великих народов», составляющих каркас этнографии «Евросарматии», шесть либо размещены там, где другие источники фиксируют их во II в. до н. э. — первой половине I в. н. э., а не там, где они реально находились в середине I — начале II в. (языги, роксоланы, амаксобии и венеды), либо представление об их «величии» явно отражает ситуацию более раннего времени — рубежа III–II вв. до н. э. — начала I в. н. э. (певкины и бастарны). Только местоположение и реальная роль аланов-скифов соответствует действительности второй половины I — начала II в.

Чтобы разобраться с местоположением венедов Птолемея, надо обратиться к более ранней их локализации у Плиния Старшего[179]. Последний сообщает о венедах в контексте сведений о северных пределах Европы, установленных в результате плавания вдоль побережья северного океана от Танаиса на запад до Гадеса: «Молва начинает казаться яснее от племени ингвеонов (к которым Плиний в другом месте причисляет кимвров, тевтонов и хавков. — Д. М.), первого в Германии. Там имеется чрезвычайно большая гора Сево (вероятно, горный хребет Норвегии. — Д. М.), которая не меньше Рифеев и образует до Кимврского мыса (северная часть Ютландии. — Д. М.) чрезвычайно большой залив, который называется Коданус (южно-срединная часть Балтики. — Д. М.); он наполнен островами, из коих знаменитейший Скатинавия (Южная Швеция. — Д. М.) — неизвестных размеров, однако часть его, которая известна, населена народом хиллевионов в 500 округах, по каковой причине называют его другой частью света. Говорят, что не меньше по величине Энингиа. Некоторые передают, что она населена до реки Висулы (варианты в рукописях: Вистулы, Вистлы) сарматами, венедами, скирами и хиррами, что там называют залив Килипенус, и в устье его остров Латрис, а рядом — залив Лагнум, соседящий с кимврами. Мыс Кимвров (Ютландия. — Д. М.), далеко выдающийся в море, образует полуостров, который называется Тастрис»[180](Plin. NH IV, 96–97).

Это перипл южно-срединной части Балтики, представляющейся глубоким заливом, фланкированным у входа в него Кимврским мысом (Ютландия) и высокими горами Норвегии (Сево). Противостоящий «Скатинавии» (Южная Швеция) и сопоставимый с ней по размерам остров (полуостров?) «Энингиа» может быть лишь полуостровом Курземе, простирающимся, по мнению авторов перипла, на юго-западе до Вислы. Сведения получены преимущественно от греческих авторов не позднее I в. до н. э. Упоминание сарматов как первого и, видимо, главного этноса Восточной Европы говорит о времени не ранее III в. до н. э., когда они стали доминировать в степном Поднепровье и возник термин «Сарматия», вытеснявший более древнее название «Скифия». По остроумному предположению Х. Ловмяньского, соседствующие этнонимы «сарматы» и «венеды» представляют собой один сдвоенный этноним «сарматы-венеды», аналогичный подобному на Певтингеровой карте (Lowmiański 1963).

О присутствии на полуострове Курземе еще в XIII в. этноса «wendi» (в немецкой огласовке), явно связанного с названием реки Venta (жившие по ее берегам еще в XIX в. назывались wentini), писалось многократно (Bielenstein 1892; Браун 1899; Мачинский, Тиханова 1976). Оставляю без рассмотрения глубоко обоснованное, как обычно, мнение Ф. Брауна, что древнейшей, первичной формой зафиксированного Плинием и Птолемеем этнонима было имя *vento, которым «обозначалось некогда все славяно-балтийское племя» (Браун 1899: 331–334). Ф. Браун не уточняет, было ли это древнейшее самоназвание или название, данное соседями, или и то и другое.

Судя по всему, источники Плиния в данном отрывке отражают древнейшую этнокарту Балтики III–II вв. до н. э., когда все негерманское население к востоку от Вислы и Балтики обозначалось германцами (кимврами?) именем «венеды». Не позднее третьей четверти I в. н. э. население янтарного побережья Восточной Балтики получило у германцев (готов?) имя эстиев (под коим оно известно вплоть до IX в.), вытеснившее древнее имя венедов. Однако для обозначения населения более восточных областей сохранилось слегка переозвученное имя «венеты», носители которого и были столь красочно описаны Тацитом в I в. н. э.

Архаичные данные Плиния Старшего, почерпнутые из греческих (?) источников III–II вв. до н. э., противоречат сведениям о Германии и побережье Балтики, полученным им же из первых рук в середине I в. н. э. (Plin. NH IV, 99–101). Соответственно этим сведениям, Южная Балтика называется Океаном, а не заливом Коданус, Visula-Vistula-Vistla имеет другое основное название — Visculus, восточнее нее в Балтику впадает в пределах Германии река Guthalus (Преголя?), а южное побережье Балтики вплоть до этой реки заселено племенами вандилиев, из коих самые восточные — гутоны. Имя народа хиллевионов, населяющего, по восходящему к III–II вв. до н. э. свидетельству Плиния, Южную Швецию и неизвестного там позднее никому, явно соответствует названию народа хельвеконов — части лугиев по Тациту — и эловайонов Птолемея, живущих в I — начале II в. н. э. западнее среднего течения Вислы. Это перемещение названия этноса на юг связано с миграцией германцев из Скандинавии на континент во II–I вв. до н. э., сыгравшей некоторую роль в формировании пшеворской (лугийско-вандальской) культуры. Имя скиров также неизвестно на побережье Балтики никому после этого архаичного сообщения Плиния, а декрет Протогена фиксирует их перемещение в Северное Причерноморье не позднее рубежа III–II вв. до н. э. И если для размещения этноса «венеды» в Южной Прибалтике у Марина — Птолемея еще были некоторые основания (это, возможно, более древнее имя эстиев, занимавших, по Тациту, восточное побережье Свевского моря — Балтики), то скиров они здесь уже не знают.

Сведения Марина — Птолемея о венедах на юго-восточном побережье Балтики навряд ли восходят напрямую к архаичным данным Плиния. Вероятнее, они использовали непосредственно некоторые из его грекоязычных источников. Однако на образе «великого народа» венетов на побережье Балтики отразилось также и знакомство Марина — Птолемея с текстом «Германии» Тацита (возможно, и с другими близкими ей устными или письменными свидетельствами). Предпочтя, как и для большинства других «великих народов», более древнюю локализацию этого этноса на побережье Балтики, авторы «Географического руководства» перенесли на этих венедов вытекающее из текста Тацита представление об огромной территории и военной активности венетов, под влиянием которого венеды стали у них первыми среди «великих народов» Евросарматии. Узловая фраза, характеризующая венетов Тацита, — «они обходят разбоем все, что возвышается лесами и горами между певкинами и феннами» — может объяснять появление рядом с венедами на карте Птолемея «Венедских гор» и этноса финнов, а также то обстоятельство, что следующим по перечислению и ближайшим по местоположению к венедам «великим народом» на карте названы певкины. Полное отсутствие каких-либо данных о скирах и хиррах в I в. до н. э. — II в. н. э. позволило создателям карты не упоминать их и разместить на всем побережье к востоку от Вислы венедов.

Таким образом, представление о «великом народе» венедов восточ-нее Вислы, близ низовьев Преголи и Немана, для времени середины I–II в. является умозрительной конструкцией (это не исключает того, что на севере Курземе около Венты этот этноним сохранялся и позднее — Браун 1899: 339). Марин и/или Птолемей предпочли древний этноним «венеды» современному им этнониму «эстии».

Напротив, уже названная цепочка этносов: «галинды, и судины, и ставаны до аланов» (Γαλίνδαι καὶ Σουδινοὶ καὶ Σταυανοὶ μέχρι τῶν Ἀλανῶν), начинающаяся восточнее нижней Вистулы (Οὐιστούλα) и южнее устья реки Хрон (Преголя?) и оканчивающаяся в междуречье Борисфена и Танаиса, явно отражает реальность второй половины I — начала II в. Достоверность имени и локализации трех из четырех перечисленных этносов — галиндов, судинов и аланов, названия которых не встречаются в источниках ранее второй половины I — середины II в. н. э., доказывается для двух первых сопоставлением данных письменных источников, топонимики, этнонимии, антропонимии и археологии. А замыкающие цепочку аланы являются единственными из «великих» народов «Географическо-го руководства», которые и локализованы достаточно верно и действительно согласно всем источникам были для второй половины I — нача-ла II в. н. э. этносом, оказывавшим решающее влияние на политическую обстановку в «Евросарматии».

Немаловажно также, что непосредственно перед перечислением этносов рассматриваемой цепочки Птолемей отмечает, что к востоку от нижней Вистулы живут «ниже венедов гитоны (т. е. гутоны. — Д. М.)», а южнее и другие племена, частично также явно германские. За этим следует: «…восточнее названных, снова ниже венедов галинды, и судины, и ставаны…». Таким образом, если не принимать во внимание этнонимы «венеды» и «финны» к востоку от нижней Вислы, помещенные здесь в результате ошибочного объединения данных разновременных источников, то мы имеем следующую последовательность: гутоны (германцы), галинды и судины (западные балты), ставаны (stlavani — словене?), аланы (иранцы). Поскольку галинды и судины соответствуют хотя бы отчасти эстиям (Браун 1899: 251), то ставаны оказываются расположенными между германцами и западными балтами, с одной стороны, и аланами (сарматами) — с другой, т. е. так же, как венеты Тацита, и так же, как древнейшие словене в соответствии с данными лингвистики: словене отделяли «западных» и «срединных» балтов от иранцев (скифов, сарматов, роксоланов и аланов), на что указывает наличие в славянских языках древних иранских заимствований, отсутствующих в западных и срединных балтских диалектах. Местоположение ставанов между западными балтами и аланами также напоминает местоположение венетов Иордана в третьей четверти IV в. между прибалтийскими эстиями и причерноморскими готами.

Уже эти сопоставления показывают, что ставаны Птолемея соответствуют венетам Тацита и Иордана или, по меньшей мере, фиксируются в некой срединной части той огромной области, которую щедро отводит им Тацит для проживания и разбойных набегов (Мачинский 1976; Мачинский, Тиханова 1976). А по всей сумме исторических, лингвистических и топонимических данных словене могли выделиться из балтославянской этноязыковой общности (или единства) именно и только в пределах той территории, где Тацит и Иордан локализуют венетов, а Марин и Птолемей — ставанов.

Особое значение имеет то, что в имени Σταυανοί многие исследователи, начиная с Хартноха в 1679 г. (Lowmiański 1963: 175), видят в конечном счете искаженное имя *slověne. Наиболее развернуто эту гипотезу обосновал П. Шафарик: «Я соглашаюсь с теми, которые в этом испорченном слове видят Славян, полагая, что оно первоначально писалось ΣΤΛΑΥΑΝΟΙ, т. е. Стлаваны, из коего смешением букв Λ с Α и опущением ее образовались Ставаны (Stavani). Думать так меня заставляет известие Птолемея, по коему эти Ставаны простирались до самых Алан, потому что в другом месте этот же самый географ опять помещает Свовен, т. е. Словен подле Алан (здесь Шафарик обращает внимание на соседство этнонимов Ἀλανοὶ Σκύδαι и Σουοβηνοί в описании закаспийской Скифии у Птолемея. — Д. М.) <…>. По всему Ставаны — немецкая форма имени Славян <…> с латиногреческим прибавлением t» (Шафарик 1847: 345–346).

В реальности ставанов как особого и ключевого балтского или праславянского этноса на балто-черноморском пути между прибалтийскими готами, галиндами и судинами и причерноморскими аланами не сомневался ни один крупный ученый, занимавшийся этой проблемой. К. Мюлленхофф считал ставанов восточными литовцами. Но большинство исследователей видят в Σταυανοί искаженное Στλαυανοί — грекоязычную передачу имени *slověne. Некоторые сомнения вызывает лишь суффикс — αν- вместо обычного — ην- в греческих и — en- или — in- в латинских источниках. Однако уже Ловмяньский заметил, что в рукописях B и O «Готики» Иордана мы имеем вариант написания Sclauani c суффиксом — an- (Lowmiański 1963: 175–177), а в других источниках VI–IX вв. также встречаются написания, поразительно близкие форме, сохраненной Птолемеем: Στλαβηνοί, Σκλαυηνοί, Sclavani, где в первых двух имеются вставные τ и κ, а в последней — суффикс — an- (Свод … 1991: 465; Свод … 1995: 584).

Надо отметить, что мы имеем у Птолемея, судя по всему, древнейшее (слегка испорченное) написание имени словен в греческой транскрипции, и это имя, судя по последовательности перечисленных этносов, было получено при посредстве западных балтов, самоназвания коих — галинды и судины — встречаются в античной традиции только у Птолемея. Западные балты, по данным лингвистики, были в наиболее тесном языковом родстве с праславянами и могли передавать их имя в огласовке, несколько отличной от более поздней. В связи с этим отмечу наличие в Южной Литве реки Šlavantà и озера Šlavañtas (Трубачев 1968: 150.) Не исключено, что до Птолемея эта западнобалтская огласовка имени словен дошла к тому же через посредство римлян, появившихся с середины I в. на янтарном берегу Балтики.

Вставное — τ- (-t-) вместо более частого — κ- (c) в греко-латинской традиции зафиксировано как наиболее древнее в передаче названия Вислы. Имя реки в проанализированном выше отрывке из Плиния Старшего, восходящем к греческим источникам III–II вв. до н. э., дается, по наиболее авторитетным спискам, в форме Visula (без вставного t или c), хотя в других списках есть и Vistula и Vistla (со вставным t). Форма Vistla засвидетельствована на карте Агриппы (12 г. до н. э.), а Vistula — у Помпония Мелы (ок. 44 г. н. э.). И лишь у Плиния Старшего в рассказе о германцах середины I в. н. э. появляется форма Visculus со вставным c (более позд-няя форма — Viscla). Кл. Птолемей, для которого нижняя Висла является западной границей венедов, в соответствии с архаической традицией сохраняет форму Οὐιστoύλα. Видимо, это же архаичное вставное t имеем и в имени ставанов при утрате l.

Невозможно представить себе, чтобы центральный, узловой этнос на достоверном, подтвержденном археологией балто-черноморском пути середины I–II в. н. э. после упоминания его Кл. Птолемеем начисто исчез вместе со своим именем из письменных источников и вообще из истории. Поэтому я не сомневаюсь в достоверности реконструируемой цепочки Σταυανοί < Στλαυανοί < *slověne (или несколько иная западнобалтская или праславянская огласовка исходного этнонима). Так же несомненно, что территориально ставаны совпадают как с центральной частью области обитания и «разбоев» венетов Тацита, так и с частью ареала культуры поздней штрихованной керамики. Попробуем точнее определить территорию ставанов по косвенным указаниям письменных источников.

Сопоставление местоположения отдельных гор и истоков различных рек в системе координат «Географического руководства» и на лучших средневековых картах (например, на той, которая приведена в Lowmiański 1963), восходящих к карте Кл. Птолемея, позволяет утверждать следующее.

1. Ставаны размещаются к югу и юго-западу от неких гор, которые именуются «гора Бодин», и к северо-востоку от «самого северного истока» реки Борисфен. Этот исток наиболее сближен из всех рек, впадающих в Балтику, с рекой Хрон, в которой большинство исследователей, включая меня, видят Преголю. В таком случае северный исток Борисфена на карте Птолемея может быть лишь Припятью, за исток коей принята Ясельда. Само направление течения этого северного истока Борисфена с северо-запада на юго-восток более всего напоминает направление течения Ясельды и нижней Припяти. Точка истока изображена на карте как темное пятно — озеро или болото. Вероятно, этот водный исток соответствует тому «великому болоту», из которого «рождается Данапр», по свидетельству Иордана в его рассказе о ранней истории готов (Iord. Get. 46), а это, в свою очередь, хорошо коррелируется с реальными болотами и озерами у истока Ясельды и болотами в верхнем течении Припяти.

2. «Гора Бодин» изображена на карте как западная часть целого массива гор, на востоке которого располагается к северу от алаунов (аланов) скифов гора Алаун (Алан). В «Географическом руководстве» указаны координаты лишь устьев рек, впадающих в «Венедский залив» (Балтику), однако на карте показаны и истоки этих рек. В частности, река Рубон (Рудон), обоснованно отождествляемая с Неманом, имеет на карте истоки в вышеозначенном массиве гор, рядом с горой Бодин. Уже из этих соображений следует, что по меньшей мере западная часть этого горного массива, обозначенная как гора Бодин, соответствует Минской возвышенности, южнее которой и севернее Припяти и помещаются ставаны.

Чтобы еще полнее разобраться в местоположении ставанов, необходимо сделать некоторое отступление.

Ни один из античных авторов, писавших ранее середины I в. н. э. (ни Геродот, ни Страбон, ни Мела, ни другие), не имел никакого представления ни об истоках реки Борисфен, ни о каких-либо болотах или горах на севере неподалеку от его истоков (за исключением полуфантастической географии Эсхила в «Прикованном Прометее», где река Гибрист («яростная»), текущая, судя по контексту, как и Днепр, с севера в Понт, имеет истоки на вершинах Кавказа). И вдруг с середины I в. н. э. возникает целый залп подобных сведений, дополненных еще данными о реках, впадающих в Балтику.

Наиболе близок к «Географическому руководству» Марина — Птолемея «Перипл Европейской Сарматии» Маркиана Гераклейского (ок. 400 г. н. э.), составленный с использованием в первую очередь вышеозначенного труда, а также сочинения некого Протагора. Некоторые данные Маркиана отличаются от сведений, дошедших до нас в труде Птолемея, и иногда менее противоречиво согласуются с реальной географией. Так, вопреки Птолемею, он утверждает, что в Вендский залив (у Птолемея — Венедский) впадают восточнее Вистулы не четыре реки, а лишь две южные — Хрон и Рудон. Действительно, изгиб Балтики от северной точки Польского Поморья до Клайпеды образует залив, который включает еще более углубленные заливы — Висленский и Куршский, отделенные одноименными косами. И в этот залив, кроме Вислы, впадают действительно лишь две достойные внимания реки — Преголя и Нямунас (Неман). Таким образом, Рудон у Маркиана соответствует Неману или системе Вилия — Неман. Две более северные реки — Турунт (Западная Двина) и Хесин (по Брауну — Пярну), естественно, никак не соотнесены с этим реальным заливом.

Особенно важно для наших целей следующее утверждение Маркиана:

Река же Рудон течет из горы аланов; населяет же и эту гору, и эту землю широко распространившийся народ аланов сарматов, у которых находятся истоки реки Борисфен, той, которая вытекает в направлении Понта. Землю по Борисфену за аланами населяют так называемые европейские хуны[181] (SC I: 250–251).

Этноним «аланы сарматы» у Маркиана вместо «аланы скифы» у Птолемея более соответствует названию «Европейская Сарматия». Подтверждаются намеченные на карте Птолемея истоки Рудона с некой горы, именуемой Маркианом «горой аланов». Совершенно новым является утверждение, что истоки Борисфена находятся в земле аланов и, следовательно, сближены с истоками Рудона. «Хуны» на нижнем Борисфене отмечены и в тексте, и на карте Птолемея. Если сопоставить эти данные с реальной географической картой, то окажется, что эти истоки Борисфена соответствуют истокам крупнейшего северо-западного притока Днепра — Березины (в названии которой, так же как в названии острова Березань у впадения в море Днепро-Бугского лимана, некоторые лингвисты усматривали трансформированное и славянизированное имя «Борисфен»). И действительно, истоки Березины находятся в непосредственной близости от Минской возвышенности, где находятся истоки Немана-Рудона. Видимо, где-то на восточных склонах Минской возвышенности (называвшейся в дореволюционной географии «Алаунский кряж»), на речном пути Неман — Днепр, и проходила граница между территорией обитания ставанов и областью доминирования аланов. Некоторое удивление вызывает проникновение аланов так далеко на север в лесную зону. Но это находит приемлемое объяснение в свидетельстве другого автора, Аммиана Марцеллина, также использовавшего данные Птолемея:

За нею (за рекой Танаис. — Д. М.) тянутся бесконечные степи Скифии, населенные аланами, получившими свое название от гор; они мало-помалу постоянными победами изнурили соседние народы и распространили на них название своего народа, подобно персам. Между этими (народами) срединное положение занимают нервы (nervi)[182], соседи высоких и обрывистых гор, на которых все коченеет от мороза и порывис-тых северных ветров. За ними живут видины (vidini)… (Am. Marc. XXXI, 13–14).

Итак, свидетельство Маркиана разъясняется текстом Аммиана. «Широко распространившийся народ аланов сарматов» (Маркиан) соответствует аланам, которые «распространили… название своего народа» на «соседние народы» (Аммиан). Нервы, на которых аланы постоянными набегами распространили свое имя, и являются непосредственными соседями «аланских» гор, около которых, собственно, аланы появляются лишь во время набегов. Заодно подтверждается свидетельство Тацита, что венеты заимствовали склонность к разбойным набегам у сарматов. Под vidini Марцеллин, вероятно, подразумевал геродотовых будинов, но написание этого этнонима позволяет осторожно предположить, что на него оказал воздействие этноним vinidi, который мог быть на слуху у Марцеллина и его информаторов. А само написание nervi, отличающееся от традиционного neuri, уже напоминает этноним, известный позднее и севернее — нерева древнерусских источников (Мачинский 1986, 1990), nerivani «Баварского географа» (см. ниже). Неслучайность употребления Марцеллином этнонима nervi подтверждается другим его текстом, где сами nervi не только напрямую соотносятся с истоками Борисфена, но и косвенно, наряду с аланами, ставятся в некую связь с известными Марцеллину реками бассейна Балтики и живущими на их берегах народами:

…Аримфеи справедливые и известные своей кротостью; через них текут реки Хрониус и Висула; неподалеку живут массагеты-аланы и сарматы (вариант: саргеты) и многие другие безвестные (obscuri, букв. «темные») [народы], коих ни языки, ни нравы нам неизвестны <…>. Затем Борисфен, берущий начало в Нервийских горах, изобилующий первоначальными истоками и еще более увеличивающийся вследствие впадения в него многих рек, изливается в море… (Am. Marc. XXII, 38–40).

Что касается древних «известных кротостью» аримфеев, локализуемых в сочинениях классической и эллинистической эпох на востоке Европейской Скифии, то их перемещение на этнокарте, отражающей реальность второй половины I — начала III в., на запад Европейской Сарматии, на берега Преголи (Chronius) и Вислы, вероятно, объясняется их соотнесением с эстами янтарного побережья, которые, по Тациту, почти не пользуются железным оружием, а Иорданом охарактеризованы как «эсты, вполне мирный народ», и даже Херманарик подчиняет их себе не войной, а «благоразумием и доблестью». Привлекают внимание «безвестные» народы с неизвестными языками и нравами. Это явно не нервы. В таком случае, уж не венеты ли (vidini?) и стлаваны имеются в виду? А описание Борисфена определенно свидетельствует об опыте плавания по нему и его притокам тех первичных информаторов, к которым через промежуточные звенья восходит описание историка.

Если считать «алано-нервийские» горы, с которыми соседствуют (судя по всему, с востока) нервы-аланы, тождественными с Минской возвышенностью (дающей истоки рекам неманского и днепровского бассейнов), то подтверждается даже свидетельство Марцеллина об особо холодном климате этих гор, особенно если приближаться к ним с запада, как это и предполагает, например, перечисление народов на неманско-днепровском пути у Птолемея: галинды, судины, ставаны, аланы. Средняя температура января — февраля на Прибалтийской равнине –1 °C, а средняя температура января на Белорусской возвышенности (самой высокой частью которой является Минская) –8 °C (Физическая география 1976: 189–191; 195).

Отмечу, что, по данным Геродота, область невров (Νευροί) — Неврида (Νευρίς) — занимала земли западнее среднего Днепра (Борисфена) и озер — истоков Днестра (Тираса) и Южного Буга (Гипаниса), с неопределенной границей на севере. Ничего об истоках Борисфена и связи их с неврами Геродоту и зависящим от него авторам неизвестно. Еще Помпоний Мела в 44 г. н. э. послушно повторяет Геродота: «река Тирас, она берет начало у невров» (Mela II, 7).

Некие новые данные появляются лишь с середины I в. н. э. «По направлению внутрь материка живут авхеты, во владениях которых берет начало Гипанис, невры, от которых (вытекает) Борисфен…» (Plin. NH IV, 88); «…Ниже соименных гор амадоки и навары (невры? — Д. М.)» (Ptol. Geogr. III, 5, 10), при этом первые привязаны к истокам Борисфена: «часть реки Борисфена у озера Амадоки лежит под 52°30´–50°20´, а самый северный исток Борисфена под 52°–53°» (Ptol. Geogr. III, 5, 6).

Таким образом, и аланы и нервы (невры) связаны и с горой в центре Европейской Сарматии (Скифии), и с истоками Борисфена, а название «гора аланов» объясняется тем, что аланы своими набегами распространили свое имя на нервов, включив их в зону своего военно-политического влияния.

Вся встающая из суммы проанализированных источников географическая и этническая номенклатура центральной части Европейской Сарматии (Скифии) относится к узкому хронологическому промежутку — от появления здесь основной массы алан (51–65 гг.) до миграции на юго-восток готов (ок. 200–220-х гг.). Горы в центре Евросарматии, а также исток вытекающего из них Рудона (Немана или системы Вилия — Нярис — Нямунас) и исток соседствующего с горами Борисфена (Березина — Днепр) связываются либо с неврами (Плиний), либо, видимо, с венетами (Тацит), либо со ставанами, бодинами и аланами (Птолемей), либо с аланами сарматами (Маркиан), либо с нервами-аланами (Аммиан Марцеллин).

Территориальное совпадение (частичное или полное) венетов Тацита и ставанов Птолемея несомненно. Венеты Тацита — это имя, под которым этот этнос известен западным соседям германцам; сам этнос дан Тацитом в меридиональной, «вертикальной» динамике: его активность развивается от певкинов до феннов. Ставаны (стлаваны) Птолемея — это латиногреческая передача самоназвания того же этноса (или, вероятнее, его части), ставшая известной через посредство близких в языковом отношении западных балтов[183]. Во втором случае тот же этнос дан в широтной, «горизонтальной» статике — на Неманско-Днепровском речном пути, связывающем Балтику и Причерноморье, по которому осуществлялись разнообразные контакты.

Этот путь более длинный, чем путь по Висле — Западному Бугу — Днестру (или Южному Бугу), но пролегал он севернее зоны «взаимного страха» и столкновений между германцами и сарматами, через земли балтов и праславян, конфронтация которых со степняками была не столь острой и уравновешивалась, видимо, определенными формами сотрудничества в области военных союзов, торговли, кооперации в производстве продуктов питания и ремесла, — но это отдельная тема. (Речной путь предполагает не только плавание по рекам, но и движение по их льду в зимнее время, и движение по водоразделам, но параллельно течению основных рек этого пути.)

Узловым и самым трудным местом на этом пути была Минская возвышенность (до 345 м), с одной стороны разделяющая Днепровский (Березинский) и Неманский бассейны, с другой — соединяющая их. Об этой соединительной роли «Алаунского кряжа» говорят дублирующиеся названия текущих с него на восток и на запад рек двух бассейнов: днепровского — Березина, Волма, Уша, Уса, Свислочь, с одной стороны, и неманского — Березина, Волма, Уша, Уса, Ислочь, с другой. Ислочь — несомненно, рудимент гидронима Свислочь, так как чуть западнее в Неман впадает другая река, именуемая Свислочь. Текущие с Минской возвышенности Свислочь и Ислочь вплотную сближаются в своих истоках, при этом Свислочь является правым притоком Березины, правого притока Днепра, а Ислочь — правым притоком Березины, правого притока Немана.

Очень важной ветвью Днепровско-Неманской системы речных путей является путь через сближающиеся к северу от Минской возвышенности истоки Вилии и Березины (днепровской — Борисфена), позволяющий миновать трудные волоки по возвышенности. Возможно, еще одним путем (волоком) между бассейнами Немана и Днепра был путь через Минскую возвышенность от верхней Вилии на верхнюю Свислочь, где ныне пролегает «Главный канал Вилейско-Минской водной системы»; тогда понятно основание в верховьях Свислочи и Изяславля, и Минска, контролировавших волоки между реками Балтийского и Черноморского бассейнов.

О значении этой системы речных путей и Днепровско-Неманского водораздела позднее, в древнерусское время, говорят следующие факты.

Как показывает картирование, этот путь был самым южным и кратким путем распространения арабских дирхамов в направлении Балтики уже в первой половине и середине IX в. (Булкин, Мачинский 1986). (К слову, правобережье среднего Днепра и сам Днепр в районе Киева находились в стороне от основных потоков распространения дирхамов вплоть до рубежа IX–X вв.)

Владимир Святославич, владевший и днепровско-волховским, и западнодвинским путем в Балтику, где-то в конце 980-х гг. пожаловал своей отвергнутой жене Рогнеде и ее сыну Изяславу город Изяславль, построенный им в самом центре Минской возвышенности у истока Свислочи (днепровский бассейн), в месте сближения его с истоком Березины неманской. Примерно в это же время на восточном склоне Минской возвышенности, на речушке Мѣне (правый приток Свислочи), возникает город Мѣнеск (Минск).

Когда сыновья Ярослава Мудрого, старший из коих, Изяслав, контролировал днепровско-волховский путь, вступили в конфронтацию с полоцким Всеславом (потомком Рогнеды), державшим путь по Западной Двине и владевшим Минской возвышенностью, то решающая битва между ними, упомянутая в «Слове о полку Игореве», произошла на речушке Немиге под Менском, который позднее также был взят Ярославичами.

На текущей с Минской возвышенности Вилии-Нярис (приток Нямунаса), сближающейся истоками с Березиной днепровской, возник город Вильнюс, а в месте слияния Нямунаса и Нярис — г. Каунас. В устье Куршского залива, куда впадает Нямунас, позднее возник город Клайпеда. На днепровской ветке этого пути, ведущей к Черному морю, достаточно назвать Любеч, Вышгород, Киев. А в I–III вв. точкой притяжения для северных варваров была Ольвия и Березань на берегах Днепровско-Бугского лимана.

Также с Минской возвышенности течет Птичь, приток Припяти, — еще один возможный путь к Днепру. А от Днепра возможен был и другой водный путь — по Десне и Сейму с волоками на Оскол и Северский Донец и далее по Дону к городу Танаису, и далее — в Меотиду к Боспору. А на западе Днепровско-Неманского пути точкой притяжения был янтарный берег со всеми его связями с германским и римским миром.

Из всех приведенных выше письменных свидетельств и из сопоставления их с реальной географией следует, что на южных и западных склонах Минской возвышенности, а также на всем пространстве между нею и Припятью, в бассейне средне-верхнего Немана, на левобережье Припяти и правобережье Березины днепровской не позже середины II в. н. э. достоверно фиксируется этнос, название коего Σταυανοί (Στλαυανοί с опущенным λ) не может быть ничем иным, как греческой передачей этнонима-самоназвания *slověne. Этноним этот, по мнению ряда лингвистов, имеет значение «обладающие речью», «говорящие на своем языке». Приятие такого осмысления равносильно признанию того, что уже во II в. словене отчетливо отличали свой язык от наречий близкородственных им западных балтов — галиндов и судинов.

Опираясь на сопоставление свидетельств Маркиана Гераклейского, Аммиана Марцеллина и Плиния Старшего, приходим также к выводу, что на восточных склонах Минской возвышенности, у истоков Березины и на ее левобережье, а возможно, и вплоть до Десны, фиксируется этнос nervi (neuri), так же как и этнос st(l)avani, соседящий с областью доминирования ираноязычных аланов-сарматов. Эти nervi, в соответствии со свидетельствами гидронимии и данными лингвистики о соседстве ареалов различных языков, могут быть только одной из «срединно-восточных» групп балтопраславянского языкового массива. Восточнее их, как было упомянуто ранее, располагались иные этногруппы того же языкового континуума, обозначаемые как Golthe-, голядь и т. п. (Мачинский, Кулешов 2004).

Обращает на себя внимание выявляемое для I–II вв. близкое соседство ст(л)аванов-словен и нервов-невров и непосредственное соседство тех и других с аланами-сарматами. Невольно эта ситуация вызывает в памяти таинственное утверждение, дошедшее в списках «Повести временных лет» (ПВЛ): «…бысть языкъ словѣнескъ, от племени Афетова, норци, еже суть словѣне» (Лаврентьевский список); «нарѣцаемѣи норци, иже суть словенѣ» (Ипатьевский список). Эта фраза перекликается с перечислением народов в эпитафии, написанной в 558 г. Мартином Бракорским, посвященной святому Мартину Турскому и дошедшей до нас в трех рукописях. Ниже — ее текст, в скобках — варианты написания этнонимов.

Огромные и многоразличные племена присоединяешь ты к благочестивому союзу Христа: Alamannus, Saxo, Toringus, Pannonius, Rugus, Sclavus (Sclabus), Nara (Narra), Sarmata, Datus (Danus), Ostrogotus, Francus, Burgundus, Dacus, Alanus — радуются, что под твоим водительством познали Бога… (Свод… 1995: 357–360).

Е. Ч. Скржинская считала, что «следовало бы читать „Sclavus-Nara“, подразумевая под этими двумя словами представителя одного племени, а именно склава, склавена, который иначе мог быть назван „нарой“ („нарцем“, „норцем“)», т. е. жителем провинции Noricum. Но тут же она пишет: «естественно было бы ожидать формы Norensis, Noricanus или, по крайней мере, Nora» (Скржинская 1960: 211–212). Но даже эта «крайняя мера» не соблюдена, поэтому, ввиду беспрецедентного изменения корневой гласной, написание Nara/Narra нельзя считать обозначением жителя Норика. Это не мешает С. А. Иванову, автору комментария к тексту, переводить рассматриваемое место как «склав, норец», хотя он и признает, что для отождествления этих этнонимов «нет достаточных оснований» (Свод… 1995: 359–360).

Что касается текста ПВЛ, который обычно трактуют так же, отождествляя словен с населением римского Норика, то еще Ф. Браун резонно замечал, что из контекста следует, что в ПВЛ речь идет о всех «словенах» вообще, а не только о словенах Норика, о котором, добавлю, как о прародине словен не говорится ни в ПВЛ, ни где бы то ни было; более того, в ПВЛ первой прародиной словен отчетливо назван «Илюрик» (Иллирия). Наконец, Noricum никогда не был полностью заселен словенами; лишь в его восточной части в конце VI в. (позже написания эпитафии) появляются хорутане, западная группа словен.

Создается впечатление, что и в эпитафии, и в ПВЛ речь идет о каком-то этнониме, тесно связанном с этнонимом «словене», «sclavus», и что эта связь имеет глубокие корни в предшествующей истории словен. К этому можно добавить, кроме уже отмеченной связи ст(л)аванов-словен и нервов-невров, что на территории «словенской прародины» IV–V вв. н. э., где и зародилась корчакская (пражская) словенская археологическая культура, с одной и той же доминирующей возвышенности западнее Овруча текут реки Словечна (Славечна) и Норинь (Норин), а чуть севернее Словечны имеется речушка Нересна и поселок Наровля (подробнее — ниже). Напомню также, что юго-западнее области ст(л)аванов, в окрестностях реки Нарев, располагается выявляемая по данным гидронимии «Нурская земля» (Браун 1899: 82). Похоже, что этноним с корнем ner-/nar-/nor-/nur- был так же, как и этноним с корнем gal-/gol-, распространен и отражен в гидронимии и западнее и восточнее территории обитания древнейших словен-ст(л)аванов.

Однако, в отличие от венетов Тацита, которых он склонен причислять к германцам, несмотря на соседство с сарматами, и от ст(л)аванов Птолемея, которые лишь соседствуют с аланами, из сопоставления свидетельств Плиния, Аммиана и Маркиана следует, что в верхнем течении Борисфена (Березины) существовал этнос с названием nervi-alani, причем сами nervi-neuri занимали в этой системе подчиненное положение. Это вызывает аналогию с расположенным еще восточнее этносом Golthe-scytha (на карте Птолемея мы имеем аланов-скифов). Эти двойные этнонимы говорят не о существовании смешанных балтопрасловено-иранских этносов, но о некоторой зависимости первых от последних, о включении первых в зону доминирования степняков, среди которых во второй половине I–II в. лидирующее положение занимали аланы-скифы и роксоланы. Возможные формы этой зависимости уже были рассмотрены (Воронятов, Еременко 2006).

К вопросу о военно-политическом доминировании аланов в землях по Борисфену вплоть до истоков Березины-Борисфена имеет отношение следующее. По сообщению Диона Кассия, когда у императора Адриана (117–138) умер любимый конь по имени Борисфен, император поставил стелу с надписью на его могиле. Эта стела найдена, и надпись на ней начинается так: «Борисфен-алан, рысак цезаря…» (Нефедкин 2004: 149). Но дело в том, что император Адриан имел дело в Нижнем Подунавье не с аланами, а именно с роксоланами. Элий Спартиан сообщает: «…услышав о восстании сарматов и роксоланов, он отправился в Мезию, выслав наперед войска <…>. С царем роксоланов, который жаловался на уменьшение дани (stipendiis), по разборе дела заключил мир» (SC II: 293). Не при заключении ли этого мира Адриану был подарен конь от «борисфенских алан» — т. е. от роксолан? По Страбону, роксоланы — сильнейшее из племен бастарнов, т. е. некие тесные отношения (доминирования?) связывали их с населением лесостепи и леса уже во II–I вв. до н. э. На Певтингеровой карте они помещены между Борисфеном и Западным Бугом. Вероятно, те аланы, что контролировали почти все течение Борисфена в конце I — начале III в., — это роксоланы, передовая часть алан, еще более усилившаяся с появлением в Причерноморье около 50–65 гг. основной массы их сородичей. Возможно, и многочисленные «сарматские» погребения I–II вв. на правобережье Среднего Днепра оставлены не аорсами (как принято считать), а роксоланами.

Я уже упоминал выше, что не могу поверить в полное и почти мгновенное исчезновение лесного населения, оставившего в VII–III вв. до н. э. многочисленные памятники милоградской культуры, которую О. Н. Мельниковская не без оснований соотносила с неврами Геродота. В. Е. Еременко связывал с неврами лишь южные (волынский и подгорцевский) варианты этой культуры (Еременко 1989: 90–91). Он же отмечает прекращение поступления датирующих латенских импортов к носителям милоградской культуры в начале III в. до н. э., связывая это со вторжением первой волны сарматов. Предполагаемое исчезновение ее в конце III в. до н. э. можно связывать со вторжением с запада бастарнов (преимущественно германцев), соотносимых с зарубинецкой культурой и, возможно, с близкой по времени миграцией с востока иранцев-роксолан, которые, видимо, вступили с ними в какой-то момент в тесный союз, поскольку Страбон считал роксолан попросту одним из четырех подразделений бастарнов.

Однако между тремя группами классических зарубинецких памятников в центре территории «милоградцев» в течение II в. до н. э. — середины I в. н. э. остается археологическое «белое пятно», не заполненное какими-либо памятниками; сохраняется оно и позднее, после гибели зарубинецкой культуры. Проанализированные мной материалы Корчеватовского могильника убеждают, что в ряде его погребений вместе с зарубинецкими сосудами находились и милоградские. Как дальше эволюционировала и распространялась культура «милоградцев-невров (?)» пока совершенно неясно.

А. А. Егорейченко полемизирует с М. И. Лошенковым, который лишь на основании штриховки на сосудах поселений «усматривает присутствие носителей КРШК (культуры ранней штрихованной керамики. — Д. М.) <…> на левобережье нижней Припяти», полагая, что по сумме признаков «ранние отложения городищ части Гомельско-Могилевского Поднепровья, Посожья и Северо-Восточного Полесья относятся к милоградской культуре» (Егорейченко 2006: 15; Лашанкоў 1997). Он считает, что даже городище Кистени (50 % штрихованных сосудов) относится скорее к милоградской культуре, чем к культуре ранней штрихованной керамики, а поздние отложения на этом и других городищах связаны с зарубинецкой группой Чечерск-Кистени, из чего следует, что автохтонные традиции (штриховка сосудов) и в этой группе, и в происходящей из нее группе Грини-Вовки, распространяющейся во второй половине I–II в. в поречье среднего Днепра, имеют истоки скорее в первой, нежели во второй. Обычай штриховки сосудов был заимствован, по Егорейченко, поздними «милоградцами» у «штриховиков», видимо, во второй половине III–II в. до н. э.

Более того, А. А. Егорейченко полагает, что в более северных районах вплоть до II в. до н. э. «между племенами КРШК и милоградской культурой существовала полоса отчуждения, занимавшая южную часть центральной Беларуси, в которой поселения обеих культур ранее этого времени неизвестны. Позднее (т. е. со II в. до н. э. — Д. М.) в этой полосе появляется ряд городищ с керамикой гибридного типа <…>. Наиболее выразительно она представлена на городище Лабенщина (у истоков Свислочи на Минской возвышенности. — Д. М.)», где венчики сосудов милоградские, а тулово покрыто штриховкой. «На западе подобная керамика доходит до реки Лань (северный приток Припяти. — Д. М.), где она выявлена на городище Заградье <…>. На всех этих городищах костяной инвентарь, столь характерный для… памятников КРШК <…>, не обнаружен». (Все это не мешает автору уверенно относить городище Лабенщина к культуре ранней штрихованной керамики, а позднéе и к культуре поздней штрихованной керамики.) Формирование этой смешанной группы автор относит ко второй половине III–II в. до н. э., считая, что появление здесь носителей милоградской культуры «связано с выдавливанием какой-то части населения на север в результате расселения в Полесье и Верхнем Поднепровье зарубинецких племен в конце III — начале II в. до н. э.» (Егорейченко 2006: 53). К сожалению, хронология этой «смешанной группы» (культура поздней штрихованной керамики — милоградская культура), по Егорейченко, недостаточно подкреплена конкретными археологическими материалами.

Новый тип городищ культуры поздней штрихованной керамики северного Предполесья, расположенных на ровной местности и, видимо, также на высоком плато (Ивань), «сформировался у носителей милоградской культуры <…> и был воспринят пришедшими на эту территорию „штриховиками“» (Егорейченко 2006: 61). Но поскольку слой этой культуры возникает на городище Ивань, по Егорейченко, никак не ранее середины I в. до н. э., возникает предположение, что «милоградцы» жили на этой территории вплоть до этого времени.

Таким образом, городища населения, продолжающего культурные традиции милоградской культуры, по-видимому, продолжают существовать в бассейне Березины и Северном Предполесье как минимум в конце III–I в. до н. э. Также некоторые традиции этой культуры (и культуры ранней штрихованной керамики?) передаются в поречье Днепра создателям памятников типа Чечерск-Кистени и Грини-Вовки. Что касается исчезновения милоградских могильников не позднее конца III в. до н. э., логично связываемого с вторжением в это время в бассейн Днепра носителей зарубинецкой культуры, принадлежащей преимущественно германцам-бастарнам, то это явление может отчасти объясняться с помощью следующего свидетельства Плиния Старшего: «В древности самым явным признаком победы считалась передача побежденными [победителю] зеленого стебля. Она обозначала отказ от обладания землею, от пользования производящей и питающей силой почвы, даже от погребения в землю; этот обычай, как я знаю (scio), до сих пор сохранился у германцев» (Plin. NH XXII, 8). Выражение scio показывает, что Плиний лично наблюдал этот обычай у германцев в середине I в. н. э. (Древние германцы 1937: 53).

Аналогичным образом исчезают позднее, с третьей четверти I в. н. э., и могильники гибнущей зарубинецкой культуры, хотя ее создатели частично продолжают жить на так называемых постзарубинецких поселениях (при отсутствии соответствующих им могильников). Кризис зарубинецкой культуры был вызван хотя бы отчасти новым натиском перемещающихся на запад «сарматов» (роксоланы? аорсы-амаксобии? аланы?), погребения коих в большом количестве появляются в I–II вв. на правобережье среднего Днепра, где ранее существовали могильники и поселения зарубинецкой культуры. Возможно, отсутствие «постзарубинецких» могильников также объясняется «по Плинию» и говорит о каких-то формах зависимости «постзарубинцев» от победителей-«сарматов» (Воронятов, Еременко 2006).

Признавая всю условность сопоставления археологических культур и групп памятников с этносами письменных источников и данными сравнительного языкознания и гидронимии, я все же склоняюсь к тому, что памятники конца III в. до н. э. — I–II вв. н. э., сохраняющие отчасти «милоградские» традиции и расположенные в бассейне Березины, березино-сожском междуречье, Северном Предполесье, а возможно, и в поречье среднего Днепра, следует соотносить с этносом nervi-neuri, помещаемым античными авторами, фиксирующими ситуацию I–II вв., в бассейне Березины и южнее, и относящимся к балтопраславянскому языковому массиву. Полагаю, что в отношении нервов-невров I–II вв. — так же как и в отношении невров VI–V вв. до н. э. — есть серьезные основания считать, что они «были балтийским племенем периферийной зоны» (Топоров 2006: 21).

Возникновение «постзарубинецких» групп памятников после третьей четверти I в. н. э. северо-восточнее, восточнее, южнее, юго-западнее и западнее гибнущей классической зарубинецкой культуры, но не к северу и не к северо-западу от нее, где такие группы пока не обнаружены, говорит о том, что почти единовременная гибель всех локальных вариантов этой культуры была связана не только с ударом ираноязычных степняков с востока и юга, но и с натиском с севера, т. е. из области культуры поздней штрихованной керамики, соответствующей в центральной и южной своей части ст(л)аванам Птолемея и целиком соотносимой со срединной частью венетов Тацита, причисляемых им скорее к германцам и соседящих на западе с племенами собственно Германии — лугиями, готонами и эстиями.

XI. Venethi-Στ(λ)αυανοί и соответствующие им археологические реалии

Итак, территория жизнедеятельности венетов Тацита соответствует западной части (между средним течением Западного Буга и Немана и средне-верхним Днепром) той срединно-восточной группы прабалтов и балтов (включающей на раннем этапе и протославян), реальность которой удостоверяется топонимией, и особенно гидронимией, а восточнее Днепра — также и письменными источниками (Golthescytha, голядь и т. п.). На юге территории венетов (на Припяти и южнее) находится и наиболее компактная область древнейшей славянской гидронимии (Трубачев 1968: 270–272, карта 11). Зона проживания («дома сооружают») и военной активности («обходят с целью разбоя») венетов простирается с юга на север от верхнего течения Западного Буга и Горыни до южного Приильменья на севере.

Венеты выступают как самостоятельная активная сила в центре Европейской Сарматии, будучи похожи на германцев домостроительством, пешим войском, вооружением, но заимствуя у сарматов (вероятно, во время столкновений и совместных военных акций) повышенную активность и привычку к частым и стремительным «разбойным» набегам.

Вся огромная территория, отводимая Тацитом для проживания и набегов венетов, по данным сравнительного языкознания и гидронимии, не могла принадлежать лишь праславянам, выделяющимся из балтоязычного этномассива. Но так же несомненно, что уже выделяющиеся или выделившиеся к этому времени праславяне (на чем сходятся лингвисты) не могли обитать где-либо за пределами южной и срединной части означенной территории. Соседи-германцы (в том числе и бастарны-певкины) обозначали и праславян, и живущих севернее них балтов общим этнонимом venethi, отличая их, однако, от лучше им знакомых приморских западных балтов (aesti).

Венеты, обитавшие в срединной части рассматриваемой территории (севернее Припяти и южнее Западной Двины), наделяются в сочинении Марина — Птолемея уже существовавшим к началу II в. самоназванием — Στ(λ)αυανοί (из *slověne?), говорящим о существовании у них этнического самосознания, о потребности выделить себя из среды родственных балтов.

Ст(л)аваны занимали территорию, явно расположенную вдоль системы путей, ориентированных на течение сближающихся своими истоками рек балтийского и черноморского бассейнов. Эта система путей связывала янтарное побережье Балтики (между устьями Висленского и Куршского заливов) с центрами античной цивилизации в Причерноморье и Приазовье (Ольвия, Танаис, Боспор). Этот обходной и относительно спокойный путь располагался севернее зоны «взаимного страха» между Ясельдой и Карпатами, бывшей для венетов-ст(л)аванов преимущественно областью их набегов и отчасти постепенного расселения на юг. На этом речном пути ст(л)аваны занимают центральное, узловое место между западными балтами и иранцами («аланами») Причерноморья.

Именно после середины I в. н. э. у античных авторов появляются совершенно новые данные об устьях и истоках рек Восточной Прибалтики и о множественных истоках Днепра, сближающихся с истоками балтийских рек. Видимо, в это время и приобретает актуальность выявленный путь, возможно существовавший и ранее. Судя по всему, этноним *slověne, фиксируемый в форме Στ(λ)αυανοί, уже существовал в середине I в. н. э. Именем венетов германские информаторы римлян и в конечном счете Тацита могли обозначать не только ст(л)аванов-словен, но и их восточных соседей в поречье Березины и междуречье Березины-Днепра, сохранивших древнее имя nevri и получивших новое — nervi-alani. Не исключена возможность того, что при контактах, идущих из среды иранского мира с юго-востока на северо-запад, население лесной зоны западнее Днепра и севернее Припяти именовалось в основном старинным этнонимом nevri и его модифицированным вариантом nervi (nervi-alani), при взаимодействиях, идущих с юго-запада из германского мира, этнонимом venethi, а при контактах, исходящих от родственных западных балтов, — относительно недавно возникшим самоназванием *slověne, передаваемым в греческой традиции как Στ(λ)αυανοί[184].

Поскольку с рубежа III–II вв. до н. э. до середины I в. н. э. поречье Припяти контролировалось бастарнами, создателями полесского варианта культуры, контактировавшими со среднеднепровскими бастарнами преимущественно по Припяти, становится ясно, что первичное зарождение и формирование этноса словен-ст(л)аванов до середины I в. н. э. могло протекать лишь севернее Припяти, т. е. на территории культуры поздней штрихованной керамики. Таким образом, вышеизложенное выдвигает на первый план проблему, которую старательно обходят или отклоняют многие археологи и все лингвисты — проблему соотнесенности венетов Тацита и ст(л)аванов Птолемея с этой культурой.

Велика заслуга А. А. Егорейченко в убедительном разделении единой культуры штрихованной керамики на две разновременные, но генетически связанные общности — культуру ранней и культуру поздней штрихованной керамики (Егорейченко 2000; 2001; 2004). Чрезвычайно важен вывод исследователя о том, что между двумя культурами «гораздо больше различий, чем сходства», что их объединяет лишь «отсутствие погребений и штриховка сосудов» и что переход от одной к другой «был не эволюционным, а взрывным» (Егорейченко 2006: 3–4). Культуру ранней штрихованной керамики он определяет как культуру эпохи бронзы, а культуру поздней штрихованной керамики относит к началу эпохи железа на изучаемой территории. Но даже такие категорические формулировки не в полной мере отражают тот революционный взрыв, который начался в считавшейся еще недавно единой культуре штрихованной керамики после середины I в. до н. э. (по Егорейченко)[185].

По правде говоря, культуру ранней штрихованной керамики точнее было бы считать не «культурой бронзы», а «культурой кости и камня». При невероятном изобилии различных орудий труда и оружия из кости и камня «изделия из цветного металла в КРШК крайне редки и представлены исключительно украшениями и деталями одежды» (Егорейченко 2006: 40). Да и они не местные, а появляются в результате контактов с более развитыми областями Европы. В области производства и вооружения эта культура — несомненно «культура кости и камня».

О многом говорит сама ее первичная территория в конце II — середине I тыс. до н. э., охватывающая правобережные притоки Вилии-Нярис и притоки среднего течения Западной Двины/Даугавы, с особенной концентрацией городищ в бассейне верхнего течения Швентойи и на левобережных притоках Даугавы. Эта территория, находящаяся в некотором отдалении от побережья Балтики, тем не менее напрямую связана с ней текущими на северо-запад Даугавой и на юго-запад Швентойей (приток Нярис). Это периферийная культура балтийского круга, что и объясняет прибалтийские и центральноевропейские истоки немногих бронзовых изделий, найденных на городищах ее ранней фазы и, возможно, даже производившихся там.

В этом отношении выделяется городище Наркунай в бассейне верхней Швентойи, где найдены два бронзовых браслета последней трети II тыс. до н. э.; их аналоги хорошо представлены, в частности, в памятниках Польши и Восточной Прибалтики. Кроме того, здесь же обнаружено 25 фрагментов литейных форм для отливки меларских кельтов (VIII–VII вв. до н. э., Центральная Швеция) и другие следы бронзолитейного производства. Отличается городище Наркунай и уникально большим количеством костей бобра (30–31 % от числа костей диких животных), что позволило А. Лухтану предположить, что бобровые меха и «бобровая струя» использовались как средство обмена на цветные металлы из Центральной Европы, что и привело к возникновению в IX–VIII вв. до н. э. бронзолитейной мастерской, в которой производились вещи прибалтийской традиции (Luchtanas 1981; Лухтан 1986). Добавлю, что, вероятно, вначале они изготовлялись пришлыми с запада мастерами[186]. О большой роли охоты в культуре ранней штрихованной керамики, в частности на пушных зверей, говорит, кроме костных остатков, большое количество костяных наконечников стрел, в том числе — наперстковидных, не повреждавших мех поражаемого зверька.

Очень важен нерешенный вопрос о соотношении культуры ранней штрихованной керамики с культурой Центральной Латвии, которая по формам штрихованной посуды, типам костяных и каменных вещей очень с ней близка. Главное отличие состоит в наличии там курганных и грунтовых погребений, тогда как и в культуре ранней, и в культуре поздней штрихованной керамики погребальные памятники начисто отсутствуют. Латвийская группа памятников со штрихованной керамикой достигает побережья Балтики около впадения Даугавы и территориально наиболее близка к тем местам, где источники Плиния фиксируют в III–II вв. до н. э. неких венедов.

Не ранее III в. до н. э. культура ранней штрихованной керамики распространяется на юг, и ее памятники появляются на Минской возвышенности, в месте сближения Свислочи днепровского бассейна и Ислочи неманского. Однако керамика эталонного в этой группе городища Лабенщина носит черты смешения традиций культуры ранней штрихованной керамики и милоградской культуры (Егорейченко 2006: 53). Резкое изменение всей ситуации наблюдается около рубежа эр; по Егорейченко, на юге, в Предполесье, это происходит «не ранее середины I в. до н. э.», но севернее изменения могли иметь место и несколько позднее. Эти изменения носят системный характер и говорят о возросшей «пассионарности», вооруженности и военизированности и одновременно об усложнении и развитии хозяйства и быта создателей культуры поздней штрихованной керамики, возникающей на базе культуры ранней штрихованной керамики.

«Век кости и камня» сразу сменяется веком железа. Костяные, роговые и каменные копья, дротики, кинжалы, стрелы, топоры и булавы этой культуры сменяются железными втульчатыми копьями, двушипными дротиками, топорами и кельтами при полном отсутствии каких-либо наконечников стрел. Производство железа ведется практически на каждом поселении. При этом, наряду с пехотой, вооруженной железными копьями и дротиками, на южной границе культуры поздней штрихованной керамики появляются и отдельные воины-всадники (единственная достоверная находка проволочной шпоры и двучленных удил в городище Ивань). Вообще влияние западного германского мира особенно сильно на южной границе (пинцет и ножницы с городища Мысли, имеющие наиближайшие аналогии в пшеворской культуре), хотя ощутимо и на всей территории этой культуры (бритвы и др.).

Чрезвычайно важно отметить, что в это время размеры территории, занимаемой культурой поздней штрихованной керамики, резко увеличиваются по сравнению с культурой ранней штрихованной керамики в южном направлении. Точнее, колонизация идет по двум направлениям. На юго-востоке и юге население культуры поздней штрихованной керамики осваивает стратегически очень важные верховья Вилии и Березины (днепровской) и волоки между ними, а также многочисленные истоки Немана и сближающиеся с ними верховья рек бассейна Припяти-Птичи, Случи, Лани и др. Заселяется все правобережье и поречье Березины, а на юге колонизация останавливается у северной границы Припятского Полесья. На юго-западе осваивается весь бассейн Нярис и все течение среднего Нямунаса-Немана. Такова картина по сводке А. А. Егорейченко. По данным других исследователей, памятники, несущие традиции культуры поздней штрихованной керамики, распространяются со второй половины I в. н. э. еще южнее, на территории Полесья (Белявец 2004). Таким образом, к рубежу I–II вв. н. э. носители этой культуры контролируют все речные пути от Балтики к Черному морю севернее зоны «взаимного страха».

Одновременно с мощным сдвигом на юг культура поздней штрихованной керамики отнюдь не утрачивает свои унаследованные от культуры ранней штрихованной керамики позиции на севере. По-прежнему самой густонаселенной остается область в верховьях Швентойи и на левобережье Даугавы. Наблюдается даже незначительное распространение поселений культуры поздней штрихованной керамики на правобережье Даугавы.

Такая успешная колонизация обширных новых земель на юге и резко улучшившаяся вооруженность сопровождаются возрастанием опасности военных нападений на всей территории культуры, что выражается в укреплении и перепланировке старых и возникновении новых городков новых типов со значительно более мощными фортификациями, чем в культуре ранней штрихованной керамики. При этом новые типы фортификаций возникают ранее всего на юге. Если в раннем периоде последней фиксируются лишь холмовые городища, то с проникновением ее носителей на Минскую возвышенность в III в. до н. э. появляются и мысовые укрепления. Уже в культуре поздней штрихованной керамики с середины I в. до н. э. на новой южной границе, в Предполесье и на Березине, усваивается новый тип городищ на ровной местности, заимствованный у живших здесь ранее «милоградцев», часто используются милоградские городки, а также возникают городки на высоком плато. Городки культуры поздней штрихованной керамики защищают валы высотой в 4–5 м (Ивань, Малышки), укрепленные с внешней стороны обкладкой плотной глиной или валунами.

Происходит существенная перестройка хозяйственной жизни. Появляются многочисленные железные серпы и жатвенные ножи при полном отсутствии жатвенных орудий в предыдущей культуре. Изменяется состав стада: свинья уступает первое место крупному рогатому скоту, а на юге на первое место выходит овца (Ивань). Полностью исчезают наконечники стрел, в том числе наперстковидные, что, при наличии костных остатков пушных зверей, уступающих теперь количественно мясным, заставляет А. А. Егорейченко предположить, что теперь они начинают добываться с помощью силков и ловушек.

Во всех областях жизни наблюдается возрастание структурности и благоустройства. Доминирование однокамерных столбовых домов в культуре ранней штрихованной керамики сменяется доминированием многокамерных в культуре поздней штрихованной керамики, достигающих небывалых ранее размеров — до 144 кв. м. На юге (Ивань и Мысли) появляются неизвестные ранее прямоугольные и квадратные полуземлянки срубной конструкции с очагами (в чем видят влияние зарубинецкой культуры), а однажды (Ревячка) и с печью-каменкой. Планировка поселений теперь исключительно регулярная — кольцевая по краю площадки или рядовая.

Характерная для культуры ранней штрихованной керамики посуда аморфных очертаний с обычно беспорядочной штриховкой вытесняется доминирующим в культуре поздней штрихованной керамики типом горшка с выраженным ребром в верхней части сосуда, с вертикальной штриховкой ниже ребра, с более богатой, чем ранее, орнаментацией по венчику и ребру. В керамике пшеворской культуры смена сосудов плавных очертаний ребристыми происходит около рубежа эр; реберчатые миски начинают преобладать в зарубинецкой культуре не ранее первой половины I в. н. э. Видимо, появление ребра на сосудах культуры поздней штрихованной керамики следует этой моде, что, наряду с другими элементами, говорит об определенной ориентации ее носителей на «латинизацию» культуры германского мира, подвергающегося с начала I в. н. э. усиленному влиянию культуры Римской империи.

Выше уже неоднократно отмечались «зарубинецкие» черты, присущие самым южным городищам культуры поздней штрихованной керамики в Предполесье — в домостроительстве, керамическом производстве, орудиях труда и бытовых предметах. Однако дата этих городищ — середина I в. до н. э. — третья четверть I в. н. э. не позволяет рассматривать их как «постзарубинецкие»: черты зарубинецкого влияния относятся еще к периоду существования классической зарубинецкой культуры. И здесь вновь придется упомянуть о неправомерности и тенденциозности употребления термина «постзарубинецкие/позднезарубинецкие памятники», особенно по отношению к древностям поречья Днепра, днепровского левобережья, бассейнов Десны и верхнего Северского Донца конца I — начала III в., когда зарубинецкая культура прекратила свое существование (см. Мачинский, Кулешов 2004: 42–43).

У исследователей в этом вопросе и подсознательно, и вполне сознательно часто работает следующая цепочка умозаключений: пеньковская культура (конец V — начало VIII в.) — это анты, а анты — славяне (?! — Д. М.), значит, и культура эта — славянская. (Уже это положение нуждается в ряде оговорок и уточнений, — об этом ниже.) Но пеньковская произошла из киевской (III–V вв.), — значит, и киевская — также славянская. Из киевской выросла и колочинская — заодно и она славянская. Но киевская выросла из «позднезарубинецких памятников» (конец I — начало III в.), — следовательно, они тоже «протославянские» (Обломский 2001: 48) или «раннеславянские» (Горюнова 2004: 50). Но если «позднезарубинецкие» — славянские, то сама классическая зарубинецкая культура, из которой они в основном якобы и происходят, просто обречена (по той же логике) в ближайшее время вновь стать славянской в работах безоглядно «славянствующих» археологов. Остается только вспомнить, что по происхождению ранняя зарубинецкая культура, да и вся ранняя зарубинецко-поенештская общность — это «позднеясторфскопоморские памятники», и объявить Jastorf-kultur «протославянской», чем будет нанесен смертельный удар в самый центр германства.

На самом деле «постзарубинецкие» памятники от поречья Днепра к востоку возникают на местах, где раньше жило разнообразное в культурном отношении население. Его участие в формировании этого горизонта древностей выяснено плохо. А по отношению к классической зарубинецкой культуре памятники этого горизонта утрачивают как минимум три важнейшие традиции. Во-первых, почти полностью утрачивается прежняя территория обитания и осваивается новая, иногда отстоящая от исходной на сотни километров. Во-вторых, с последней четверти I в. н. э. исчезает традиция зарубинецких могильников со всей присущей ей обрядностью. В-третьих, полностью исчезает 250-летняя традиция изготовления и ношения зарубинецких фибул с треугольной спинкой — наследие балканских походов бастарнов в 170–160-х гг. до н. э. Судя по всему, памятники горизонта (назову условно) Почеп — Грини — Картамышево оставлены населением, которое навряд ли считало себя бастарнами, но из этого никак не следует, что оно именовало себя «словенами» или даже «антами».

Несколько иная картина наблюдается в памятниках, продолжающих некоторые традиции зарубинецкой культуры, но оставленных населением, передвинувшимся не на восток, а на запад, ближе к германскому миру. На верхнем Южном Буге есть могильник, сочетающий «позднезарубинецкие» бастарнские и «пшеворские» лугийские черты и убедительно соотносимый с поздними бастарнами-певкинами, а отдельные погребения сходного типа отмечены в зубрецкой группе памятников в верхнем течении Днепра и Западного Буга. Правда, отсутствие настоящих могильников у «зубрецких» бастарнов все же говорит, «по Плинию», об их вероятной зависимости от более сильных соседей, что отлично согласуется с характеристикой прикарпатских бастарнов у Тацита, включающей нахождение в зоне «взаимного страха между германцами и сарматами», бездействие знати и «обезображенность» из-за браков с сарматами.

Еще более выразительна ситуация в памятниках горизонта Хрыневиче Вельке (Гриневичи Вельки, вторая половина I — рубеж II–III вв.) в междуречье среднего Западного Буга и Немана, т. е. на территории, граничащей на востоке с зарубинецкой культурой Полесья, на севере с культурой поздней штрихованной керамики, на западе — с пшеворской, а позднее и с вельбар(к)ской культурой. Здесь обнаружена группа памятников, продолжающих традиции зарубинецкой культуры Полесья после ее гибели, но приобретающих некоторые черты культуры поздней штрихованной керамики (штриховка некоторой части сосудов). Эти памятники, видимо, оставлены населением, передвинувшимся на запад из Центрального Полесья. Среди них есть и поселения, но, что особенно важно, преобладают могильники по обряду кремации (Хрыневиче Вельке, Кутово, Радость-2, Красное Село). И на поселениях, и в могильниках встре-чены зарубинецкие фибулы с треугольной спинкой самых поздних вариантов IV и V. Вариант V представлен на могильнике Хрыневиче Вельке, вариант IV и V на поселении и могильнике Красное Село. Еще одна фибула варианта V найдена около Красного Села в урочище Пискош (Поболь 1973; Медведев 1996; Andrzejowski 1999; Белявец 2004; Егорейченко 2005). К этой группе памятников — более, чем к какой-либо другой — было бы допустимо применить название «позднезарубинецкая», но точнее и благозвучнее назвать ее, например, «красносельская группа памятников». Здесь сохраняется и зарубинецкая традиция могильников с захоронениями кремированных костей вместе с вещами, и традиция изготовлять и носить зарубинецкие фибулы.

Но есть еще одна территория, где зарубинецкие фибулы позднейших типов продолжают свое существование и развитие. Это бассейн средней Березины, своего рода «глубинка» культуры поздней штрихованной керамики. На городище Турец на Свислочи в слое этой культуры обнаружены две такие фибулы, одна типа II–III, вторая варианта IV. Из Слободки происходит фибула варианта IV, а около деревни Бытча обнаружена богато орнаментированная фибула, близкая полесским IV–V вариантам, но в целом не имеющая аналогов (Егорейченко 2006: 106, рис. 22). Эти фибулы, в целом датируемые всем I в. н. э., вероятнее всего, попали сюда вместе с зарубинецкими женщинами, захваченными штриховиками и уведенными вглубь своей территории. Если бы носители культуры поздней штрихованной керамики хоронили умерших на археологически уловимых могильниках, то количество зарубинецких фибул в их культуре было бы значительно бо́льшим.

О возникновении нового горизонта памятников, сочетающих традиции культуры поздней штрихованной керамики и зарубинецкой культуры и одновремено находящихся на речных путях между Юго-Восточной Прибалтикой и Средним Поднепровьем, сигнализируют раскопки на селище Хабищи (середина II — начало III в. н. э.) на правобережье нижней Горыни, в том самом микрорайоне, где ранее функционировали зарубинецкие некрополи Велемичи I и II и Отвержичи, а позднее на них же появились отдельные погребения готов-вельбар(к)цев. Керамика из Хабищ сочетает традиции культуры поздней штрихованной керамики (штриховка и расчесы на сосудах) и зарубинецкой культуры; здесь же обнаружена подковообразная фибула с эмалью и гребенчатая фибула западного происхождения — вероятно, вельбар(к)ская (Беліцкая 2006).

Селище Хабищи, уверен, — лишь первая ласточка. Подобные памятники, сочетающие традиции этих двух культур и включающие в свою культуру предметы, свидетельствующие о путях и контактах между Юго-Восточной Прибалтикой и Средним Поднепровьем, будут обнаружены во всем бассейне Припяти, на месте некогда отмеченной мной «зоны археологической пустоты» как области окончательного оформления этноса «словен» («склавенов»), стержневого в ранней истории славянства (Mačinskij 1974; Мачинский, Тиханова 1976; Мачинский 1981). Штри-хованная посуда плавных очертаний из селища Курадово (близ впадения Ясельды в Припять), датируемого последней четвертью I — началом III в., — это уже «вторая ласточка» (Белявец, Вяргей 2005).

Относительно подковообразной фибулы с эмалью из Хабищ замечу, что в работе 1982 г. Е. Л. Гороховский опубликовал карты и комментарий к ним, свидетельствующие о неком «пути контактов» между вышеназванными областями, отмеченном распространением подвязных фибул верхнеднепровской серии и ранних подковообразных фибул с эмалью (Гороховский 1982). Однако чуть ранее, в работе 1981 г., мной было указано на эти же две группы вещей, маркирующие путь контактов между Юго-Восточной Прибалтикой и Средним Поднепровьем, но при этом, в отличие от Е. Л. Гороховского, я подчеркнул, что этот путь проходит через середину территории культуры штрихованной керамики и соответствует цепочке этносов со ст(л)аванами в середине, отмеченной Кл. Птолемеем (Мачинский 1981).

Теперь появляются данные (Хабищи), что одна ветвь этого пути проходила во второй половине II в. и по Припяти, в области, куда население культуры поздней штрихованной керамики особенно интенсивно проникает с конца I в. н. э. после гибели зарубинецкой культуры. Появились и новые свидетельства «эмалевого пути» через основную территорию культуры поздней штрихованной керамики. К находкам ранних (вторая половина II в.) подковообразных фибул из района Вильнюса на Вилии-Нярис и с городища Малышки (культура поздней штрихованной керамики) в бассейне верхней Вилии, где она сближается с истоками Березины днепровской, добавилась такая же находка на городище милоградской (?!) культуры Лиски к югу от устья Березины (Лошанков, Барцева 1995), на юго-восточной границе распространения культуры поздней штрихованной керамики. Вместе с находкой такой же фибулы на городище этой культуры в Витуничах, на одном из волоков между истоками Вилии и Березины (устное сообщение), эти четыре находки маркируют четыре важнейшие точки на пути Неман — Вилия (Нярис) — Березина — Днепр в той его части, которая проходит через территорию культуры поздней штрихованной керамики.

Думается, что есть еще одна группа вещей, распространение которых шло по той же системе Днепро-Неманских путей, хотя на территории собственно культуры поздней штрихованной керамики эти вещи не обнаружены. Речь идет о гривнах «типа Хавор» и подражаниях им. Недавно эти вещи были рассмотрены на широком культурно-историческом фоне М. Б. Щукиным (2005: 73–88), и мои соображения базируются в основном на его исследовании.

Гривны типа Хавор относятся к кругу изделий из серебра и золота, изготовленных с использованием античной техники зерни и филиграни и распространенных в Южной Скандинавии и на севере «Великой Германии» Птолемея от Эльбы до правобережья нижней Вислы; эти изделия неожиданно появляются в первой половине I в. н. э. и полностью исчезают к началу III в. Появление этой техники на германском севере М. Б. Щукин связывает с импульсом, исходящим от боспорско-кубанских античных мастеров, создававших во второй половине I в. до н. э. — первой половине I в. н. э. подобные по технике изделия, находимые в захоронениях зубово-воздвиженской группы на Кубани (сарматы-сираки, возможно, с примесью ранних алан — Раев, Яценко 1993). Распространение этой техники на север М. Б. Щукин связывает с резким перемещением на запад сарматских племен в середине I в. н. э. и дальнейшими торгово-культурными контактами между Подунавьем и Балтикой. Полагаю, что, помимо Подунавья, одним из путей таких контактов (и миграции мастеров?) мог быть Днепро-Неманский речной путь, что отчасти подкрепляется картой обратного распространения на юг самых ярких вещей этого круга — гривен типа Хавор.

Сами эти гривны созданы уже мастерами, работавшими на берегах Южной Балтики и взявшими за образец кельтские гривны с шаровидными и колбовидными окончаниями — вещи, имевшие сакрально-магическое значение. Гривны типа Хавор найдены по одной в Юго-Западной Швеции и в Ютландии, а единственная хорошо датированная гривна обнаружена на острове Готланд при раскопках городища Хавор римского времени в составе клада импортных римских бронзовых сосудов ступени В2 (70–170 гг. н. э.) (Nylén 1968). E. Nylén полагает, что гривна сделана раньше, чем сосуды, но, как мне представляется, не ранее ступени В1b (10–40 гг. н. э.), когда в Ютландии и Скандинавии появляются первые вещи «филигранного стиля» (Andersson 1995; Щукин 1991).

Но три подобные гривны обнаружены также и в Северном Причерноморье, и все они тесно связаны с днепровским речным путем. Одна обнаружена в Ольвии, т. е. рядом с Днепро-Бугским лиманом, и дата ее неопределенна. Две другие происходят из случайной находки (видимо, сарматского погребения) на берегу реки Тясьмин в Среднем Поднепровье, и этот комплекс, по сопутствующим вещам, датируется в интервале 20–80-х гг. I в. н. э. (Щукин 2005: 79). В обоих случаях вместе с гривнами были обнаружены золотые маски, редкие в погребениях Северного Причерноморья и свидетельствующие об особом сакральном статусе погребенных.

Зияющую лакуну между гривнами типа Хавор, найденными на территории северных германцев в Скандинавии и в области днепровских сарматов Северного Причерноморья, отчасти заполняют бронзовые подражания подобным гривнам, обнаруженные в Юго-Восточной Прибалтике от Кенигсберга на юге до Таллина на севере. Нас особенно интересуют находки подобных гривен на янтарном побережье и далее на восток по течению Нямунаса; самая юго-восточная находка — в низовьях Нярис, около устья Швентойи, чуть западнее западной границы культуры поздней штрихованной керамики. И на Даугаве, и на территории между янтарным берегом и средним Нямунасом подобные гривны при их распространении на восток также ни разу не достигают западной границы этой культуры, ни разу не встречены на ее территории. Однако при взгляде на карту ясно, что путь, связующий скандинаво-балтийские и днепровские находки, мог пролегать только через территорию культуры поздней штрихованной керамики. Имитации таких гривен с особо интересующей нас территории Литвы датируются второй половиной I — началом II в. н. э. (Щукин 2005: 85), т. е. относятся к тому времени, когда Маркианом — Птолемеем был зафиксирован путь через цепочку этносов: галинды — судины — ставаны — аланы[187]. То, что эти бронзовые гривны подражали золотым гривнам типа Хавор, подтверждается и их датой, и наиболее сильной концентрацией их находок на самом морском побережье янтарного берега и к северу от него до Паланги, куда чаще всего должны были приставать корабли скандинавов. Предположение, что жители Юго-Восточной Балтии видели прототипы подобных изделий, подкрепляется тем, что рядом со сгустком мест обнаружения гривен, севернее Паланги, была обнаружена и золотая грушевидная филигранная подвеска того же стиля, что и гривны типа Хавор; подобные подвески обнаружены на севере везде, где найдены эти гривны: и в Северной Ютландии, и в Юго-Западной Швеции, и на Готланде. Видимо, в Юго-Восточной Балтии уже был некий слой знати, которая могла носить золотые украшения «филигранного стиля», в том числе и пока не найденные гривны типа Хавор, вызвавшие поток подражаний, поскольку они, вероятно, как и их кельтские прототипы, имели особое сакрально-магическое значение.

Отсутствие подобных находок на территории культуры поздней штрихованной керамики говорит о резкой этнической границе, идущей западнее среднего Нямунаса, через нижнюю Нярис и Даугаву. Восточнее жило население, у которого, видимо, судя и по письменным, и по археологическим данным, выделение слоя знати находилось в зачаточном состоянии. Кроме того, если западные балты имели давние традиции изготовления сложных бронзовых украшений, то у венедов-ст(л)аванов культуры поздней штрихованной керамики таких традиций не было. Все это, однако, не мешало распространению через их территорию гривен типа Хавор из Балтики в Поднепровье.

Если принять в целом вышеприведенные соображения, то придется признать, что зафиксированный Кл. Птолемеем или, вероятно, Марином Тирским около начала II в. н. э. путь через цепочку этносов начал функционировать, по археологическим данным, около рубежа эр (никак не позднее середины I в. н. э.) и перестал быть особо актуальным около рубежа II–III вв. н. э. Думаю, что именно с этим путем следует связывать тот канал сакральных контактов и миграций между Приазовьем и Скандинавией в первые века нашей эры, который нашел отражение в средневековой скандинаво-исландской мифопоэтической традиции (Щукин 2005: 85–88). Но это — тема для отдельного исследования.

В итоге проведенного анализа письменных и археологических источников наблюдаются следующие совпадения или линии соприкосновения между ними (в квадратных скобках указан автор, с сообщениями которого хорошо соотносится данная культурно-историческая и археологическая реальность).

1. Культура поздней штрихованной керамики занимает территорию между бастарнами (певкинами) на юге и областью массовой финской топонимии (гидронимии) на севере, в пределах которой естественно локализовать и феннов [Тацит].

2. Через территорию этой культуры проходит система речных путей, связующая северо-германский и западно-балтийский «миры» с «миром» ираноязычных кочевников (и находящимся под их «контролем» населением поречья и левобережья Днепра) и с античной цивилизацией Северного Причерноморья. Это путь культурных и торговых, а вероятно, и политических и сакральных контактов [Птолемей, косвенно Маркиан и Аммиан Марцеллин].

3. Культура ранней, а затем и культура поздней штрихованной керамики предстают как культурное единство, находящееся в состоянии постоянного движения на юг, захвата и освоения новых территорий и постепенного превращения из культуры, замкнутой на балтийские связи, в культуру, вбирающую центральноевропейские импульсы и становящуюся необходимым участником разнообразных контактов и противостояний между сарматским и германским мирами. Этапы этого движения на юг: а) освоение Минской возвышенности в III–II вв. до н. э.; б) продвижение в среднее Понеманье на юго-западе, в Предполесье на юге и к устью Березины на юго-востоке в середине I в. до н. э. — начале I в. н. э. (с обретением контроля над всеми неманско-днепровскими речными путями); в) освоение Полесья и Подляшья после гибели классической ЗК с вбиранием ее элементов — последняя треть I–II в. [Тацит, Птолемей, косвенно Маркиан и Аммиан Марцеллин].

4. Культура поздней штрихованной керамики возникает в результате революционной и прогрессивной трансформации всех элементов, составляющих культуру ранней штрихованной керамики. Трансформация включает смену доминирующих форм керамической посуды, причем столь резкую, что некоторые исследователи не улавливают типологической преемственности (Ушинскас 1989). Возникновение культуры поздней штрихованной керамики синхронно с захватом новых территорий на юге и одновременно с усилением внутренних столкновений (повсеместное распространение и укрепление городков). Причины трансформации и возникновения новой культуры, судя по всему, внутренние; внешние импульсы, способствующие этому, — вторичны [Тацит].

5. Этническое единство и общество, предположительно соответствующие культуре поздней штрихованной керамики, предстают как чрезвычайно военизированные структуры, без сколько-нибудь заметной социальной дифференциации, без стремления к обладанию дорогими вещами, с достаточно хорошо устроенным, но примитивным и суровым бытом. Основу войска составляет пехота, вооруженная копьями и дротиками, при полном отсутствии луков и редкости всадников. Замечаются успехи в развитии домостроительства, планировке и укреплении городков. Широкое распространение в этой культуре железного колющего и метательного оружия предполагает и существование щитов, не улавливаемое, однако, археологическими методами.

Тацит считает, что наличие щитов сближает венетов с германцами, — но с какими? В германском мире, в частности в пшеворской культуре, были широко распространены тяжелые щиты, остатки которых — металлические умбоны и части рукояток — встречаются в германских могильниках. В отношении венетов и культуры поздней штрихованной керамики речь может идти лишь о легких щитах, без металлических деталей. Видимо, подобные щиты были у «сомнительных», по Тациту, германцев — бастарнов (певкинов). Об этом говорит как полное отсутствие умбонов в материалах зарубинецкой культуры и зарубинецко-поенештской общности, так и ценное свидетельство Валерия Флакка (ум. ок. 90 г.) в поэме «Аргонавтика» (начата ок. 70 г.), где упоминаются «батарны» (бастарны), вооруженные «щитами из сырой коры и дротиками с равными по длине острием и древком» (V. Flac. VI, 96–98). Я не берусь решать, каким образом использовалась сырая кора для изготовления щитов, но ясно, что речь идет о легких щитах из органических материалов, которые органично сочетаются с легкими дротиками. Видимо, подобные, археологически неуловимые щиты были и у ближайших северных соседей бастарнов — венетов. К слову, все приведенные выше археологические материалы говорят в пользу того, что население культуры поздней штрихованной керамики вместе с сарматами (аланами) участвовало в разгроме бастарнской зарубинецкой культуры (особенно зарубинецкой культуры Полесья) и в вытеснении бастарнов с их прежних мест. Во время этих событий венеты и могли заимствовать у сарматов склонность к постоянным «разбойным» набегам [Тацит].

6. «Пассионарный взрыв», наблюдаемый в развитии культуры штрихованной керамики на рубеже эр, мог (в пользу чего говорят исторические аналогии) привести и к обострению этнического самосознания (выраженного, в частности, в появлении и закреплении самоназвания), и к восприятию соседними этносами носителей культуры поздней штрихованной керамики как особой, опасной, отличной и от германцев, и от сарматов, и от эстиев этнической группы [Тацит, Птолемей].

Проблема этнической атрибуции культуры поздней штрихованной керамики (отчасти и культуры ранней штрихованной керамики), вырисовывающаяся из всего вышеизложенного, получает дополнительное разрешение на лингвистико-топонимическом материале. В свое время толчком для меня послужили рассуждения О. Н. Трубачева, касающиеся этимологии названия реки Словечна/Славечна/Словешна (правый приток Припяти), протекающей через середину древнейшей территории словенской корчакской культуры: «Можно допустить, что исходной была форма *Slovętj-ьna, адъективное производное от причастия. Что касается самой причастной основы *slovęt- <…>, то она может быть определена как балтославянская гидронимическая основа, причем под балтославянским уместно понимать практическую трудность различения между слав. *Slovęt- и балт. *Šlavant-, документированным в лит. Šlavantà, река, Šlavañtas, озеро» (Трубачев 1968: 150). О. Н. Трубачев, видимо, счел столь непреодолимой «трудность различения», что не причислил название Словечна ни к славянским, ни к балтийским гидронимам, хотя такой же «балтославянский» гидроним Вилия спокойно отнес к балтизмам (Трубачев 1968: 282–285, карты 11 и 16).

Изначально я был уверен, что река Šlavantà и озеро Šlavañtas расположены в Южной Литве, где-нибудь неподалеку от юго-западной границы культуры поздней штрихованной керамики. Но после обращения к соответствующей литературе (Vanagas 1970; 1981) оказалось, что действительность превосходит все мои ожидания. Топонимы (преимущест-венно гидронимы) с корнем *šlav- образуют на карте Литвы два сгустка в областях, находящихся у западных границ этой культуры. Один сгусток (всего 7 названий) в бассейне среднего Нямунаса, другой (4 названия) в междуречье Швентойи и Нярис. Первый сгусток, в свою очередь, распадается на две части. Четыре гидронима образуют вытянутую с юга на север цепочку на левобережье среднего Нямунаса, идущую чуть западнее (около 10–15 км) самых западных левобережных городищ культуры поздней штрихованной керамики и заметно восточнее самых восточных памятников западных балтов, т. е. находятся в пограничной зоне, где и должен был проходить в I–II вв. контакт тех самых судинов (судавов, ятвягов) и ст(л)аванов (словен), соседство коих отмечено в тексте и на карте Кл. Птолемея. Эти четыре гидронима — Šlavantlė, река; Šlavantlis, озеро; Šlavañtas (озеро); Šlavantà (река). Восточнее, на правобережье Нямунаса-Немана локализуются еще три топонима: Šlaviñtai (поле) и Šlavýnas (поле), к которым примыкает название одного из самых юго-западных городищ культуры поздней штрихованной керамики уже на территории Белоруссии — Славичи. Другие четыре гидронима находятся на базовой территории культуры ранней штрихованной керамики, густо заселенной также и в эпоху культуры поздней штрихованной керамики, — в междуречье Швентойи и Нярис. Два гидронима — Šlav (река) и Ãp-šlavas (озеро) — локализуются в бассейне верхней Швентойи, неподалеку от давшего самые яркие находки городища Наркунай (культура ранней штрихованной керамики), продолжавшего функционировать и в культуре поздней штрихованной керамики (Luchtanas 1981). Два других — уже на правобережье средней Нярис (Вилии) — Šlavìnas (озеро) и Šlavin-ã-galis (озеро, буквально «Славянский конец»).

Базовый район культуры поздней штрихованной керамики в верховьях Швентойи первым подвергся натиску и заселению с запада: по данным В. Ушинскаса, первые «восточнолитовские» курганы с каменными венцами появляются здесь уже во II–III вв. Захват же юго-западной области культуры поздней штрихованной керамики по среднему Нямунасу населением, принесшим с запада традицию курганов с каменно-земляными насыпями, падает на III–IV вв. (Ушинскас 1989; Лухтанас 2001). Примерно в это же время появляется западнобалтийская курганная культура и на средней Вилии (Нярис). И именно в этих трех районах мы имеем два сгустка славянской топонимии. На самом деле на территории Прибалтики намечается еще один сгусток гидронимов с корнем šlav-. На самом северо-западе Литвы, на побережье Балтики, севернее Клайпеды зафиксирована река Šlaveità. Этот гидроним имеет соответствие в еще более северных топонимах на территории Латвии: Slavites, Slavašas, Slaviešas, Slaveka. Точную привязку на карте Латвии имеет лишь последний — на самом севере полуострова Курземе, чуть южнее мыса Куолкасрагс; рядом с ним расположен один из самых южных могильников Tarandgräberkultur. Но уже эти два топонима, расположенные один южнее бассейна Венты (Šlaveità), другой севернее (Slaveka), обрисовывают примерные границы этого скопления, которое поразительным образом совпадает с территорией древнейших venedi Плиния (по моей локализации) и с древнейшей областью обитания неких вендов XIII в. в бассейне нижней Венты (по локализации Генриха Латвийского). Это неожиданно и требует отдельного исследования[188].

XII. Наиболее перспективная концепция происхождения славян и некоторые дискуссионные ее стороны

Опираясь на наблюдения А. Мейе и С. Р. Тохтасьева (Meillet 1934; Мейе 1951: 44; Тохтасьев 1998: 30–31), а также на аргументацию, предложенную Вяч. С. Кулешовым (Кулешов 2012: 128–133)[189], можно полагать, что древнейшими формами самоназвания славян были *slavēne/*slavāne, предположительно близкие еще более древним балтославянским прототипам этого этнонима — *šlau-ēn-ai/*šlau-ān-ai (последняя форма особенно близка к στ(λ)αυανοί Кл. Птолемея).

Как уже говорилось, мощный пласт топонимов (преимущественно гидронимов) с корнем šlav-, явно связанных (как предполагал Д. А. Мачинский и как показал Вяч. С. Кулешов) с этнонимом *slavēne/*slavāni, отмечен в западной части территории культуры поздней штрихованной керамики, после ухода ее носителей на юг занятой культурой восточнолитовских курганов, появляющейся здесь в результате этнокультурного импульса, идущего от западных прибалтийских балтов (эстии, галинды, судины). Эта территория соответствовала западной части ст(л)аванов Птолемея, которая в I — первой половине II в. граничила с западными балтами-судинами (будучи отделенной от них, по археологическим данным, некоторой пустующей областью). С середины III в. н. э. (сложение культуры восточнолитовских курганов) и до настоящего времени эта территория занята доминирующим балтским населением, и поэтому возникновение этого пласта балтославянских топонимов, отражающих архаичный этноним *slavēne/slavāni, не могло произойти позднее второй половины III в. н. э. Область распространения этой топонимики соответствует той части территории славен/славан (ст(л)аванов), носителей культуры поздней штрихованной керамики, которую с середины III в. заняли продвигающиеся с запада балты, носители культуры восточнолитовских курганов.

Таким образом, создатели и носители культуры поздней штрихованной керамики, продолжающие некоторые культурные традиции культуры ранней штрихованной керамики, вбирающие отдельные элементы поздней трудноуловимой милоградской культуры, а затем, при миграции на юг, и элементы зарубинецкой культуры Полесья, соответствуют южно-срединной части венетов Тацита и ставанам Кл. Птолемея и являются основными этнокультурными, языковыми и, вероятно, генетическими предками этноса, создавшего в IV–V вв. корчакско-пражскую культуру и достоверно известного с начала VI в. под именем *slavēne (sclaveni, sclavini и пр.). Участие в создании корчакско-пражской культуры других этнокультурных компонентов также вероятно.

Эта идея, некогда высказанная мной в форме гипотезы (Мачинский 1973а; 1976; 1981; 1989б), поддержанная Вас. А. Булкиным (1983; Булкин, Гердт 1989), Г. С. Лебедевым (1989) и в ряде работ М. Б. Щукина, ныне стала для меня доказанным положением, исходным для постижения последующей истории славянства.

Определенную (но отнюдь не первостепенную) роль в этом сыграла и монография А. А. Егорейченко (2006), суммирующая накопленные данные о культуре ранней и культуре поздней штрихованной керамики. Поразительно, что сам автор монографии полностью ушел от какой-либо попытки выразить свое собственное мнение об этноязыковой принадлежности культуры поздней штрихованной керамики или хотя бы о ее соотнесенности с каким-либо этносом, упоминаемым письменными источниками — пусть даже без определения «лингвистического лица» этого этноса. Не дает А. А. Егорейченко и сколько-нибудь обоснованного объяснения исчезновению к середине III в. подавляющего большинства памятников этой культуры с ее основной территории, кроме обычной в подобных случаях беспомощной ссылки на «климатические изменения» (Егорейченко 2006: 112), — но едва ли можно думать, что некоторое потепление во II–IV вв. могло вызвать массовое бегство населения с территории Беларуси! Лишь учитывая то, что А. А. Егорейченко сочувственно излагает авторитетное мнение В. В. Седова о том, что вся культура штрихованной керамики (т. е. и культура ранней, и культура поздней штрихованной керамики) — это «ядро балтов» (Егорейченко 2006:117), можно предполагать, что он склонен считать носителей последней балтами, хотя нигде не говорит об этом определенно[190].

Наиболее честно и точно проблема исчезновения культуры поздней штрихованной керамики была сформулирована в работах рано ушедшего из жизни литовского археолога Витаутаса Ушинскаса. Констатируя, что культуру штрихованной керамики «на территории восточной Литвы <…> сменила культура восточнолитовских курганов <…>, а в средней полосе Белоруссии — банцеровская культура», он отмечает: «Исчезновение культуры штрихованной керамики характеризуется исчезновением самой штрихованной керамики, распространением ошершавленной, прекращением использования многих городищ, распространением открытых селищ, появлением погребальных памятников. Именно распространение могильников и служит главным признаком происшедшей смены культур…». Но при этом В. Ушинскас отнюдь не считает, что носители культуры поздней штрихованной керамики были уничтожены пришельцами или даже жестко вытеснены ими. Он считает, что «корректно <…> исчезновение культуры штрихованной керамики — объяснить уходом основной части ее носителей» и что в связи с этим «и роль культуры штрихованной керамики в процессе этногенеза балтов следует признать весьма ограниченной» (Ушинскас 1989: 65–67).

Куда же ушли «штриховики», если с северо-запада и запада их поджимали балты (культура восточнолитовских курганов), а с северо-востока их территорию, видимо, уже после ухода большинства «штриховиков» заселяют с конца IV в. носители банцеровской культуры (вероятно, тоже балты, восточные)? Остается один путь — на юг, куда и стремились venethi Тацита, и небезуспешно, как это явствует из размещения этносов venadisarmatae и venedi на Певтингеровой карте. А если культура поздней штрихованной керамики и памятники с ее элементами оставлены не балтами, то кем? Ответ для I–III вв. однозначен: праславянами, которые, видимо, уже обрели свое самоназвание *slavēni/*slavāni.

Отказавшись от собственной интерпретации, А. А. Егорейченко зато посвящает много места полемике с Д. А. Мачинским (Егорейченко 2006: 12, 115–117)[191]. Поскольку выше моя концепция была изложена достаточно подробно, здесь я приведу только пассаж, в коем А. А. Егорейченко характеризует мою «теорию» в целом: «Согласно этой теории, носители КПШК имели прямое отношение к славянскому этногенезу. По мнению Д. А. Мачинского, носителей культуры следует идентифицировать с западными славянами, которые в первых веках новой эры переселились в Прикарпатье, а затем вернулись обратно на историческую родину (Мачинский 1981: 31–53)» (Егорейченко 2006: 115).

Что поймет читатель из этого текста? Под «западными славянами» общепринято понимать поляков, кашубов, чехов, словаков и т. д. Значит, это только их предками оказываются «носители» культуры поздней штрихованной керамики? И все они, вместе со своей культурой «в первые века н. э.» (т. е. в I–II вв.) «переселились в Прикарпатье», т. е. ушли из Литвы и Беларуси? А потом оттуда вернулись (как явствует из текста Егорейченко, с той же культурой, т. е. культурой поздней штрихованной керамики) «на историческую родину»? Я вынужден показать, цитируя собственные статьи, что этот «вывод» основан на вырванных из контекста формулировках и на неумении читать чужие концептуальные работы.

Процитирую свою статью 1981 г.:

…На базе… этих памятников… формируется… Пеньковская культура, достаточно хорошо увязываемая с антами, юго-восточной группой славянства конца IV — начала VII в. <…> Если истоки антов уже прослеживаются, то значительно хуже обстоит дело с истоками культуры основного ствола славянства, известного древнерусской традиции под именем «словене» (sclaveni, sclavini греко-римских авторов).

«Склавенская» культура, именуемая культурой Корчак или Пражской (далее КПК) распространялась в VI–VII вв. от бассейна… Эльбы на западе до киевского Поднепровья на востоке. <…>

Западная ветвь славянства (словене) (т. е., как следует из первой цитаты, это «основной ствол славянства», названный здесь «западной ветвью» лишь по отношению к юго-восточным антам, боковой ветви «славянского древа». — Д. М.), видимо являвшаяся носителем КШК, уже в конце I–II в. н. э., после разгрома зарубинецкой культуры, предпринимает попытку прорваться на юг, в Прикарпатье. Зона их набегов в это время соответствует зоне археологической трудноуловимости, простирающейся к югу от КШК (Мачинский 1981: 32–33, 36).

Далее — о «Дунайском этапе» славянской истории и об обратном движении из Дунайско-Карпатского региона после середины VII в. отдельных групп «словен» (уже с совершенно иной культурой) в свою восточно-европейскую «прародину» и севернее, на берега Ильменя. Моя идея состояла не в распространении культуры штрихованной керамики на юг, а потом обратно на север, а в способности ее носителей — венетов-ст(л)аванов — к кардинальной трансформации своей культуры в новом культурно-историческом контексте на более южных территориях — идея, которую блестяще подтвердил сам А. А. Егорейченко, выявив «взрывной» характер трансформации культуры ранней штрихованной керамики в культуру поздней штрихованной керамики даже в пределах единой зоны «лесных восточно-европейских культур», а теперь подтверждают и другие исследователи, выявляя в Полесье памятники конца I — начала III в. с элементами культуры поздней штрихованной керамики и зарубинецкой культуры (Белявец, Вергей) и даже допуская участие первой в формировании «славянской» корчакско-пражской культуры (Гавритухин).

Чувствуя слабость своей позиции, а вернее — отсутствие таковой, А. А. Егорейченко привлекает авторитетного псевдосоюзника: «Не согласен с теорией Д. А. Мачинского и К. Годловский» (Егорейченко 2006: 116). Это утверждение, мягко говоря, неточно, и, ввиду особого значения Казимежа Годловского для истории и перспектив рассматриваемых проблем, необходимо восстановить правду.

В статье, сданной в печать в 1983 г. и опубликованной в 1986 г., К. Годловский поддержал все мои выводы о локализации венедов Плиния на юго-восточном побережье Балтики, об «архаизирующей» локализации их у Кл. Птолемея, о совпадении территории и почти тождестве ставанов Птолемея и венетов Тацита. К. Годловский был знаком с картами в моих статьях и не мог не видеть, что эти ставаны и венеты локализуются на территории культуры поздней штрихованной керамики! Также соглашается он и с той концепцией вычленения праславянского языка из балтийского языкового континуума, которую поддержал и я в статье 1981 г.: именно на нее К. Годловский ссылается и именно с ней полемизирует А. А. Егорейченко. Более того, в концовке своей статьи К. Годловский выражает мнение, что культура «киевского типа» с территорией около 200 000 кв. км не может быть единственным археологическим соответствием «предкам славян», и отмечает, что Д. А. Мачинский намечает как область протославянского «маточника» значительно бо́льшую территорию — около 500 000 кв. км, при этом ссылаясь на ту же мою статью 1981 г., где увеличение исходной зоны проживания предков славян достигается за счет включения в нее территории культуры поздней штрихованной керамики (Godłowski 1986: 351, 353–356, 365, 368; 2000: 272, 274–377, 287, 289).

Отношение К. Годловского к моей концепции становится более настороженным в статье, написанной в 1985 г. и опубликованной в 1987 г.: «Д. А. Мачинский пытается найти происхождение культуры пражского типа в культуре штрихованной керамики, что, пожалуй, выглядит достаточно фантастично и меня лично в полной мере не убеждает, и тем не менее эта концепция имеет право на существование» (Godłowski 2000: 305).

И вновь изменение позиции на более благожелательную в статье «Spо́r o Slowianach», написанной в 1991 г. и опубликованной в 1999 г., — последней работе К. Годловского, посвященной истокам славянства. На одной из последних страниц читаем: «Правдоподобно, что с этими „балтославянскими“ диалектами следует связать гидронимию верхнего бассейна Днепра, признанную Топоровым и Трубачевым балтийской, которая распространяется на юге даже за Припять и Десну. Нельзя исключить, что эти гипотетические протославяне занимали область бо́льшую, нежели границы культуры киевского типа, и выступали так же, как то допускает Д. А. Мачинский, в кругу иных культурных комплексов восточно-европейской лесной зоны» (Godłowski 2000: 366–367). Ясно, что здесь и в лингвистическом, и в археологическом планах речь идет о той «балтославянской» или «протославянской» области, которая, в соответствии с моей концепцией, включает в себя территорию культуры поздней штрихованной керамики. Надо быть слишком тенденциозным, чтобы не заметить этой фразы[192].

Примечание редактора

Текст этой статьи, в которой Д. А. Мачинский собирался обобщить все свои наработки по проблеме происхождения и ранней истории славян, так и не был доведен им до конца. Опубликованная посмертно версия статьи представляет собой черновик задуманной работы, разные части которого были в очень разной мере подготовлены к публикации. Но гораздо существенне другое: в этом тексте отсутствует завершающая часть, в которой автор должен был вернуться к началу статьи, как это было обещано, и дать свое понимание приведенного там в качестве отправной точки исследования фрагмента «Баварского географа». Была ли хотя бы в какой-то мере написана эта часть работы — остается неясным, однако, судя по приводимой в другой статье со ссылкой на эту работу интерпретации этнонима зериваны (см. статью «Некоторые предпосылки, дви-жущие силы и исторический контекст сложения русского государства в середине VIII — середине XI в.» в следующем томе), можно говорить о том, что она существовала по крайней мере в виде концепции. Вместо этой заключительной части статье было придано завершение историософского характера, в котором Д. А. излагает свое видение того, как определенные этнопсихические особенности славянства, уловленные им на самом раннем этапе исторического существования, проявлялись впоследствии, во многом предопределяя дальнейшую историческую судьбу прежде всего русского народа. Поскольку эта тематика выходит за рамки собственно истории, являясь попыткой ее осмысления, постольку мы посчитали правильным опубликовать эту часть отдельно, объединив со сходным финалом статьи о возникновении русского государства — завершающей статьи сборника.

Список сокращений

ВДИ — Вестник древней истории (М.; Л.)

ИАК — Известия Археологической комиссии (СПб.)

КСИА — Краткие сообщения Института археологии (М.)

КСИИМК — Краткие сообщения Института истории материальной культуры (М.)

МИА — Материалы и исследования по археологии СССР

РА — Российская археология (М.)

СА — Советская археология (М.)

САИ — Свод археологических источников (М.)

Библиография

Абаев В. И. Скифский быт и реформа Зороастра // Archiv Orientalni. 1956. T. 24. С. 23–56.

Абаев В. И. Миф и история в Гатах Зороастра // Историко-филологические исследования. Сборник статей памяти академика Н. И. Конрада / Отв. ред. И. А. Боронина. М.: Наука / Главная редакция восточной литературы, 1974. С. 310–321.

Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка. Т. 3. Л.: Наука, 1979. С. 360.

Абаев В. И. Два зороастризма в Иране // Абаев В. И. Избранные труды. Религия. Фольклор. Литература / Отв. ред. и сост. В. М. Гусалов. Владикавказ: Ир, 1990. С. 75–88.

Абезгауз Г. Г., Ерёменко В. Е., Журавлёв В. Г., Каргопольцев С. Ю. К вопросу о ранней дате могильников зарубинецкой культуры // Проблемы хронологии латена и римского времени. По материалам Первых Тихановских чтений (Ленинград, 1988 г.) / Научн. ред. М. Б. Щукин, О. А. Гей. СПб.: Научно-археологическое объединение «Ойум», 1992. С. 34–55.

Абрамова М. П. Сарматские погребения Дона и Украины II в. до н. э. — I в. н. э. // СА. 1961, № 1. С. 91–110.

Авадхута Д. Р. Тантра постижения высшей реальности. СПб.: Издательство: «Издательство Общества Ведической Культуры», 1992. С. 112.

Агульников С. М., Бублич В. Г. Сарматский курган I в. н. э. у с. Казаклия // Проблемы скифо-сарматской археологии Северного Причерноморья (к 100-летию Б. Н. Гракова) / Отв. ред. П. П. Толочко. Запорожье: Издательство Запорожского государственного университета, 1999. С. 10–15.

Акишев А. К. Искусство и мифология саков / Отв. ред. В. М. Массон. Алма-Ата: Издательство «Наука» Казахской ССР, 1984. С. 176.

Акишев К. А. Курган Иссык. Искусство саков Казахстана. М.: Искусство, 1978. С. 131.

Акишев К. А., Акишев А. К. Древнее золото Казахстана. Алма-Ата, 1983. С. 214.

Алексеев А. Ю. Скифская хроника. Скифы в VII–IV вв. до н. э.: историко-археологический очерк. СПб.: типография Петербургкомстат, 1992. С. 206.

Алексеев А. Ю. Хронография Европейской Скифии (VII–IV вв. до н. э.). Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 1996. С. 50.

Амброз А. К. Фибулы юга европейской части СССР (II в. до н. э. — IV в. н. э.). САИ. Вып. Д 1–30. 1966. С. 141.

Андреев Ю. В. Поэзия мифа и проза истории. Л.: Лениздат, 1990. С. 223 (Культура и религия).

Андреев Ю. В. История и миф в предании о Троянской войне // Шлиман. Петербург. Троя. Каталог выставки в Государственном Эрмитаже, Санкт-Петербург (19 июня — 18 октября 1998 года) / Под ред. М. Б. Пиотровского. СПб.: Славия, 1998а. С. 94–119.

Андреев Ю. В. Троя-Гиссарлык среди эгейских культур и цивилизаций бронзового века // Шлиман. Петербург. Троя. Каталог выставки в Государственном Эрмитаже, Санкт-Петербург (19 июня — 18 октября 1998 года) / Под ред. М. Б. Пиотровского. СПб.: Славия, 1998б. С. 42–59.

Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии. Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации / Послесловие и список основных трудов Ю. В. Андреева В. Ю. Зуева. СПб.: Алетейя, 1998 в. С. 431 (Античная библиотека. Исследования).

Андреев Ю. В. Человек и божество в кикладском искусстве эпохи ранней бронзы // Человек и общество в античном мире / Отв. ред. Л. П. Маринович. М.: Наука, 1998. С. 269–278.

Андреев Ю. В. От Евразии к Европе. Крит и Эгейский мир в эпоху бронзы и раннего железа (III — начало I тыс. до н. э.) / Изд. подг. Л. В. Шадричева. СПб.: Дмитрий Буланин, 2002. С. 862.

Андреев Ю. В. Гомеровское общество. Основные тенденции социально-экономического и политического развития Греции XI–VIII вв. до н. э. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского института истории РАН «Нестор-История», 2004. С. 496.

Андреева М. В. Об изображениях на серебряных майкопских сосудах // СА. 1979, № 1. С. 22–34.

Антонова Е. В. Обряды и верования первобытных земледельцев Востока / Отв. ред. Б. А. Литвинский. М.: Наука / Главная редакция восточной литературы, 1990. С. 286.

Анфертьев А. Н. [Иордан: Перевод и комментарий] // Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I (I–VI вв.). К XVIII Международному конгрессу византинистов / Отв. ред. Л. А. Гиндин, Г. Г. Литаврин. М., 1991.

Анфертьев А. Н. Иордан. Перевод фрагментов о славянах и комментарии // Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. М.: Восточная литература, 1994. С. 98–161.

Анфимов Н. В. Комплекс бронзовых предметов из кургана близ ст. Темижбекской // Культура античного мира. К сорокалетию научной деятельности Владимира Дмитриевича Блаватского — его друзья, товарищи, ученики. М.: Наука, 1966. С. 19–23.

Аргуэлес Х., Аргуэлес М. Мандала. М., 1993. С. 125.

Артамонов М. И. Этногеография Скифии. Ученые записки ЛГУ. Серия исторических наук. Вып. 13 (85), 1949. С. 129–171.

Артамонов М. И. Антропоморфные божества в религии скифов // АСГЭ. Вып. 2. Скифо-сарматское время. 1961. С. 57–87.

Артамонов М. И. Сокровища скифских курганов в собрании Эрмитажа. Прага: «Артия», Л.: «Советский художник», 1966. С. 120.

Артамонов М. И. Вопросы расселения восточных славян и советская археология // Проблемы всеобщей истории. Л, 1967. С. 29–69.

Артамонов М. И. Происхождение скифского искусства // СА. 1968, № 4. С. 27–45.

Атлас мира. М.: Главное управление геодезии и картографии МВД СССР, 1954. С. 283.

Бабков И. И. Сиваш. Симферополь: Крымиздат, 1954. С. 56 (Очерки природы Крыма).

Беларусь. Автомобильные дороги. Минск. 2002.

Белiцкая Г. Археалагiчны помнiк постзарубiнецкага часу каля Давыд-гарадка // Гістарычна — Археалагічны зборнік № 21. Мiнск: Iнстытут гiсторыi НАН Беларусi, 2006. С. 192–194.

Белявец В. Беларускае Заходняе Палессе ў перыяд правінцыйнарымскіх уплываў — стан і перспектывы даследаванняў // Wspо́lnota dziedzictwa kulturowego ziem Białorusi i Polski. Warszawa: Ośrodek ochrony dziedzictwa Arheologicznego, 2004. С. 227–265.

Белявец В. Папярэднія вынікі вывучэння грунтовага могільніка вельбарскай культуры Пятровічы (Белая Гара) // Гістарычна-Археалагічны зборнік № 23. Мінск, 2006. С. 79–101.

Белявец В. Насельніцтва вельбарскай культуры ў Турава-Пінскім Палессі: праблемы вывучэння // Гистарычна-Археалагiчны зборнiк № 23. Мiнск, 2007а.

Белявец В. Могильник Брест-Тришин: 30 лет по окончании раскопок // Acta Archaeologica Albaruthenica. Вып. 1. Miнск, 2007б. С. 49–85.

Белевец В. Г. Контакты населения вельбаркской культуры и носителей традиций восточноевропейской лесной зоны в Белоруссии: постановка проблемы // Лесная и лесостепная зоны Восточной Европы в эпохи римских влияний и Великого переселения народов. Тула, 2008. С. 209–237.

Белявец В., Вяргей В. Гарызонт перыяду рымскіх уплываў паселішча Курадава-І каля Пінска // Гістарычна — Археалагічны зборнік № 20. Мінск, 2005. С. 87–106.

Берг Л. С. Географические зоны Советского Союза. М.: Огиз-Географгиз, 1947. С. 397.

Бернштейн С. Б. Очерк сравнительной грамматики славянских языков. М.: Издательство АН СССР, 1961. С. 352.

Бессонова С. С. Погребение IV в. до н. э. из Трехбратнего кургана // Скифские древности / Отв. ред. А. И. Тереножкин. Киев: Наукова думка, 1973. С. 243–252.

Бикерман Э. Хронология Древнего мира. Ближний Восток и античность. М.: Наука, 1975. С. 336.

Бирнбаум Х. Праславянский язык: достижения и проблемы его реконструкции / Пер. с англ. С. Л. Николаева, общ. ред. В. А. Дыбо, В. К. Журавлёв. М.: Прогресс, 1987. С. 512.

Блаватская Т. Д. Греки и скифы в западном Причерноморье // ВДИ. 1948, № 1. С. 206–213.

Бобринский Н. А. Животный мир и природа СССР. М.: АН СССР, 1967. С. 466.

Бойс М. Зороастрийцы. Верования и обычаи / Пер. с англ. и прим. И. М. Стеблин-Каменского. Отв. ред. Э. А. Грантовский. М.: Наука / Главная редакция восточной литературы, 1987. С. 302.

Бонгард-Левин Г. М., Грантовский Э. А. От Скифии до Индии. Загадки истории древних ариев. М.: Мысль, 1974. С. 124.

Браун Ф. Разыскания в области гото-славянских отношений. Т. I. Готы и их соседи до V в. Первый период: готы на Висле. СПб., 1899. С. 392 (Сборник Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук, LXIV: 12).

Брашинский И. Б. Значение греческих остродонных амфор для изучения скифских курганов Приднепровья // Тезисы докладов и сообщений на конференции по вопросам скифо-сарматской археологии. М., 1967. С. 13–15.

Бреннен Б. Э. Руки света. Целительство через энергетическое поле человека / Сокращенный пер. с англ. А. Е. Иванова. СПб.: Издательство Общества ведической культуры, 1992. С. 126.

Буйских С. Б. Исследование святилища Ахилла на Бейкушском мысу // Херсонесский сборник. XI = ANAXAPΣIΣ: Памяти Юрия Германовича Виноградова / Отв. ред. М. И. Золотарёв. Национальный заповедник «Херсонес Таврический». Севастополь: Изд-во «ООО Рибэст», 2001. С. 34–43.

Булкин В. А. Некоторые данные об исторической географии Центральной Белоруссии // Древнерусское государство и славяне. Материалы симпозиума, посвященного 1500–летию Киева. Минск: Наука и техника, 1983. С. 5–8.

Булкин В. А. Иду на вы, Дмитрий Алексеевич Мачинский (эскизный набросок на фоне города, его друзей и своей ненадежной памяти) // Ладога в контексте истории и археологии Северной Евразии. По материалам XVII Чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 22–23 декабря 2012 г.) и XVIII Чтений памяти Анны и Дмитрия Алексеевича Мачинских (Старая Ладога, 21–22 декабря 2013 г.). СПб: Нестор-История, 2014. С. 21–28.

Булкин В. А., Гердт А. С. К этноисторической географии Белоруссии // Славяне: этногенез и этническая история (междисциплинарные исследования). Межвузовский сборник. Под ред. А. С. Герда, Г. С. Лебедева. Л.: Издательство ленинградского университета, 1989. С. 76–105.

Булкин В. А. Мачинский, ставаны, КШК и др. // Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. Сборник археологических статей в честь 56-летия Дмитрия Алексеевича Мачинского / Отв. ред. В. Ю. Зуев. Петербургский археологический вестник, № 6. СПб.: Фарн, 1993. С. 96–97.

Булкин В. А., Мачинский Д. А. Русь конца VIII — начала X вв. на балто-волжском и балто-донском путях // Финно-угры и славяне (Проблемы историко-культурных контактов) / Отв. ред. Э. А. Савельева. Сыктывкар: Сыктывкарский университет, 1986. С. 13–26.

Вадецкая Э. Б. Изваяния окуневской культуры // Вадецкая Э. Б., Леонтьев Н. В., Максименков Г. А. Памятники окуневской культуры. Л.: Наука, 1980. С. 37–87.

Вадецкая Э. Б. Сибирские курильницы // КСИА. Вып. 185. Памятники неолита и бронзы. 1986. С. 50–59.

Вадецкая Э. Б., Леонтьев Н. В., Максименков Г. А. Памятники окуневской культуры. Л.: Наука, 1980.

Вахтина М. Ю. Родосско-ионийская керамика ориентализирующего стиля из Северного Причерноморья как источник для изучения связей этого региона с античным и варварским миром. Дипломная работа. Кафедра археологии исторического факультета Санкт-Петербургского Государственного Университета. Ленинград. 1976.

Вахтина М. Ю. К вопросу о начальном этапе культурных контактов между греками и варварами на территории Северного Причерноморья // Тезисы докладов VI чтений, посвященных памяти В. Д. Блаватского / Отв. ред. Г. А. Кошеленко. М., 1999.

Вахтина М. Ю. О северо-ионийских элементах в изобразительной системе электровой обкладки келермесского зеркала // Боспорский феномен: колонизация региона, формирование полисов, образование государства. II. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2001. С. 108–113.

Вахтина М. Ю. Об иконографии женских божеств на зеркале и ритоне из Келермеса // Боспорские исследования. VII. Симферополь; Керчь, 2004. С. 63–88.

Вахтина М. Ю. Греческое искусство и искусство Европейской Скифии в VII–IV вв. до н. э. // Греки и варвары Северного Причерноморья в скифскую эпоху / Отв. ред. К. К. Марченко. СПб.: Алетейя, 2005. С. 297–399.

Вахтина М. Ю., Виноградов Ю. А., Рогов Е. Л. Об одном из маршрутов военных походов и сезонных миграций кочевых скифов // ВДИ. 1980, 4. С. 155–161.

Верещагин Н. К. Млекопитающие Кавказа. История формирования фауны. М., Л.: Изд-во АН СССР, 1959. С. 704.

Вернер И. К происхождению и распространению антов и склавенов // СА. 1972, 4. С. 102–115.

Виноградов В. Б. Сарматы северо-восточного Кавказа. Грозный, 1963. С. 222.

Виноградов Ю. А. Феномен Боспорского государства в отечественной литературе // Stratum plus. 2000, № 3. С. 98–128.

Виноградов Ю. А. Боспор Киммерийский // Греки и варвары Северного Причерноморья в скифскую эпоху / Отв. ред. К. К. Марченко. СПб.: Алетейя, 2005. С. 211–296.

Виноградов Ю. А. Эллинистические материалы городища Станислав I // ΕΥΧΑΡΙΣΤΗΡΙΟΝ. Источноковедческо-историографический сборник памяти Я. В. Доманского / Отв. ред. И. В. Тункина. СПб.: Нестор-История, 2007. С. 45–49.

Виноградов Ю. А. Скифия и Боспор. Два века развития научной идеи в отечественной историографии // Скифия. Образ и историко-культурное наследие. Материалы конференции 26–28 октября 2015 г. / ред. Т. Н. Джаксон, И. Г. Коновалова, А. В. Подосинов. М.: И-т всеобщей истории РАН, 2015. С. 18–22.

Виноградов Ю. Г. Полис в Северном Причерноморье // Античная Греция. Проблемы развития полиса. Том 1. Становление и развитие полиса / Ред. Е. С. Голубцова. М.: Наука, 1983. С. 366–420.

Виноградов Ю. Г., Доманский Я. В., Марченко К. К. Сопоставительный анализ письменных и археологических источников по проблеме ранней истории Северо-Западного Причерноморья // Причерноморье в VII–V вв. до н. э. Письменные источники и археология. Материалы V Международного симпозиума по древней истории Причерноморья (Вани, 1987). Тбилиси, 1990. С. 75–98.

Вольфрам Х. Готы. От истоков до середины VI века (Опыт исторической этнографии) / Пер. с нем. Б. П. Миловидов, М. Ю. Некрасов / Под ред. М. Б. Щукина, Н. А. Бондарко и П. В. Шувалова. СПб.: Ювента, 2003. С. 656 (Историческая библиотека).

Воронятов С. В. Погребения сарматской знати в междуречье Южного Буга и Днестра (вторая половина I — начало II вв. н. э.) // Погребальный обряд ранних кочевников Евразии. Материалы и исследования по археологии юга России. Вып. III. Ростов-на-Дону: издательство ЮНЦ РАН, 2011. С. 45–52.

Воронятов С. В., Ерёменко В. Е. Металлургический центр Лютеж, сарматы и образование горизонта Лютеж-Рахны-Почеп: попытка интерпретации // Производственные центры: источники, «дороги», ареал распространения / Материалы тематической научной конференции (Санкт-Петербург, 18–21 декабря 2006 г.). СПб., 2006. С. 88–93.

Воронятов С. В., Мачинский Д. А. О времени, обстоятельствах и смысле появления сарматских тамг на германских копьях // Германия-Сарматия II. Калининград; Курск, 2010. С. 57–75.

Всемирная история в десяти томах / Гл. ред. Е. М. Жуков. Т. II. М.: Государственное издательство политической литературы, 1956. С. 933.

Гавритухин И. О. Хронология пражской культуры // Труды VI Международного конгресса Славянской археологии. Т. 3. Этногенез и этнокультурные контакты славян. М.: Изд-во НПБО «Фонд археологии», 1997. С. 39–52.

Гавритухин И. О. Начало великого славянского расселения на юг и запад // Археологiчнi студii / Ін-т археології НАН України, Буковинський центр археологічних досліджень при Чернівецькому держ. ун-ті ім. Ю. Федьковича. Т. 1. Київ; Чернiвцi, 2000. С. 72–90.

Гавритухин И. О. Хронология пражской культуры Белорусского Полесья // Гiстарычна-археалагiчный сборнiк. Вып. 18. Мiнск, 2003. С. 123–138.

Гавритухин И. О. Понятие Пражской культуры // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории старого света. Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 года в Государственном Эрмитаже. Труды государственного Эрмитажа XLIX. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа. 2009. С. 7–25.

Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1949. С. 623 (Итоги и проблемы современной науки).

Галанина Л. К. Келермесские курганы: «Царские» погребения раннескифской эпохи. М.: Центр сравнит. изучения древ. цивилизаций Ин-та всеобщ. истории; Берлин: Евраз. отд-ние Герм. археол. ин-та, 1997. С. 269.

Ганина Н. А. К реконструкции семантики готских ритуальных лексем в свете древнескандинавских данных // Скандинавские языки: синхрония и диахрония / Отв. ред. Т. В. Топорова. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 1999. С. 189–205.

Гей А. Н. Новотиторовская культура (предварительная характеристика) // СА. 1991а, № 1. С. 54–71.

Гей А. Н. Энеолитический слой поселения Мысхако (Предварительные итоги работы Новороссийского отряда Северокавказской экспедиции ИА АН СССР в 1990 г.) // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Международный симпозиум (Новороссийск, 18–24 марта 1991 г.) / Ред. В. А. Трифонов. Л.: ЛО ИА АН СССР, 1991б. С. 66–68.

Гороховский Е. Л. Хронология украшений с выемчатой эмалью Среднего Поднепровья // Материалы по хронологии археологических памятников Украины / Отв. ред. Д. Я. Телегин. Киев: Наукова думка, 1982. С. 125–139.

Горюнова В. М. Поселение Картамышево II (постзарубинецкая эпоха на Верхнем Псле) // Культурные трансформации и взаимовлияния в Днепровском регионе на исходе римского времени и в раннем средневековье. Доклады научной конференции, посвященной 60-летию со дня рождения Е. А. Горюнова (Санкт-Петербург, 14–17 ноября 2000 г.) / Ред. В. М. Горюнова, О. А. Щеглова. СПб.: Петербургское востоковедение, 2004. С. 288 (Труды Института истории материальной культуры, Т. 11).

Граков Б. Н. Материалы по истории Скифии в греческих надписях Балканского полуострова и Малой Азии // ВДИ. 1939, № 3. С. 231–315.

Граков Б. Н. Пережитки матриархата у сарматов // ВДИ. 1947а, № 3. С. 100–121.

Граков Б. Н. Термин Σχύδαι и его производные в надписях Северного Причерноморья // КСИИМК. 1947б, XVI. С. 79–88.

Граков Б. Н. Каменское городище на Днепре. МИА № 36. 1954. С. 238.

Граков Б. Н., Мелюкова А. Н. Об этнических и культурных различиях в степных и лесостепных областях европейской части СССР в скифское время // Вопросы скифо-сарматской археологии, М.: АН СССР, 1954. С. 39–93.

Грантовский Э. А. Индоиранские касты у скифов // XXV Международный конгресс востоковедов (Доклады делегации СССР). М., 1960.

Гриневич К. Э. Стены Херсонеса Таврического, I. Подстенный склеп № 1012 и ворота Херсонеса. Херсонесский сборник, I. Севастополь: Издание Херсонесского музея, 1926. С. 72.

Громов А. В. Происхождение населения карасукской культуры в свете новых данных палеоантропологии // Методика комплексных исследований культур и народов Западной Сибири. Тезисы докладов X Западносибирского археолого-этнографического совещания памяти В. Н. Чернецова. Томск, 1995. С. 56–58.

Гросу В. И. Сарматское погребение в Поднестровье // СА. 1986, № 1. С. 258–261.

Грэхем А. Дж. Колониальная экспансия Греции // Кембриджская история древнего мира. T. III. Ч. 3: Расширение греческого мира VIII–VI века до н. э. / Под ред. Дж. Бордмэна, Н.-Дж.-Л. Хэммонда, Д.-М. Льюиса, М. Оствальда / Пер. с англ. А. В. Зайкова. М.: Ладомир, 2007. С. 103–195.

Грязнов М. П. Минусинские каменные бабы в связи с некоторыми новыми материалами. // СА. 1950, № XII. С. 128–156.

Грязнов М. П. Аржан. Царский курган раннескифского времени. Л.: Наука, 1980. С. 62.

Грязнов М. П. Афанасьевская культура на Енисее. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. С. 136.

Давидан О., Мачинская А., Мачинский Д. О роли балтов в формировании культуры Северной Руси VIII–X вв. (по данным летописей и археологии) // Проблемы этнической истории балтов. Тезисы докладов межреспубликанской научной конференции / Отв. ред. И. Э. Ронис. Рига: Зинатне, 1985. С. 57–58.

Деревянко А. П., Молодин В. И. Относительная хронология и культурная принадлежность памятника Кучерла-1 (Горный Алтай). // Проблемы хронологии и периодизация археологических памятников Южной Сибири. Барнаул: Алтайский государственный университет. 1991. С. 3–7.

Деревянко А. П., Молодин В. И., Савинов Д. Г. и др. Древние культуры Бертекской долины. Горный Алтай, плоскогорье Укок / Отв. ред. В. И. Молодин. Новосибирск: Наука, 1994. С. 221.

Джаксон Т. Н., Мачинский Д. А. Связи Северной Руси и Беломорья в IX–XIII вв. // Внешняя политика Древней Руси. Юбилейные чтения, посвященные 70-летию со дня рождения члена-корреспондента АН СССР Владимира Терентьевича Пашуто. Тезисы докладов. М., 1988. С. 24–29.

Джаксон Т. Н., Мачинский Д. А. Юго-Восточное Приладожье в «Саге о Хальвдане сыне Эйстейна» // Археология и история Пскова и Псковской земли. Тезисы докладов научно-практической конференции / Отв. ред. В. В. Седов. Псков, 1989. С. 83–85.

Добровольский В. В. География почв с основами почвоведения. М., 1968.

Доватур А. И., Каллистов Д. П., Шишова И. А. Народы нашей страны в «Истории» Геродота. М.: Наука, 1982. С. 456.

Доманский Я. В., Марченко К. К. К вопросу о базовой функции первоначального Борисфена // ΕΥΧΑΡΙΣΤΗΡΙΟΝ. Источноковедческо-историографический сборник памяти Я. В. Доманского / Отв. ред. И. В. Тункина. СПб.: Нестор-История, 2007. С. 22–28.

Древние германцы. Сборник документов / Сост. Б. Н. Граковым, С. П. Моравским и А. И. Неусыхиным. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1937. С. 228 (Документы и материалы по всеобщей истории).

Дьяков В. Н. Пути римского проникновения в Северное Причерноморье: Понт и Мезия // ВДИ. 1940, № 3–4. С. 71–88.

Дьяконов И. М. История Мидии от древнейших времен до конца IV в. до н. э. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1956. С. 486.

Дьяконов И. М. «Майкопские письмена» (к методике работы дешифровщика) // ВДИ. 1966, № 2. С. 99–104.

Дьяконов И. М. Города-государства Шумера // История древнего мира в 3-х томах. Т. I. Ранняя древность / Отв. ред. И. М. Дьяконов. М.: Наука, 1982. С. 50–64.

Дэвлет М. А. Бронзовые бляшки в форме сложного лука из Хакассии // КСИА. 1966, № 107. Археологические памятники раннего железного века. С. 70–74.

Егорейченко А. А. Культура или культуры штрихованной керамики? // Гістарычная навука у Белдзяржуніверсітэце на рубяжы тысячагоддзяў. Матэрыялы Рэсп. навук. — практ. канф., прысвечанай 65-годдзю заснаванню гістарычнага факультэта Белдзяржуниверситэта. Мінск: Изд-во Белорусского ун-та, 2000. С. 168–171.

Егорейченко А. А. Культура ранней штрихованной керамики: характеристика и ареал // Выбраныя навуковыя працы Белврускага дзяржаўнага Універсітэта. У. 7. Т. 2. Гісторыя. Філалогія. Журналістыка / Адк. рэд. А. А. Яноўскі. Мінск: БДУ, 2001. С. 36–41.

Егорейченко А. А. Об ареале культуры поздней штрихованной керамики // Восточная Европа в средневековье. К 80-летию Валентина Васильевича Седова. М., 2004. С. 70–76.

Егорейченко А. А. Городище у дер. Городище Мядельского р-на (исследования 1988 г.) // Материалы по археологии Беларуси. Вып. 9. Древности Беларуси (железный век и средневековье). Минск, 2005. С. 121–128.

Егорейченко А. А. Культуры штрихованной керамики. Минск: БГУ, 2006. С. 213.

Елпашев С. В. Разрушенные погребения черняховской культуры // Stratum + Петербургский археологический вестник. СПб.; Кишинев, 1997. С. 194–200.

Ельницкий Л. А. Знания древних о северных странах / Отв. ред. А. К. Бергер. М.: Государственное издательство географической литературы, 1961. С. 224.

Ельницкий Л. А. Скифия евразийских степей. Новосибирск: Наука, 1977. С. 254.

Ерёменко В. Е. Археологическая карта милоградской культуры // Славяне: этногенез и этническая история (междисциплинарные исследования). Межвузовский сборник. Под ред. А. С. Герда, Г. С. Лебедева. Л.: Издательство ленинградского университета, 1989. С. 76–105.

Ерёменко В. Е. Процесс латенизации археологических общностей позднего предримского времени Восточной Европы и сложение зарубинецкой культуры. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Л., 1990. С. 18.

Ерёменко В. Е. «Кельтская вуаль» и зарубинецкая культура. Опыт реконструкции этнополитических процессов III–I вв. до н. э. в Центральной и Восточной Европе. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1997. С. 232.

Ерёменко В. Е. Нас много, и мы везде… Памяти К. В. Каспаровой // Stratum plus. 2000а, № 4. Время великих миграций. СПб.; Кишинев; Одесса; Бухарест. С. 14–15.

Ерёменко В. Е. Новые перспективы исследования планиграфии и топохронологии могильников раннего железного века (по материалам зарубинецких могильников Чаплин и Велемичи I) // Stratum plus. 2000б, № 4. Время великих миграций. СПб.; Кишинев; Одесса; Бухарест. С. 36–52.

Ерёменко В. Е., Щукин М. Б. Кимвры, тевтоны, кельтоскифы и некоторые вопросы хронологии рубежа среднего и позднего латена // Проблемы хронологии латена и римского времени. По материалам Первых Тихановских чтений (Ленинград, 1988 г.) / Научн. ред. М. Б. Щукин, О. А. Гей. СПб.: Научно-археологическое объединение «Ойум», 1992. С. 80–115.

Ермолова Н. М., Марков Ю. Н. Датирование археологических образцов из могильников эпохи бронзы Южной Сибири // Древние культуры евразийских степей (по материалам археологических работ на новостройках) / Отв. ред. В. М. Массон. Л.: Наука, 1983. С. 95–98.

Есин Ю. Н. Изваяние из села Верхний Аскиз и проблема хронологии изображений окуневской культуры. // Вестник Сибирской ассоциации исследователей первобытного искусства. Вып. 3. Кемерово, 2000. С. 18–21.

Журавлёв В. К. К проблеме балто-славянских языковых отношений // Baltistica. 1968, № 4. S. 167–177.

Загоруйко В. Т., Прилипко В. П. Поховання знатноï сарматки з кургану бiля села Северинiвки Ямпiльского району // Тези доповiдей сьомоï Вiнницькой обласноï краезнавчоï конференцiï. Вiнниця, 1989. С. 17–18.

Засецкая И. П. «Диагональные» погребения Нижнего Поволжья и проблема определения их этнической принадлежности // АСГЭ. Вып. 16. Материалы и исследования по археологии СССР. 1974. С. 105–121.

Золотарёв М. И. Новые факты о древних морских путях в Понте Эвксинском // Проблемы греческой колонизации Северного и Восточного Причерноморья. Материалы I Всесоюзного симпозиума по древней истории Причерноморья (Цхалтубо, 1977) / Отв. ред. О. Лордкипанидзе. Тбилиси: Мецниереба, 1979. С. 94–100.

Зуев В. Ю., Щукин М. Б., Лебедев Г. С. К научному портрету Д. А. Мачинского // Петербургский археологический вестник. Вып. 6. СПб, 1993. С. 7–12.

Иванов В. В., Топоров В. Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы (древний период) / Отв. ред. И. И. Ревзин. М.: Наука, 1965. С. 246.

Иванов В. В. Опыт истолкования древнеиндийских ритуальных и мифологических терминов, образованных от aśva- «конь» (жертвоприношение коня и дерево aśvattha в древней Индии) // Проблемы истории языков и культуры народов Индии. Сборник статей памяти В. С. Воробьёва-Десятовского / Отв. ред. Г. А. Зограф, В. Н. Топоров. М.: Наука / Главная редакция восточной литературы, 1974. С. 75–138.

Иванов В. В., Топоров В. Н. Исследования в области славянских древностей. Лексические и фразеологические вопросы реконструкции текстов. М.: Издательство Наука, 1974. С. 342.

Иванов С. А., Гиндин Л. А., Цымбурский В. Л. Прокопий Кесарийский // Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. М.: Восточная литература, 1994. С. 161–170.

Иванчик А. И. О датировке поэмы «Аримаспея» Аристея Проконнесского // ВДИ. 1989, № 2. С. 29–49.

Иванчик А. И. Накануне колонизации. Северное Причерноморье и степные кочевники VIII–VII вв. до н. э. в античной литературной традиции: фольклор, литература и история. Москва; Берлин: Палеограф, 2005. С. 311.

Иессен А. А. Некоторые памятники VIII–VII вв. до н. э. на северном Кавказе // Вопросы скифо-сарматской археологии (по материалам конференции ИИМК АН СССР 1952 г.). М., 1954. С. 112–131.

Ильина Ю. И. О новых находках восточно-греческой керамики на острове Березань // ΣΥΣΣΙΤΙΑ. Памяти Юрия Викторовича Андреева. СПб.: Государственный Эрмитаж; Алетейя, 2000. С. 201–209.

Исмагилов Р. Б. О локализации некоторых племен «Истории» Геродота // Исторические чтения памяти Михаила Петровича Грязнова / Отв. ред. В. И. Матющенко. Омск: Издание Омского государственного университета, 1987. С. 175–178.

Казанский М. М. Остроготские королевства в гуннскую эпоху: рассказ Иордана и археологические данные // Stratum+; Петербургский археологический вестник. СПб.; Кишинев, 1997. С. 181–193.

Карагулла Ш. Прорыв к творчеству. Ваше сверхчувственное восприятие. Минск: Сантана, 1992. С. 240.

Каспарова К. В. Могильник и поселение зарубинецкой культуры у д. Отвержичи // Новые данные о зарубинецкой культуре в Поднепровье. МИА № 160. 1969. С. 131–168.

Каспарова К. В. Зарубинецкий могильник Велемичи II // АСГЭ. Вып. 14. Исследования по археологии и древнейшей истории Европейской части СССР. 1972. С. 53–111.

Каспарова К. В. О фибулах зарубинецкого типа // АСГЭ. Вып. 18. 1977. С. 68–78.

Каспарова К. В. Некоторые типы фибул зарубинецкой культуры (к вопросу о ранней дате и юго-западных связях) // Проблемы археологии. Вып. II: Сборник статей в память профессора М. И. Артамонова / Отв. ред. А. Д. Столяр. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1978. С. 79–89.

Каспарова К. В. Поздняя фаза зарубинецких могильников // Культура Восточной Европы I тыс. / Отв. ред. Г. И. Матвеева Куйбышев: Куйбышевский государственный университет, 1986. С. 5–25.

Каспарова К. В. Соотношение вельбаркской и зарубинецкой культур в Припятском Полесье // Kultura wielbarska w młodszym okresie rzymskiem. II. Lublin, 1989. S. 263–283.

Кашуба М. Т., Курчатов С. И., Щербакова Т. А. Кочевники на западной границе Великой степи (по материалам курганов у с. Мокра) // Stratum plus. 2001–2002, № 4. На окраинах античного мира. СПб.; Кишинев; Одесса; Бухарест. С. 180–252.

Кирпичников А. Н., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Русь и варяги (русско-скандинав-ские отношения домонгольского времени) // Славяне и скандинавы / Под ред. Е. А. Мельниковой. М.: Прогресс, 1986.

Киселёв С. В. Материалы археологической экспедиции в Минусинский край. Ежегодник государственного музея им. Н. М. Мартьянова. Т. VI. Вып. 2. Минусинск. 1929. С. 162.

Киселёв С. В. Древняя история южной Сибири. МИА № 9. 1949. С. 364.

Кисель В. А. Стилистическая и технологическая атрибуция серебряного зеркала из Келермеса // ВДИ. 1993, № 1. С. 111–125.

Кисель В. А. Торевтика из раннескифских курганов и ее создатели // Боспорский феномен. Греческая культура на периферии античного мира. СПб., 1999. С. 281–288.

Кисель В. А. Шедевры ювелиров Древнего Востока из скифских курганов. СПб.: Петербургское востоковедение, 2003. С. 192.

Клейн Л. С. Феномен советской археологии. СПб: Фарн, 1993. С. 128.

Клейн Л. С. Дмитрий Алексеевич Мачинской // Российский археологический ежегодник. 2012, № 2. С. 791–792.

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. Время. Жизнь. Книги. М.: Наука, 1981. С. 208 (Серия «Научные биографии»).

Книпович Т. Н. Художественная керамика в городах Северного Причерноморья // Античные города Северного Причерноморья: Очерки истории и культуры. Т. I / Отв. ред. В. Ф. Гайдукевич, М. И. Максимова. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1955. С. 356–391.

Кобылина М. М. Поздние боспорские пелики // Материалы по археологии Северного Причерноморья в античную эпоху. Т. I. МИА № 19. 1951. С. 136–170.

Ковалёв А. А., Резепкин А. Д. Курильница из дольмена в урочище Клады и проблема происхождения курильниц афанасьевской культуры // Проблемы изучения окуневской культуры / Отв. ред. Д. Г. Савинов. СПб., 1995. С. 16–20.

Ковпаненко Г. Т. Сарматское погребение I в. н. э. на Южном Буге. Киев: Наукова думка, 1986. С. 152.

Козинцев А. Г., Громов А. В., Моисеев В. Г. Американоиды на Енисее? (Антропологические параллели одной гипотезе) // Проблемы изучения окуневской культуры / Отв. ред. Д. Г. Савинов. СПб., 1995. С. 74–77.

Колобова К. М. Фарнак I Понтийский // ВДИ. 1949, № 3. С. 27–35.

Коломиец В. Т. Ихтиологическая номенклатура славянских языков как источник для исследования межславянских этнических взаимоотношений. Киев: Наукова думка, 1978. С. 33.

Коломиец В. Т. Происхождение общеславянских названий рыб. Киев: Наукова думка, 1983. С. 160.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. Текст, перевод, комментарий / Под ред. Г. Г. Литаврина и А. П. Новосельцева. М.: Наука, 1989. С. 496 (Древнейшие источники по истории народов СССР).

Копейкина Л. В. Расписная родосско-ионийская ойнохоя из кургана Темир-Гора // ВДИ. 1972, № 1. С. 147–159.

Копейкина Л. В. Особенности развития Березанского поселения в связи с ходом колонизационного процесса // Проблемы греческой колонизации Северного и Восточного Причерноморья. Материалы I Всесоюзного симпозиума по древней истории Причерноморья (Цхалтубо, 1977) / Отв. ред. О. Лордкипанидзе. Тбилиси: Мецниереба, 1979. С. 106–113.

Копейкина Л. В. Особенности развития поселения на о. Березань в архаический период // СА. 1981, № 1. С. 192–208.

Копейкина Л. В. Родосско-ионийская керамика VII в. до н. э. с о. Березань и ее значение для изучения раннего этапа существования поселения // Художественные изделия античных мастеров. Л.: Искусство, 1982. С. 6–35.

Копейкина Л. В. Расписная керамика архаического времени из античных поселений Нижнего Побужья и Поднепровья как источник для изучения торговых и культурных связей // АСГЭ. Вып. 27. Материалы и исследования по археологии СССР. 1986. С. 27–47.

Копылов В. П. Таганрогское поселение в системе раннегреческих колоний Северного Причерноморья // ВДИ. 1999, № 4. С. 170–176.

Кореневский С. Н. К вопросу о локальных различиях и внутренней типологии Майкопско-Новосвободненской общности с учетом данных ее поселений // Между Азией и Европой. Кавказ в IV–I тыс. до н. э. Материалы конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Александра Александровича Иессена / Научн. ред. Ю. Ю. Пиотровский. СПб.: Государственный Эрмитаж, 1996. С. 54–59.

Корпус боспорских надписей / Отв. ред. В. В. Струве. М. Л.: Наука, 1965. С. 951.

Кошеленко Т. А. Боспорский вариант мифа о гибели гигантов // Древности Боспора. Международный ежегодник по истории, археологии, эпиграфике, нумизматике и филологии Боспора Киммерийского. Т. 2. М., 1999. С. 147–160.

Крупнов Е. И. Древняя история северного Кавказа. М.: Издательство АН СССР, 1960. С. 520.

Крушельницька Л. I. Дослiдження верхнiх шарiв поселення бiля с. Бовшiв у 1961 р. // Матерiали i дослiдження з археологiï Прикарпаття i Волинi. Вип. 5. Киïв, 1964. С. 130–137.

Крушельницкая Л. И. Кельтский памятник в Верхнем Поднестровье // КСИА. Вып. 105. Древности Северо-Западного Причерноморья. 1965. С. 119–122.

Кузьмин Н. Ю. Курган у деревни Новомихайловка. Проблемы изучения культуры степных племен Енисея V–III вв. до н. э. СПб.: Институт истории материальной культуры РАН, 1994. С. 58 (Археологические изыскания. Вып. 15. Раскопки на дорогах Хакассии. Вып. 1).

Кузьмина Е. Е. О семантике изображений на Чертомлыцкой вазе // СА. 1976, № 3. С. 68–75.

Куклина И. В. Этногеография Скифии по античным источникам. Л.: Наука, 1985. С. 208.

Кулаков В. И. История Пруссии до 1238 г. М.: Индрик, 2003. С. 402.

Кулешов В. С. Нева // Ладога — первая столица Руси. 1250 лет непрерывной жизни. Седьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2002 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство «Нестор-История» СПб ИИ РАН, 2003. С. 27–36.

Кулешов В. С. [Д. А. Мачинский. Некролог] // Сообщения Государственного Эрмитажа. LXX. СПб., 2012. C. 229–231.

Кулешов В. С. Еще раз о восточноевропейской топонимической основе *šlau̯- в связи с этнонимом *šlau̯-ēn-ai̯ и проблемой происхождения древнейших словен // Истоки славянства и Руси. Сборник статей по материалам X чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 24–25 декабря 2005 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 128–133.

Курочкин Г. Н. Сюжетные изображения на войлочных кошмах из пятого Пазырыкского кургана (к предыстории шаманизма в Южной Сибири и Центральной Азии) // Историография и источники изучения исторического опыта освоения Сибири: тезисы докладов Всесоюзной конференции. Вып. 1. Новосибирск, 1988.

Курочкин Г. Н. Скифо-сибирский шаманизм (к реконструкции религиозной системы ранних кочевников Сяно-Алтая) // Вторые исторические чтения памяти Михаила Петровича Грязнова. Ч. 2. Омск, 1992. С. 39–41.

Курочкин Г. Н. Путешествие в преисподнюю: шаманские мистерии в глубинах скифского кургана // Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. Сборник археологических статей в честь 56-летия Дмитрия Алексеевича Мачинского / Отв. ред. В. Ю. Зуев. Петербургский археологический вестник, № 6. СПб.: Фарн, 1993. С. 27–31.

Курчатов С., Бублич В. «Сарматское погребение из кургана у с. Олонешты» — 40 лет спустя // Взаимодействие культур и хронология Северо-понтийского региона. Кишинев, 2003. С. 285–312.

Кухаренко Ю. В. К вопросу о происхождении зарубинецкой культуры // СА. 1960, № 1. С. 289–300.

Кызласов Р. Л. Древнейшая Хакассия. М.: Издательство Московского университета, 1986. С. 295.

Лазаретов И. П. К вопросу о ямно-катакомбных связях окуневской культуры // Проблемы изучения окуневской культуры / Отв. ред. Д. Г. Савинов. СПб., 1995. С. 14–16.

Лазаретов И. П. Окуневские могильники в долине реки Уйбат // Окуневский сборник. Культура. Искусство. Антропология / Ред. Д. Г. Савинов, М. Л. Подольский. СПб.: Петро-РИФ, 1997. С. 19–64.

Лавров В. В. Переселение готов в Причерноморье // ВДИ. 1999, № 3. С. 170–183.

Лавров В. В. Восточные германцы в Приазовье в III–IV вв. н. э. // Stratum plus. 2000, № 4. Время великих миграций. СПб.; Кишинев; Одесса; Бухарест, 2000. С. 331–341.

Латышев В. В. Исследования об истории и государственном строе города Ольвии. СПб.: Тип. В. С. Балашева, 1887. С. 294.

Лашанкоў М. I. Аб часе з’яўлення «штрыхавiкоў» у Паўднёва-Усходняй Беларусi // Труды VI Международного конгресса Славянской археологии. Т. 3. Этногенез и этнокультурные контакты славян. М.: Издательство НПБО «Фонд археологии», 1997.

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. Историко-археологические очерки. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1985. С. 286.

Лебедев Г. С. Археолого-лингвистическая гипотеза славянского этногенеза // Славяне: этногенез и этническая история (междисциплинарные исследования) / Под ред. А. С. Герда, Г. С. Лебедева. Л.: Издательство ленинградского университета, 1989. С. 105–115.

Лившиц В. А. «Зороастрийский» календарь // Бикерман Э. Хронология Древнего мира: Ближний Восток и античность / Пер. с англ. И. М. Стеблин-Каменского. Отв. ред. М. А. Дандамаев. М.: Наука / Главная редакция восточной литературы, 1976. С. 320–332.

Липский А. Н. Афанасьевские погребения в Хакассии // КСИИМК. 1952, № 47. С. 67–77.

Литвинский Б. А. Кангюйско-сарматский фарн (к историко-культурным связям племен Южной России и Средней Азии) / Отв. ред. В. А. Лившиц. Душанбе: Дониш, 1968. С. 119.

Лошенков М. И., Барцева Т. Б. К вопросу о бронзолитейном ремесле населения милоградской культуры // Историко-археологический сборник. Вып. 6. Минск, 1995. С. 78–104.

Лурье С. Я. Геродот. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1947. С. 212.

Лухтан А. Б. Скотоводство и охота в Восточной Литве в I тыс. до н. э. (по материалам городища Наркунай) // Научные труды вузов ЛитССР. История. Т. 25. Вильнюс, 1986. С. 3–19.

Лухтанас А. К вопросу об исчезновении культуры штрихованной керамики в бассейне Нерис (городища и селища в Кярнаве) // Archaeologia Lituana. T. 2. 2001. С. 22–28.

Ляпушкин И. И. Днепровское лесостепное левобережье в эпоху железа. Археологические разыскания о времени заселения Левобережья славянами. МИА № 104. 1961. С. 381.

Ляпушкин И. И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства (VIII — первая половина IX в.). Историко-археологические очерки / Отв. ред. М. И. Артамонов. МИА № 152. 1968. С. 192.

Мажюлис В. К вопросу о древнейших западнобалтийско-славянских языковых связях // Конференция «Этнолингвистические балто-славянские контакты в настоящем и прошлом» (11–15 декабря 1978 г.): Предварительные материалы. М., 1978. С. 100.

Максименков Г. А. Могильник Черновая VIII — эталонный памятник окуневской культуры // Вадецкая Э. Б., Леонтьев Н. В., Максименков Г. А. Памятники окуневской культуры. Л.: Наука, 1980. С. 3–26.

Максимов Е. В. О контактах населения Центральной Европы с зарубинецкими племенами Среднего Поднепровья // Stratum plus. 2000, № 4. Время великих миграций. СПб.; Одесса; Кишинев; Бухарест. С. 53–65.

Максимова М. И. Серебряное зеркало из Келермеса // СА. Т. XXI. 1954. С. 281–305.

Максимова М. И. Ритон из Келермеса // СА. Т. XXV. 1956. С. 215–235.

Марковин В. И. Дольмены Западого Кавказа // Эпоха бронзы Кавказа и Средней Азии. Ранняя и средняя бронза Кавказа / Отв. ред. К. Х. Кушнарёва, В. И. Марковин (Археология). М.: Наука, 1994. С. 226–253.

Мартынов А. И. Растительная символика на изваяниях окуневской культуры // Археология Южной Сибири. Известия лаборатории археологических исследований. Вып. 12. Кемерово, 1983. С. 19–33.

Маршак Б. И. Историко-культурное значение согдийского календаря // Мировая культура: традиции и современность / Отв. ред. Ю. В. Бромлей. М.: Наука, 1991. С. 183–197.

Мачинский Д. А. Археологические памятники у с. Круглик и проблемы зарубинецкой культуры // Тезi Подiльськоi iст. краэзнав. конф. Хмельницький. 1965а. С. 71–72.

Мачинский Д. А. О соотношении пшеворской и зарубинецкой культур (к вопросу о славянах на рубеже н. э.) // Тезисы докладов советской делегации на I Международном конгрессе славянской археологии в Варшаве (сентябрь 1965 г.). М.: Наука, 1965б. С. 10–13.

Мачинский Д. А. К вопросу о датировке, происхождении и этнической принадлежности памятников типа Поянешты-Лукашёвка // Археология Старого и Нового Света / ред. Н. Я. Мерперт, П. М. Кожин. М.: Наука, 1966а. С. 82–96.

Мачинский Д. А. К вопросу о происхождении зарубинецкой культуры // КСИА. Вып. 107. Археологические памятники раннего железного века. 1966б. С. 3–8.

Мачинский Д. А. Корчеватовский могильник и хронология зарубинецкой культуры Среднего Поднепровья (рукопись 1967 г.).

Мачинский Д. А. О соотношении пшеворской и зарубинецкой культур. К вопросу о славянах на рубеже н. э. // I Międzynarodowy kongres archeologii słowiańskiej. T. II. Wroclaw, 1969. С. 277–282.

Мачинский Д. А. О времени первого активного выступления сарматов в Поднепровье по свидетельствам античных письменных источников // АСГЭ. Вып. 13. Материалы и исследования по археологии СССР. 1971. С. 30–54.

Мачинский Д. А. Кельты на землях к востоку от Карпат // АСГЭ. Вып. 15. Материалы по археологии европейской части СССР от эпохи раннего железа до средневековья. 1973а. С. 52–64.

Мачинский Д. А. О культуре Среднего Поднепровья на рубеже скифского и сарматского периодов // КСИА. Вып. 133. Железный век Восточной Европы. 1973б. С. 3–9.

Мачинский Д. А. О смысле изображений на некоторых произведениях греко-скифской торевтики и о значении их для понимания истории скифов IV–III вв. до н. э. // Античные города Северного Причерноморья и варварский мир. Краткие тезисы докл. к науч. конф. 19–21 ноября 1973 г. Л. 1973 в. С. 25–26.

Мачинский Д. А. Некоторые проблемы этногеографии восточноевропейских степей во II в. до н. э. — I в. н. э. // АСГЭ. Вып. 16. 1974. С. 122–132.

Мачинский Д. А. К вопросу о территории обитания славян I–VI веках // АСГЭ. Вып. 17. Исследования по археологии и древней истории Восточной Европы. 1976. С. 82–100.

Мачинский Д. А. О смысле изображений на Чертомлыкской амфоре // Проблемы археологии. Вып. II. Сборник статей в память профессора М. И. Артамонова / Отв. ред. А. Д. Столяр. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1978а. С. 232–240.

Мачинский Д. А. Пектораль из Толстой могилы и великие женские божества Скифии // Культура Востока. Древность и раннее средневековье / Научн. ред. В. Г. Луконин. Л.: Аврора, 1978б. С. 131–150.

Мачинский Д. А. Миграция славян в I тысячелетии н. э. (по письменным источникам с привлечением данных археологии) // Формирование раннефеодальных славянских народностей / Отв. ред. В. Д. Королюк. М.: Наука, 1981. С. 31–52.

Мачинский Д. А. «Дунай» русского фольклора на фоне восточно-славянской истории и мифологии // Русский Север: Проблемы этнографии и фольклора. Л.: Наука, 1981б. С. 110–171.

Мачинский Д. А. О времени и обстоятельствах первого появления славян на Северо-Западе Восточной Европы по данным письменных источников // Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего средневековья / Отв. ред. А. Д. Столяр. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1982. С. 7–24.

Мачинский Д. А. О месте Северной Руси в процессе сложения Древнерусского государства и европейской культурной общности // Археологическое исследование Новгородской земли / Отв. ред. Г. С. Лебедев. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1984а. С. 5–25.

Мачинский Д. А. [Рец.:] И. В. Дубов. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья (историко-археологические очерки). Л.: Изд-во ЛГУ, 1982. С. 248 // Советская этнография. 1984, № 6. М.: Наука, 1984б. С. 160–163.

Мачинский Д. А. Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси (период зарождения древнерусской народности) // Русский Север. Проблемы этнокультурной истории, этнографии, фольклористики / Отв. ред. Т. А. Бернштам, К. В. Чистов. Л.: Наука, 1986. С. 3–29.

Мачинский Д. А. Некоторые географические и исторические предпосылки возникновения севернорусского протогосударства // АСГЭ. Вып. 29. Материалы и исследования по археологии и искусству древних народов Евразии. 1988. С. 117–128.

Мачинский Д. А. Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура // Тихвинский сборник. По материалам историко-географической конференции «Прошлое и настоящее Тихвинского края» (ноябрь 1987 г.). Вып. 1. Археология Тихвинского края / Научн. ред. Г. С. Лебедев. Тихвин: Тихвинская типография Ленуприздата, 1988б. С. 90–103.

Мачинский Д. А. О скандинавском компоненте в составе Волховской Руси // Новгород и Новгородская земля: История и археология. Тезисы научно-практической конференции. Новгород. 1988 в. С. 46–49.

Мачинский Д. А. Боспор Киммерийский и Танаис в истории Скифии и Средиземноморья VIII–V вв. до н. э. // Кочевники евразийских степей и античный мир (проблемы контактов). Материалы 2-го археологического семинара «Античная цивилизация и варварский мир» / Отв. ред. Б. А. Раев. Новочеркасск: Музей истории донского казачества, 1989а. С. 7–30.

Мачинский Д. А. Территория «Славянской прародины» в системе географического и историко-культурного членения Евразии в VIII в. до н. э. — XI в. н. э. (контуры концепции) // Славяне: этногенез и этническая история (междисциплинарные исследования) / Под ред. А. С. Герда, Г. С. Лебедева. Л.: Издательство ленинградского университета, 1989б. С. 120–130.

Мачинский Д. А. О роли финноязычного населения бассейнов Волхова и Великой в сложении этносоциума «русь» // Современное финно-угроведение. Опыт и проблемы / Отв. ред. О. М. Фишман. Л.: ГМЭ, 1990. С. 110–120.

Мачинский Д. А. Скифия и Боспор. От Аристея до Волошина (Развернутые тезисы концепции) // Скифия и Боспор. Сборник статей по материалам конференции в честь академика М. И. Ростовцева. Новочеркасск, 1993. С. 6–27.

Мачинский Д. А. Минусинские «трехглазые» изображения и их место в эзоте-рической традиции // Проблемы изучения окуневской культуры / Отв. ред. Д. Г. Савинов. СПб., 1995. С. 57–60.

Мачинский Д. А. Земля аримаспов в античной традиции и «простор ариев» в Авесте // Жречество и шаманизм в скифскую эпоху. Материалы международной конференции. СПб.: Проект «Скифо-Сибирика», 1996. С. 3–13.

Мачинский Д. А. Ладога/Aldeigja: религиозно-мифологическое сознание и историко-археологическая реальность (VIII–XII вв.) // Ладога и религиозное сознание. Третьи чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 20–22 декабря 1997 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 1997а. С. 156–167.

Мачинский Д. А. Сакральные центры Скифии близ Кавказа и Алтая и их взаимосвязи в конце IV — середине I тыс. до н. э. // Стратум. Структуры и катастрофы. Сборник символической индоевропейской истории / Научн. ред. М. Е. Ткачук, И. В. Манзура, Л. А. Мосионжник. СПб.: Общественно-гуманитарный фонд «Нестор», 1997б. С. 73–94.

Мачинский Д. А. Уникальный сакральный центр III — середины I тыс. до н. э. в Хакасско-Минусинской котловине // Окуневский сборник. Культура. Искусство. Антропология / Ред. Д. Г. Савинов, М. Л. Подольский. СПб.: Петро-РИФ, 1997 в. С. 265–287.

Мачинский Д. А. Страна аримаспов, простор ариев и «скифские» зеркала с бортиком // История и культура древних и средневековых обществ. Сборник научных статей, посвященных 100-летию со дня рождения Михаила Илларионовича Артамонова. Проблемы археологии. Вып. 4. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1998. С. 102–117.

Мачинский Д. А. Еще раз о древнейшем сакральном пути Евразии, о соотношении афанасьевской культуры и стел с «трехглазыми ликами» // Ладога и Северная Евразия от Байкала до Ла-Манша. Связующие пути и организующие центры. Шестые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2001 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 2002. С. 38–57.

Мачинский Д. А. Город феаков на острове Схерия («Одиссея») и город Акротири на острове Каллиста-Фера-Санторини (Спиридон Маринатос) // Боспор и Северное Причерноморье в античную эпоху. Материалы юбилейного международного круглого стола, посвященного 10-летию конференции «Боспорский феномен». СПб., 2008. С. 9–22.

Мачинский Д. А. Некоторые предпосылки, движущие силы и исторический контекст сложения русского государства в середине VIII — середине XI в. // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории Старого Света. Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 года в Государственном Эрмитаже. Труды Государственного Эрмитажа. Т. XLIX. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009. С. 460–538.

Мачинский Д. А. О прародине славян в I–V вв. и об этносоциуме русь/rōs в IX в. (чрезвычайно развернутый комментарий к некоторым сообщениям «Баварского географа») // Истоки славянства и Руси. Сборник статей по материалам X чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 24–25 декабря 2005 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 25–127, 134–165.

Мачинский Д. А., Кузьмин С. Л., Мачинская А. Д. Ранние скандинаво-славянские контакты по материалам Ладоги VIII–X вв. // X Всесоюзная конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка скандинавских стран и Финляндии. Тезисы докладов. М.: Институт истории СССР АН СССР, 1986. С. 164–166.

Мачинский Д. А., Кулешов В. С. Северные народы середины IV — первой поло-вины VI в. в «Getica» Иордана // Ладога и Глеб Лебедев. Восьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2003 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство СПб ИИ РАН «Нестор-История», 2004. С. 26–72.

Мачинский Д. А., Мачинская А. Д. Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в VIII–XI вв. // Культура Русского Севера / Отв. ред. К. В. Чистов. Л.: Наука, 1988. С. 44–58.

Мачинский Д. А., Мусбахова В. Т. Остров Кирки и изображения на келермесском ритоне, преддверье Аида и древнейшая греческая расписная керамика в Северном Причерноморье (по «Одиссее» и археологическим материалам) // Боспорский феномен. Искусство на периферии античного мира. Материалы международной научной конференции / Отв. ред. В. Ю. Зуев. СПб.: Нестор-История, 2009. С. 319–355.

Мачинский Д. А., Тиханова М. А. О местах обитания и направлениях движений славян I–VII вв. н. э. (по письменным и археологическим источникам) // Acta Archaeologica Carpathica / Redaktor Z. Woźniak. T. 16. Krakо́w, 1976. S. 59–94.

Медведев А. М. Беларуское Понеманье в раннем железном веке (I тысячелетие до н. э. — V в. н. э.). Минск: Институт истории АН Беларуси, 1996. С. 200.

Мейе А. Общеславянский язык / Пер. с франц. П. С. Кузнецова. М.: Издательство иностранной литературы, 1951. С. 482.

Мелюкова А. И. Сарматское погребение из кургана у с. Олонешты // СА. 1962, № 1. С. 195–208.

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. Новые находки и интерпретации. Тексты, перевод, комментарий (Древнейшие источники по истории Восточной Европы.). М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2001. С. 496.

Мельниковская О. Н. Племена Южной Белоруссии в раннем железном веке. М.: Наука, 1967. С. 195.

Миллер В. Ф. О сарматском боге Уатафарне. М.: тип. словолитня О. О. Гербека, 1891. С. 8.

Мишин Д. Е. Правители славян в описании ал-Масуди // Арабский мир в конце XX в. М.: ИВ РАН, 1996. С. 69–77.

Мишин Д. Е. Сакалиба (славяне) в исламском мире. М.: Институт востоковедения РАН; Крафт+, 2002. С. 365.

Мозолевский Б. Н. Курган Толстая Могила близ г. Орджоникидзе на Украине // СА. 1972, № 3. С. 268–308.

Молодин В. И. Наскальные изображения афанасьевской культуры (к постановке проблемы) // Новейшие археологические и этнографические открытия в Сибири. Материалы IV сессии Института археологии и этнографии СО РАН. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 1996. С. 178–181.

Молодин В. И. Некоторые итоги археологических исследований на юге горного Алтая // РА. 1997, № 1. С. 37–49.

Мунчаев Р. М. Кавказ на заре бронзового века. Неолит, энеолит, ранняя бронза. М.: Наука, 1975. С. 415.

Мунчаев Р. М. Майкопская культура // Эпоха бронзы Кавказа и Средней Азии. Ранняя и средняя бронза Кавказа / Отв. ред. К. Х. Кушнарёва, В. И. Марковин (Археология). М.: Наука, 1994. С. 158–225.

Мусбахова В. Т. Аристей Проконнесский и время создания «Аримаспеи» // Боспорский Феномен. Население, языки, контакты. Материалы научной конференции. СПб., 2011. С. 421–445.

Мусбахова В. Т. Д. А. Мачинский. Набросок к портрету ученого и мыслителя // Ладога в контексте истории и археологии Северной Евразии. По материалам XVII Чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 22–23 декабря 2012 г.) и XVIII Чтений памяти Анны и Дмитрия Алексеевича Мачинских (Старая Ладога, 21–22 декабря 2013 г.). СПб: Нестор-История, 2014. С. 13–20.

Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI вв. Тексты, перевод, комментарий / Отв. ред. В. Л. Янин. М.: Наука, 1993. С. 240 (Древнейшие источники по истории Восточной Европы).

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. М.: Языки русской культуры, 2001. С. 780 (Studia historica).

Нефёдкин А. К. Под знаменем дракона. Военное дело сарматов во II в. до н. э. — V в. н. э. СПб., 2004. С. 208.

[Некролог] // Сообщения Государственного Эрмитажа. LXX. СПб., 2012. C. 227–229.

Нехаев А. А. Домайкопская культура Северного Кавказа. // Археологические вести. Вып. 1. СПб., 1992. С. 76–96.

Новикова Л. А. Маска в культуре // Реконструкция древних верований: источники, метод, цель. СПб.: ГМИР, 1991. С. 11–44.

Обломский А. М. О хронологии некоторых типов фибул зарубинецкой культуры // СА. 1983, № 1. С. 103–120.

Обломский А. М. Днепровское лесостепное левобережье в позднеримское и гуннское время (середина III — вторая половина V в. н. э.). Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. М., 2001.

Озерков Д. Мачинский // Ладога в контексте истории и археологии Северной Евразии. По материалам XVII Чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 22–23 декабря 2012 г.) и XVIII Чтений памяти Анны и Дмитрия Алексеевича Мачинских (Старая Ладога, 21–22 декабря 2013 г.). СПб: Нестор-История, 2014. С. 32–36.

Откупщиков Ю. В. Литовский язык и праславянские реконструкции // Baltistica, X, 1. Vilnius, 1974. Р. 17–19.

Отчет Н. И. Веселовского о раскопках Майкопского кургана в 1897 г. // Древние общества Кавказа в эпоху палеометалла (ранние комплексные общества и вопросы культурной трансформации). СПб., 1997. С. 44–48.

Отчет Н. И. Веселовского о раскопках на Кавказе // Отчет Археологической комиссии за 1897 г. СПб., 1900. С. 2–11.

Очир-Горяева М. А. Савроматская культура Нижнего Поволжья VI–IV вв. до н. э. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Л., 1988. С. 20.

Очир-Горяева М. А. Савроматская проблема в скифо-сарматскои археологии // РА. 1992, № 2. С. 32–41.

Павловский И. Я. Немецко-русский словарь. Издание третье. Рига: Издание Н. Киммеля. 1902. С. 1774.

Паульс Е. Д. Два Окуневских памятника на юге Хакасии. // Окуневский сборник. Культура. Искусство. Антропология / Ред. Д. Г. Савинов, М. Л. Подольский. СПб.: Петро-РИФ, 1997. С. 123–127.

Пачкова С. П. О соотношении поморско-клешевой и зарубинецкой археологических культур по керамическим материалам // Ziemie polskie we wchesnej epoche żelaza i ich powiąsania z innymi terenami. Rzeszо́w, 1992. S. 266–287.

Пачкова С. П. Поховальний обряд зарубинецького могильника Вишенки // Вікентій В'ячеславович Хвойка та його внесок у вітчизняну археологію (до 150-річчя від дня народження). Київ: III, Лтд, 2000. С. 90–98.

Пачкова С. П. Зарубинецкая культура и латенизированные культуры Европы. Киев, 2006. С. 372.

Петренко В. Г. Правобережье Среднего Приднепровья в V–III вв. до н. э. САИ. Вып. Д-14. 1967. С. 147.

Пиотровский Ю. Ю. Заметки о сосудах с изображениями из Майкопского кургана (Ошад) // Памятники древнего и средневекового искусства. Сборник статей в память профессора В. И. Равдоникаса / Под ред. А. Д. Столяра. Проблемы археологии. Вып. 3. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1994. С. 85–92.

Пиотровский Ю. Ю. Изделия из золота и серебра на Северном Кавказе в эпоху ранней бронзы // Эрмитажные чтения памяти Б. Б. Пиотровского (14.II.1908–15.X.1990) / Ред. колл. Г. В. Вилинбахов, Н. П. Лаврова, М. Б. Пиотровский. СПб.: Государственный Эрмитаж, 1996. С. 69–72.

Пиотровский Ю. Ю. Периодизация ювелирных изделий в Циркумпонтийской провинции (энеолит — ранняя бронза). Описания кат. № 88–377 // Шлиман. Петербург. Троя. Каталог выставки в Государственном Эрмитаже, Санкт-Петербург (19 июня — 18 октября 1998 года) / Под ред. М. Б. Пиотровского. СПб.: Славия, 1998. С. 82–92, 229–248.

Поболь Л. Д. Славянские древности Белоруссии. Могильники раннего этапа зарубинецкой культуры. Минск: Наука и техника, 1973. С. 241.

Погребова Н. Н. Погребения в мавзолее Неаполя Скифского // Памятники эпохи бронзы и раннего железа в Северном Причерноморье / Отв. ред. К. Ф. Смирнов. МИА № 96. 1961. С. 101–213.

Подольский М. Л. «Душа быка» на Окуневских стелах. // Историко-культурные связи народов Южной Сибири. Абакан: Хак. НИИЯЛИ, 1988. С. 59–69.

Подольский М. Л. Овладение бесконечностью (опыт типологического подхода к окуневскому искусству) // Окуневский сборник. Культура. Искусство. Антропология / Ред. Д. Г. Савинов, М. Л. Подольский. СПб.: Петро-РИФ, 1997. С. 168–201.

Подосинов А. В. Восточная Европа в римской картографической традиции. Тексты, перевод, комментарий. М.: Индрик, 2002. С. 487 (Древнейшие источники по истории Восточной Европы).

Поночевный М. О. Географический очерк Боспорского царства // Кубанский сборник / Под ред. Е. Д. Фелицина. Т. II. Екатеринодар, 1891.

Пьянков И. В. К вопросу о маршруте похода Кира II на массагетов // ВДИ. 1964, № 3. С. 115–129.

Пьянков И. В. Саки (содержание понятия) // Известия АН Таджикской ССР. Отделение общественных наук. 1968, № 3 (53). С. 13–19

Раев Б. А., Яценко С. А. О времени первого появления аланов в Юго-Восточной Европе (тезисы) // Скифия и Боспор. Сборник статей по материалам конференции в честь академика М. И. Ростовцева. Новочеркасск, 1993. С. 111–125.

Раевский Д. С. Скифо-авестийские мифологические параллели и некоторые сюжеты скифского искусства // Искусство и археология Ирана: Всесоюзная конференция (1969 г.): Доклады. М.: Наука / Главная редакция восточной литературы, 1971. С. 268–285.

Раевский Д. С. Очерки идеологии скифо-сакских племен. Опыт реконструкции скифской мифологии / Отв. ред. Э. А. Грантовский. М.: Наука / Главная редакция восточной литературы, 1977. С. 216.

Рассадин С. Е. Милоградская культура: ареал, хронология, этнос. Минск: ГНУ «Институт истории НАН Беларуси», 2005. С. 106.

Резепкин А. Д. К интерпретации росписи из гробницы майкопской культуры близ станицы Новосвободная // КСИА. Вып. 192. Древние культуры Кавказа и причерноморских степей. 1987. С. 26–33.

Резепкин А. Д. Типология мегалитических гробниц Западного Кавказа // Вопросы археологии Адыгеи. Майкоп. 1988. С. 156–161.

Резепкин А. Д. Северо-западный Кавказ в эпоху ранней бронзы. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Л., 1989. С. 24.

Резепкин А. Д. Культурно-хронологические аспекты происхождения и развития майкопской культуры // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Международный симпозиум (Новороссийск, 18–24 марта 1991 г.) / Ред. В. А. Трифонов. Л.: ЛО ИА АН СССР, 1991. С. 20–21.

Резепкин А. Д. К проблеме соотношения хронологии культур эпохи энеолита — ранней бронзы Северного Кавказа и Триполья // Между Азией и Европой. Кавказ в IV–I тыс. до н. э. Материалы конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Александра Александровича Иессена / Научн. ред. Ю. Ю. Пиотровский. СПб.: Государственный Эрмитаж, 1996. С. 50–54.

Рождественские М. В. и Т. В. Несколько слов о Диме Мачинском, каким мы его помним // Ладога в контексте истории и археологии Северной Евразии. По материалам XVII Чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 22–23 декабря 2012 г.) и XVIII Чтений памяти Анны и Дмитрия Алексеевича Мачинских (Старая Ладога, 21–22 декабря 2013 г.). СПб: Нестор-История, 2014. С. 29–31.

Розен М. Ф., Малолетко А. М. Географические термины Западной Сибири. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1986. С. 205.

Ростовцев М. И. Представления о монархической власти в Скифии и на Боспоре // ИАК. Вып. 49. 1913. С. 1–62.

Ростовцев М. И. Страбон как источник для истории Боспора // Сборник Харьковского историко-филологического общества. Т. 21. Харьков: Типография «Печатное дело», 1914. С. 366–380.

Ростовцев М. И. Эллинство и иранство на юге России. Пг.: Огни, 1918. С. 189.

Ростовцев М. И. Скифия и Боспор. Критическое обозрение памятников литературных и археологических. Л., 1925. С. 622.

Ростовцев М. И., Степанов П. К. Эллино-скифский головной убор // ИАК. Вып. 63. 1917. С. 69–101.

Руденко С. И. Культура населения Горного Алтая в скифское время / Отв. ред. А. П. Окладников. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1953. С. 402.

Русяева А. С. Религия понтийских эллинов в античную эпоху. Киев: издательский дом «Стилос», 2005. С. 558.

Рыбаков Б. А. Календарь IV в. из земли полян // СА. 1962, № 4. С. 74–79.

Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М.: Наука, 1981. С. 608.

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М.: Наука, 1987. С. 783.

Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. Материалы и исследования. М.: Наука, 1978. С. 240 (Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования).

Рысин М. Б. Культурная трансформация и культура строителей дольменов на Кавказе // Древние общества Кавказа в эпоху палеометалла (ранние комплексные общества и вопросы культурной трансформации). Археологические изыскания. Вып. 46. СПб.: Институт истории материальной культуры РАН, 1997. С. 85–123.

Савинов Д. Г. Антропоморфные изображения эпохи бронзы и раннескифского времени из восточной части евразийских степей. // Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. Сборник археологических статей в честь 56-летия Дмитрия Алексеевича Мачинского / Отв. ред. В. Ю. Зуев. Петербургский археологический вестник, № 6. СПб.: Фарн, 1993. С. 23–26.

Савинов Д. Г. Оленные камни в культуре кочевников Евразии. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1994. С. 208.

Савинов Д. Г. Новые материалы по изображениям на каменных плитах юга Хакасии // Древнее искусство. Петроглифы. Кемерово: КемГУ, 1995. С. 69–71.

Сатпрем. Шри Ауробиндо или путешествие сознания. СПб., 1989.

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I: (I–VI вв.) / Ред. Л. А. Гиндин, С. А. Иванов, Г. Г. Литаврин, И. С. Чичуров. М.: Наука, 1991. С. 472.

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. II: (VII–IX вв.) / Отв. ред. Г. Г. Литаврин. М, 1995. С. 590.

Седов В. В. Славяне. Историко-археологическое исследование… М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 624 (Studia historica).

Семёнов В. А. Древнейшая миграция индоевропейцев на Восток (к столетию открытия тохарских рукописей) // Петербургский археологический вестник, № 4 / Под ред. М. Б. Щукина. СПб.: Фарн, 1993. С. 25–30.

Симоненко О. В. Сарматське поховання з тамгами на територiï Ольвiйськой держави // Археологiя. 1999, № 1. С. 106–118.

Симоненко А. В., Лобай Б. И. Сарматы Северо-Западного Причерноморья в I в. н. э. (Погребения знати у с. Пороги). Киев: Наукова думка, 1991. С. 112.

Славяне и скандинавы. Пер. с нем. Е. А. Мельниковой. М.: Прогресс, 1986. С. 416.

Смирнов А. П. Скифы. М.: Наука, 1966. С. 201.

Смирнов К. Ф. Проблема происхождения ранних сарматов // СА. 1957, № 3. С. 3–19.

Смирнов К. Ф. Савроматы. Ранняя история и культура савроматов. М.: Наука, 1964. С. 380.

Смирнов К. Ф. О начале проникновения сарматов в Скифию // Тезисы докладов и сообщений на конференции по вопросам скифо-сарматской археологии. М., 1967.

Скржинская Е. Ч. Комментарий // Иордан. О происхождении и деяниях гетов (Getica) / Вступ. статья, пер., комм. Е. Ч. Скржинской. Отв. ред. Е. А. Косминский. М.: Издательство восточной литературы, 1960. С. 185–364 (Памятники средневековой истории народов Центральной и Восточной Европы).

Скржинская М. В. Знания жителей античного Боспора о населении Ливии // Индоевропейское языкознание и классическая филология — XIII. Материалы чтений, посвященных памяти профессора Иосифа Моисеевича Тронского. 22–24 июня 2009 г. / Отв. ред.: Бондарко Н. А., Казанский Н. Н. СПб.: Наука, 2009. С. 467–473.

Соловьёв С. Л. Начало античной эпохи в Северном Причерноморье // Борисфен-Березань. Каталог выставки. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2005. С. 6–24.

Стеблин-Каменский И. М. Комментарии // Авеста. Избранные гимны. Душанбе: Адиб, 1990.

Стеблин-Каменский И. М. Арийско-Уральские связи мифа о Йиме // Культуры древних народов степной Евразии и феномен протогородской цивилизации Южного Урала (Материалы 3-й Международной научной конференции «Россия и Восток: проблемы взаимодействия» Ч. V. Кн. 1). Челябинск, 1995. С. 166–168.

Столяр А. Д. О реалиях Майкопского кургана как свидетельствах драматургии энеолитической истории Кубани // Между Азией и Европой. Кавказ в IV–I тыс. до н. э. Материалы конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Александра Александровича Иессена / Научн. ред. Ю. Ю. Пиотровский. СПб.: Государственный Эрмитаж, 1996. С. 59–64.

Стратановский Г. А. Страбон и его «География» // Страбон. География в 17 книгах / Пер. Г. А. Стратановского. М., 1964. С. 785–787.

Тацит Корнелий. Сочинения. Т. I. Анналы. Малые произведения / Изд. подг. А. С. Бобович, Я. М. Боровский, М. Е. Сергеенко. Л.: Наука, 1969. С. 444 (Академия наук СССР. Литературные памятники).

Тереножкин А. И. Киммерийцы. Киев: Наукова думка, 1976. С. 224.

Тиандер К. Ф. Немецко-русский словарь. СПб.: Книгоиздательское Товарищество «Просвещение», 1911. С. 1520.

Тиханова М. А. Культура западных областей Украины в первые века нашей эры (к вопросу об этногенезе восточных славян) // МИА № 6. Этногенез восточных славян. 1941. С. 247–278.

Тиханова М. А. О локальных вариантах черняховской культуры // СА. 1957а, № 4. С. 168–194.

Тиханова М. А. Отчет о работах Днестровско-Волынского отряда Галицко-Волынской экспедиции о раскопках на поселении в Лепесовке (Ю. Волынь). Научный архив ИИМК РАН, рукописный отдел Ф. 35, Оп. 1, 1957б, Д. 117.

Тиханова М. А. Отчет о работах Днестровско-Волынской экспедиции ЛОИА АН СССР в 1959 г. Альбом иллюстраций. Научный архив ИИМК РАН, рукописный отдел Ф. 35, Оп. 1, 1959, Д. 12.

Тиханова М. А. Днестровско-Волынский отряд Галицко-Волынской экспедиции // КСИИМК. Вып. 79. 1960. С. 93–95.

Тиханова М. А. Готы в причерноморских степях // Очерки истории СССР: Кризис рабовладельческой системы и зарождение феодализма на территории СССР. III–IX вв. М., 1958. С. 130–137.

Тиханова М. А. Разведка в районе верхнего течения реки Горыни // КСИА. Вып. 87. 1962. С. 46–53.

Тиханова М. А. Раскопки на поселении III–IV вв. у с. Лепесовка в 1957–1959 гг. // СА. 1963, № 2. С. 178–191.

Тиханова М. А. Раскопки поселения у с. Лепесовка // Доклады и сообщения археологов СССР (VII Международный конгресс доисториков и протоисториков). М., 1966. С. 209–214.

Тиханова М. А. К вопросу о связях Южной Скандинавии с Восточной Европой в 1-й половине I тыс. н. э. // Studia archaeological. In memoriam Harri Moora. Tallin, 1970. C. 202–206.

Тиханова М. А. Раскопки поселения у с. Лепесовка (к вопросу о происхождении черняховской культуры) // Actes du 7-me Congrés inter. De sciences préhist. Et protohist. Prague, 1971. Vol. 2. S. 1059–1063.

Тиханова М. А. К вопросу об обмене и торговле в эпоху черняховской культуры // КСИА. 1974. Вып. 138. С. 66–73.

Тиханова М. А. Следы рунической письменности в черняховской культуре // Средневековая Русь. М.: Наука, 1976. С. 11–17.

Тиханова М. А. Старшерунические надписи // Е. А. Мельникова. Скандинавские рунические надписи. Тексты, перевод, комментарии. М.: Наука, 1977. С. 133–141.

Толстой И., Кондаков Н. Русские древности в памятниках искусства. Вып. 2. Древности скифо-сарматские. СПб.: Типография Министерства путей сообщения, 1889. С. 161.

Толстой И., Кондаков Н. Русские древности в памятниках искусства. Вып. 3. Древности времен переселения народов. СПб.: Типография Министерства путей сообщения, 1890. С. 158.

Томсон Д. История древней географии. М.: Издательство иностранной литературы, 1953. С. 592.

Топоров В. Н. О брахмане. К истокам концепции // Проблемы истории языков и культуры народов Индии. Сборник статей памяти В. С. Воробьёва-Десятовского / Отв. ред. Г. А. Зограф, В. Н. Топоров. М.: Наука / Главная редакция восточной литературы, 1974. С. 20–74.

Топоров В. Н. Golthescytha у Иордана: к вопросу о северо-западных границах распространения древних ираниев // VIII конференция по Древнему Востоку, посвященная памяти акад. В. В. Струве (Москва, 6–9 февраля 1979 г.) М., 1979.

Топоров В. Н. Еще раз о Golthescytha у Иордана (Getica, 116): к вопросу северо-западных границ древнеиранского ареала // Славянское и балканское языкознание. Проблемы языковых контактов. М.: Наука, 1983. С. 38–49 (Славянское и балканское языкознание. Вып. 7).

Топоров В. Н. Oium Иордана (Getica, 27–28) и готско-славянские связи в Северо-Западном Причерноморье // Этногенез народов Балкан и Северного Причерноморья. Лингвистика, история, археология / Отв. ред. Л. А. Гиндин. М.: Наука, 1984. С. 128–142.

Топоров В. Н. Балтийские языки // Языки мира. Балтийские языки. М.: Academia, 2006. С. 10–50.

Топорова Т. В. Язык и стиль древнегерманских заговоров. М.: Эдиториал УРСС, 1996. С. 214.

Тохтасьев С. Р. Боспорская легенда об Афродите Апатурос // ВДИ. 1983, № 2. С. 111–117.

Тохтасьев С. Р. Античная литературная традиция о киммерийцах // Алексеев А. Ю., Качалова Н. К., Тохтасьев С. Р. Киммерийцы: этнокультурная принадлежность. СПб.: Издательство информационно-исследовательского института «Ермаков», 1993. С. 9–50.

Тохтасьев С. Р. Древнейшие свидетельства славянского языка на Балканах // Основы балканского языкознания. Языки балканского региона. Ч. 2 (славянские языки) / Под ред. А. В. Десницкой и Н. И. Толстого. СПб.: Наука, 1998. С. 29–57.

Тохтасьев С. Р. Каталожное описание (кат. 256–273) // Борисфен-Березань. Каталог выставки. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2005.

Тохтасьев С. Р. Контакты Борисфена и Ольвии с Боспором в архаический период в свете эпиграфических источников // АСГЭ. Вып. 38. Материалы и исследования по археологии Евразии. Памяти Я. В. Доманского посвящается. 2010. С. 50–59.

Тревер К. В. Очерки по истории и культуре Кавказской Албании. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1959. С. 391.

Трифонов В. А. Поправки к абсолютной хронологии культур эпохи энеолита — бронзы Северного Кавказа // Между Азией и Европой. Кавказ в IV–I тыс. до н. э. Материалы конференции, посвящtнной 100-летию со дня рождения Александра Александровича Иессена / Научн. ред. Ю. Ю. Пиотровский. СПб.: Государственный Эрмитаж, 1996. С. 43–49.

Трифонов В. А. Переднеазиатские прототипы майкопских изображений львов: стиль и хронология // Эрмитажные чтения памяти Б. Б. Пиотровского (14.II.1908–15.X.1990). К 90-летию со дня рождения / Научн. ред. Л. К. Галанина, А. А. Иерусалимская, Ю. Ю. Пиотровский. СПб.: Государственный Эрмитаж, 1998. С. 93–97.

Трубачёв О. Н. Названия рек Правобережной Украины: Словообразование. Этимология. Этническая интерпретация. М.: Наука, 1968. С. 289.

Уотсон Л. Ошибка Ромео / Пер. с англ. Н. Кротовской // Жизнь после смерти / Под ред. П. С. Гуревича. М.: Советский писатель; Олимп, 1991. С. 96–190.

Ушинскас В. А. Роль культуры штрихованной керамики в этногенезе балтов // Славяне: этногенез и этническая история (междисциплинарные исследования). Межвузовский сборник. Под ред. А. С. Герда, Г. С. Лебедева. Л.: Издательство ленинградского университета, 1989. С. 76–105.

Фармаковский Б. В. Архаический период в России. Памятники греческого архаического и древнего восточного искусства, найденные в греческих колониях по северному берегу Черного моря, в курганах Скифии и на Кавказе // Доклады, читанные на Лондонском международном конгрессе историков в марте 1913 г. графом А. А. Бобринским, Е. М. Придиком, М. И. Ростовцевым, Б. В. Фармаковским и Э. Р. фон-Штерном. Петроград: Типография Главного управления уделов, 1914. С. 15–78 (Материалы по археологии России, издаваемые Императорскою археологическою комиссиею № 34).

Фармаковский М. В. Горит из кургана Солоха // Известия Российской академии истории материальной культуры. Т. 2. Пг., 1922. С. 23–48.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Пер. с нем. О. Н. Трубачева. Под ред. Б. А. Ларина. Т. I. М.: Прогресс, 1964. С. 562.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Пер. с нем. О. Н. Трубачева. Под ред. Б. А. Ларина. Т. II. М.: Прогресс, 1967. С. 671.

Физическая география СССР. Учебное пособие для студентов-географов ун-тов и пед. ин-тов. Изд. 2-е, перераб. и доп. М.: Высшая школа, 1976. С. 360.

Филин Ф. П. Образование языка восточных славян. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1962. С. 296.

Фрагменты ранних греческих философов / Сост. А. В. Лебедев. Ч. 1. От эпических теокосмогоний до возникновения атомистики. М.: Наука, 1989. С. 576 (Памятники философской мысли).

Хаксли О. Двери восприятия. Рай и ад. СПб.: Петербург-XXI век, 1994. С. 320.

Хелимский Е. А. [Отзыв на статью: В. С. Кулешов «Нева»] // Ладога и Глеб Лебедев: Восьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2003 г.): Сборник статей / Научный редактор Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство СПб ИИ РАН «Нестор-История», 2004. С. 51.

Хоммель Х. Ахилл-бог // ВДИ. 1981, № 1. С. 53–76.

Хршановский В. А. Памяти Дмитрия Алексеевича Мачинского // Боспорский феномен. Греки варвары на евразийском перекрестке. Материалы международной научной конференции. СПб: Нестор-История. 2013. С. 809–811.

Черненко Е. В. Оружие из Толстой Могилы // Скифский мир / Отв. ред. А. И. Тереножкин. Киев: Наукова думка, 1975. С. 152–173.

Чернопицкий М. П. Майкопский «балдахин» // КСИА. Вып. 192. Древние культуры Кавказа и причерноморских степей. 1987. С. 33–40.

Черняк А. Б. Тацит о венедах (Germ. 46.2) // ВДИ. 1991, № 2. С. 44–60.

Чеченов И. М. Гробница эпохи ранней бронзы в г. Нальчике // СА. 1970, № 2. С. 109–124.

Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX веков. М.: Наука, 1967. С. 339.

Шалаграма дас. Кундалини-йога. СПб.: Общество ведической культуры, 1991. С. 88.

Шафарик П. Й. Славянские древности. Т. I. М., 1848.

Шейнман-Топштейн С. Я. Восточные влияния в платоновских текстах // Античность как тип культуры. М., 1988. С. 133–145.

Шелов Д. Б. Танаис и Нижний Дон в III–I вв. до н. э. М.: Наука, 1970. 251 с.

Шелов-Коведяев В. Ф. [Плиний. Тацит. Птолемей. Перевод и комментарий] // Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I (I–VI вв.). К XVIII Международному конгрессу византинистов / Отв. ред. Л. А. Гиндин, Г. Г. Литаврин. М., 1991.

Шер А. Я. Петроглифы Средней и Центральной Азии / Отв. ред. А. П. Окладников. М.: Наука / Главная редакция восточной литературы, 1980. С. 328.

Шер А. Я. «Господин коней» на берегу Енисея // Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. Сборник археологических статей в честь 56-летия Дмитрия Алексеевича Мачинского / Отв. ред. В. Ю. Зуев. Петербургский археологический вестник, № 6. СПб.: Фарн, 1993. С. 17–22.

Шталь М. В. Эпические предания древней Греции. Гераномахия: опыт типологической и жанровой реконструкции. М.: Наука, 1989. С. 299.

Шувалов П. В. Волкодлаки, заложные покойники и великая экспансия славян // Миграции и оседлость от Дуная до Ладоги в I тысячелетии христианской эры. Пятые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–22 декабря 2000 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский, А. А. Селин. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 2001. С. 5–12.

Шувалов П. В. Зачатие Руси: пушные пути Европы и устная традиция // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории старого света. Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 года в Государственном Эрмитаже. Труды государственного Эрмитажа XLIX. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009а. С. 75–88.

Шувалов П. В. Pelles sappherrinae и восточный путь. К вопросу о политической истории Балто-Скандии в V–VI вв. // Ладога и Глеб Лебедев. Восьмые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2003 г.) / Научн. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство СПб ИИ РАН «Нестор-История», 2004. С. 73–108.

Шувалов П. В. Выступление на дискуссии // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории старого света. Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 года в Государственном Эрмитаже. Труды государственного Эрмитажа XLIX. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009б. С. 553–556.

Шумовский А. Острие с рунической надписью, найденное в Сушично // Вестник археологии и истории. СПб., 1888. Вып. VII. С. 215–227.

Щеглов А. Н. Основные этапы истории Западного Крыма в античную эпоху // Античная история и культура Средиземноморья и Причерноморья. К 100-летию со дня рождения акад. С. А. Жебелёва. 1867–1967. Л.: Наука, 1968. С. 332–342.

Щеглов Д. А. Путешествие Аристея Проконесского: проблема датировки // Боспорский феномен: колонизация региона, формирование полисов, образование государства. Материалы Международной научной конференции. Ч. 1 / Отв. ред. В. Ю. Зуев. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2001. С. 5–17.

Щукин М. Б. Европейская Сарматия и черняховская культура (хронологические соотношения). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Ленинград, 1971. С. 16.

Щукин М. Б. «Европейская Сарматия» и черняховская культура (хронологические соотношения). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Л., 1971. Научный архив ИИМК РАН, рукописный отдел Ф. 35, Оп. 2, Д. 194.

Щукин М. Б. Сарматские памятники Среднего Поднепровья и их соотношение с зарубинецкой культурой // АСГЭ. Вып. 14. Исследования по археологии и древнейшей истории Европейской части СССР. 1972. С. 43–52

Щукин М. Б. Конференция «Археологические культуры и культурные области Средней Европы в эпоху римских влияний» и некоторые тенденции польской археологии // СА. 1974, № 1. С. 259–265.

Щукин М. Б. Готы и Готоны, Готискандза и Ойум // X Всесоюзная конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка Скандинавских стран и Финляндии. Тезисы докладов. М., 1986. С. 186–188.

Щукин М. Б. Чары черняховской культуры или «Несостоявшаяся народность» // Знание-сила. М., 1988, № 11. С. 26–31.

Щукин М. Б. Некоторые проблемы хронологии раннеримского времени: к методике историко-археологических сопоставлений // АСГЭ. Вып. 31. Материалы и исследования по археологии и искусству древних народов Евразии. 1991. С. 90–106.

Щукин М. Б. Проблема бастарнов и этнического определения поянешты-лукашевской и зарубинецкой культур // Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. Сборник археологических статей в честь 56-летия Дмитрия Алексеевича Мачинского / Отв. ред. В. Ю. Зуев. Петербургский археологический вестник, № 6. СПб.: Фарн, 1993. С. 89–95.

Щукин М. Б. На рубеже эр. Опыт историко-археологической реконструкции политических событий III в. до н. э. — I в. н. э. в Восточной и Центральной Европе. СПб.: Фарн, 1994а. С. 323 (Российская археологическая библиотека, 2).

Щукин М. Б. Черняховские «чары» из Лепесовки // Памятники древнего и средневекового искусства. Сборник статей в память профессора В. И. Равдоникаса / Под ред. А. Д. Столяра. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1994б. С. 148–161 (Проблемы археологии. Вып. 3).

Щукин М. Б. Рождение славян // Стратум: структуры и катастрофы. Сборник символической индоевропейской истории. СПб.: Нестор, 1997. С. 110–147.

Щукин М. Б. Готский путь. Готы, Рим и черняховская культура. СПб.: Филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета, 2005. С. 576 (Исторические исследования).

Щукин М. Б. Реплика по поводу «киевской культуры» // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории Старого Света. Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 года в Государственном Эрмитаже. Труды Государственного Эрмитажа. Т. XLIX. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009. С. 546–551.

Эсхил. Трагедии. В переводе Вячеслава Иванова / Изд. подг. Н. И. Балашов, Д. В. Иванов, М. Л. Гаспаров, Г. Ч. Гусейнов, Н. В. Котрелёв, В. Н. Ярхо. М.: Наука, 1989. С. 589 (Литературные памятники).

Этимологический словарь славянских языков. Вып. 7 / Под ред. О. Н. Трубачева. М.: Наука, 1980. С. 224.

Яйленко В. П. Греческая колонизация VII–III вв. до н. э., М.: Наука, 1982. С. 312.

Яйленко В. П. Женщины, Афродита и жрица спартокидов в новых боспорских надписях // Женщина в античном мире. М.; 1995. С. 204–272.

Яроцкiй Я. Некоторые памятники древности близ с. Лепесовки, Кременецкого уезда // ИАК. Вып. 29. 1909. С. 54–64.

Яценко С. А. Аланская проблема и центральноазиатские элементы в культуре кочевников Сарматии рубежа I–II в. н. э. // Петербургский археологический вестник. Вып. 3. СПб., 1993. С. 60–72.

Andersson K. Romarotida i guldsmide i Norden. III. Övriga smycken, teknisk analys och verkstadgrupper. Uppsala, 1995.

Andrzejowski J. Hrzyniewicze Wielkie — cmentarzysko z pogranicza dwо́ch sìwiatо́w // Comhlan. Studia z archeologii okresu przedrzymskiego i rzymskiego w Europie Sìrodkowej dedykowane Teresie Dąbrowskiej w 65. roczniçe urodzin. Warszawa, 1999. Р. 17–60.

Babeş Mircea. Die Poieneşti-Lukaševka-kultur. Ein Beitrag zur Kulturgeschichte im Raum östlich der Karpaten in den letzten Jahrhunderten vor Christi Geburt. Bonn, 1993. P. 248 (Saarbrücker Beiträge zur Altertumskunde, 30).

Baur P. V. C. Centaurs in Ancient Art. The Archaic Period. Berlin, 1912.

Berezanskaja Z. S., Kokowski A. Sarmacka księżniczka z miejscowości Gordeevka na Ukrainie // Annales Universitatis Mariae Curie-Skłodowska. Lublin, 1997/1998. Sectio F, Vol. LII/LIII.

Bielenstein A. Die Grenzen des lettischen Volkstammes und der lettischen Sprache in der Gegenwart und im 13. Jahrhundert. St. Petersburg, 1892. S. 548.

Bilabel F. Die ionische Kolonisation. Untersuchungen über die Gründungen der Ionier deren staatliche und kultiche Organisation und Beziehung zu den Mutterstädten. Leipzig, 1920. P. 260.

Boardman J. Early Greek pottery on Black Sea sites? // Oxford Journal of Aechaeology. Vol. 10. 1991. P. 387–390.

Bokovenko N., Matchinski D. South Siberian and Central Asian Sources of the Vedaic and Zoroastrian Traditions // World Archaeological Congress — III. New Delhi, 1994.

Bokovenko N. A., Mitjaev P. E. Malinovyj Log. Ein Graberfeld der Afanas’evo Kultur // Eurasia Antiqua Bd. 6. Berlin. 2000. P. 13–33.

Boyce M. A. History of Zoroastrianism. V. I. Leiden, 1975.

Boyce M. Zoroastrians. Their Religious Belief and Practices. London, 1979. P. 252.

Boyce M. Textual Sources for the Study of Zoroastrinism. Mantchester, 1984.

Bolton J. D. P. Aristeas of Proconnesus. Oxford, 1962. P. 258.

Casson St. Macedonia, Thrace and Illyria. Cambridge: Oxford University Press, 1926.

Christinger R. Les Arimaspes // Asiatische Studien. Vol. XIV. 1961. P. 9–14

Christou Chryssanthos A. Pothia Theron. Eine Untersuchung über Ursprung, Erscheinungsformen und Wandlungen der Gestalt einer Gottheit. Thessaloniki, 1968.

Cumont F. Astarte // Real Encyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. 1896, Bd. 4.

Dąbrowska Т. Wschodnia granica kultury przeworskiej w pо́znym okresie latenskim i wczesnym okresie rzymskim // Materialy starozytne i wczesnonsredniowieczne. Vol. 2. 1973. P. 127–253.

Dąbrowska T. Wczesne fazy kultury przeworskiej: chronologia — zasięg — powiązania. Warszawa: Państwowe Wydawn. Nauk, 1988. P. 338.

Dąbrowska T. Kamieńczyk. Ein Gräberfeld der Przeworsk-Kultur in Ostmasowien / Red. A. Kokowski, Z. Woźniak. Krakо́w, 1997. S. 334.

De Schauensee M. The «Boat-Shaped» Lyre. Restudy of a Unique Musical Instrument from Ur. // Expedition. Vol. 40. № 2. Pennsylvania. 1998. P. 20–28.

Der Neue Pauly Enzyklopädie der Antike. Band 12/I. Stuttgart-Weimar, 2002. S. 1156.

Doumas C., Marthari M. Thera from the Neolithic Age to the Seismic Destruction / Doumas C., Marthari M., C. Televantou. Museum of Prehistoric Thera. Brief guide. Athens 2007. P. 20.

Dubois de Montpereux F. Voyage autour du Caucase. T. V. Paris, 1843.

Düwel K. Runeninschriften auf Waffen // Wörter und Sachen im Lichte der Bezeichnungsforschung. Arbeiten zur Frühmittelalterforschung. Münster, 1981.

Elderkin G. W. Archaelogical Studies II. American Journal of Archaeology. 1917. Р. 297–408.

Farmakovsky B. V. Archaologische Funde im Jahre 1909 // Archaologischer Anzeiger. Berlin, 1910.

Frankfort H. Kingship and the Gods. A Study of Ancient Near Eastern Religion as the Integration of Society & Nature. Chicago: The University of Chicago Press, 1948. P. 444 (An Oriental Institute Essay).

Gnoli G. Zoroaster’s Time and Homeland. A Study on the Origins of Mazdeism and Related Problems. Naples, 1980.

Godłowski K. Chronologia przemian osadniczych i kulturowych w pо́łnocnej części Europy środkowej w V–VII w. n. e. (problem wędrowki) // Spraw. PAN XIV/2. Krakо́w, 1970. S. 465–468.

Godłowski K. Die archäologischen Rekturzonen im kaiserzeitlichen Mitteleuropa. Тезисы доклада на конференции «Археологические культуры и культурные области Средней Европы в эпоху римских влияний», Краков, 20–22 сентября 1972 г. (о докладе см. Щукин 1974).

Godłowski K. Z badań nad zagadnieniem rozprzestrzenienia Słowian w V–VII w. n. e. Krakow, 1979.

Godłowski K. W sprawie lokalizacji siedzib Słowian przed ich wielką wędrо́wką w V–VII w. (Odpowiedź profesorowi Konradowi Jażdżewskiemu) // Prace i Materiały Muzeum Archeologicznego i Etnograficznego w Łodzi. Seria Archeologiczna 30 (1983). Warszawa; Łо́dź, 1986.

Godłowski K. Pierwotne siedziby Słowian. Wybо́r pism. / Рod red. Michała Parczewskiego. Kraków: Instytut Archeologii Uniwersytetu Jagiellońskiego, 2000. S. 436.

Hachmann R. Jastorf-Funde ausserhalb der Jastorf-Kultur // Die Kunde. Hannover, 1957.

Harmatta J. Studies on History of the Sarmatians. Budapest, 1959.

Heubeck A., West S., Hainsworth J. B. A Commentary on Homer’s Odyssey. Vol. I–III. Oxford: Clarendon Press, 1988.

Iordanis Romana et Getica / Recensuit T. Mommsen. Berlin, 1882.

Jacoby F. Die Fragmente der Griechischen Historiker. Leiden, 1957.

Kašuba M., Kurčatov S. Ein Grabhügel der sarmatischen Elite von Mokra am mittleren Dnestr // Prähistorische Zeitschrift. Berlin; New York, 2005. Bd. 80. H. 2.

Kazanski M. Les Goths (ler-VIIe siècles ap. J.-C.). Paris, 1991. P. 148.

Kerschner M. Zum Beginn und zu den Phasen der griechischen Kolonization am Schwarzen Meer // Eurasia Antiqua, Band 12, 2006. Р. 227–250.

Kerschner M., Schlotzhauer V. A new classification system for East Greek pottery // Ancient West and East. Vol. 4, № 1. Leiden; Вoston, 2005.

Kokowski A. Das Problem der Wiederöffnung der Gräber in den Friedhöfen der Masłomęcz-Gruppe (aus den Studien über die Kultuveränderungen bei den Goten während ihrer Wanderung) // Peregrinatio Gothica III. Oslo, 1992. № 14.

Krause W. mit Beiträge von H. Jankuhn. Die Runeninschriften im älteren Futhark. Göttingen, 1966. Bd. I. Text; Bd. II. Tafeln.

Lesky A. Aia // Wiener Studien, 63. 1948. S. 22–68.

Lowmiański H. Początki Polski. Z dziejо́w Słowian w I tysiącleciu n. e. [T.] I. Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1963. S. 419.

Luchtanas A. Žalvario apdirbimas ankstyvuosiuose rytų Lietuvos piliakalniuose // Lietuvos Archeologia. T. II. 1981. S. 5–17.

Matchinski D. The Main Myth of Scythia According to the Archaeological and Written Sources // World Archaeological Congress-3. New Delhi, 1994.

Machinsky D. A., Mousbakhova V. T. The Land of Aea, the Island of Aeaea and the Entrance to the Hades in Early Argonautics and Odyssey in the Light of Evidence on Pontic Region Presedved by the Ancient Tradition // Боспорский феномен: колонизация региона, формирование полисов, образование государства. Материалы Международной научной конференции. Ч. 1 / Отв. ред. В. Ю. Зуев. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2001. С. 4–5.

Mačinskij D. A. Relations entre les civilisations de Przeworsk et de Zarubincy. Propos sur les Slaves à la limite de notre ère // I Miẹdzynaroaaadowy Kongres Archeologii Slowiańskiej II, Wroclaw; Warszawa; Krakо́w, 1969. P. 280–282.

Mačinskij D. A. Die älteste zuverlässige urkundliche Erwähnung der Slawen und der Versuch, sie mit den archäologischen Daten zu vergleichen // Ethnologia Slavica. T. VI. Bratislava: Slovenské pedagogické nakladateľstvo, 1974. S. 51–70.

Marinatos N. Art and Religion in Thera. Reconstructing a Bronze Age Society. Athens, 1985. P. 128.

Marinatos N. Circe and Liminality // Homer’s World. Fiction, Tradition, Reality. Papers from the Norwegian Institute at Athens 3. Bergen: The Norwegian Institute at Athens, 1995. Р. 133–140.

Marinatos Sp. Die Ausgrabungen auf Thera und ihre Probleme. Mykenische Studien, Bd. 2. Wien, 1973.

Marinatos Sp. Excavations in Thera. VI. Athens, 1974.

Marinatos Sp. Excavations in Thera. VII. Athens, 1976. P. 34.

Meillet A. Le slave commun. Paris, 1934. P. 534.

Moszyński K. Badania nad pochodzeniem i pierwotną kulturą Słowian. Krakow, 1925. T. I.

Moszyński K. Pierwotny zasiąg języka prasłowiańskiego. Wrocław; Krakо́w: Zakład narodowy imienia Ossolińskich, Wydawnictwo PAN, 1957. S. 332.

Moszyński K. O sposobach badania kultury materialnej Prasłowian. Wrocław: Zakład Narodowy imienia Ossolińskich, 1962. S. 293 (Biblioteka etnografii polskiej, № 6).

Much R. Die Germania des Tacitus. Heidelberg, 1967. P. 581.

Nagi M. The Lovas casket // Folia Archaeologica. Vol. XLV. Budapest, 1996. Р. 159–182.

Neumann K. J. Die Fahrt des Patrokles auf dem Kaspischen Meere und der alte Lauf des Oxos // Hermes, Bd. XIX, H. 2. 1884. S. 165–185.

Niewęglowski A. Obrzadęk pogrzebowy ludności kultury przeworskiej na przelomie er (II w. p. n. e. — II w. n. e.). Wrocław; Warszawa; Krakow; Gdansk, 1981.

Norden E. Die germanische Urgeschichte in Tacitus’ Germania. Leipzig; Berlin, 1922. P. 505.

Nyberg H. S. Die Reliqion des alten Iran. Leipzig, 1938. P. 506 (Mitteilungen der Vorderasiatischen Gesellschaft, Bd. 43).

Nylén E. Die älteste Goldschmiedekunst der nordischen Eisenzeit und ihr Ursprung // Jahrbuch des Römisch-Germanischen Zentralmuseums Mainz. Bd. 15. 1968. S. 75–94.

Papazoglu F. Srednjobalkanska plemena u predrimsko doba (Tribali, Autarijati, Dardanci, Skordiski i Mezi). Sarajevo: ANUBiH, 1969. S. 508 (Djela, knj. XXX).

Piotrovsky M., (ed.). Lost Empire of the Silk Road: Buddhist Art from Khara Khoto (X–XIIIth century). Milano; Lugano, 1993. P. 292.

Pisani V. Introduzione alla linguistica indoeuropea. Torino, 1948.

Popowska-Taborska H. Wczesne dzieje Słowian w świetle ich języka. Wrocław; Warszawa; Krakо́w: Ossolineum, 1991. S. 175.

Radimski V. Die Nekropole von Jezerina in Pritoka // Wissenschaftliche Mitteilungen aus Bosnien und Herzegowina, III. 1895.

Rakic Y. Rescue and Restoration: A History of the Philadelphia «Ram Caught in a Thicket» // Expedition. Vol. 40. № 2. Pennsylvania. 1998. P. 51–59.

Reineke P. Zur Kenntnis der La-Tène Denkmäler der Zone nordwärts der Alpen // Festschrift der Römische-Germanische Zentralmuseum zu Mainz. Mainz, 1902. S. 53–109.

Rezepkin A. D. Das frühbronzezeitliche Graberfeld von Klady und die Majkop-Kultur in Nordwestkaukasien. Arсhäologie in Eurasien Bd. 10. 2000.

Roscher W. Lexikon der griechischen und römischen Mythologie. Bd. 1. Leipzig, 1884–1890.

Rostafinski J. О pierwotnych siedzibach I gospodarstwie Słowian w przedhistorycznych czasach // Sprawozdania z czynności i posiedzeń Akademii Umiejętności w Krakowie. Vol. 13 № 3 March, 1908 Krakо́w: Nakładem Akademii Umiejętności Press, 1908 P. 6–25.

Rostovtsev M. I. L’Age de cuivre dans le Caucase Septentrional et les civilisations de Soumer et de l’Egypte Protodynastique // Revue archéologique. Série 5. Vol. 12. Paris. 1920.

Rostovtzeff M. Le culte de la Grande Deesse dans la Russie meridionale // Revue des égrecques. Paris. Vol. 32, 1921. P. 462–482.

Rostovtzseff M., Hon. D. Litt. Iranians and Greeks in South Russia. Oxford: At the Clarendon Press; London: at the Oxford University Press, 1922. P. 260.

Sher J. A. Sibirie du Sud I: Oglakhty I–III (Russie, Khakassie). Repertoire des petrogliphes d’Asie Centrale. Fasc. № 1. Paris. 1994. P. 163.

Schefold K. Myth and Legend in Early Greek Art. London, 1966. P. 201.

Schwantes G. Die Jastorf-Zivilisation // Reinecke-Festschrift. Mainz, 1950.

Shchukin M., Kazanski M., Sharov O. Des Goths aux Huns: Le Nord de la mer Noire au Bas-Empire et à époque des Grandes Migrations. BAR International Series 1535. 2006. P. 482.

Simonenko A. V. Eine sarmatische Bestattung vom Südlichen Bug // Eurasia Antiqua. Mainz, 1997. Band 3. S. 389–407.

Simonenko A. V. Eine sarmatische Bestattung mit Tamga-Zeichen im Gebiet Olbias // Eurasia Antiqua. Mainz am Rhein, 2004. Band 10. S. 199–227.

Simonenko A. V. Römische Importe in sarmatischen Denkmälern des nördlichen Schwarzmeergebietes // Simonenko A., Marčenko I. I. und Limberis N. Ju. Römische Importe in sarmatischen und maiotischen Gräbern. Archäologie in Eurasien. Mainz, 2008. Band 25.

Schmidt L. Geschihte der deutschen Stämme bis zum Ausgang der Völkerwanderung. Die Ostgermanen. München, 1934. S. 647.

Solovyov S. L. Ancient Berezan. Leiden; Boston; Köln, 1999. P. 148 (Colloquia Pontica 4).

Szumowski А. Grot z runicznym napisem z Suszyczna // Wiadomości archeologiczne. III. Warszawa, 1876. S. 49–61.

Tichanova M. A. Zu Fragen des Austauches und Handels im Zeitabschnitt der černjachov-Kultur // Ausklang der Latene Zivilisation und Anfange der germanischen Besiedlung in mittleren Donaugebiet. Symposium. Bratislava, 1977. S. 343–359.

Tikhanova M. A., Shchukin M. B., Shcheglova O. A., Sharov O. V. The Structure of the Lepesovka Settlement // Die Sîntana de Mureş-Černjachov Kultur: Akten des Internationalen Kolloquiums in Caputh vom 20. bis 24. Oktober 1995. Bd. 2. Bonn, 1999. S. 91–99.

Todorović J. Kelti u Jugoistocnoj Evropi. Beograd, 1968 (Dissertationes 7).

Todorović J. Scordisci. Novi Sad; Beograd, 1974.

Treasures of the Holy Land. Ancient Art from Israel Museum. New York: Metropolitan Museum of Art, 1986. P. 280.

Truhelka C. Zwei prähistorische Funde aus Gorica // Wissenschaftliche Mitteilungen aus Bosnien und Herzegowina, VIII, 1902.

Ułaszyn H. Praojczyzna słowian. Łо́dź, 1959.

Vanagas A. Lietuvos TSR hidronimų daryba. Vilnius: Mintis, 1970. P. 428.

Vanagas A. Lietuvių hidronimų etimologinis žodynas. Vilnius: Mokslas, 1981. P. 408.

Vasmer M. Schriften zur slavischen Altertumskunde und Namenkunde. Berlin, 1971. Bd. I.

Weickert C. Eine geometrische Darstellung aus der Odyssee? // Romische Mitteilungen № 60/61. 1953–1954. Р. 56–61.

Werner J. Zur Herkunft und Ausbreitung der Anten und Sklavenen // Actes du VIII-e Congrès International des Sciences Préhistoriques et Protohistoriques (Beograd, 9–15 septembre 1971), I. Beograd, 1971. S. 243–252.

Werner J. Bemerkungen zum nordwestlichen Siedlungsgebiet der Slawen im 4.–6. Jahrhundert // Beiträge zur Ur- und Frühgeschichte 1. 1981. Р. 695–702.

Werner R. Geshichte des Donau-Schwarzmeerraumes im Altertum // Abriß der Geschichte Antiker Rand-Kulturen. München, 1961.

Wiesner J. Die Thraker. Stuttgart,1965. P. 256.

Wilamowitz-Moellendorff U. von. Homerische Untersuchungen. Berlin, 1884. P. 426.

Wołągiewicz R. Die Goten im Bereich der Wielbark-Kultur // Archeologica Baltica. T. VII. Łо́dź, 1986. S. 63–98.

Wołągiewicz R. Kręgi kamienne u Grzybnicy. Koszalin. 1977.

Wurm A. Marinus of Tyre. Some Aspects of his Work. Chotě boř, 1931.

Zielonka B. Cmentarzysko w Bodzanowie w pow. aleksandrowskim // Przegląd Archeologiczny. T. X. Poznań; Wrocław, 1958.

Примечания

1

На этот счет можно привести любопытное свидетельство самого Д. А. Мачинского о Л. И. Крушельницкой, известной исследовательнице кельтских памятников Прикарпатья, с которой он поддерживал дружеские отношения. Л. И. Крушельницкая, происходившая из семьи видных деятелей украинской культуры Львова, потерявшая почти всех своих родственников в репрессиях 20–30-х гг. XX в., спаслась, по ее словам, «зарывшись в землю», т. е. став археологом.

2

См. статью Н. Ю. Смирнова «Археолог Алексей Владимирович Мачинский» в: Ладога и проблемы древней и средневековой истории северной Евразии / Сборник статей по материалам XIX и XX Чтений памяти Анны и Дмитрия Алексеевича Мачинских. СПб.: Нестор — История, 2016. С. 6–43.

3

Впервые: Юность. 1992. № 3. С. 66–70.

4

Впервые: Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. Сборник археологических статей в честь 56-летия Дмитрия Алексеевича Мачинского / Под общ. ред. М. Б. Щукина (Петербургский археологический вестник. № 6). СПб.: Фарн, 1993. С. 7–12. Ссылки приведены в соответствие с Библиографией, прилагаемой к данному тому.

5

Подробнее об этом см.: Щукин М. Б. Проблема бастранов и этнического определения поянешты-лукашевской и зарубинецкой культур // Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. С. 89–95 (Щукин 1993).

6

Впервые: ΣΥΣΣΙΤΙΑ. Памяти Юрия Викторовича Андреева / Отв. ред. В. Ю. Зуев. СПб.: Государственный Эрмитаж; Алетейя, 2000. С. 45–70.

7

Приношу глубокую благодарность Ю. Ю. Пиотровскому, А. Д. Резепкину и В. А. Трифонову за многочисленные консультации по различным вопросам майкопской проблематики.

8

Приведенная Б. В. Фармаковским фотография сделана с такой точки, что Казбек искусственно превращается в гору с двумя равными по высоте вершинами (Фармаковский 1914, табл. XXV, 1).

9

Прометей прикован к Кавказу в другой трагедии Эсхила — «Освобождение Прометея», тогда как местом действия «Прометея Прикованного» является безвестная скала в Скифии. Д. А. Мачинский впоследствии отдавал себе отчет в допущенной здесь неточности, которая, впрочем, никак не влияет на результат рассуждений, ибо Кавказ действительно назван в «Прометее Прикованном» высочайшей из гор, на вершинах которой берет начало впадающая в море непреодолимая вброд река Гибрист.

10

Обратим внимание на то, что бог-герой на рассмотренной выше печати из Ме-сопотамии (рис. 7: 1) заключен во впадине между двумя вершинами горного массива; не древнейшее ли это изображение мифа о «пра-Прометее» и не является ли двувершинный горный массив геометризированным изображением Эльбруса?

11

С меньшей вероятностью можно предполагать, что вторая (меньшая) река — это Риони (древний Фасис). Это было бы допустимо, если бы у истоков Риони имелась вечноснежная гора с двумя одинаковыми вершинами. Тезис о двукратном изображении Эльбруса мог бы быть поставлен под сомнение и при наличии такой горы у истоков Ингури. Но пока о существовании подобных двойников Эльбруса нам не известно.

12

Ввиду важности максимально точного определения вида животного остановимся на этом подробнее. Б. В. Фармаковский (1914: 59) считал, что на сосуде изображен «дикий осел (онагр)» — т. е. кулан. Позднее М. И. Ростовцев (Rostovtsev 1922: 22–23) склонялся к тому, что это «скорее лошадь Пржевальского». По мнению зоолога Н. К. Верещагина (Верещагин 1959), несомненно знакомого с определением Б. В. Фармаковского, изображенный жеребец более всего напоминает тарпана (equus caballus gmelini). К сожалению, тарпан — истребленный вид, а сохранившиеся его описания и изображения недостаточно точны и информативны, да к тому же сделаны в XVIII–XIX вв., когда внешний вид диких тарпанов был, вероятно, несколько изменен смешением с одичавшими домашними лошадьми. Если исходить при определении из облика ныне существующих диких лошадей Евразии, то стоит попытаться определить, на кого больше похож изображенный жеребец — на кулана-онагра (equus hemionus) или на лошадь Пржевальского (equus Przewalskii). (Отметим, что тарпан, по мнению зоологов, чрезвычайно похож на лошадь Пржевальского, а возможно, это просто подвиды одного вида.) Несомненно, более короткими ушами, более короткими и толстыми ногами, более низкой посадкой шеи и головы, большим размером и длиной головы по отношению к телу, более профилированным нижним контуром головы изображенный жеребец определенно отличается от кулана и по этим же признакам сближается с лошадью Пржевальского. Лишь его хвост с кистью на конце напоминает хвост кулана. Вывод: изображенный на сосуде жеребец значительно более напоминает лошадь Пржевальского (или тарпана), нежели кулана.

13

К слову, нельзя безоговорочно принять наблюдение Б. Е. Дегена, поддержанное Ю. Ю. Пиотровским (Пиотровский 1994: 88), что якобы все копытные на сосуде имеют одинаковую конфигурацию тела и различаются лишь головами, ушами и хвостами; нет, они различаются также изгибом и посадкой шеи, степенью массивности груди и всего туловища, копытами.

14

Убедительность достигается образным и ассоциативным видением, к сожалению развитым у исследователей в разной степени. Одна из целей статьи — выявить и ввести в научный оборот возможные цепочки ассоциаций, приближающие к постижению семантики шедевров из Большого майкопского кургана, каждого в отдельности и в их совокупности.

15

По наблюдениям Ю. Ю. Пиотровского, общее число составных трубок — более шести (Столяр 1996: 60).

16

Благодарю М. Ю. Вахтину, обратившую мое внимание на эту аналогию.

17

Специалисты до сих пор не выработали единого мнения, как называть металл, из которого сделаны орудия, оружие и сосуды майкопской общности — мышьяковистая бронза, мышьяковая медь или даже просто медь (Пиотровский 1996; 1998). Есть серьезные аргументы в пользу и первого и второго термина. Представляется, что в отечественной науке следует остановиться на названии «мышьяковистая бронза». Во-первых, за ним стоит давняя традиция, а во-вторых, именно с изделий из этого сплава в Восточной Европе начинается эпоха, безвариантно называемая «эпохой бронзы», — терминологически странно было бы, если бы эпоха бронзы начиналась с изделий из меди.

18

Впервые: Окуневский сборник: Культура. Искусство. Антропология / Сост. и ред. Д. Г. Савинов, М. Л. Подольский. СПб.: Петро-РИФ, 1997. С. 265–287.

19

Существует мнение, опирающееся на сопоставление сообщений Геродота и Феопомпа об Аристее, что во время второго путешествия он достиг страны гипербореев.

20

Согласно Геродоту, дары стали передаваться от народа к народу после того, как гиперборейские девы Гипероха и Лаодика и сопровождавшие их мужи не вернулись к гипербореям (Hdt. IV, 33).

21

Напомним также, что именно по пути гиперборейских дев (только в обратном направлении) Эсхил отправил безумную деву-телку рогатую Ио.

22

Поражает своей точностью сообщение Плиния о том, что земля гипербореев находится на одной широте с Британией (Plin. NH VI, 219): та часть ХМК, где встречены рассматриваемые ниже культовые изображения, расположена между 52°50´ и 55° с. ш., а римская Британия — между 50° и 55° с. ш.

23

Об этноязыковой принадлежности аримаспов свидетельствует вторая часть этнонима, единодушно производимая от иранского «aspa» — конь.

24

Также и рассказ о золотой стреле Абариса, указующей путь и, возможно, обнаруживающей золото, находит соответствие, с одной стороны — в мифе Авесты о золотой стреле Йимы, царя в арийской «прародине», с помощью которой он «раздвигал землю», и в золотых стрелах на кулахе сакрализованного аристократа из кургана Иссык, а с другой — в практике алтайских лозоходцев, которые с помощью особо изготовленной палочки (ныне заменяемой рамкой) обнаруживали руды и воду.

25

Информация о чакрах, кроме традиционной индо-тибетской литературы, содержится в работах ученых-естественников и психологов (Уотсон 1991; Бреннен 1992; Карагулла 1992; Авадхута 1992).

26

Отметим, что прослеживаемая на изваяниях «дев» система из не более чем 5 верхних чакр (вместо обычных 7, иногда 6–9 индо-тибетской и иных традиций) находит наиболее полное соответствие в системе из пяти верхних центров у индейцев хопи (Аргуэлес 1993: 69).

27

Приношу благодарность научному сотруднику Эрмитажа М. В. Козловской за указанные ею аналогии из Харо-Хото.

28

Вообще визионерские мистические переживания «иной реальности», достигаемые духовной ли работой, природной ли предрасположенностью или приемом галлюциногенов, как показал О. Хаксли, играли большую роль в отборе сакрально предпочитаемых реальных форм и материалов во все эпохи до Нового времени (Хаксли 1994: 72–81).

29

Впервые: Ладога и Северная Евразия от Байкала до Ла-Манша. Связующие пути и организующие центры: Шестые чтения памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 21–23 декабря 2001 г.): Сборник статей / Науч. ред. Д. А. Мачинский. СПб.: Староладожский историко-архитектурный и археологический музей-заповедник, 2002. С. 38–57.

30

Анализ выполнен в отделе научно-технической экспертизы Гос. Эрмитажа страшим научным сотрудником С. В. Хавриным, которому мы выражаем глубокую благодарность.

31

Автор благодарит за консультации Н. А. Боковенко, В. С. Бочкарева, А. Д. Резепкина, К. В. Чугунова.

32

Впервые: История и культура древних и средневековых обществ: Сборник научных статей, посвященных 100-летию со дня рождения Михаила Илларионовича Артамонова (Проблемы археологии. Вып. 4). СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1998. С. 102–117

33

Статья базируется на докладе, прочитанном в ИИМК РАН (Мачинский 1996), и касается предыстории и ранней истории религиозной жизни Скифии, когда во многом была предопределена дальнейшая судьба этой части Евразии. Понятие «Скифия» употребляется в статье в соответствии с теми границами и смыслом его, который был обоснован в предшествующих работах (Мачинский 1988; 1989а; 1993).

34

Мы придерживаемся традиционной датировки путешествия Аристея VII — нач. VI в. до н. э., считая неубедительной попытку его передатировки, см.: Иванчик 1989.

35

Если допустить, что aryamaspa — это испорченное aryanamaspa (с выпадением слога), тогда этноним аримаспы означает «арийские кони», что находит аналогии в названиях других иранских племен, например в этнониме саки, восходящему к иранскому названию оленя-самца (Абаев 1979).

36

Впервые: Боспорский феномен: Колонизация региона. Формирование полисов. Образование государства. Материалы международной научной конференции / Отв. ред. В. Ю. Зуев. Часть 2. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2001. С. 101–108.

37

Более подробное обсуждение этой традиции со ссылками на источники см. в статье, посвященной трехглазым ликам Хакасско-Минусинской котловины (с. 129–144 этого тома).

38

Впервые: Боспор и Северное Причерноморье в античную эпоху: Материалы юбилейного круглого стола, посвященного 10-летию конференции «Боспорский феномен». Санкт-Петербург: Нестор — История, 2008. С. 9–22.

39

См. следующую статью.

40

Мы исходим из датировки «Одиссеи» концом VIII — началом VII в. до н. э.

41

Текст «Одиссеи», за исключением специально оговоренных случаев, цитируется в переводе В. А. Жуковского.

42

Благодарю В. Т. Мусбахову за подстрочный перевод ряда узловых для данной темы мест поэмы, а также за многочисленные консультации и беседы, без которых эта статья вряд ли увидела бы свет в этом году.

43

Аполлоний Родосский в «Аргонавтике» также упоминает о происхождении феаков из капель крови Урана (A. Rhod. IV, 986–987). Ранее в «Одиссее» говорилось о происхождении от Посейдона только правящей династии феаков.

44

Возможно, при записи «Одиссеи» в Афинах при Писистрате описание трагической гибели города было изъято, дабы оставить надежду читателям и не чернить Посейдона, с которым у афинян в прошлом и так были сложные отношения.

45

Если даже допустить, что в «Одиссее» речь идет не о гибели города под большой горой, а всего лишь о сокрытии его от остального мира горой «со всех сторон», то это все равно означает гибель города, отрезанного от возможности мореплавания, земледелия, скотоводства, его полное изъятие из мира людей, т. е. из жизни. Обсуждение перевода и трактовки этой фразы в комментированном издании «Одиссеи» (A Commentary… 1988) будет развернуто позднее, в большой статье.

46

Впервые: Боспорский феномен. Исскусство на периферии античного мира. Материалы Международной научной конференции / Отв. ред. В. Ю. Зуев. СПб.: Нестор-История, 2009. С. 319–355 (совместно с В. Т. Мусбаховой).

47

Все прозаические переводы текстов из «Одиссеи» и трагедий Эсхила, по возможности точные и намеренно не обработанные литературно, сделаны В. Т. Мусбаховой. Ей же в большей части принадлежит новая интерпретация некоторых изображений на серебряном роге из Келермеса. В остальном статья написана при тесном сотрудничестве авторов, однако ответственность за категоричность некоторых сопоставлений и выводов полностью лежит на первом из них. — Д. М.

48

«И никогда бы сам Ясон не увез из Айи великого руна… и не прибыли (они) к прекрасному потоку Океана…»; «Город Айэта, где лежат лучи быстрого Гелиоса в золотом чертоге у брега Океана…» (SC I: 320).

49

Почти через сто лет Х. Хоммель выражается на эту же тему куда неопределеннее: «Следует говорить о владыке царства мертвых (Ахилле), куда нужно добираться либо через Океан, либо через Черное море, либо… через реку, подобную подземному потоку» (Хоммель 1981: 7). В соответствии с текстом «Одиссеи» к Аиду нужно добираться по морю (Черному), затем переправляясь через реку Океан и достигая места слияния двух рек.

50

Это слово однажды употребляется Гесиодом в том же смысле: «И не сажай на могилы, ибо это не хорошо, двенадцатидневного ребенка, что делает мужа лишенным мужества (ἀνέρ’ἀνήνορα ποιεῖ)» (Hes. Op. 750). В словаре Гезихия слово ἀνήνωρ объясняется как «тот, у кого не рождаются дети» (Hsch. a 5071).

51

«По общему мнению всех исследователей, Геродот дает правильное объяснение слову ἐνάρεες: nara — иранское слово, означающее „мужчина“; в данном случае с α (ε) privativum, т. е. не мужчина. Точнее это слово передано у Псевдо-Гиппократа — ἀναριεῖς» (Доватур, Каллистов, Шишова 1982: 305).

52

Возможно, при реставрационной обработке поверхности ритона колонка потемнела и воспринималась всеми как серебряная с незначительными следами позолоты.

53

Мы не подвергаем сомнению давно обоснованные положения, что иконография богини зеркала и ритона сложилась под влиянием образов крылатой Артемиды, Кибелы и, может быть, Горгоны в эллинско-малоазийском искусстве и что, возможно, для заказчика, скифского «царя», эти изображения ассоциировались со скифской Артимпасой или иранской Анахитой.

54

На ритоне сохранилась еще одна сцена, связанная с представлениями греков об Океане. Она занимает пояс изображений, расположенный над изображением богини и, возможно, ближайший к краю ритона (между этим поясом и краем ритона мог бы разместиться еще один сюжетный пояс, однако какие-либо намеки на его существование среди сохранившихся фрагментов ритона отсутствуют; поэтому мы допускаем, что интересующий нас пояс изображений был крайним, а выше располагалась либо гладкая, либо покрытая орнаментом часть рога). На нем помещена повернутая влево фигура маленького человечка, либо всходящего на повозку, влекомую двумя козлами, либо пашущего на козлах (Максимова склонялась к первому варианту, Максимова 1956: 232–34). Перед козлами видны изображения журавлей, один из которых уходит от козлов, а остальные воинственно обращены клювами в их сторону (рис. 28: б). Человечек одного роста с журавлями или даже несколько меньше их. Предполагаем, что это изображение известного античного сюжета о сражении пигмеев с журавлями, который всегда локализуется на окраинах эллинской ойкумены: на юге за Океаном, у истоков Нила, на понтийском побережье Фракии, в Колхиде, в Карии, в Индии (возможно, и на Северном Кавказе — Шталь 1989). По Гекатею Милетскому, пигмеи защищаются от журавлей, «выезжая на бараньих повозках (верхом на баранах)» (F Gr Hist 1F 328a), по другим сообщениям, они земледельцы, а журавли вредят их хлебным полям, живут они в «жирном» плодородном слое земли и воюют с журавлями, выезжая против них на козлах или баранах (Hom. Il. III 5–7; F Gr Hist I 328b; F Gr Hist II 339; Plin. NH IV, 44; NH V, 10; VII 26; Steph. Byz. s.v. Κάττουζα, Μακροκεφαλοί, Ἡμίκυνες; Philostr. Imag. I 5). Сражающимися верхом на козлах с журавлями пигмеи изображены на крайнем нижнем сюжетном ярусе на ножке «вазы Франсуа» (570–560 гг. до н. э.). Вероятно, на крайнем верхнем сюжетном поясе ритона изображен некий ранний вариант этого мифа, указывающий на то, что все изображенное на ритоне происходит на краю ойкумены. Позднее этот сюжет особо популярен на Боспоре в V–IV вв., пелики с его изображением расписывались в Аттике специально для жителей Боспора, где они клались, как и ритон из Келермеса, в погребения (Шталь 1989; Скржинская 2009).

55

В этой связи достаточно упомянуть фрагмент Каллина Эфесского, в котором говорится о приближении войска ужасных киммерийцев (Fr. 5(а) West; пер. С. Р. Тохтасьева: Ныне ж орда киммерийцев ужасных [на них] наступает, см. Тохтасьев 1993: 9).

56

Благодарим за консультации М. Ю. Вахтину и Ю. А. Виноградова.

57

Предлагаемая А. И. Иванчиком более поздняя датировка путешествия Аристея (Иванчик 1989) не имеет под собой серьезных оснований (см. Тохтасьев 1993: 24–30; Щеглов 2001).

58

Существование такого эпитета богини подтверждается свидетельством Страбона о существовании святилища Афродиты Апатурос (Str. XI, 2, 10).

59

Нет оснований для локализации Апатура «на территории хоры Фанагории» (Кошеленко 1999: 149). У Страбона Апатур упоминается после Гермонассы и территориально связан, скорее, с нею (Str. XI, 2, 10).

60

К Астаре обращена посвятительная надпись Комосарии (КБН 1015), жены Перисада I (Яйленко 1995: 238 сл.).

61

Более подробно данная трактовка мифа об Афродите Апатурос была обоснована позднее в: Об одной боспорской реминисценции Гиппонакта / Индоевропейская лингвистика и Классическая филология — XVIII. СПб., 2014. С. 340–354.

62

Это принятая в науке локализация по Кл. Птолемею. Строго говоря, по Anonym. Peripl. 84, роща Гекаты размещается на северо-западной оконечности косы Тендра (Ахиллов бег) и также неподалеку от устья лимана.

63

По Геродоту, в Гилее обитает властвующая над всей «этой страной» Змеедева, соответствующая в греческой мифологии Ехидне, матери пса Кербера и дочери Тартара. Так что места весьма «аидские».

64

Главным памятником их пребывания здесь для эллинов была еще хорошо заметная в V в. до н. э. около Днестра могила (курган) киммерийских царей, погибших в ритуальном братоубийственном сражении накануне ухода своего народа из этих мест (Hrdt. IV, 11). Возможно, это предание могло оказать какое-то воздействия на сложение в Северо-Западном Причерноморье эллинского культа погибших героев (Ахилл, Аякс, Патрокл).

65

«От устья реки Днепр идут Адары (?). Там есть большой залив, называемый Некропилы». «Самый же залив Меотиды тянется в направлении к Некропилам, находящимся близ реки Днепр, и сливается (с ними) там, где древние, прорыв канал, проходили в море» (Константин Багрянородный 1989: 174–175). «Канал» соответствует «рву» Геродота (Hdt. IV, 3).

66

Полагаю, что первая (безосновательная) дата дана исключительно для того, чтобы соответствовать тенденциозной концепции С. Л. Соловьева о заселении Березани не ранее конца VII в., вторая же прочно опирается на данные палеографии и говорит о возможном появлении (вероятно, сезонном) греков на Березани уже в конце VIII в. — Д. М.

67

Впервые: Боспорский феномен. Население, языки, контакты. Материалы Международной научной конференции. СПб.: Нестор-История, 2011. С. 408–421.

68

В 2011 г. исполнилось 70 лет со дня рождения и 30 лет со дня ухода Людмилы Владимировны Копейкиной, посвятившей жизнь раскопкам и изучению материалов Борисфена-Березани.

69

Отметим одно исключение: «Определение Борисфена как civitas в сирийской версии „Хроники“ Евсевия, разумеется, ничего не дает, ибо это лишь эмендация позднеантичного времени, поясняющая читателю, что такое Борисфен» (Яйленко 1982: 266).

70

Приношу глубокую благодарность Ю. И. Ильиной и М. Ю. Вахтиной за чрезвычайно ценные консультации.

71

На первой же странице этого сочинения встречаем категоричное утверждение, что именно от Евсевия «мы также узнали, что метрополией Борисфена был Милет» (Соловьев 2005: 6). У Евсевия подобные сведения начисто отсутствуют, а об основании Борисфена и Ольвии милетянами мы узнаем от Геродота, Псевдо-Скимна, Страбона и др.

72

«Именно борисфениты, главные адепты культа Ахилла в Причерноморье, учредили его на острове Левка с филиалами на территории своего полиса» (Тохтасьев 2010).

73

«С так называемым культовым комплексом Трахтемировского городища связана находка ионийского килика с изображением утки <…>. Этот сосуд находился в помещении № 1 большой наземной постройки, содержавшем жертвенник жаботинского типа, скопление птичьих костей, обломки лепной посуды; здесь же был найден уникальный лепной птицеобразный сосуд» (Вахтина 2005: 315).

74

О перипетиях датировки данного фрагмента см. подробнее в предыдущей статье.

75

Необходимо уточнить время и место изготовления маленького сосуда (MG II, перв. пол. VIII в.?), с 1909 г. хранящегося в Эрмитаже (ныне в ОАМ), и попытаться выяснить состав собрания, откуда он происходит. Б. В. Фармаковский, участвовавший в приобретении сосуда и хорошо представлявший масштаб разграбления приморской части некрополя Березани, был склонен доверять утверждению продавца, что сосуд происходит именно с Березани (Farmakovsky 1910: 227, Abb. 27; Мачинский, Мусбахова 2009). Полная сохранность сосуда предполагает его происхождение из погребения, а его дата близка палеографической дате фрагмента сосуда из поселения на Березани по С. Р. Тохтасьеву. Обнаружение в материалах Березани фрагмента сосуда конца VIII в. позволяет по новому взглянуть на ставившуюся под сомнение находку в Истрии фрагмента сосуда, датируемого ок. 720 г. (Boardman 1991: 388; Грэхем 2007: 149).

76

Впервые: Проблемы археологии. Вып. II: Сборник статей в память профессора М. И. Артамонова / Отв. ред. А. Д. Столяр. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1978. С. 232–240.

77

Впервые: Культура Востока. Древность и раннее средневековье: Сборник статей / Науч. ред. В. Г. Луконин. Л.: Аврора, 1978. С. 131–150.

78

Факты и сопоставления, положенные в основу настоящей статьи, были изложены автором в докладе «О смысле изображений на произведениях греко-скифской торевтики» на заседании Отдела Востока Гос. Эрмитажа 16 мая 1975 г. Сопоставленные предметы см.: (Мозолевский 1972: 268–308, рис. 18–27; Артамонов 1966: рис. 162–176, 295).

79

Впервые предлагаемое прочтение системы изображений на Чертомлыкской амфоре было изложено нами в докладе «О смысле изображений на некоторых произведениях греко-скифской торевтики» на заседании группы античной археологии ЛОИА АН СССР 24 февраля и 2 марта 1973 г. Расшифровке изображений на Чертомлыкской амфоре посвящены следующие работы: (Мачинский 1973в: 19–21; 1978а: 232–240).

80

Е. Е. Кузьмина не ссылается на указанные выше доклады и на опубликованные тезисы одного из них, видимо каким-то образом оставшиеся ей неизвестными. Ее конкретный анализ изображений на амфоре грешит грубыми ошибками, а конечные выводы в целом отличаются некоторой умозрительностью и не вытекают из предварительного анализа, хотя в отдельных моментах и совпадают с выводами автора настоящей статьи.

81

Предположение о связи Чертомлыкской амфоры с Фагимасадом было выдвинуто по совершенно иным соображениям Д. С. Раевским (см.: Раевский 1971: 275). О солнечной природе крылатого коня на амфоре см.: Литвинский 1968: 29.

82

Стрелы и лук довольно часто присутствуют в скифских и скифо-греческих женских погребениях IV в. до н. э. (см.: Бессонова 1973: 243–252, рис. 1, 2).

83

Материал в пользу подобной атрибуции келермесских изображений богинь собран в дипломной работе М. Ю. Вахтиной (1976: 62–63).

84

По реконструкции М. В. Фармаковского, обнажена до пояса плохо сохранившаяся фигура левого скифа на горите из Солохи. Если это и так, то, как было оговорено выше, солохский горит относится к иной хронологической и стилистической группе, чем выделенный нами круг вещей, и предполагаемая обнаженность одного из персонажей на горите может быть объяснена, исходя из особенностей солохской группы вещей. См.: Фармаковский 1922: 23–48, табл. IV–VI.

85

Западный вариант ассиро-вавилонской Иштар выступал в Средиземноморье (Сирия, Финикия, Палестина, Карфаген, Гадес) обычно под именем Астарты; однако тот вариант Астарты, который почитался в разграбленном скифами знаменитом филистимлянском храме в Аскалоне, имел особое наименование Атаргатис — Деркето (Cumont 1896; Roscher 1884–1890: 184–189, 390, 645).

86

На связь скифской Аргимпасы с культом дерева — видимо, с липой — указывает приведенный выше текст Геродота (Hdt. IV, 67).

87

Напомним, кроме того, что, по свидетельству Б. Н. Мозолевского, в одной из двух конских могил был обнаружен серебряный конский налобник (почти полностью разложившийся), представляющий собою «точную копию налобника из Большой Цимбалки с изображением змееногой богини на нем» (Мозолевский 1972: 274).

88

Впервые: Археологический сборник [Государственного Эрмитажа]. Вып. 13. Материалы и исследования по археологии СССР. Л.: Аврора, 1971. С. 30–54.

89

Сложный и многозначный термин «скифы» употребляется в условном значении. Скифами в настоящей работе называются те группировки кочевников, которые входили в состав объединения, сложившегося в европейских степях в результате вторжения не позднее рубежа VIII–VII вв. до н. э. некоей сильной орды (видимо, «царских скифов» Геродота), занявшей здесь господствующее положение. Различные группы земледельческого населения, также входившие в состав скифского объединения, в этой статье не рассматриваются.

90

Границей Европы и Азии, по Аристею и Геродоту, являлся Фасис (Hdt. 45).

91

Позднее Д. А. пришел к отождествлению Рипейских гор с Алтаем (см. статьи первого раздела).

92

Тесную связь скифов с Северным Кавказом на раннем этапе истории признавали и подчеркивали такие исследователи, как М. И. Ростовцев (Ростовцев 1925: 21, 22) и А. А. Иессен (Иессен 1954: 130, 131, рис. 16, 17).

93

Из текста Геродота нельзя определенно заключить, являются ли «скифы, отколовшиеся от царских», и аргиппеи одной этнической группой или двумя соседними.

94

Многие исследователи считают, что после 447 г. до н. э. Геродот не путешествовал и, следовательно, посетил Скифию ранее 447 г. до н. э. Однако это заключение не базируется ни на одном бесспорном факте, и поэтому нельзя исключать возможность посещения Геродотом Ольвии и позже названной даты, в пределах третьей четверти V в. до н. э. (40–30-е гг. V в. до н. э.).

95

В настоящее время это общепринятая точка зрения.

96

Попытка Дж. Харматы отнести легенду к событиям 165–140 гг. до н. э. кажется нам совершенно необоснованной (Harmatta 1959: 8–11).

97

Утверждение К. Ф. Смирнова, что уже Евдокс отождествлял сирматов и савроматов (Смирнов 1964: 194), неубедительно. Отождествление сирматов и савроматов было сделано, скорее всего, Стефаном Византийским, передавшим свидетельство Евдокса о сирматах (S. Byz. s.v Συρμάται).

98

Мы исходим из представлений Страбона о размерах владений Атея. Однако некоторые исследователи считают, что владения Атея были ограничены придунайскими областями. Если бы подобная точка зрения подтвердилась, появилась бы возможность говорить о еще более раннем появлении сарматов на левом берегу Днепра.

99

Формально последней акцией северопричерноморских скифов можно считать не борьбу с Зопирионом, а их посольства в 329–328 гг. до н. э. к Александру Македонскому (Arr. An. IV, 15, 1; IV, 1, 1). Однако большинство историков, рассматривая сообщение Арриана с точки зрения истории среднеазиатского похода Александра, считают этих скифов одной из групп азиатских кочевников. Однако сам Арриан подчеркнуто разделяет и отличает европейских и азиатских скифов. Вероятно, было бы полезно еще раз рассмотреть это свидетельство с точки зрения истории европейских скифов.

100

Лишь немногим позднее западные области Скифии подвергаются натиску со стороны гетов, а к концу III в. до н. э. на северо-западных и лесостепных границах Скифии появляется совершенно новое объединение — бастарны. Однако изучение этих событий не является темой настоящей статьи.

101

Сведения об исседонах, вновь появляющиеся в трудах авторов середины I–II вв. н. э., прямого отношения к теме настоящей статьи не имеют и будут рассмотрены в отдельной работе.

102

Уже после написания настоящей работы автор узнал, что к подобным же выводам пришел, но другим путем, А. Н. Щеглов (Щеглов 1968: 335–339, карта III на стр. 336).

103

Впервые: Археологический сборник Государственного Эрмитажа. [Вып.] 16 / Редактор А. А. Микляев. Л.: Аврора, 1974. С. 122–132.

104

Общее описание отдельных областей Причерноморья и отдельные исторические справки Страбон заимствовал и у более ранних авторов V–II вв. до н. э., но с его этнокартой эти более древние свидетельства почти не связаны.

105

Некоторые современные исследователи ставят под сомнение полноту и достоверность этнокарты Страбона, опираясь на известное место его труда, где он якобы сам сознается, что не знает «ни бастарнов, ни савроматов» (Str. VII, 2, 4). Однако, как мы покажем ниже, этнокарта Страбона базируется на данных, полученных в конце II — середине I в. до н. э. в результате бурных политических событий времен Митридата VI Евпатора и Фарнака, т. е. до начала сознательной жизни Страбона. Указанное же выше высказывание Страбона взято из отрывка, где он повествует об этнографии Германии, реальной, судя по историческим экскурсам в пределах этого отрывка, примерно для времени около 12 г. до н. э. — 15 г. н. э. В этот период Рим был относительно мало заинтересован в конкретных знаниях о варварском мире Северного Причерноморья, и Страбон действительно мог сетовать на скудость современных ему сведений об этой области. Но еще важнее то, что, как явствует из контекста, Страбон говорит не о Северном Причерноморье в обычном смысле этого географического понятия, а о неизвестной ему земле, простирающейся от Эльбы до Борисфена и к северу от Борисфена до океана. Таким образом, слова Страбона о его незнании относятся к совершенно иной территории и иному времени, чем интересующая нас этнокарта.

106

Так, некоторые сведения о «народах» Нижнего Подунавья получены, видимо, во времена римской экспансии в этом районе в конце I в. н. э.

107

Исключение составляет лишь Кл. Птолемей, который, опираясь, видимо, на данные двух (или более) различных источников, дает как будто обе формы наименования, помещая к северу от Меотиды в числе «великих народов» роксоланов и среди прочих «народов» — ревканалов (= ревксиналы?) (Ptol. Geog. III, 5, 7 и III, 5, 10).

108

См. карту 9 в издании Страбона в переводе Г. А. Стратановского.

109

Автор умышленно не останавливается подробно на сведениях, сообщаемых о роксоланах, аорсах, язигах и т. д. Клавдием Птолемеем. Сведения этого автора восходят к разновременным источникам, с трудом поддаются точной хронологической привязке, поэтому на их анализе мы надеемся остановиться в другой работе.

110

Впервые: Acta Archaeologica Carpathica. Krakow: Wydaw. Oddz. Pol. akad. nauk, 1976, № 16. С. 59–94 (совместно с М. А. Тихановой).

111

Отдельные части этой работы уже опубликованы или находятся в печати (Мачинский 1965а; 1965б; 1966; Mačinskij 1969; 1971; 1973а; 1973б; 1974; Тиханова 1941; 1958). Основные положения настоящей статьи были обоснованы одним из авторов в ряде докладов в 1970–1971 гг.: сообщение 20 ноября 1970 г. на совместном заседании Отдела истории первобытной культуры и Научно-Просветительского отдела Гос. Эрмитажа; сообщение 23 января 1971 г. на заседании группы Славяно-русской археологии ЛОИА АН СССР; доклад «Проблемы истории славян в первой половине I тыс. н. э.» на заседании Отдела истории первобытной культуры Гос. Эрмитажа, 29 февраля, 1971 г. (совместно с М. Б. Щукиным).

112

Авторы надеются в будущем развернуть подробную аргументацию всех положений, которые здесь изложены лишь в виде тезисов. Ограниченный объем статьи заставил нас свести до минимума ссылочный аппарат, отказаться от полемики по ряду спорных вопросов и сделать акцент на изложение лишь конечных результатов работы, отчего некоторые положения, возможно, прозвучат более категорично и заостренно, нежели мы бы этого хотели.

113

В опубликованной статье в этом месте дается ссылка на работу, находящуюся в печати. Такая работа, по свидетельству Д. А. Мачинского (см. примеч. на с. 525), действительно была им написана, но не опубликована. С ее основной гипотезой, очевидно, был хорошо знаком М. Б. Щукин, который достаточно подробно излагает ее в своей книге (Щукин 1994: 240).

114

В Северо-Восточном Полесье, в Верхнем Поднепровье и в северной части Среднего Поднепровья Л. Д. Поболем, В. Н. Даниленко и другими обнаружены многочисленные, датируемые ими II–V вв. памятники, однако отсутствие хороших публикаций и классификаций этих недавно открытых материалов не позволяет выделить среди них такую археологическую общность, которую уверенно можно было бы связать со славянами.

115

Впервые: Европейская Сарматия. XIV чтения памяти Анны Мачинской. СПб., 2011. С. 246–291 (совместно с М. Б. Щукиным и С. В. Воронятовым).

116

Мы опираемся на перевод Елены Чеславовны Скржинской, а также используем перевод А. Н. Анфертьева и учитываем все их комментарии (Скржинская 1960; Анфертьев 1994), дабы дать по возможности буквальный, а не литературно обработанный перевод.

117

О значении эпической традиции для восстановления исторической реальности см., например, Шувалов 2009а; 2009б: 554–555.

118

Сведения, содержащиеся в висах скандинавских скальдов, считаются источником высокой достоверности именно в силу того, что это поэтические тексты. Те места в сагах, которые основаны на расширенном прозаическом пересказе сообщаемого в висах, также признаются ценными источниками для воссоздания исторической реальности.

119

Здесь и далее именования таких отчетливо выделяемых культур, как Вельбаркская и Черняховская, сознательно пишутся с заглавной буквы как имена собственные.

120

При этом в другом месте М. Казанский упоминает Волынь в числе областей, где представлены памятники Вельбаркской культуры, а на карте отмечает Волынскую группу Черняховской культуры, впервые выделенную М. А. Тихановой (1957а), на работу которой он не ссылается (Kazanski 1991: 40, 41). — Д. М.

121

Несомненно, в готском предании есть некоторые образы и сюжеты, которые напоминают «общие места» в сказаниях разных народов о переселении. Но эти сюжеты в нашем случае столь конкретны и столь хорошо подтверждены археологией, что и к ним следует отнестись с достаточным доверием. Кроме того, сходные ситуации, позднее образно обобщенные, реально встречались при переселении разных этносов. Современное гиперскептическое отношение к эпической традиции как к историческому источнику обусловлено определенным типом сознания ряда исследователей, а также модой и неоднократно опровергалось конкретными исследованиями.

122

Волынь как область доминирования вельбаркско-черняховских (с пшеворскими элементами) памятников впервые была выделена М. А. Тихановой под названием «волынского варианта Черняховской культуры». Но поскольку Вельбаркская культура тогда не была еще выделена, М. А. Тиханова характерную для волынского варианта лепную лощеную керамику называла «пшеворско-зарубинецкой» (Тиханова 1957а: 191).

123

Благодарим В. Т. Мусбахову за консультацию.

124

Для хронологического интервала от середины I в. н. э. до середины II в. н. э. в Северо-Западном Причерноморье также выделяется серия богатых погребений алано-сарматской знати (в том числе и впускных в курганы предшествующих эпох), которые, в отличие от рассматриваемых погребений, расположены гораздо южнее и не образуют столь обособленной и сравнительно компактной группы (Карта 1). Это захоронения у сел Казаклия и Олонешты в Южной Молдавии (Агульников, Бублич 1999; Мелюкова 1962; Курчатов, Бублич 2003), двойное захоронение у с. Козырка близ Ольвии (Simonenko 2004) и два погребения в низовьях Южного Буга, на его правом берегу — курган Весняное (Simonenko 1997) и «Соколова могила» у с. Ковалевка (Ковпаненко 1986).

125

Захоронение у с. Грушка в этой статистике исключено как неинформативное, поскольку было обнаружено в разрушенном состоянии.

126

В тексте эпического предания, пересказанного Иорданом, говорится, что Филимер «в поисках удобнейших областей и подходящих мест <…> пришел в земли Ски-фии, которые на их языке называются Oium. Филимер, восхитившись великой урожайностью тех краев, перебросил туда половину войска…» (Iord. Get. 27). Из этого следует, что до «переброски» воинов с семьями Филимером была проведена «разведка» страны Oium, во время которой с высокой вероятностью имели место какие-то столкновения с алано-сарматами в этой области «обоюдного страха» (Карты 1, 3) между германцами и сарматами (Tac. Ger. 1, 48; см. Мачинский, Тиханова 1976: 67, 71–73).

127

Благодарим Вяч. С. Кулешова за лингвистические консультации.

128

Несомненно, где-то рядом с антами конца IV в., судя по сумме письменных и археологических источников, скорее всего, в Прикарпатье и Поднестровье находилось и кратковременное «королевство» самого Винитария. Предложенная М. М. Казанским локализация его далеко на северо-востоке за Днепром, в верховьях Псла и Ворсклы, не имеет достаточных оснований (Казанский 1997). М. Б. Щукин, касаясь этого построения, замечает: «прямых доказательств этому тезису не имеется» (Щукин 2005: 395).

129

Благодарим А. И. Иванчика за любезное разрешение воспользоваться текстом доклада.

130

Соавторы М. Б. Щукина по настоящей статье относятся к этому его фактологично-интуитивному прозрению с восхищением и со всей серьезностью. Полагаем, что разработка этих идей с усилением их фактологической базы весьма перспективна. — С. В., Д. М.

131

Благодарим В. Т. Мусбахову за уточненный перевод.

132

После написания этой части статьи И. Д. Зильманович сообщила нам, что у нее имеется опубликованный вариант цитированного выше текста, с которого начинается не известная никому, кроме нее, и не вошедшая ни в один из списков трудов М. Б. Щукина статья «Чары Черняховской культуры или „Несостоявшаяся народность“» (Щукин 1988). Однако сличение текстов показало, что опубликованный вариант несколько отредактирован, и из него исчезли некоторые подробности, непосредственно восходящие к рассказу М. А. Тихановой и важные для реконструкции «жертвенника». Неудачное определение Черняховской культуры как «несостоявшейся народности» (термин П. Н. Третьякова) в первичном тексте отсутствует. — Д. М., С. В.

133

Знаки на одном фрагменте сосуда, отмеченном Марией Александровной, могут определяться как руны с не меньшим основанием, чем руны на фрагменте, отмеченном Е. А. Мельниковой (Тиханова 1977: 265, рис. 72).

134

Связь гот. haliurunna «ведьма» с понятием rūna «тайна» в настоящее время оспаривается в этимологической литературе; гораздо убедительнее выглядит предложенное П. Скардильи возведение второго компонента к глагольному корню со значением «бежать» (с кратким *u в корне), что вкупе со значением первого компонента (гот. halja — «Хель, страна смерти») в целом позволяет интерпретировать haliurunna как «гонец (из страны) Хель, вестник Хель» (Ганина 1999: 198–199). Как тонко заметила Н. А. Ганина (Там же: 200–201), наиболее определенно эту трактовку подкрепляет обозначение «ведьмы русов» (судя по описанию — жрицы и халиурунны) в «Книге» Ахмада ибн Фадлана (X в.): ма’лак ал-маут, букв. «посланник смерти» (русы Ибн Фадлана — преимущественно скандинавы, т. е. северные германцы). — Примеч. Вяч. С. Кулешова.

135

Имя Филимер означает «многознаменитый, многославный» и соответствует славянскому Вячеслав. Такие значимые имена давались германским вождям и мужам уже после совершеннолетия, иногда в память о неком их деянии. Похоже, что Филимер заслужил такое имя. Благодарим Вяч. С. Кулешова за консультацию.

136

Благодарим Валерию Кульчар за помощь в поиске данной статьи, оказавшейся для нас труднодоступной.

137

Дабы не нарушать традицию, мы используем в статье ту нумерацию секторов, которую дал, подгоняя под свою концепцию и игнорируя реальную их композицию, Б. А. Рыбаков. М. Б. Щукин в своих работах принял эту нумерацию. В следующей статье мы дадим другую, основанную на реальной композиции секторов. — С. В., Д. М.

138

На эту важную аналогию наше внимание обратила И. Д. Зильманович, за что приносим ей благодарность.

139

План раскопа 2, которым пользовался М. Б. Щукин, был впервые (?) опубликован в коллективной статье, где его соавторами выступали О. А. Щеглова и О. В. Шаров (Tikhanоva et al. 1999: 91–99). Это явно не окончательный план раскопа, во всяком случае, на чертеже зафиксирован лишь «гончарный горн 1», но не зафиксирована его большая предпечная яма, расчищенная, сфотографированная и зачерченная в 1961–1962 гг.

140

Предположение о вторжении в это время гепидов не подкрепляется ни письменными, ни археологическими источниками.

141

Впервые: Истоки славянства и Руси: сборник статей по материалам X чтений памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 24–25 декабря 2005 г.) / Научный редактор Д. А. Мачинский. СПб.: Нестор-История, 2012. C. 25–127, 134–165.

142

Отмечу, что почти общепринятая проекция этнонима из IX в VI в. и ранее наталкивается на серьезные трудности. Различные формы записи самоназвания славян в латинских и греческих источниках VI–VII вв. (Sclaveni, Sclavini, Sclavi, Σκλαβηνοί, Σκλαυηνοί, Σκλαβοί и др. с обязательной эпентезой [k] между [s] и [l]) дают без исключений корневое [а] и заставляют реконструировать праформу *slavēne. Об этом определенно, хотя и недостаточно четко высказался авторитетный лингвист С. Р. Тохтасьев: «Sclaveni, Σκλαβηνοί и другие сходные формы — общеславянский этноним. Впервые он зафиксирован Иорданом (Кассиодором) и достаточно адекватно отражает этимон *slavēne (slověne). <…> Следует допустить и возможность у славян VI в. параллельной формы *Slavi… в качестве краткой формы к *Slavēne…» (Тохтасьев 1998: 30, 31). Подробную аргументацию и развитие этого положения см. в: Кулешов 2012: 128–133. В итоге следует считать, что в VI в. и ранее общий этноним славян звучал и должен был быть записан как *slavēne (славене), а к IX в. и позднее он принял форму *slověne (словене). Такой терминологии я и придерживаюсь в этой статье.

143

Приношу благодарность Д. А. Браткину за консультации при работе над уточненным переводом рассматриваемого текста.

144

Текст здесь и ниже дан в переводе Анфертьева (1991: 106–109, 110–111) с не-сколькими уточнениями и пояснениями, сделанными мной; квадратные скобки А. Н. Анфертьева, круглые — мои.

145

В комментарии к этому месту А. Н. Анфертьева более выразительно обозначено некоторое насилие над смыслом рассматриваемого текста, выраженное в таком варианте его перевода: «tria… nomina — „три [народа, имеющих каждый свое] название“» (Анфертьев 1994: 154). Многоточие заменяет опять-таки выпущенное и в латинском тексте, и в переводе словечко nunc «ныне», которое говорит в пользу того, что в IV в., в эпоху Херманарика, обозначенную словечком tunc «тогда», был единый народ и единое его именование, а ныне (nunc), в VI в., из одного корня порождены три его названия. Да и из перевода в комментарии явствует, что в тексте есть только «три названия», а все связанное с «народами» — умозрительная вставка. Другое дело, что, когда Иордан говорит о названии, он имеет в виду и обозначаемый им «народ» — существовавший как нечто единое, с его точки зрения, в основном в прошлом (венеты) или действующий ныне (склавены, анты).

А. Н. Анфертьев пытается подкрепить свою зыбкую позицию ссылкой на авторитетного Моммзена: «nomen как „народ“ понимал, видимо (! — Д. М.), и Моммзен (MJ, 193)» (Анфертьев 1994: 154). Но из соответствующего места MJ явствует, что Моммзен понимал nomen как «имя, название», поскольку он указывает на другой случай употребления этого слова у Иордана, где nomen «имя, название» явно противопоставлено понятию gens «род, племя» — ex quorum nomine vel genere. Это место (Iord. Get. 48) Е. Ч. Скржинская обоснованно переводит «от их имени и рода» (Скржинская 1960: 74).

146

Примечательно, что пример из Тацита, который сам Анфертьев приводит в упоминаемом экскурсе о народах и племенах (Анфертьев 1994: 103–105) — nationis nomen, non gentis (Tac. Ger. 2), прямо подтверждает правоту Д. А. Мачинского в вопросе о переводе nomina как «имена, названия».

147

Какая-то незначительная, не упоминаемая в источниках VI–IX вв. группа славян могла сохранить как самоназвание, данное германцами, имя «венеты» или его производное (вятичи — вентичи, пришедшие от «ляхов»), но она должна бы была, вероятно, проживать на территории, занятой первоначально германцами и освоенной славянами не ранее середины V–VI в., — например, в Повисленье (об этом — ниже), а никак не в Подесенье (колочинская культура).

148

Подобное понимание соответствующего экскурса Иордана впервые выражено мной в 1974 г., однако тогда я делал акцент не на Golthescytha, а на этноним Coldas, считая его также вариантом передачи этнонима «голядь» (Mačinskij 1974). В более поздних работах я помещал к северо-востоку от черняховской культуры и Golthescytha, и Coldas, считая их разными огласовками одного этнонима (Мачинский 1976; Мачинский, Тиханова 1976). И лишь в последней статье территория Левобережья верхнего и отчасти среднего Днепра и верхней Оки, в соответствии с текстом Иордана, рассматривается как область именно и только Golthescytha, а Coldas помещается в Прикамье и предлагается другая этимология этого этнонима (Мачинский, Кулешов 2004). Кстати, подобная локализация Golthescytha, а также их вероятная балтоязычность и территориальная соотнесенность с некоторыми локальными вариантами киевской культуры — это единственный случай, когда мои позиции сближаются с позициями В. В. Седова (Седов 2002). В ряде моментов мое понимание проблемы Golthescytha перекликается со взглядами В. Н. Топорова (Топоров 1979; 1983).

149

Более того, реально Гавритухин, очерчивая «искомый ареал», неявно исходит из существования «зоны археологической пустоты» на его месте в предшествующий период ранее середины IV в. Его «ареал» отнюдь не полностью совпадает с территорией распространения «пражских» памятников фазы 0. Два из них не попадают в него: Бернашевка на Днестре и Оболонь на Днепре. И понятно почему. На месте этих памятников в предшествующее время нет «археологической пустоты»: Бернашевка расположена в зоне черняховской культры, а Оболонь — на северной ее границе и в районе, где в III в. существовали ранние памятники киевской культу-ры. А из черняховской и даже из достаточно изученных вариантов киевской культуры ранняя фаза пражской культуры, судя по работам того же Гавритухина, не выводится. Для возникновения этой культуры явно необходим иной, еще не выявленный культурный контекст, складывающийся во второй половине I — начале IV в. в той «зоне предшествующей пустоты», которую Гавритухин и очерчивает графически и словесно в границах, уже давно намеченных мною и М. Б. Щукиным.

150

Статья И. О. Гавритухина «посвящена вопросам расселения народа, называвшегося „славяне“» (выделено мной. — Д. М.) (Гавритухин 2000: 72). Из приведенной фразы даже неясно, говорит ли автор о самоназвании или об имени, данном из-вне. Но никакого «народа, называвшегося „славяне“» в IV–VI вв. не существовало нигде. По данным лингвистики это самоназвание реконструируется как *slavēne (позднее — *slověne), а историки готов Кассиодор и Иордан в рассказе о событиях IV в. называли именем Venethi тот этнос, большая часть которого позднéе (в конце V–VI в.) стала известна под именем Sclaveni (Sclavi и т. п.), т. е. собственно *slavēne, а другая часть — под именем Anti (Antes). К сожалению, недостаточно точны формулировки и в начальной, установочной части статьи И. О. Гавритухи-на: «Следует различать народы и племена, говорящие (настоящее время. — Д. М.) на языках славянской подгруппы индоевропейской языковой семьи, от вполне конкретного народа, называвшегося (прошедшее время. — Д. М.) „славяне“. <…> Общепринято соотнесение народа славяне с носителями традиций, фиксируемых пражской археологической культурой». Нужно ли делать акцент на отличии современных (?) славяноязычных народов от славен IV–VI вв., соотносимых с корчакско-пражской культурой? Важнее было бы отметить, что по представлению составителей «Повести временных лет» (далее — ПВЛ) все известные им в XI в. словенские племена (из которых произошли современные нам славянские народы) произошли от одного «пранарода», именумого «словене». Такой точки зрения, по свидетельству автора «Баварского географа», придерживались в IX в. и сами cuncte gentes sclavorum «все в целокупности словенские народы», четко знавшие конкретное и ограниченное в пространстве место своей прародины.

151

При этом даются ссылки исключительно на работы лингвистов, в той или иной мере выражавших сомнения в стабильности «буковой границы», при отсутствии ссылок на современные работы палеоботаников и палеоклиматологов (Popowska-Taborska 1991: 107). Еще безапелляционнее высказывается С. Е. Рассадин (2005: 5), утверждая, что восточная граница бука «в древности… была иной, достигая лишь Эльбы», и ссылаясь только на работу лингвиста С. Б. Бернштейна, который, в свою очередь, опирался лишь на ныне устаревшие анализы пыльцы растений в торфе. Естественно, что С. Б. Бернштейну, отводившему гигантскую территорию славянской прародине на рубеже эр — от Одера до Десны — и, вопреки всем данным языкознания, утверждавшему, что уже в I–II вв. существовало два праславянских диалекта (от Одера до Западного Буга и от Западного Буга до Десны), нужны были лишь данные в пользу того, что «буковая граница» находилась не восточнее Эльбы (Бернштейн 1961).

152

Подзаголовок редактора.

153

С известной долей безнадежности и скуки должен отметить, что те взгляды, которые я отстаиваю ныне, во многом совпадают с тем, что было мной написано в ранних работах, начиная с 1965 г., и что не встретило аргументированных возражений. Некоторые принципиальные положения этих статей не были даже замечены почти никем, кроме М. А. Тихановой, М. Б. Щукина и К. В. Каспаровой. Для примера предлагаю невнимательным читателям прочесть тезисы моего доклада на I Международном конгрессе славянской археологии в Варшаве в 1965 г. (Мачинский 1965б: 10–13; Мачинский 1969), где я настаиваю на генетической преемственности между поморской и зарубинецкой (в которую я включаю и поенештский вариант) культурами и фиксирую отсутствие прямой генетической преемственности между поморской и пшеворской культурами (такую преемственность тогда большинство исследователей считали доказанной трудами Ю. Костшевского и его автохтонистской школы, а меньшинство не выражало сомнений печатно). Там же я отказываюсь признать славянскими и пшеворскую, и зарубинецкую культуры и предполагаю, что «на очень плохо исследованных территориях между Вислой и Днепром может скрываться еще одна, пока не выделенная как самостоятельное целое археологическая культура конца I тысячелетия до н. э. и первых веков н. э., которая может оказаться славянской» (Мачинский 1965б: 13). (За такую культуру я позднее признал (Мачинский 1973а; 1981; 1989б) поздний этап культуры штрихованной керамики, которая как «самостоятельное целое» (культура поздней штрихованной керамики середины I в. до н. э. — начала III в. н. э.) была выделена (Егорейченко 2006) совсем недавно.) Мои тезисы были помещены третьими сразу вслед за тезисами П. Н. Третьякова, который определенно признавал зарубинецкую культуру славянской, и Ю. В. Кухаренко, считавшего ее балтской.

Мои тезисы по недосмотру были включены в «Тезисы советской делегации», но в Варшаве глава нашей делегации Б. А. Рыбаков передал мне через посредника, что запрещает делать соответствующий доклад на конгрессе. Я, поддерживаемый польскими коллегами (T. Dąbrowska, L. Okulicz и др.), возмущенными этим запретом, сообщил ленинградским коллегам, что не собираюсь подчиняться ему, но уважаемый мной П. А. Раппопорт умолял меня не делать этого, так как этим я наврежу всему Сектору славяно-русской археологии ЛО ИА. Я уступил — а зря.

В тезисах 1965 г. (которые я намеревался развернуть и проиллюстрировать в докладе) была выдвинута «рабочая гипотеза»: во II в. до н. э. «в бассейн Одера, Вислы и Эльбы проникает какое-то новое население, что приводит к гибели кельтского населения Средней Силезии и к отливу большей части „поморского“ населения на восток, где его появление отражается в возникновении памятников зарубинецкого типа. Захват кельтского оружия и, возможно, ремесленников придает особую окраску культуре населения бассейна Вислы и Одера (а частично и Эльбы), в состав которого входят как частично оставшееся „поморское население“, так и население пришлое, которое сыграло важную роль в создании и развитии пшеворской культуры». Эта «гипотеза» о ведущей роли северо-западного «третьего этнокомпонента» как катализатора этнокультурных процессов ныне, начиная с 1980-х гг., в основных чертах подтверждена тщательными исследованиями польских ученых (Niewęgłowski 1981; Dąbrowska 1988: 192–229, 315, 316, 319), хотя я в 1965 г. придавал (и придаю) еще бо́льшее значение этому компоненту в феномене внезапного возникновения поразительной по яркости пшеворской культуры. Единственное, что я знал уже тогда, но, щадя «национальные чувства» польских и советских коллег, не сказал прямо (хотя это определенно следует из логики текста тезисов), — это то, что «третий компонент» вторгается явно с севера и северо-запада (Ютландия, острова Балтики, Южная Швеция) и является явно северогерманским. Иными словами, я неявно указывал на участие ясторф-культуры в событиях, связанных с возникновением пшеворской и зарубинецкой культуры, только делал акцент на ее северных локальных вариантах. М. Б. Щукин, пересказывая суть моих тезисов 1965 г., свидетельствует, что в беседах с ним я тогда говорил именно это (Щукин 1993: 89). Мое «первопроходство» в этом «открытии» он также полностью признает, сам склоняется к приятию этой концепции (в отношении «пшевора») и не предлагает альтернативной (Щукин 1994а: 104–107). Основные положения этих тезисов отнюдь не были найдены «интуитивно», а базировались на изучении всей доступной литературы, в которой уже тогда содержались достаточные фактические основания для построения той концепции, которую я из осторожности назвал «рабочей гипотезой». Ошибочны в этих тезисах только более поздние, чем принятые ныне, датировки, но в этом я следовал общепринятой тогда хронологии Я. Филипа и Р. Хахманна.

154

Предпочитаю этот термин, заимствованный (zdobiona fibula) у польских коллег (T. Dąbrowska и др.), названию «расчлененная фибула», от которого «попахивает» прозекторской.

155

Как и в 1966 г., я (как и В. Е. Еременко в 1997 г.) использую только результаты раскопок R. Vulpe, поскольку монография, содержащая результаты раскопок могильника Поенешти (Babeş 1993), еще не проработана мной.

156

Для краткости объединяю все фибулы с шариками в один тип, хотя среди них можно выделить два варианта.

157

Все отмеченные мной сосуды из Велемичей I В. Е. Еременко почему-то относит к группе «импортов», что совершенно безосновательно (Еременко 2000б: табл. 9), и никоим образом не сопоставляет отмеченные выше сосуды из Поенешти, Велемичей I и Головно II (Еременко 1997). Любопытно, что и С. В. Пачкова ни разу не воспроизводит в бесчисленных таблицах своей обстоятельной монографии эти сосуды, даже тогда, когда она пытается найти зарубинецкие аналоги поморским сосудам с высокой горловиной, отделенной уступом от тулова. Так, на рис. 75, 7, 8 она сопоставляет поморский сосуд с сосудом погребения № 63 Отвержичей, хотя ему несомненно ближе по пропорциям и орнаментации (правда, резной) нижней половины тулова сосуд погребения № 105 Поенешти, а сосуд из Отвержичей явно представляет более поздний этап в развитии сосудов этого типа. В итоге получается, что и откровенный миграционист, и умеренный автохтонист сходятся в игнорировании целого горизонта древностей, важных для понимания истоков и зарубинецкой культуры, и культуры поенешти.

158

Эти датировки я черпаю в основном из монографии М. Б. Щукина «На рубеже эр», которая, помимо других своих достоинств, является надежным сводом различных хронологических систем латена и раннеримского времени, дополненных разработками самого автора.

159

Благодарю В. Т. Мусбахову за уточненный перевод этого свидетельства Плиния.

160

Приводимые здесь и далее тексты Ливия и Орозия даны в переводе Г. Г. Зоргенфрея (SC I: 44–49; 400).

161

«Когда дарданы заметили, что бастарны не только не уходят из их пределов, <…> но и становятся все более невыносимы, опираясь на вспомогательные силы соседних фракийцев и скордисков, они <…> отовсюду сходятся к городу, лежавшему ближе всего к лагерю бастарнов. Стояла зима, и они выбрали это время года, чтобы фракийцы и скордиски удалились в свои пределы. <…> они делят войска на две части, чтобы одна шла прямым путем, открыто вызывая врага на бой, а другая напала с тыла <…>. Впрочем, сражение произошло раньше, чем они успели обойти лагерь неприятеля; дарданы были побеждены и загнаны в город, отстоявший от лагеря бастарнов на 12 миль. Победители тотчас последовали за ними и окружили город, не сомневаясь, что на другой день или враги под влиянием страха сдадутся, или они возьмут город силой. Между тем другой отряд дарданов, совершивший обход, не зная о поражении своих, захватывает оставленный без прикрытия лагерь бастарнов» (Liv. XLI, 19, 4).

162

Здесь и далее с небольшими изменениями приводится перевод Г. А. Стратановского.

163

Отметим, что Аппиан, называя все народы от Истра до Танаиса, не называет могущественных роксолан, видимо, как и Страбон, считая их частью «воинственных бастарнов». О вероятно тесном союзе между собственно бастарнами и роксоланами я писал и ранее (Мачинский 1974).

164

Этой книге мы, в частности, обязаны тем, что М. Б. Щукин, прочитавший ее на первом курсе, избрал темой своих фундаментальных и уникальных исследований германо-кельто-славяно-балтские и иранские соотношения и взаимовлияния от эпохи латена до великого переселения народов (Браун 1899; Щукин 2005: текст на задней обложке книги).

165

Оговорюсь, что в свое время я определял дату конца классической зарубинецкой культуры в промежутке между 40 и 70 г. н. э. (Мачинский, Тиханова 1976). Этой точки зрения я придерживаюсь и ныне, опираясь на собранные мной новые аргументы, родственные тем, которые приведены в статьях А. М. Обломского (1983 и др.), несмотря на то что поздняя К. В. Каспарова (1986; 1989) и ныне В. Г. Белевец (2007) ограничивают ее 20–30 гг. н. э.

166

С огорчением должен свидетельствовать, что предположение Посидония о том, что кимвры дошли до Меотиды (Str. VII, 2, 2), основанное лишь на созвучии «кимвры — киммерийцы», опровергается самим Посидонием, описавшим движение кимвров с севера через земли бойев, скордисков, таврисков, гельветов в Галлию (Там же). Крайне грустно, что на основе этого ошибочного сопоставления В. Е. Еременко построил целую гипотезу о миграции кимвров в Поднепровье, к сожалению привлекши в качестве соавтора М. Б. Щукина (Еременко, Щукин 1994: 150–151).

167

Смею утверждать, что в потаенной сути своей (неведомой и самому Тациту) это сочинение — о наличествующих и потенциальных этногосударственных (Рим) и этнических (германцы) силовых полях, при взаимодействии которых при Таците и зачиналась Европа как не только географическая (в античном понимании от Атлантики до Дона), но и историко-культурная энергетическая общность, сыгравшая позднее ведущую роль в объединении человечества.

168

В квадратных скобках даются поясняющие слова, в круглых — латинские слова и варианты их перевода.

169

Jastorf-Kultur в широком смысле охватывает всю современную Северную и Среднюю Германию, страны Бенилюкса, полуостров Ютландию и южную часть Скандинавского полуострова. Локальные ее варианты возникли за счет переселений и влияний из ее центрального ядра на нижней Эльбе.

170

Упомянутые Тацитом «горы» — это Западные Карпаты, отделяющие германцев от даков и отчасти от небольшой группировки сарматов-языгов в среднедунайской лесостепи, с которыми у германцев было налажено военно-политическое сотрудничество и не было никакого «обоюдного страха» (подробнее — Much 1967: 29–37).

171

Возможно, незадолго до написания «Германии», т. е. в правление Домициана в пределах 80–90-х гг., имела место и какая-нибудь другая внутригерманская война с участием восточных германцев, в которую были вовлечены римляне и описание которой не сохранилось в дошедших до нас источниках. Менее вероятно, что речь идет о войне 51 г., когда против ставленника Рима короля квадов Ванния выступили «лугии и другие племена (готоны? — Д. М.)» (Tac. Ann. XI, 29).

172

К такой же датировке основного корпуса сведений Тацита о германцах и их соседях приходит и А. Б. Черняк (Черняк 1991).

173

Варианты понимания: «находят удовольствие в упражнении и быстроте ног; передвигаются пешими и притом с большой быстротой».

174

В приведенном переводе использованы сопоставленные с латинским текстом переводы С. П. Моравского (Древние германцы 1937), А. С. Бобовича (Тацит 1969), Ф. В. Шелова-Коведяева (Шелов-Коведяев 1991). Перевод намеренно не обработан литературно, в круглых скобках даны некоторые ключевые латинские термины и выражения и варианты их перевода, в квадратных скобках — добавления, проясняющие смысл фразы.

175

Не аргументируя, предлагаю гипотезу: атмоны — полесско-волынская зарубинецкая культура, сидоны — среднеднепровская, певкины — «зарубиноидные» памятники Подолии и поенештская культура; памятники последней расположены к северу от Нижнего Дуная, хотя и не достигают его дельты, — но у Страбона и не сказано, что все певкины живут в дельте. Они лишь «удерживают» там остров Певка, видимо, контролируя дунайскую торговлю.

176

Сарматами здесь и далее, в соответствии со словоупотреблением Тацита, называются все ираноязычные кочевники Северного Причерноморья.

177

Я принимаю чтение peditum (пехота), имеющееся в ряде манускриптов и положенное в основу перевода Ф. В. Шелова-Коведяева, в то время как преобладающее чтение pedum (ног) считаю умозрительной конъектурой. «Peditum» в значении «пехота» присутствует и в Tac. Germ. 6. Однако нет оснований для такого перевода всего оборота: «имеют преимущество в тренированности и быстроте пехоты» (Шелов-Коведяев 1991: 39, 45), да еще с пояснением, что они «имеют преимущество» именно перед сарматами.

178

Решительное преобладание пехоты отмечается только у хаттов, но это обученное строевое войско, оснащенное, кроме оружия, еще и саперными инструментами для создания земляного укрепления на ночь (Tac. Germ. 30).

179

К сожалению, я до сих пор не собрался обновить и опубликовать давно написанную статью об этом архаическом свидетельстве в труде Плиния («К вопросу о венедах Плиния Старшего» 1970 г., архив автора) и потому воспроизвожу здесь ее выводы, использованные мной в других работах (Мачинский 1976: 83–84; Мачинский, Тиханова 1976: 63; Мачинский, Кулешов: 2004: 29, карта, рис. 1).

180

С благодарностью вспоминаю Марию Ефимовну Сергеенко, которая когда-то перевела для меня с листа этот текст.

181

Благодарю Д. А. Браткина за помощь в уточнении перевода.

182

Так во всех списках. Благодарю за консультацию П. В. Шувалова.

183

Существует версия, что имя ставанов-стлаванов стало известно античной традиции не через посредство западных соседей (галиндов и судинов), а через восточных — аланов. Исходя из всего этногеографического и политического контекста второй половины I — начала II в., западная версия представляется мне более вероятной.

184

Имя venethi у Тацита, видимо, также перекрывает, хотя бы частично, и территорию днепро-двинской культуры, носители коей были, вероятно, северной группой балтов, проникающих в I–II вв. даже в Приильменье.

185

В дальнейшем при сравнении двух культур и в предлагаемой мной их этнической интерпретации я буду опираться в первую очередь на итоговую монографию Егорейченко (2006) как ведущего специалиста в этой области. При этом, естественно, я буду корректировать концепцию А. А. Егорейченко по некоторым спорным вопросам.

186

Правда, и А. Лухтан, и А. А. Егорейченко полагают, что наркунайские кельты, соответствующие найденным литейным формам, принадлежат «акозинско-меларскому» типу и поступали сюда с северо-востока, из западных районов ананьинской культуры. Типологические изыскания, однако, убеждают в том, что это меларские кельты, свидетельствующие о связях древнейшей культуры ранней штрихованной керамики со Скандинавией (Благодарю В. С. Бочкарева за консультацию по этому вопросу).

187

Дата этих имитаций совпадает и со временем получения Тацитом сведений о северо-восточных германцах и их соседях, в том числе об эстиях. После рассказа о свионах, которые сильны своим гребным флотом, он сообщает: «Что касается правого побережья Свевского моря, то здесь им омываются земли, на которых живут племена эстиев, обычаи и облик которых такие же, как у свевов» (Tac. Ger. 5). Из этого следует, что земли свионов были для Тацита левым берегом Балтики, а побережье эстиев лежало напротив него, и, судя по тексту, именно к нему в первую очередь могли направляться (мимо Готланда) корабли свионов. Как далеко на север простиралось это «правое побережье», явствует из того, что уже источники Плиния знали п-ов Курземе, а к началу II в. н. э. Марину — Птолемею были известны устья рек вплоть до Пярну в Эстонии (Браун 1899: 248, 253). Распространение гривен-подражаний лучше, чем какой-либо другой археологический материал, иллюстрирует эти данные Тацита. Во-первых, оно говорит о подвлиянности всей Юго-Восточной Прибалтики импульсам, исходящим из Скандинавии, население которой Тацит относит к свевам. Особо многочисленные находки бронзовых гривен именно в самом юго-восточном углу Балтики (от Кенигсберга до Паланги) расположены на самом морском побережье; видимо, сюда и прибывали чаще всего корабли скандинавов. Но, кроме того, такие гривны, возможно, по речным путям (Кулаков 2003) распространялись на территории всей Балтии, до южного берега Финского залива, демонстрируя впервые, вопреки разнородности археологических памятников на этой территории, известное ее единство, соответствующее обобщенным представлениям Тацита об эстиях всего правого берега Балтики.

188

Я глубоко благодарен Вяч. С. Кулешову, помогшему мне обнаружить бесценные, на мой взгляд, «гидронимические свидетельства» в пользу славянской принадлежности культуры поздней штрихованной керамики.

189

Эта аргументация была представлена в докладе В. С. Кулешова на X Чтениях памяти Анны Мачинской (Старая Ладога, 24–25 декабря 2005 г.), однако сборник материалов конференции был выпущен лишь в 2012 г., после ухода Д. А. Мачинского.

190

Подобное неумение и нежелание серьезно работать с письменными источниками и лингвистическими данными, к сожалению, характерны для очень многих восточнославянских археологов, занимающихся эпохами, для которых такие источники и данные актуальны. В результате «в сухом остатке» имеем либо, в лучшем случае (каким, несомненно, является случай данного автора), некую археологическую абстракцию, сопротивляющуюся любым попыткам включить ее в восстанавливаемую на стыке дисциплин историческую реальность, либо, в худшем случае, некую псевдостройную концепцию, по тем или иным причинам приятную или удобную для ее авторов.

191

Мне просто как-то неудобно перед Тацитом и Кл. Птолемеем — если бы А. А. Егорейченко отвел столько же места на разбор их данных, то выводы из его монографии были бы содержательнее.

192

Что же произошло между 1985 и 1991 г. такового, что позволило К. Годловскому сформулировать свое окончательное осторожно-благожелательное отношение к моей концепции? Произошла первая и, увы, последняя наша личная трехдневная встреча с Казимежем в июне 1990 г., начавшаяся с его прихода ко мне домой вместе с Михалем Парчевским, продолжившаяся во время поездки с ними в Старую Ладогу и закончившаяся длительной беседой в квартире М. Б. Щукина. За это время мы успели с книгами и картами в руках обсудить проблему, и К. Годловский признал, что исключать территорию КШК из области славянской прародины невозможно — что и отражено в его статье 1991 г. При первой же встрече он подарил мне свою статью, написанную в 1983 г. и имеющую подзаголовок «Odpowiedz profesorowi Konradowi Jażdżewskiemu», т. е. являющуюся ответом на возражения главы польской автохтонистской школы. Статья подписана так (в переводе): «Дорогому пану Димитрию Мачинскому с благодарностью за аргументы, которые я смог использовать в этой работе, и с выражением искренней симпатии. 16.VI.1990. К. Годловский».

Content

Дмитрий Мачинский
Скифия — Россия
Узловые события и сквозные проблемы
Том I

Введение

I. «Древо России» Д. А. Мачинского (В. Т. Мусбахова)

Д. А. Мачинский Древо России

II. О научном наследии Д. А. Мачинского

В. Ю. Зуев, М. Б. Щукин, Г. С. Лебедев К научному портрету Д. А. Мачинского

Древние сакральные пути. Эгеида и скифия

Об образном строе серебряных и золотых художественных изделий из майкопского кургана

Уникальный сакральный центр III — середины I тысячелетия до нашей эры в Хакасско-Минусинской котловине

Еще раз о древнейшем сакральном пути Евразии, о соотношении афанасьевской культуры и стел с «трехглазыми ликами»

Страна аримаспов, простор ариев и «скифские» зеркала с бортиком

«Ось мировой истории» Карла Ясперса и религиозная жизнь степной Скифии в IX–VII веках до нашей эры

Город феаков на острове Схерия в «Одиссее» и город Акротири на острове Каллиста-Фера-Санторини

Остров Кирки и изображения на келермесском ритоне, преддверье Аида и древнейшая греческая расписная керамика в Северном Причерноморье (по «Одиссее» и археологическим материалам)

Время основания поселения Борисфен на острове Березань и древнейшие этапы освоения эллинами северных берегов Понта

О смысле изображений на чертомлыцкой амфоре

Пектораль из Толстой могилы и великие женские божества Скифии

Скифия-Сарматия и проблема происхождения славян

О времени первого активного выступления сарматов в Поднепровье по свидетельствам античных письменных источников

I. Скифы, исседоны и савроматы (VIII–V вв. до н. э.)

II. Период активности ранних сарматов (IV в. до н. э. — первая половина II в. до н. э.)

Некоторые проблемы этногеографии восточноевропейских степей во II веке до нашей эры — I веке нашей эры

О местах обитания и направлениях движения славян в I–VII веках нашей эры по письменным и археологическим источникам

«Готский путь», плодороднейшие земли Oium и Вельбаркско-черняховское поселение Лепесовка

Раздел I. Свидетельства о первоначальном «готском пути» и их достоверность

Раздел II. Путь в страну Oium и ее локализация

Раздел III. Победа над спалами и продвижение в «крайнюю часть Скифии» у Черного моря (локализация и хронология)

Раздел IV. Наконечник копья из Сушично и вельбаркские памятники Полесья

Раздел V. Вельбаркско-черняховское поселение Лепесовка и «чары черняховской культуры»

О прародине славян в I–V веках и об этносоциуме русь/rōs в IX веке Чрезвычайно развернутый комментарий к некоторым сообщениям «Баварского географа»

I. «Баварский географ» о прародине словен

II. Иордан и Кассиодор о венетах, склавенах и антах и их прародине в IV в.

III. Об истоках и территории корчакской (венето-славенской) культуры фазы 0 (IV в.)

IV. О времени формирования и этнолингвистической атрибуции зарубинецко-поенештской культурной общности и собственно зарубинецкой культуры

V. Равеннский Аноним и ал-Мас’уди о прародине славен/словен

VI. Тацит о происхождении, прародине и расселении германцев

VII. Об источниках и времени получения сведений о восточных германцах и венетах в «Германии» Тацита

VIII. Тацит о венетах и их непосредственных соседях

IX. Прабалтийские и балтийские языки и соотнесенность с ними праславянского

X. Сообщения Плиния Старшего, Марина Тирского, Клавдия Птолемея, Маркиана Гераклейского и Аммиана Марцеллина о венедах, ставанах, нервах-неврах и аланах-сарматах (скифах)

XI. Venethi-Στ(λ)αυανοί и соответствующие им археологические реалии

XII. Наиболее перспективная концепция происхождения славян и некоторые дискуссионные ее стороны

Примечание редактора

Список сокращений

Библиография

Примечания