Кайбара Экикэн. Поучение в радости

Нисикава Дзёкэн. Мешок премудростей горожанину в помощь

А.Н. Мещеряков

Японские мыслители о красоте природы и радости жизни, о долге и мудрости, об истинном и ложном

Как и всякая другая историческая эпоха, период Токугава (1603—1867) — значимое время в японской истории и культуре. После многолетних кровавых усобиц, после войны всех против всех страна была объединена под эгидой сёгуната Токугава и в Японии наступил прочный мир, длившийся до середины XIX века. Эта эпоха «лишила» будущих историков риса и хлеба: событийная история сделалась до обидного бедна, ибо вместо сражений люди занялись кропотливым созиданием мирной жизни, что предполагает отсутствие «ярких» и «драматических» событий, на которые столь падки историки и их читатели. Для самих же тогдашних японцев этот мир означал чаемую предсказуемость будущего и озабоченность обустройством жизни. Перейдя от выяснения убийственных отношений к производительному труду, страна получила больше еды, стала полниться новыми японцами, оживилась. Если в начале XVII века японцев насчитывалось двенадцать миллионов, то всего через сто лет — более тридцати[1]. Этих людей волновали «маленькие» проблемы: улучшить свой быт, получить образование, жениться, вырастить детей, заботиться о престарелых родителях, жить долго, с пользой и удовольствием проводить досуг.

Слово «трудолюбие» решительно входит в словарь эпохи в качестве положительной характеристики человека[2]. Вместе с повышением статуса мирных ценностей это сокращало жизненное пространство для «героев». Из действенных образцов для подражания мужественные и невежественные самураи сделались героями исторических пьес. Мирные горожане с большой охотой посещали представления театра Кабуки, но всё равно имена отчаянных храбрецов становятся достоянием прошлого. Японцы часто и гордо именовали свою землю «страной воинов», но на самом деле многие из них на глазах превращались в «скучных» чиновников, учителей и врачей, которые лишь по застарелой привычке носили за поясом два меча, указывавших на их привилегированный статус. Зато имена нынешних актёров, мыслителей и литераторов завоёвывают всё больше почитателей. В связи с этим институциональная, социальная, художественная и интеллектуальная история периода Токугава становится предметом наших размышлений чаще, чем история событийная, «перечислительная».

Мирное время способствовало появлению многочисленных школ под управлением княжеств (для самураев), а также школ частных — для тех же самураев, горожан и крестьян. В связи с этим грамотность и интеллектуальная активность получили мощный стимул.

Книгоиздательство приобрело беспрецедентный размах, на рынок ежегодно выбрасывались сотни изданий. Считается, что в первой половине XVII в. ежегодно печаталось более 100 названий, в дальнейшем это число возрастает в 6-7 раз[3]. Книги покупали в книжных лавках, их брали напрокат в библиотеках[4]. Это были стихи, авантюрные романы, эротические рассказы и картинки[5], смешные истории, глумливые переделки классической литературы, рассказы о «страшных» привидениях, которых на самом деле мало кто боялся. Появляются авторы, которые работают на рынок и зарабатывают на жизнь пером (или, если быть точным, кистью). Тогдашние японцы и вправду любили посмеяться, но словесность эпохи Токугава далеко не исчерпывается развлекательной литературой. На самом деле японцы во множестве пишут и другие книги, посвящённые самым разным сторонам практической жизни. В том числе сочинения по агротехнике, торговле, ремеслу, кулинарии, медицине, устройству садов, икебане. Всего не перечислить.

Особое место занимали трактаты по «правильному» устройству государственно-социальной жизни и воспитанию. Наставления по морали, педагогике и этикету сочинялись во множестве. Их целью было формирование типа человека, лишённого агрессивного потенциала и наделённого качествами, гарантирующими предсказуемость поведения. Это было особенно актуально после окончания войн, во время которых утвердилось «право сильного», а бесконечные предательства подорвали такую основополагающую ценность феодального общества, как верность. За военное время уже выросли поколения малообразованных и жестоких самураев, склонных разрешать конфликты прежде всего силовым путём. Их откровенно боялись, именно их следовало возвратить в рамки мирной жизни прежде всего. Известный мыслитель Кумадзава Бандзан (1619—1691) полагал, что главное условие для этого — возрождение музыки, танцев и придворных церемоний, то есть то, о чём говорил Конфуций. В таком случае императорский двор сможет послужить образцом для всей страны и «божественная династия» не прервётся. А иначе Япония перестанет быть «божественной страной». «Где искать путь человека после окончания войн между провинциями? Если в пути человека не будет церемониальности и музыки, он приблизится к зверям, и тогда сражениям не будет конца»[6].

Таким образом, соблюдение правил церемониального поведения выступает в качестве необходимейшего условия поддержания мира. Кумадзава Бандзан отличался в своих суждениях радикализмом, в том числе и в деле повышения роли императорского двора, что вызывало недовольство сёгуната. Мыслитель был арестован и умер в заключении[7], но его идеи о важнейшей роли церемониального поведения в обеспечении стабильности общества находились в согласии с общим вектором управления как в период Токугава, так и в более позднее время[8].

До периода Токугава нравоучительную нишу занимали по преимуществу буддийские проповедники и сочинители, теперь пришёл черёд конфуцианства. Конфуцианство имело длительную историю бытования в Японии. В «пакете» вместе с другими китайскими учениями и идеями оно сыграло огромную роль в оформлении японской государственности в VII-X вв. При дворе даже проводили ритуал поклонения Конфуцию. Но культурный уровень страны был таков, что чисто религиозные идеи и практики оказались больше востребованными, синто и буддизм (он воспринимался в значительной степени как китайское учение) составляли существенную часть идеологии и практики управления. При дворе дважды в год проводили церемонию поклонения Конфуцию, но синтоистских божеств и будд почитали намного чаще. Помимо дней календарных обрядов, к ним неизменно обращались и в случае раз алчных социальных и природных бедствий. Конфуцию таких молитв не возносили.

Сочинения авторов конфуцианского круга были, разумеется, известны в Японии, но они оставались достоянием сравнительно узкого круга книжников. Буддийские тексты имели более широкое распространение. Хотя японская элита жила с оглядкой на Китай, но те гонения на буддизм, которые предпринимаются в Китае в IX в., не имели сколько-нибудь существенного влияния на ситуацию в Японии. Неоконфуцианство, расцветшее в Китае при династии Сун (960—1279), тоже не произвело в Японии переворота в умах, а в период Муромати (1392—1573) поклонение Конфуцию вообще прекратилось. В это время намного большее впечатление произвёл заимствованный из Китая извод буддизма под названием Чань (яп. Дзэн), который вошёл составной частью в идеологический комплекс сёгунатов Камакура (1192—1333) и Муромати. Что до самого Китая, то это учение имело там не так мало последователей, но оставалось всё равно периферийным. Конфуцианские ценности и образы, наряду с буддизмом и синто, входили в качестве важной составной части в различные средневековые сочинения, но конфуцианство не образовывало самостоятельного и институализированного течения мысли, которая питается исключительно из самой себя[9].

Ситуация с конфуцианством в Японии решительно меняется с приходом к власти сёгунов Токугава. Сёгунат поощряет учёных-конфуцианцев, уже первый сёгун Иэясу в 1605 г. берёт на службу неоконфуцианца Хаяси Радзан (1583—1657). Он занимался, в частности, составлением дипломатических и законодательных документов. Радзан был не единственным учёным мужем при Иэясу — в число его советников входили и дзэнские монахи, но с течением времени их влиятельность существенно уменьшилась. В 1630 г. Радзан открыл школу (Сёхэйдзака гакумондзё), которая под патронажем сёгуната и ректорством потомков самого Радзана превратилась в конце концов в подобие придворного учебного заведения (с 1797 г. управлялась непосредственно сёгунатом), в значительной степени определявшего содержание образовательного процесса в стране.

В период Токугава конфуцианцы выступают в качестве уважаемых учителей в княжеских школах, они являются наставниками сыновей в самых благородных семействах, формируя тот язык, с помощью которого власть описывала социальный и природный мир, разговаривала с народом. Конфуцианские учёные служат также советниками правительства и князей, озабоченных посюсторонними управленческими нуждами, прежде всего поддержанием сложившегося социально-государственного порядка. Эта посюсторонность объединяла конфуцианских учёных всех направлений, и почти все они в конечном итоге служили опорой режима Токугава, ибо культивировали семейные и государственные ценности, но их доктринальные разногласия всё равно представлялись режиму источником хаоса, различные интерпретации классических текстов казались нарушением порядка, так что в конце XVIII в. любые конфуцианские школы запрещаются, и только Чжусианство (неоконфуцианство) превращается в эквивалент государственной идеологии[10]. Запрет на иные течения конфуцианства выполнялся не окончательно строго, но, тем не менее, картина интеллектуальной жизни сильно потеряла в живости. Поборники «учения древних знаков» (кобундзигаку), которые взывали к непосредственному обращению к классическим конфуцианским текстам, не опосредованным комментаторской традицией чжусианцев, имели гораздо меньше возможностей для реализации своих идей и чаяний.

Запреты сёгуната, поощрение ортодоксии оказывало существенное влияние на судьбу представителей тех или иных конфуцианских школ. Однако для целей нашего исследования, имеющего в фокусе прежде всего поведенческое измерение человека, догматические нюансы не имеют первостепенного значения, ибо все японские конфуцианцы сходились на том, что поведение чаемого человека мирного времени выстраивается вокруг стержня под названием «долг»: долг перед родителями, детьми, родственниками, старшими по положению и возрасту. Этот человек существует в рамках жёсткого сословного деления, довольствуется своим статусом, сознательно ограничивает амбиции и потребности. Он существует не сам по себе, но только в сопряжении с социумом, с которым выстраивает гармоничные отношения. Во всех своих проявлениях такой человек придерживается умеренности и избегает крайностей — в эмоциях, материальном достатке, занятиях, желаниях, увлечениях, одежде.

В начале существования сёгуната Токугава глобальная задача по реформированию социума состояла в том, чтобы безболезненно для общества вернуть к мирной жизни многочисленных малообразованных и склонных к конфликтам самураев, которые смогли бы нести на себе управленческое бремя, учить и лечить. А для этого следовало приобщить их к книжным знаниям. В соответствии с установками китайского конфуцианства, в период Токугава стратификация общества предполагала четыре основных сословия: конфуцианские учёные, крестьяне, ремесленники, горожане. Учёные обозначались словом «си» 士, в Японии под ними стали пониматься воины-буси 武士, хотя конфуцианская доктрина отнюдь не предполагала наличия класса воинов-управленцев. В Японии, однако, между воином и управленцем был поставлен знак равенства. Поощряя конфуцианство, сёгунат в то же самое время игнорировал то обстоятельство, что сам Конфуций предпочитал в качестве основных принципов управления и социального мира музыку, ритуал и книжную образованность, а не воинские доблести и умения, которые продолжали культивироваться среди самурайского сословия, хотя радикальные сторонники «пути воина» (бусидо 武士道) постоянно твердили о деградации воинского духа.

Поощрение конфуцианцев властями привело к увеличению их сторонников на всех уровнях общества, что свидетельствует о его податливости по отношению к сигналам, посылаемым властью. Так, помимо княжеских школ, получили широкое распространение и школы для простонародья, в которых тоже учили азам конфуцианства. По всей стране бродили проповедники конфуцианских ценностей, которые, не отвлекаясь на философские тонкости, выступали перед горожанами и крестьянами, транслируя базовые ценности конфуцианства: уважение к родителям, старшим по возрасту и положению, поддержание порядка и добрососедства, удовлетворённость своей долей[11]. Князья же имели обыкновение награждать своих подданных за соблюдение сыновней почтительности, честность, лояльность, многодетность, трудовые успехи в сельском хозяйстве.

Усвоение китайских учений происходило в Японии с большим разбором. Так, ещё в древности была отвергнута основополагающая идея китайской политической философии — «приказ (мандат) Неба», согласно которой правящая династия подлежит смене ввиду неизбежной утраты запаса добродетельности (кит. дэ, яп. току). Точно так же фактически отказались тогда и от другого важнейшего социального принципа конфуцианства — меритократии, так что конкурсные экзамены на замещение чиновничьих должностей не получили в Японии распространения, все сколько-нибудь значимые должности являлись наследственными. Сёгунат Токугава воспринял эти установки, и, несмотря на правительственную поддержку конфуцианства, сами конфуцианские учёные обычно происходили из семей среднего и даже низкого статуса и не имели шансов на занятие высоких должностей. Среди учёных было много горожан, то есть представителей той социальной страты, которая, согласно официальному пониманию общественной иерархии, находилась ниже самураев и крестьян.

Отказ от концепции «приказа Неба» и меритократического принципа произошёл в Японии еще в VIII-IX вв.[12] Таким образом, повторное заимствование конфуцианства при Токугава имело своим источником не только Китай, но и древнюю Японию, которую олицетворял императорский двор в Киото.

Несмотря на избирательность, проявленную при заимствовании конфуцианства, именно понятийный аппарат конфуцианства являлся, наряду с «путём самурая», основной идеологической опорой режима. Но если бусидо фрагментировал общество, ибо только рожденный самураем мог практиковать «путь воина», то конфуцианство служило «скрепой» для всего социума.

Каковы же были причины того, что буддизм стал терять свои позиции при Токугава? В глазах правящей элиты он сильно скомпрометировал себя. Находясь всё время под покровительством государства, буддийская церковь создала в результате свои собственные мощные и богатые институты, огромные монастыри выступали в качестве самостоятельной силы, принимали активное участие в политической и военной борьбе во время эпохи усобиц. В связи с этим новая власть сделала всё возможное, чтобы уменьшить влиятельность буддийской церкви, лишить её самостоятельности, сделать подчинённой частью государственного организма. Бродячие проповедники конфуцианства не встречали препятствия со стороны властей, монахам же не разрешалась вести проповедь вне пределов своих храмов.

Охлаждение по отношению к буддизму объяснялось не только чисто политическими обстоятельствами. Многие первые приверженцы неоконфуцианства были изначально дзэнскими монахами (Фудзивара Сэйка, 1561—1619; Судзуки Сёсан, 1579—1655; Ямадзаки Ансай, 1618—1682), привычными к рассуждениям на самые разные темы[13]. Они хорошо знали «слабые» места буддийского вероучения и внесли свой вклад в его дискредитацию. Конфуцианцы сочиняли диалоги, в которых полемизировали с буддистами и всегда, естественно, выходили победителями в споре. В древней Японии самым известным текстом, действующие лица которого препираются по поводу того, какое вероучение лучше, было сочинение знаменитого и прикормленного властью буддийского монаха Кукая (774—835) под названием «Три учения указывают и направляют» («Санго сиики»), где описан спор трёх воображаемых оппонентов, представляющих буддизм, конфуцианство и даосизм[14]. В этом споре побеждает буддист, но то было во времена, когда буддизм пользовался почти безоговорочной поддержкой государства. Теперь же весь строй мысли, понятийный аппарат и образ жизни приверженцев учения Будды не соответствовали новым общественным веяниям, настрою на созидательную и жизнеутверждающую деятельность и потому вызывали критику с самых разных сторон[15].

Взывая к личному спасению и просветлению, буддийские чудотворцы не смогли обеспечить спокойной общественной жизни, по которой так истосковались японцы за время войн. Их главным требованием сделалось установление порядка и поддержание социального мира, то есть то, о чём два тысячелетия подряд размышляли конфуцианские умы. «Образцовые» буддисты считали жизнь грехом и предуготовлением к потусторонней доле, они твердили о неизбежной деградации мира, ухудшении нравов, бежали от соблазнов в горные обители, не заводили семьи. Производительный труд не входил в число главных добродетелей последователя Будды, получение подаяния было частью монашеского стиля жизни. Над последователями амидаизма издевались за их убеждение, что не подкреплённая добрыми делами формула «Славься, будда Амида!» способна вознести их в рай. Такие же насмешки навлекали на себя и последователи Нитирэна (1222—1282), фанатично веровавшие в спасительную силу «Сутры лотоса». Буддийская вера в кармическое воздаяние и недоступное человеческому уму предопределение также не находила отклика у конфуцианцев, полагавших, что судьба человека зависит прежде всего от правильного воспитания и образования. В связи с этим они уделяли огромное внимание педагогике.

Критика буддизма носила системный характер, в ход шли аргументы, заимствованные как у китайских конфуцианцев, так и у европейских географов и путешественников. Сами японцы редко покидали пределы страны и плохо знали окружающий архипелаг мир, но эпоха великих географических открытий сказалась и на них. Признав за европейцами первенство в деле обследования земного пространства и согласившись с ними, что земля имеет форму шара, японские конфуцианцы вопрошали буддистов: и где же находится ваша гора Сумеру, которую вы выдаёте за центр мира? Европейские путешественники совершают кругосветные путешествия, они были всюду, но никто из них никогда не видел Сумеру… При таком подходе вся буддийская картина мира теряла в убедительности.

Конфуцианцы жили в людской гуще, не чурались мирских занятий, они не верили ни в рай, ни в ад, считали буддийские чудеса небылицами, монахов — шарлатанами и паразитами, утверждали, что только «правильное» образование и «правильное» воспитание способны сделать жизнь радостнее, ответственнее и лучше.

В то же самое время распространение конфуцианства создавало немало проблем — поколенческих, доктринальных и психологических. Ярким примером может послужить случай с видным конфуцианцем Накаэ Тодзю (1608—1648), которому ради соблюдения принципа заботы о родителях пришлось читать больной матери буддийские сутры, хотя сам он буддизм ненавидел. Поведение Накаэ вызывало похвалы со стороны его единомышленников, ибо долг перед родителями является основной жизненной ценностью[16].

Мало кто из конфуцианцев обходился без того, чтобы (хотя бы и походя) не сказать в адрес буддистов что-нибудь обидное. Особенно это касалось нравов буддийского духовенства, многие представители которого грешили нарушением заповедей. Обвинения монахов в распутстве, обжорстве и пьянстве кочевали из одного сочинения в другое, хотя, разумеется, среди последователей Будды во множестве обнаруживались и совсем другие типажи. В этом отношении критика буддистов временами напоминает инвективы клирикам в эпоху европейского Просвещения. Главной причиной критики буддистов было не столько их отклонение от буддийского же поведенческого канона, сколько их мироощущение. Поэтому само по себе творчество конфуцианцев, пусть даже и свободное от антибуддийского полемического задора, было для поклонников Будды настоящим вызовом, ибо вступало в противоречие с базовыми ценностями буддизма.

Примером может послужить представленное в этой книге сочинение «Поучение в радости» («Раккун» 楽訓), в котором самурай, сын врача и известнейший конфуцианский учёный Кайбара Экикэн (1630—1714) учит тому, как находить усладу даже в старости. Эту небольшую книгу он написал, когда ему был 81 год. Всего же его кисти принадлежит около сотни произведений разной протяжённости и направленности (краеведение, генеалогия, сельское хозяйство, медицина, педагогика и т.д.). Наибольшую известность ему принесли наставления в том, как правильно жить — заботиться о семье, общественном порядке, здоровье. Авторитет Кайбара был настолько велик, что служивший в голландской фактории немецкий врач Филипп Франц фон Зибольд (1796—1866) даже как-то назвал его «японским Аристотелем».

Произведения Кайбара пользовались популярностью ещё при жизни автора, многократно переиздавались. Подавляющее большинство из них было написано, когда автор преодолел пятидесятилетний рубеж. И это при том, что до 71 года он находился на службе у князей Курода из Фукуока (провинция Тикудзэн) на острове Кюсю. То есть Кайбара Экикэн прожил долгую жизнь, полную служебных хлопот и интеллектуальных трудов, которые отнюдь не умерили его жизнелюбия.

Невозможно даже помыслить, чтобы приверженец учения Будды осмелился бы поучать, как получать удовольствие и радость в этой жизни. По буддийскому определению, жизнь есть страдание и юдоль печали, тем более если речь заходит о старости с её неизбежными хворями. Кайбара прекрасно знал это, ибо начал своё обучение именно с буддизма и только потом перешёл к конфуцианству, которое трактует радость как изначально присущий человеку дар Неба и Земли. Если же буддисты и употребляли слово «радость», то только применительно к раю, который обозначался как «Край вечной (предельной) радости» — гокураку 極楽. Это не только радость от блаженства пребывания в идеальной среде обитания, но и радость избавления от земных страданий. В связи с этим источники доносят до нас истории жизни (или смерти?) праведников, которым был столь ненавистен этот горестный мир, что они предпочитали покончить жизнь самоубийством. Когда один такой праведник после нескольких неудачных попыток преодолел наконец свой страх и утопился в море, «тут же в небе раздалась музыка, а над морем потянулись багряные облака. Чудо! — товарищи досточтимого заплакали, благодарные слёзы капали в воду, словно вода с вёсел»[17].

Что до Кайбара Экикэн, то старость не смущает его. Ибо если ты познал Путь — тогда ты обрёл и свою высшую радость. Радость от творимого добра, помощи людям, чтения мудрых книг, любования природой доступна каждому и в любом возрасте. В своём «Поучении» Кайбара не удостаивает буддизм ни единым словом, но весь строй мысли этого сочинения служит буддистам настоящим вызовом.

Будучи выходцем из самурайской семьи, Кайбара обращается ко всем людям, в своём сочинении он превозносит вовсе не воинские доблестн, его идеалом является мирная и долгая жизнь, полная радости, которая заключена в спокойствии, добросердечии, терпимости, умеренности, покорности судьбе, умении довольствоваться малым. Кайбара Экикэн утверждает: радость — свойство, данное нам Небом и изначально присущее человеку. Поэтому все люди, а не только избранные мудрецы, способны обрести её. А радость — это залог здоровья и долголетия. Однако радости следует учиться. Научить радоваться жизни в любом, даже самом преклонном возрасте — вот в чём видит свою задачу Кайбара Экикэн[18].

Кайбара утверждает, что человеку открыта нескончаемая игра сна природы, которая является проявлением мощной благодати Неба и Земли. «В течение года Путь Земли и Неба совершает круговорот, являя себя в четырёх временах года, и со времён глубокой древности так было всегда. Природный вид меняется каждый день — от весенних дымок и до зимнего снега. Сильно меняется этот вид также утром и вечером. Небо даёт облик светоносным солнцу и луне, приносящим влагу ветрам и дождю, чистому инею и снегу, подвижным облакам и дымкам. Всё это — знаки Неба. Земля даёт облик саблевидным горам, струящимся рекам, глубоким бухтам и широкому морю, щебетанью птиц, движению живности, зарослям трав и дерев. Всё это — знаки Земли. Вот так между Небом и Землёй творится круговращение времён года, рост ста созданий — глаз полнится, взор радуется, пробуждаются чувства. Это — радость великая. Зоркость взгляда открывает мир, четыре времени года дарят чудесные дни. И радость эта поистине велика — она больше, чем у самого высшего сановника, она больше, чем у знатного князя, владеющего тысячами дворов. Человек, который живёт с покойным сердцем, обладает радостью нескончаемой».

Такой человек находит полное удовлетворение в природе, которая самым благотворным образом влияет и на нравственность: «Велики дела Неба-Земли, творящиеся на твоих глазах днём и ночью. Ясный свет луны и солнца, чудные картины природы, меняющиеся вместе с четырьмя временами года, текучая переменчивость облаков на заре и на закате, основательность гор, струение рек, мягкий шелест ветра, благодатная свежесть дождя и росы, чистота снега, прелесть цветов, благоухание свежей травы, раскидистые деревья, неугомонность птиц, зверей, насекомых и рыб — во всём есть неостановимое движение жизни. Сумеешь тем наслаждаться — обретёшь и бесконечную радость. Обратишься к тому лицом — раскроется сердце, осветлятся чувства, сердце почувствует Путь и очистится от грязи. Это и называется — прикоснуться к Небу. При соприкосновении том сторонние встречи сделают тебя добросердечным. Так напитывание внешним взрастит нутряную радость».

Кайбара Экикэн последовательно описывает природную поступь от начала года к его концу. Каждый месяц наполнен для него несравненным очарованием. Он ярко и талантливо живописует сезонные трансформации, но при этом его природа всегда находится только в благодатном для человека состоянии. В этой природе отсутствуют тайфуны, ливни, цунами и землетрясения. «Год начинается с цветения сливы и кончается хризантемой, между ними — множество других самых разных цветов, на которые смотришь с привычным удовольствием. И эта радость запечатлевается в памяти». Кайбара Экикэн сознательно настраивает глаз свой и читательский на восприятие только красоты, которая делает жизнь полнее и радостнее: «Тот, кто прилепился душою к четырём временам года, может называться человеком чувствительным. Их движение вызывает в человеке печальном — печаль, а в человеке правильном — радость. Перед глазами — один и тот же вид, но в одном он возбуждает восторг, а в другом — ужас».

Таким образом, для того чтобы жить счастливой и полноценной жизнью, чтобы видеть в природе радостную сторону, следует соответствующим образом воспитать и настроить себя. В этом утверждении сказался не только бодрый характер самого автора, не только общеоптимистический настрой эпохи, но и укоренённое в общественном сознании представление о наличии связи между властью и природой. Согласно китайской политической теории, которая получила признание ещё в японской древности, природные катастрофы есть наказание Неба за неправедное правление. Поэтому упоминания о таких катастрофах служили весомым аргументом для критиков правительства. Воспевание одной лишь идеальной природной нормы было отличительным свойством придворной японской поэзии, получавшей концентрированное выражение в императорских поэтических антологиях. Трудно сказать, отдавали себе в этом отчёт сам Экикэн, но и в его время литераторы и художники предпочитали не изображать разгул стихий, и в их произведениях мы имеем дело лишь с умиротворённой природой.

Для обретения радости Кайбара Экикэн рекомендует и умеренное винопитие, поскольку «вино — это чудный дар Неба. Если выпить немного, сердце раскроется, печали уйдут, дух воспарит, придёт бодрость, кровь побежит веселее. Ты сможешь разделить веселье с людьми, и будет тебе в том большая подмога в радости». Вино очень помогает и более острому восприятию природы: «После того как осыпался сливовый цвет, распускается персик… Пурпурный цвет — словно плывёт облако перед глазами. Потом распускается сакура. Она трогает душу. Среди многих цветов нашей Японии сакура — самая красивая… Бродить по весне, жить, целый день любуясь цветеньем, — радость глаза, самая большая радость этого мира… Особенно хороши делаются оттенки, когда выпьешь немножко и смотришь на цветы в сумерках. Сидишь под цветущим деревом, упиваешься луной… Люди в старые времена очень любили луну и цветы».

Помимо собственно красоты, природа обладает и ещё одним несравненным достоинством: счастье любования природой не может быть отнято сильными мира сего, оно доступно каждому человеку — знатному и низкому, бедному и богатому. «Радость не продаётся за деньги — ни одной монетки не надо. Доверься сердцу, бери сколько хочешь — а она не кончается. Ты владеешь этим богатством, но никто на него не польстится — ведь у гор и вод, у ветра и луны никогда не было одного хозяина».

Помимо любования природой, обретению покойной радости, которая продлевает жизнь радостного старика, служит чтение книг. Это занятие уединённое и не требующее соучастника. «Во всяком деле требуется товарищ. И только в радости чтения друг не нужен. Сидишь себе в комнате — и видишь окружённую четырьмя морями Поднебесную, любая вещь на Небе и на Земле внятна тебе. Видишь на тысячи лет назад, видишь на тысячи лет вперёд. Живёшь сейчас, а встречаешься с людьми прошлого. Свою глупость разбавляешь мудростью. Вот какую радость приносит чтение. Среди всех наших бесчисленных дел лучше чтения нет ничего. Но обычные люди читать не любят, и в этом состоит их ужасное несчастье. Ведь именно книгочею доступна величайшая радость, которая только есть в Поднебесной».

Чтение исторических сочинений позволяет раздвинуть хронологические рамки собственной жизни и фактически удлинить её. «Если читать исторические книги Китая и Ямато [Японии], то далёкое прошлое встанет перед глазами, ты повстречаешься с теми прежними временами — будто прожил тысячи лет. Разве это не великая радость? Видеть только то, что перед глазами, и не знать про прошлое — весьма неразумно. Хань Юй[19] говорит так: “Человек, который не путешествовал по прошлому, — всё равно что лошадь или корова, облачённые в людские одежды”. Тот же, кто начитан в старых книгах, постигает суть и дела — его сердцу ведома тьма существ и созданий, он видит и слышит без ошибки, и в том состоит его великая радость».

Помимо книг исторических и мудрой философской китайской поэзии Кайбара Экикэн советует читать и японоязычную поэзию, которая столь преуспела в воспевании природы. В своём трактате он неоднократно подчёркивал, что настоящая радость доступна только людям образованным и книжным, за счёт чего они приближаются к мудрости. Поскольку же такое приближение — процесс длительный, то только человек в возрасте имеет возможность быть по-настоящему счастливым. В обществе того времени восприятие возраста сильно отличалось от нашего времени с его безудержным и абсурдным культом вечной молодости.

Кайбара полагал, что богатство и бедность даются с рождением, он говорит о природной предопределённости высоченной сосны и карликового дерева. Переводя эту метафору на современный академический язык, автор утверждает, что в условиях сословного общества социальный статус не может быть изменён, и это следует принять за данность, с которой невозможно поспорить. Однако природа образования — другая, приращение знания и мудрости находится в руках самого человека.

Восхищаясь поэзией древних, к собственному поэтическому творчеству автор относится со скепсисом. «Следовать за четырьмя временами года, любоваться луной и солнцем, наблюдать за меняющимися картинами природы, читать вслух старые песни Китая и Ямато и при этом сердечно радоваться… Не утруждаться собственным сочинительством — тебе и так легко и приятно… Сделай древнее образцом для себя. Наши собственные слова — жалкие, легковесные и никчёмные. Тебе самому они могут казаться превосходными, но перед человеком, который знает толк в стихах, читать их стыдно… они достойны называться лишь глупостью навынос. У меня со товарищи дара нет, складно составлять слова — мучение и напрасный труд. Но человеку даровитому это даётся с лёгкостью и наслаждением. Но нет смысла потратить полную жизнь только на то, чтобы сочинить одну-единственную строку».

Кайбара Экикэн полагаа, что всё мудрое уже сказано[20]. Поэтому он и делает акцент не на сочинительстве, а на чтении и усвоении прочитанного. В связи с этим книг у «радостного старика» должно быть как можно больше, они — показатель настоящего богатства. «Если посчастливилось собрать много книг на полке, то как можно назвать себя бедняком? Ведь у тебя настоящее богатство, которое не променяешь на корзину со златом. Разговаривать с добрым другом о Пути, вместе с ним радоваться луне и цветам, пребывать в прославленных местах и чудных пределах, наслаждаться там непревзойдёнными видами — вот это и называется чистым счастьем. Если удалось тебе заполучить его — знай огромность этого счастья, которому не бывать у спесивого богача».

В других своих сочинениях Кайбара делает основной акцент на морали. «Поучение в радости» тоже не обходится без моральных наставлений, но оно полно и настоящей поэзии. Поэтому в этом сочинении мало прямых отсылок к конфуцианской классике, зато автор демонстрирует начитанность в китайской и японской классической поэзии.

Будучи конфуцианцем, Кайбара Экикэн не верил в бессмертие, он утверждал, что не имеет смысла тратить отпущенное человеку время на ламентации по поводу краткости жизни, глупо проводить жизнь в озлобленности и печалях. Что до смерти, то она есть лишь естественный этап существования, а всё, что естественно, не может трактоваться как печальное. «Сетовать на старость, проклинать смерть — не знать, как устроен мир. Познай свою долю. Тао Юаньмин[21] свидетельствует… “Утром рождаются человеколюбие и справедливость. Вечером они умирают. Чего же ещё пожелать?” …С древних времён ещё не нашлось человека, который бы не умер. Если не знаешь, что такое жизнь, и не доверяешься воле Неба, тогда и страданий много… Драгоценными утрами и вечерами наставляй своё сердце, по-дружески учи радости других. Будет искренне жаль, если ты или другой человек не познает данную с рождением радость, не распорядится жизнью как то следует и проведёт её в гниении и без всякого толку. Утром открылся тебе Путь, ты стал человеком, вечером умер… Так о чём здесь жалеть?»

Не веря в бессмертие, Кайбара Экикэн тем не менее верил, что с обретением радости твоя жизнь будет казаться длиною в «тысячу лет». В подтверждение своей мысли (или ощущения) Кайбара Экикэн цитирует популярнейшего в Японии китайского поэта Бо Дзюйи (772—846), который говорил: «Продление своих лет — искусство. Если сердце покойно, жизнь продлится. Ещё он сказал, что для человека несуетливого дни и месяцы тянутся дольше. В стихах же Су Дунпо сказано так: если усядешься бездельно и тихо, то день обернётся двумя, а если принять жизнь человеческую за семьдесят лет, то тогда она вытянется до ста сорока лет — так получается, что утишенное сердце делает твои дни длиннее». Японец Кайбара Экикэн вторит китайским авторитетам: «Если располагаешь досугом, успокой и утишь своё сердце, растяни свои дни, прекрати суетиться. В особенности это справедливо для стариков, у которых жизни осталось мало, и время для них бежит всё быстрее. Жалея об уходящем времени, им пристало день — в десять, месяц — в год, год — в десять, и радоваться тому. Не пристало им напрасно проживать дни и месяцы, а конце сожалеть о том».

«Поучение в радости» противоречило не только буддийским установкам, но и Чжусианскому дискурсу с его упором исключительно на долг и подавление собственных чувств и эмоций. В этом отношении авторское понимание жизни было близко многим образованным японцам XVIII в., которые говорили, что Чжу Си извратил первоначальное конфуцианское учение, расценивали учение о «принципе» (кит. Ли, яп. Ри 理) как извод буддизма или даосизма, критиковали Чжу Си за выхолащивание человеческого в человеке, трактовку человеческой жизни исключительно с точки зрения нравственности, за оценку эмоций с помощью моральной шкалы ценностей. К таким мыслителям относились, например, Ито Дзинсай (1627—1705) и Огю Сорай (1666—1728). Такой подход был свойствен не только многим конфуцианцам, но и нативистам[22]. Так, Мотоори Норинага (1730—1801) восхищался «Повестью о Гэндзи», а официальное неоконфуцианство признавало это произведение верхом безнравственности. «Книги о чувствах» (ниндзёбон), в которых авторы наделяли своих героев любовными переживаниями, служили предметом агрессивного внимания со стороны цензуры и были запрещены в 1842 г.[23] И до этого времени запрет накладывался на многие «аморальные» книги, включая тех авторов, которые в XX в. были объявлены классиками (Ихара Сайкаку (1624—1693), Тикамацу Мондзаэмон (1653—1724)).

В «Поучении» нет прямых упоминаний о чжусианстве, но в своём предсмертном труде «Тайгироку» (1713) Кайбара Экикэн всё-таки подверг это учение критике и отказался признать Чжу Си своим духовным наставником. Он утверждал, что учение Чжу Си абстрактно и сложно для понимания, в то время как на самом деле «настоящее» конфуцианство просто, близко к жизни и наполнено человеческими чувствами.

Второй автор, представленный в книге, — это Нисикава Дзёкэн (1648—1724). Он был сыном торговца и принадлежал, таким образом, к низшему из четырёх сословий. Общественная мысль часто определяла ремесленников и торговцев как «горожан», фактически превращая четырёхчленное деление общества в трёхчастное. По всей вероятности, это объясняется тем, что ремесленнмки зачастую выступали одновременно и в роли торговцев своими изделиями. Горожане не имели самурайской спеси, их обыкновения не были столь регламентированы, а мнения — не столь ригидны.

О жизни Нисикава Дзёкэн известно меньше, чем о его сочинениях. Он родился на Кюсю в семье торговцев, приступил к серьёзному учению только в начале третьего десятка своих лет, когда в Нагасаки открылась частная школа, в которой преподавалось неоконфуцианство (тогда оно обычно именовалось «Сунской наукой»). Когда ему исполнилось 50 лет, в соответствии с обычаями своего времени он передал управление делами старшему сыну и отдал все силы наукам, написав более 20 сочинений.

Обучаясь в Нагасаки, Нисикава усвоил те категории, в рамках которых он впоследствии и интерпретировал окружающий его мир. Есть «принцип» Ли — не постигаемая чувствами, но постигаемая разумом изначальная субстанция, которая обнаруживает себя в каждой вещи и твари в виде самодвижущейся (перво)материи (энергии) Ци (яп. Ки 気); она, в свою очередь, реализуется в положительной энергетике Ян (яп. Ё: 陽) и отрицательной энергетике Инь (яп. Ин 陰)，которые присутствуют в каждой вещи/явлении, а их неравномерное сочетание характеризует свойства и состояния этих вещей/явлений. Главные вещи/явления — это пять первоэлементов Усин (яп. Гогё: 五行). Дерево и огонь соотносятся с Ян, металл и вода — с Инь, земля занимает срединное положение. Каждая из вещей соответствует какому-нибудь первоэлементу. Эти первоэлементы находятся в процессе динамического взаимопреодоления и взаимодополнения: дерево порождает огонь, огонь порождает землю, земля — металл, металл — воду, вода — дерево. Одновременно первоэлементы находятся в процессе взаимоуничтожения: дерево побеждает землю, земля — воду, вода — огонь, огонь — металл, металл — дерево. Динамика мирового движения объясняется воздействием указанных закономерных процессов. Если говорить о человеке, то он обладает врождёнными достоинствами: гуманностью, мудростью, знанием ритуала, прямотой, которые идентичны природе Ли. Что до энергии Ци, то она проявляет себя в человеке в виде эмоций (или желаний). Человеческое «сердце» (душа) заключает в себе как Лин, так и Ци. Эмоции расцениваются как хорошие или плохие, полезные или вредные — в зависимости от их соответствия Ли. «Правильные» желания заключены в решимости соблюдать долг, под которым подразумевается обязательства по отношении к семье, обществу, государству. Иные эмоции не приветствуются. Поэтому, в частности, ортодоксальное чжусианство относится к поэзии с большим подозрением, включая даже некоторые произведения из канонической для конфуцианства «Книги песен»[24].

С помощью указанных закономерностей объясняется, в частности, и движение сфер 一 в сфере интересов Нисикава Дзёкэн находилась также астрология.

Сочинения Нисикава Дзёкэн приобрели популярность ещё при его жизни, издатели с охотой перепечатывали их. Большинство из них посвящено астрологии, в 1718 г. увлекавшийся наукой о небе сёгун Токугава Ёсимунэ вызвал учёного в свою ставку в Эдо для расспросов. Дзёкэн был недостаточно знатен для того, чтобы лицезреть сёгуна, они общались через посредника. После того как любопытство сёгуна было удовлетворено, Дзёкэн возвратился в Нагасаки, но, похоже, его знания произвели впечатление, и впоследствии один из его сыновей стал штатным астрологом при сёгунском дворе.

Помимо астрологических книг Дзёкэн оставил несколько сочинений, которые имели не только естественно-научное, но и общественное звучание. Именно эти произведения простые японцы читали больше всего. К ним относятся и сочинения по географии, которые можно определить как разновидность географического детерминизма — в них обосновывается жесткая связь между превосходными географическими условиями (автор называл их «водами и землями») Японии, совершенной системой управления и несравненными моральными качествами японцев[25]. Но наиболее читаемым сочинением Нисикава Дзёкэн стало произведение под названием «Тёнин букуро» — «Мешок горожанина» (рукопись окончена в 1692 г., впервые опубликована в 1720 г., многократно переиздавалась). В предисловии Нисикава в духе своего времени самоуничижительно описывает свой замысел таким образом: от людей он наслышался многого, их речи запомнились ему, но рассортировать чужие суждения и мысли автору не по уму, а потому он будет вываливать их на читателя в произвольном порядке, словно побирушка из своего мешка, куда тот накидал что попало. В послесловии издателя говорится, что название сочинения объясняется скромностью автора, на самом же деле произведение представляет собой настоящий «мешок драгоценностей». Таким образом, возможно и расширительное название заглавия — «Мешок драгоценных премудростей горожанину в помощь». Именно такое расширительное понимание вынесено нами в заголовок книги.

В предисловии видно и достаточно обычное для той эпохи желание «автора» отказаться от авторства. Нисикава представляет себя не сочинителем, а передатчиком достойных и мудрых речений других людей. В таком подходе заключена требуемая приличиями скромность, которая прибавляет весомости высказываемым суждениям. С помощью этого приёма умаляется личность автора, которая делается неважной перед Истиной. Этой Истине всё равно, кто её высказывает. Если говорить о современности, то такой подход типичен для научного дискурса.

Текст «Мешка» делится на две части. Первая состоит из пяти свитков, вторая — из двух. Она является дополнением к основной части и, развивая метафору мешка, имеет подзаголовок «Выбивая [последнюю] пыль». Первая часть формально членится на параграфы, почти каждый из которых начинается со слов «Некий человек (вариант: учёный муж) говорил…». Параграфы второй части такой вводки лишены и представляют собой по преимуществу самостоятельные суждения автора по самым разным вопросам. По неизвестным нам причинам эти суждения бывают несколько путаными, трудными для понимания, содержат ссылки на малоизвестные сочинения, временами напоминают фрагменты из записной книжки. Возможно, именно поэтому издатели текста «Тёнин букуро» предпочли не комментировать два последних свитка[26].

Разумеется, речи «некоего человека» — в значительной степени литературный приём, который был широко распространён в трактатах того времени. «Некий человек» высказывает суждения, они служат для того, чтобы автор имел возможность выстроить свою картину мира, которая верифицируется ссылкой на авторитеты (в основном на произведения конфуцианской классики). Введение фигуры собеседника, который не принадлежит ни к какой конкретной школе, создаёт также возможности для демонстрации разных точек зрения и, в конечном итоге, для преодоления догматизма.

Находясь внутри сословного деления общества, Нисикава Дзёкэн адресовал своё сочинение прежде всего горожанам, т.е. людям, которые занимали последнее место в общественной иерархии вслед за самураями и крестьянами. Не возражая в принципе против такой стратификации, автор, тем не менее, подчёркивает первостепенную важность горожан для функционирования всего государственного и общественного организма. В то же самое время он сетовал, что «слова почтенных мудрецов (древнекитайских мыслителей.— А.М.) обращены к богатым и бедным, высоким и низким. Они должны служить наукой и в людских писаниях, и в людских речах. Они должны быть усвоены всеми четырьмя сословиями. Беда в том, что мудрые слова обращены или к образованным и благородным мужьям, или ко всем без разбору. Что до нужд горожанина и крестьянина, то такие поучения редки» (№ 77)[27].

Недостаток нравоучительных сочинений, обращённых к горожанам, сподвиг Нисикава взяться за кисть[28]. Находясь в рамках сословного дискурса, он не претендовал на всеобщность своих соображений, но хотел, чтобы и горожанин тоже имел свои собственные ориентиры и предметы для гордости — точно так же, как и самурайское сословие имело свои[29].

Намеренная бессистемность изложения свойственна многим произведениям японской словесности и возведена в ранг жанра, именуемого «дзуйхицу» — «вслед за кистью». Место дзуйхицу в жанровом многообразии было достаточно заметным, «бессистемность» воспринималась не как недостаток, а как свидетельство многогранности дарования и живости восприятия. Такие произведения, как «Записки у изголовья» («Макура-но соси») Сэй-сёнагон и «Записки на досуге» («Цурэдзурэ гуса») Ёсида Канэёси часто цитировались средневековыми (и современными) авторами[30]. Принципиальная фрагментарность этих произведений обусловливала ту лёгкость, с которой их фрагменты могли кочевать из одного сочинения в другое[31]. Ссылки на эти произведения имеются и в тексте «Мешка горожанина».

Несмотря на то что «объективно» период Токугава был весьма благополучным для жизни «простого» человека (умеренный налоговый гнёт, полное отсутствие внешних войн, усобиц, восстаний и крупных эпидемий, сравнительно редкие недороды), Нисикава Дзёкэн полагал, что живёт в «последние времена». Идея регресса пустила глубокие корни на японской почве. В соответствии с буддийскими представлениями, длительное время считалось, что с 1052 г. мир (включая Японию) вступил в период упадка закона Будды, когда просветление и спасение становятся маловозможными[32]. В период Токугава, когда государство стало отдавать предпочтение конфуцианской картине мира, на смену буддийскому регрессу пришёл регресс конфуцианского толка, согласно которому «золотой век», характеризующийся добродетельностью, скромностью и простотой нравов, остался в глубокой древности. «И в Китае, и в Японии настали последние времена, когда обычаи приобрели чрезмерную пышность, а многие древние церемонии и прежние обыкновения оказались позабыты» (№ 149). В связи с этим Нисикава Дзёкэн постоянно сетовал на утерю мудрости и упадок нравов, сожалел, что в «последние времена» многие горожане стали нечисты на руку, заносчивы, алчны, склонны к роскоши, украшательству, пьянству, распутству. Даже распространение грамотности, которую так ценили конфуцианцы, не могло спасти положения. «В древней Японии книг было мало, но законы синтоистских государей были великолепны, страна — богата, народ — прямодушен. Но вот настали последние времена. В книгах не стало недостатка, грамотеев явилось много, но путь синтоистских государей пришёл в упадок, страна возгордилась, люди стали лживы. Очень прискорбно» (№ 141)[33].

Обратим внимание, что Нисикава сетует не на бедность, а на роскошь. Следует также помнить, что переживание ущербности нынешнего века всё-таки не обладало такой степенью интенсивности, как в прошлый «буддийский» период, сохранилось множество свидетельств положительной оценки современности, сам Нисикава Дзёкэн неоднократно напоминал о том, что страна управляется должным образом. Если буддисты говорили о неизбежности регресса как о закономерности, которая не подвластна человеку, то в арсенале конфуцианца имелись средства для его преодоления. Прежде всего это исполнение заветов мудрецов прошлого. Поэтому-то и изучению их сочинений Нисикава придаёт столь большое значение. Он следовал общеконфуинанскому дискурсу: ведущий «естественный» образ жизни человек является варваром, и только «культура» (т.е. приобщение к книжной мудрости) может открыть истинные смыслы, на основе которых и выстраивается добродетельная и общеполезная жизнь. Такой подход был лишён буддийского фатализма, он предполагал самообразование, просветительство, деятельную позицию в жизни.

Предметом рассуждений автора являются самые разные темы: географическое положение и климат Японии, культурные заимствования из Китая, особенности японского языка, пищевая диета, здоровье, обрядовые практики и т.д. Но главной темой для размышлений стала всё-таки необходимость поддержания в обществе должного морального климата. В этом деле наибольшая роль отводилась соблюдению конфуцианских норм общежития: культ семьи и государства, почтение к старшим, довольство своей долей и достатком.

Несмотря на то что конфуцианство образовывало сердцевину сёгунской идеологии, адептов буддизма в стране оставалось всё равно много. Поэтому Нисикава не мог обойтись без формулирования своего отношения к буддизму. В целом ему были чужды буддийские ценности, и Нисикава Дзёкэн не упускает случая упрекнуть приверженцев буддизма в предрассудочности. Вот, например, полная иронии история, высмеивающая буддийскую идею о кармическом воздаянии (№ 39). «Случилось так, что некий горожанин разорился. Он ужасно опечалился и рассердился. Некий монах стал увещевать его: “Всё, что случается с нами, — это воздаяние за дела в прошлой жизни, вот вы и гневаетесь с такою силой. Когда-то вы разорили кого-то, вот этот человек теперь разорил вас. Чего ж теперь гневаться и в грех впадать” Тут задул сильный ветер, сосну на соседней горе сломало, и тогда горожанин, не сходя с места, сложил стихотворение: “Ветер сломал сосну. Немудрено: в прошлом рождении она поломала ветер”. Это стихотворение поставило монаха в затруднительное положение».

Нисикава Дзёкэн полагал, что историческая судьба Индии, которую завоевали моголы, с несомненностью свидетельствует о никчёмности учения Будды. С некоторой издёвкой он вопрошал: «И что теперь делать с 9700 свитками и 2058 томами “Корзины сутр”, в которых говорится о том, что можно стать Буддой в этом теле?[34] Можно ли стать буддой в этом теле, когда тебя лишили твоей страны?» (№ 142).

В то же самое время Нисикава Дзёкэн полагал, что для необразованного человека, т.е. для такого человека, которому неизвестен конфуцианский Путь, от буддизма может быть и польза. Этой пользе посвящён достаточно протяжённый для этого сочинения параграф (№ 36).

В его начале «некий человек» спрашивает «учёного мужа» (т.е. конфуцианца, в котором можно признать alter ego самого Нисикава) о том, существуют ли рай и ад[35]. И хотя тот уверен в обратном, он отвечает, что не стоит развенчивать этот предрассудок: «Горожане и люди помельче — чуть что, так сотворят что-нибудь подлое. В мире проживают люди и мудрые, да только не могут они каждого наставить в пути истинном. Народ можно побудить действовать, но научить его нельзя. Что уж говорить про последние времена, когда в людях столько алчности и гордыни! А потому следует поучать их в том, что после смерти попадёшь без ошибки в ад или рай».

Дальше «учёный муж» развивает свою мысль, прибегая к авторитету самого принца Сётоку-тайси, имя которого прочно ассоциировалось с началом буддийского закона в Японии: «Говоря о будущем, он устрашал и увещевал народ, помогая тем самым управлению Поднебесной и Пути [синтоистских] Богов… [о]н учил, что Закон Будды дан в помощь законам правителя. Закон правителя — это путь богов. Для тёмного горожанина и крестьянина будет пугающим предостережением знать, что после смерти беспомощная душа отправится в существующие или несуществующие ад и рай. Если народ будет пребывать в таком страхе, то и дела в Поднебесной будут идти ровно. Поэтому людей, которые веруют, что после смерти отправятся в ад или рай, желательно поддерживать в этом убеждении».

Таким образом, «учёный муж» говорит о том, что буддизм амидаистского толка полезен для государства. «Буддизм» не является для автора понятием, не расчленённым на отдельные школы. Говоря о пользе амидаизма, Нисикава не соглашается с приверженцами Дзэн-буддизма, составлявшего в течение длительного времени неотъемлемую часть государственной идеологии. Сеть дзэнских храмов, известная как «годзан» (буквально «пять гор»), считалась магическим оплотом власти в ту эпоху, которая во времена Нисикава воспринималась как упадок государственности (единый центр власти фактически отсутствовал). Как известно, дзэн не признаёт существования рая и ада, в качестве чаемого итога земного пути он выдвигает достижение «просветления» (сатори). Конфуцианская мысль была солидарна с убеждением о том, что рая и ада не существует, но в данном случае учение дзэн вызывает негодование «учёного мужа», поскольку он не видит в личном просветлении никакого проку для государства. «Что до нынешних монахов, то они наперебой проповедуют горожанам и простолюдинам какие-то там высокие истины, болтают о каком-то там просветлении-сатори, утверждают, что для мёртвых никакого рая не предусмотрено, а потому нынешние тёмные женщины и дети полагают, что никакого ада нет, и верящего в рай встретить затруднительно. Разве соотносится это с заветами Сётоку-тайси, который назначил учение Будды в помощь правителям?»

Итак, вера в рай и ад может быть полезной для государства. Но эта вера прельстительна лишь для «тёмных» людей, которым неизвестны основы конфуцианского Пути — они его всё равно не боятся, ад им не нужен — и без него они не станут поступать дурно. Говорят этим людям про рай, а они вовсе не хотят отправляться в это благодатное место. Бесполезно рассказывать таким людям и про ад, и про небесный дворец (одно из обозначений рая.— А.М.)».

Покончив с теорией, «учёный муж» приводит два случая, когда добропорядочные люди, правильно понимающие, как устроена жизнь, не поддаются прельстительным речам монахов, поскольку «райские подпорки» не нужны истинно добродетельному человеку, который не рассчитывает на посмертное воздаяние.

В первом случае речь идёт о самурае, которому настал срок умирать. Поскольку самурай верой и правдой служил своему сюзерену, монах обещает ему вознесение в рай. Самурай интересуется, что за блаженство предстоит ему. Монах отвечал: «Семь самоцветов устилают там землю, питьё, еда и наряды предоставляются там по твоему хотению, там не холодно и не жарко. В общем, там всегда покойно и радостно». Однако самурая не манят комфортные условия райского бытия, и он отвечает обескураживающим для монаха образом: «Выходит, что это место для супруги моего господина, для женщин и детей. Или, может, для увечных инвалидов. Я же родился в семье мужественных воинов, дождь умывал меня, ветер расчёсывал волосы, голову преклонял я на камень, ложем моим служил мох. Всю жизнь я хотел громить врагов и верно служить своему господину. И после смерти не хочу иного. Зачем мне отправляться в место для изнеженных, зачем мне все эти удобства? Мне бы такой рай, где копьё дадут».

Во втором случае монах сулит добропорядочному и вполне благополучному горожанину переродиться после кончины богачом или самураем. Однако получает полный афронт. Горожанин и так обладает достаточными средствами для поддержания семьи, а чрезмерное богатство ему в тягость, поскольку от него проистекают только лишние душевные заботы и переживания. Что до перспективы переродиться самураем, то эта доля тоже никак не манит горожанина. «Всю жизнь трепетать перед господином, не иметь сердечного отдыха, только и думать, что о славе, пугать людей, получать удовольствие от страшных дел… Нет уж, мне горожанином остаться больше нравится. Как это так? Всю жизнь служить доброму, а после смерти родиться неизвестно кем. Нет, мне это совсем не подходит».

Учёный муж так комментирует этот монолог: «Таким вот правильным людям можно и не рассказывать про ад и рай — всё равно они злых дел творить не станут».

Таким образом, Нисикава Дзёкэн в лице «учёного мужа» занимал достаточно гибкую и прагматичную позицию. Конфуцианское учение было для него наиболее правильным и авторитетным, но всё-таки Нисикава относился к нему без фанатизма и признавал, что и буддийское вероучение может быть полезным для стабильности общества и государства, обозначаемых им как «законы государей и Путь богов». Как и для всех других японских «конфуцианцев», императорский дом и синто являлись для Нисикава высшей ценностью, два этих понятия были неразрывно связанными и попадали в одно и то же сугубо положительное смысловое поле.

Мнение Нисикава об ограниченной «полезности» буддизма вписывалось в общий дискурс эпохи. Правда, некоторые представители военного сословия могли занимать и более жесткую позицию. Так, неизвестный самурай, скрывавшийся под псевдонимом Буё Инси, в 1816 г. написал трактат «Сэдзи кэнбунроку» («Записи об увиденном и услышанном»), в котором утверждал, что буддизм годится лишь для низших классов в качестве средства контроля над их поведением. Самураям же такая вера совсем не к лицу: поведение верящего в рай напоминает женщину, которая имеет связь с тайным любовником. Этот расчёт на будущее предотвращает человека от исполнения долга перед сюзереном и родителями[36].

Как и за всяким «порядочным» конфуцианцем, за Нисикава Дзёкэн прочно закрепилась слава «борца с суевериями и предрассудками»[37]. Так ли это на самом деле? Действительно, «Мешок горожанина» полон колкостей по поводу абсурдностей нумерологии, размещения построек и могил в соответствии с правилами фэн-шуй, лечения заклинаниями (чем особенно грешили буддийские проповедники), соблюдения тех или иных нелепых запретов. Не верит Нисикава и в несчастья, которые могут принести карканье вороны или кукареканье курицы. В то же самое время синто («Путь Богов») не служил мишенью для критики. Это касается как ритуальных практик, так и места синто в картине мира, где синтоистский миф служил основным и безальтернативным нарративом о создании Японии божествами. Нисикава был уверен, что земля Японии явилась «детищем», возникшим в результате брачного союза между Идзанаги (Идзанаки) и Идзанами, которых Нисикава именует «нашими предками» (№ 83). Святилище Исэ, где почитают прародительницу императорского рода Аматэрасу, также служило для Нисикава образцом скромности, безыскусности и чистоты, свойственных глубокой древности (№ 43).

Конфуцианские мыслители охотно критиковали буддизм, но антисинтоистский дискурс был для них абсолютно чужд[38]. Обеспечение стабильности в государстве и общественный порядок были главными целями Нисикава. И для достижения этих целей годятся любые учения, которые в конечном итоге выступают лишь операциональным средством.

Начитанность в старых текстах, здравый смысл и чувство юмора были для Нисикава оружием против того, что он считал суевериями и предрассудками. Таковыми он считал всё то, что не имеет логического объяснения. Сам же он безоговорочно верил в энергию Ки, борьбу, взаимопреодоление и взаимодополнение Инь и Ян, пяти первоэлементов. Все процессы, происходящие в этом мире, он объяснил с помощью этих универсальных категорий, не подверженных критике. Вот как, например, Нисикава объясняет, почему не следует сажать гранат возле дома или святилища (№ 88). Глупые люди считают, что божество может наслать пожар, если люди станут выплёвывать косточки граната. Но это предрассудок, на самом деле не следует растить гранат совсем по другой причине. Гранат находится под знаком «огня», его цветы и плоды такие же красные, они получают свою Ки-энергию от огня. Кроме того, гранат любит каменистую почву, а в камне присутствует Ки металла, и огонь, соединяясь с металлом, образует сильное Ки, которое, как известно всякому порядочному неоконфуцианцу, вредно для человека.

Находясь в этой системе понятий, мир прошлый, нынешний и будущий представал объяснённым и предсказуемым. Безоглядная вера в креационный синтоистский миф и объяснительную силу «принципа» Ли, Инь-Ян и т.п. свидетельствуют о том, что представления Нисикава о «предрассудочности» и «суевериях» довольно сильно отличались от того смысла, которое мы вкладываем в это понятие ныне. С точки зрения постулатов позитивистской науки основой его рассуждений всё равно являлись допущения, которым не дано быть доказанными. Впрочем, такова судьба всех глобальных теорий и борцов с предрассудками, которые на место старых «предрассудков» водружают новые. Несомненно, что для будущих поколений наши собственные «научные» теории будут тоже представляться вполне предрассудочными и суеверными.

Отношения Нисикава с чжусианством нельзя рассматривать однозначно. Несмотря на то что он обучался неоконфуцианству и использовал его словарь, в его произведении имя Чжу Си не упоминается, ссылки на его труды отсутствуют. Нисикава не нравилось иконоборчество одного из основоположников неоконфуцианства Чэн-цзы (№ 150), настаивавшего на поклонении поминальной табличке, а не изображению покойного. Нисикава предпочитал цитировать древние первоисточники, напоминая в этом отношении Огю Сорай и других представителей школы «учения древних знаков». «Древний Китай» представлял для Нисикава непререкаемый авторитет. В этом понятии ключевым словом является не «Китай», а «древний». Придерживаясь убеждения в том, что «золотой век» миновал повсюду, Нисикава не делал принципиального различия между древним Китаем и древней Японией — эти страны обладали для него не столько пространственным, сколько временным измерением. «Путь японских богов — это не то что [нынешний] закон Конфуция и Будды, этот путь соприроден обычаям страны, наверное, он соответствует пути Конфуция в древнем Китае» (№ 151). А уж идеи относительно превосходства природных условий Японии над Китаем (которые он обосновывал с помощью понятийного аппарата конфуцианства) приближают его к мыслителям сугубо японской школы «национального учения» (кокугаку), о существовании которой в Китае вряд ли подозревали. Заимствуя китайские слова, Нисикава расставлял их в японском порядке. Это касается не только грамматики, но и смыслов. Поэтому для подтверждения своих умозаключений он не избегает цитировать японских авторов, которые не имели никакого отношения к конфуцианской мысли. Это и «Записки на досуге» буддийского монаха Ёсида Канэёси (Кэнко-хоси), и «Записки у изголовья» аристократки Сэй-сёнагон, и стихи из императорских антологий.

Нисикава Дзёкэн придерживался конфуцианских моральных установок, но не принадлежал ни к какой конкретной школе и был избавлен от излишней ригидности.

Несмотря на свой нравоучительный запал, Нисикава крепко стоял на земле, не доходил до крайностей, не требовал от людей (и себя!) невозможного. Вот «некий человек» во вполне конфуцианском духе разъясняет, что бывают радости высокие и низкие, и радостей низких (чревоугодие, распутство, развлечения) следует избегать. И тут несогласный голос подаёт сам автор: «Всё-таки твоей истинной радости мне мало. Мне хочется радостей низких. Когда с едой, питьем и женщинами дело обстоит хорошо, то это и называется истинной радостью». Сказав так, Нисикава рассмеялся (№ 81), ибо знал цену относительности слов, а с ними и дел. Поэтика, которой придерживался Нисикава, временами допускала отход от окончательной серьёзности и даже глумление над основополагающими постулатами конфуцианства. Вот его собеседник важно утверждает, что самый главный повод для человеческой гордости — это то, что он главный среди тьмы вещей. Но следующее утверждение не может не насторожить слушателя: «Даже нищий попрошайка более уважаем, чем Цилинь и феникс[39]. Человек гордится тем, что он человек, он должен помнить про свою наилучшесть». Совершив такой словесный пируэт, собеседник долго не мог унять смеха (№ 26).

Много говоря о Небе, Нисикава не забывал и о земле, что вызывает у нынешнего переводчика и комментатора чувство симпатии.

Если переключиться в более серьёзный регистр, то, как и Кайбара Экикэн, Нисикава не мог обойтись без определения радости и счастья. Это состояние души он связывал прежде всего с удовлетворённостью горожанина своим социальным положением. «Хотя в древности из всех простолюдинов горожане стояли ниже всех, с какого-то времени, когда в Поднебесной пошли в ход золото и серебро, горожане стали обладателями золота, серебра и сокровищ Поднебесной, и тогда они стали предоставлять их даже людям благородным и стали как бы выше крестьян. Так что за последнюю сотню лет, когда Поднебесная обрела спокойствие, из числа горожан вышли многие учёные-конфуцианцы, врачи, поэты, мастера чайной церемонии. Вода находится ниже тьмы вещей, но именно она увлажняет и пускает их в рост. Горожане занимают последнее место среди четырёх сословий, ，но они приносят пользу пяти чинам. Родиться в таком мире и в таком положении — это ли не настоящее счастье! Находиться внизу и не уступать верху, не завидовать сильным, пребывать в простоте и скромности, занимать соответствующее положение, радоваться, как радуется вол своим сотоварищам,— в этом и состоит радость жизни» (№ 1).

Многие современные публицисты-историки, находящиеся под воздействием идеологических флюидов своего времени, часто обнаруживают в сословном характере японского общества только отрицательные черты, унижающие «достоинство» человека. На самом деле ситуация, разумеется, не может истолковываться столь однозначно. Нисикава Дзёкэн не мечтал о переходе в самурайское сословие, в положении горожанина он находил немало достоинств. Он считал, что самурайская верность сюзерену наносит ущерб высшей ценности — соблюдению сыновнего долга (№ 13). Свойственный для самурайства культ силы тоже возмущает его. Сославшись на один самурайский трактат, где утверждалось, что «воину позволяется забрать себе чужую землю» (а это был расхожим допущением эпохи междоусобных войн)[40], Нисикава решительно возражает: «Трудно согласиться с этим. Горожанин не управляет людьми — люди управляют им, а потому горожане не пишут в своих сочинениях таких ужасных вещей» (№ 72).

В эпоху Токугава Япония подвергла себя добровольной самоизоляции, отношения с заграницей свелись к минимуму. Всё европейское (христианское) подлежало безоговорочному осуждению, поскольку вступало в конфликт с основополагающими местными ценностями. Более сложным оказалось отношение к Китаю, который в течение многих веков играл для Японии роль культурного донора. В предыдущий период в Японии господствовала картина мира, согласно которой крошечная и раздираемая усобицами Япония находилась на периферии культурного центра, который помещали или в Индии (так считали буддисты), или в Китае (так полагали приверженцы различных китайских учений). Но в период Токугава ситуация решительно меняется — мирная жизнь и независимость страны (в то время как «исконно-настоящий» Китай был завоеван маньчжурами, а Индия — моголами) способствовали росту гордости за родину и пересмотру устоявшегося мнения об ущербности Японии.

Проблема культурных заимствований, соотношения «своего» и «чужого» активно обсуждалась мыслителями эпохи Токугава. Наиболее радикальную позицию занимали представители «школы национального учения», которые фанатично доказывали превосходство «исконной» японской культуры над иноземной[41]. «Исконная» японская культура — это культура, хронологически соотносимая со временем синтоистского мифа и правлениями первых легендарных «императоров». Её чистота и незапятнанность были позднее «испорчены» (буквально «испачканы» или «запятнаны») китайским лжемудрствованием и буддизмом, которые должны быть осуждены и отвергнуты. Конфуцианство и его последователи попадали для нативистов в категорию «кангаку» («китайское учение»), которое было для них бранным словом. Показательным примером может послужить сборник пятистиший-танка, сложенных Мотоори Норинага, одним из столпов «национального учения»[42]. Этот сборник называется «Сто стихов яшмового копья» («Тамабоко хякусю»), где Мотоори Норинага удалось придать своим стихам почти публицистический задор, который не слишком свойствен для танка. Китай и «китайское» в этих стихотворениях впрямую поминаются 17 раз — и ни одного раза в положительном значении. Одно из стихотворений гласило: «Если станешь подражать китайским обыкновениям, то даже истинное сердце наполнится ложью»[43].

Представители «национального учения» пользовались при жизни определённым авторитетом (они сделаются настоящими «властителями умов» только во второй половине эпохи Мэйдзи), но их назойливая апелляция к синтоистскому мифу и императорской династии как наследнице богов была раздражающим фактором для сёгуната, который постоянно испытывал дефицит легитимности. Представители «национальной школы» не подлежали преследованию, но многие их сочинения были известны лишь в рукописных списках, власть дистанцировалась от нативистов, и никаких должностей в государственном аппарате они не занимали. Это было действительно «низовое» движение, самураи в нём практически отсутствовали. Сёгунат сделал своей основной идеологической опорой конфуцианство, и основная часть мыслителей периода Токугава занимала более умеренную позицию по отношению к «настоящему» Китаю, под которым подразумевался Китай не нынешний, а древний, породивший плеяду великих мудрецов. Нисикава тоже полагал, что при нынешней «дикой» кочевнической династии Цин заветы великих мудрецов были позабыты. Древние мудрецы жили в древнем Китае. При этом местонахождение Истины имеет второстепенное значение. Время важнее места — Нисикава полагал, что нынешние нравы одинаково нехороши и в Японии, и в Китае, и в Индии.

Деградация, по мнению Нисикава, касается всех стран, но, тем не менее, он считал Японию лучшей страной в известном ему мире. Чтобы обосновать это, ему приходилось вступать в полемику с суждениями, в соответствии с которыми Япония уступает другим странам. Для их опровержения Нисикава рассматривает три главных аргумента в пользу «ничтожности» Японии — «географический», «хронологический» и «имущественный».

Первый утверждал, что Япония — страна размером «с просяное зёрнышко», намного меньше Индии и Китая. Соглашаясь с тем, что Япония действительно меньше их, Нисикава Дзёкэн, тем не менее, утверждал: «Окружность земного шара составляет 10 500 японских ри [1 ри = 3927 м], он не является необъятным. В этом мире много островов, а островов, подобных Японии, насчитывается восемь[44]. И Япония среди них — земля самая большая. Так отчего же называть ее “просяным зёрнышком”? Если разбить всю землю на 360 градусов, то протяжённость Японии с востока на запад составит 12 градусов» (№ 145)[45]. Нисикава Дзёкэн был до определённой степени знаком с достижениями европейской географии, и он был, кажется, первым, кто стал применять эти знания для обоснования «достойных» размеров территории Японии.

Во-вторых, Нисикава не соглашался с мнением, что «древность» государства может служить доказательством превосходства. «Глупо считать, что древняя страна достойна уважения, а молодая — презрения. В любом случае начало начал Неба и Земли — это пять первоэлементов, обладатели души появляются позже. Без воды, огня, травы и деревьев не могло бы появиться и одушевлённое. Среди обладателей души сначала появляются насекомые и рыбы, потом — птицы и животные. После птиц и животных — уже человек. Сначала рождаются мелкие травки и деревца, а более совершенные — уже потом. Сначала рождаются птички и зверьки, а потом птицы и звери. Сначала рождаются люди заурядные, а вот мудрецы появляются уже потом. Сначала появляются обладающие формой и цветом цветы, потом созревают пахучие и вкусные плоды. Форма и цвет — это внешнее и низкое, запах и вкус — внутреннее и уважаемое. Раскрытие цветка зависит от внешнего, приобретение цветком вкуса — от внутреннего. Плод поначалу твёрд, семя в нём созревает позднее. То есть лучшее запаздывает, а худшее родится раньше» (№ 144)[46].

Роскошь публичной жизни тоже не является для Нисикава свидетельством того, что дела в этой стране обстоят наилучшим образом. Имея в виду прежде всего современный ему Китай, он писал: «Досточтимость страны не меряется роскошью. Там, где нет голодных и холодных, там, где нет попрошаек, — вот это и есть страна высшего порядка. В стране роскоши много сокровищ, но мало еды. В стране скромной мало сокровищ и денег, но еды достаточно. Еда — главное для народа, народ — главное для страны. Когда основа прочна, страна пребывает в спокойствии» (№ 136). И следует признать, что образ жизни японской правящей элиты был действительно весьма скромным по китайским, индийским и европейским стандартам. Сёгунат беспрерывно издавал указы об ограничении роскоши, которые касались даже высших должностных лиц в государстве, имущественный разрыв между богатыми и бедными был сравнительно невелик. Нисикава Дзёкэн относился к богатству без пиетета, но не призывал он и к аскезе. Счастье — в удовлетворённости своим положением-состоянием. Внутреннее важнее внешнего, счастье — это покой в душе.

Нисикава Дзёкэн был во всём поборником «срединности», которая предполагает умеренность и отказ от крайностей[47]. Вместе с тем относительно японских заимствований из Китая он высказывается крайне решительно: «За исключением богов-ками и японских песен-ута, всё в эту страну пришло из Китая» (№ 83). Однако уже в следующей фразе делает важнейшую оговорку: «Но изначально мудрецы этой страны [Японии] изучили её основы, поняли, что из пришедшего будет применять затруднительно, а что нет, переделали пришедшее в соответствии с сердцами людей этой страны, и люди стали пользоваться этим в жизни. А если что-то пришедшее из стран иноземцев и получало распространение в неизменном виде, то поскольку оно противоречило естеству вод и земель, а также обыкновениям людей этой страны, то заимствованное само собой удивительным образом и без людского участия переиначивалось в духе Ямато благодаря несравненным божествам».

Для доказательства тезиса об избирательном характере заимствований Нисикава Дзёкэн приводит несколько примеров.

Первый касается письменности и указывает на изобретение японцами слоговой азбуки (считается, что это произошло в IX в.): «Письменные знаки (имеются в виду иероглифы — А.М.) изначально имели здесь китайский облик, но через какое-то время они изменились и, поскольку Ямато и Китай — это не одно и то же, китайские знаки стали казаться чем-то сильно отличным, и для дел Ямато применять их стало затруднительно. Зачем из любви к диковинкам тешить глаз? Чистое и покойное соответствует естеству вод и земли, и из этого происходит для людей много пользы».

Престижность родного языка определялась для Нисикава тем, что он был носителем поэтического дискурса, который приобрёл в Японии исключительно большое значение[48]. Поэтому в качестве следующего примера заимствования, адаптированного к местным нуждам, выступает именно поэзия. Нисикава Дзёкэн констатирует: китайские стихи пришли в Японию, естественно, из Китая, но под влиянием «мягкой и покойной сути этой страны» они стали «распеваться на манер Ямато» (по всей вероятности, имеется в виду как произнесение иероглифов на японский лад, так и разметка китайского текста, позволяющая читать его в соответствии с правилами грамматики японского языка). Ссылаясь на некоего китайца Мафукэси, который переселился в Японию, возненавидел китайское и пожелал выглядеть как японец, Дзёкэн заключает: «Если ты родился в какой-то стране, то следуй образцам этой страны — уж таков закон Неба и Земли».

Следующий пример касается различного восприятия японцами и китайцами одних и тех же норм морали. Сформулированные в Китае принципы социального общежития получили широчайшее распространение и в Японии. К ним относятся прежде всего «пять связей» (яп. горин, кит. улунь 五倫: нормы взаимоотношений между господином и подданным, отцом и сыном, мужем и женой, взрослым и ребёнком, между друзьями) и «пять постоянств» (яп. годзё, кит. учан 五常 — человеколюбие, долг, ритуал, мудрость, верность/искренность). Этими понятиями широко пользуется и Нисикава Дзёкэн. Однако, по его мнению, применение этих норм имеет в Японии свои особенности. В Китае делается упор на человеколюбие и мудрость, в Японии — на долг и мужество (бесстрашие).

Для доказательства своего тезиса Нисикава приводит историю о министре Хань Вэй (1008—1075), который служил при Сунском дворе (№ 138). Когда этот мудрый и добродетельный человек однажды заночевал в святилище, к нему нагрянул грабитель. Хань Вэй безропотно отдал ему всю утварь, имевшуюся в святилище, а когда грабитель вознамерился обезглавить его, не стал просить о пощаде и покорно вытянул шею. Грабитель расчувствовался перед таким бесстрашием и объявил Хань Вэя самым достойным мужем во всей Поднебесной. Испытывая его благородство, он взял обещание, что Хань Вэй не станет рассказывать о случившемся. Хань Вэй сдержал слово, однако впоследствии грабителя изловили и приговорили к смертной казни за другое преступление. Желая, чтобы добродетельность Хань Вэя стала известна людям, грабитель поведал о бесстрашии Хань Вэя.

Нисикава Дзёкэн комментирует эту историю следующим образом. «Если бы такое случилось в Японии, и Хань Вэй повёл бы себя так же мягко и податливо, как он себя повёл, то женщины и девушки, монахи и послушники сочли бы его за человека выдержанного и удивительного. Что до самураев, то — вне зависимости от своего положения — каждый из них непременно обругал бы его за трусость и заключил, что Хань Вэй не достоин своей должности. Если бы горожанин или простолюдин обмолвился, что такие дела следует решать добросердечно и полюбовно, он заслужил бы только насмешку. Если воров расплодится много, жить станет невозможно. Подставлять шею разбойнику — трусость. На сей раз разбойник умилился достоинствам Хань Вэя, но ведь могло быть и иначе. Прискорбно, что подчинённых Хань Вэя не было с ним и они не узнали про проступок своего начальника. В Японии посчитали бы Хань Вэя ужасным преступником. Он послушался требований разбойника хранить молчание и держал при себе тайну многие годы. Разве он сделал это не из-за страха нажить себе смертельного врага? Не таков Путь Богов в Японии».

Нисикава Дзёкэн полагает, что бесстрашие перед лицом смерти и вправду является необходимым качеством благородного мужа. Но смерть от руки разбойника и смерть от руки сюзерена — разные вещи. Поэтому его так восхищает мужественный воин Ота Докан (1432—1486) — популярный герой средневековых легенд и преданий. Он был оклеветан и убит по приказу его господина Огигаяцу, но безропотно принял смерть. «Только невозможно представить, чтобы Докан подставил голову вору. В этом отношении китайские и японские представления о человеколюбии и мужестве благородного мужа не совпадают. Это несовпадение касается не только человеколюбия и мужества: всё, что пришло из Китая, преображается в этой стране само собой в соответствии с её естеством. Заимствованное не может оставаться таким, каким оно было, поскольку не отвечает природному естеству здешней воды и земли. Поэтому и китайские мудрые книги должны изучаться с учётом природного сердца этой страны. То же самое верно и в отношении церемоний, утвари, письма. В своей стране следует уважать образцы своей страны. Навеянная божествами скромность и прямота — вот в чём состоит дух нашей страны, которому не научиться у других стран».

Следующим пунктом неприятия китайских обыкновений является отношение к верховному правителю. В древности японский двор заимствовал из Китая многие управленческие принципы, но идея о том, что каждая династия с неизбежностью растрачивает свою добродетельность и подлежит смене, после некоторых колебаний была отвергнута[49]. Осознание того, что уникальной особенностью Японии является обусловленная синтоистскими божествами несменяемость правящей династии, особенно усиливается после обнародования труда Китабатакэ Тикафуса (1293—1354) «Дзинно сётоки» («Записи о правильном божественном наследовании», 1343 г.)[50].

Нисикава Дзёкэн также находится в русле ставших расхожими к тому времени представлений о том, что китайские идеи о верховной власти ни в коем случае не подходят для Японии. Он полагает, что в Японии совершенно невозможно появление такого мыслителя, как Мэн-цзы, который утверждал: если правитель смотрит на подданных как на траву и пыль, тогда и подданные смотрят на правителя как на своего врага. Такая эмоция является оправданием для свержения Сына Неба, и такое явление обычно для Китая. «Сердца людей в Японии не могут позволить такого. Иногда и вправду находились люди, которые хотели лишить императора трона, но они жили недолго — небесная кара настигала их. Поэтому-то трон не занимали люди, которые не принадлежали к потомкам божеств, что отражает природное естество этой страны-династии. Слова Мэн-цзы о том, что можно считать врагом государя… являются недопустимыми по отношению к Сыну Неба» (№ 139).

При таком подходе, лишающем «народа» права реагировать на качество власти, он лишается права на историческую субъектность, которой обладает только сама верховная власть — она-то и должна являться генератором исторического движения. В нашем случае речь должна идти, скорее, о том, что власть в идеале выступает в качестве генератора покоя и тормоза такого движения. В связи с этим японский императорский двор, в отличие от китайского, выступает в качестве хранителя традиции, само понятие которой имеет исключительно положительные коннотации, ибо зарождение этой традиции относится к «золотому веку».

Нисикава Дзёкэн показывает благодатность несменяемости династии на таком примере: «В давние времена из китайской земли пришёл обычай делать вывески, указывающие на название храма, святилища, мавзолея. Древние вывески выполнены искусно, их не писали простолюдины без должности и ранга. На внешней стороне не указывалось имя каллиграфа. На надписях, выполненных известными мастерами в старых храмах и святилищах Киото, имя мастера обычно отсутствует… Вывеска обозначается иероглифом “лоб” 額. Имеется в виду, что лицо статуи божества, расположено высоко, так что даже высокопоставленные верующие смотрят на божество снизу вверх, что выражает чувство почтения. Поэтому даже аристократы, люди уважаемые и начальственные, а также высокодобродетельные и высокопоставленные монахи не ставили своей подписи на вывесках. Тем они выражали свою почтительность. Так же обстояли дела и в древнем Китае. Обычай передался нам из другой страны, но в Китае менялись династии и их имена, прежние придворные нравы и обычаи забывались, а вот в Японии династия не знала перерыва с самого основания, Сыны Неба принадлежали к одному роду, и поэтому древние придворные обычаи сохранились до сих пор. Так получилось, что усвоенное нами из китайской страны было там утеряно, а вот в Японии многое из того сохранилось. Очень хорошо обстоят у нас дела и с церемониальностью, и с уважением к святилищам.

Что до обыкновений в нынешнем Китае, то там не чураются того, чтобы люди безродные, без чина, ранга и добродетельности указывали свои имена на лицевой стороне вывесок святилищ и мавзолеев. И делают они это без всякого стеснения и страха» (№ 149).

Таким образом, обосновывается положение, что не династия Цин, а именно Япония является наследником мудрости и традиций древнего Китая. Пример, который приводит Нисикава, является, кажется, предметом его собственных наблюдений, но общая идея о Японии как хранительнице древнекитайского наследия пользовалась большой популярностью. Так, влиятельный государственный деятель Араи Хакусэки (1657—1725) настаивал перед корейским посольством на том, что только Япония сохранила китайский церемониал; Кумадзава Бандзан и Огю Сорай говорили, что только в Японии сохранилась древнекитайская музыка; Огю Сорай и Дадзай Сюндай (1680—1747) утверждали, что нынешняя Япония с её делением на княжества переняла политико-административную систему времён Конфуция, когда каждый удельный князь, в отличие от назначаемых из центра чиновников-временщиков, болел душою за свою землю и её жителей[51].

Положение о том, что корневым свойством японцев является избирательность в культурных заимствованиях, оказалось чрезвычайно востребованным и в более поздние времена. Во второй половине XIX в., когда началось целенаправленное строительство японской нации[52] и развернулись дискуссии о том, что же представляет собой японский уникальный национальный характер, утверждение о способности японцев к заимствованиям, которые они умело приспосабливали к своим нуждам, а также гордость за то, что Япония сохранила утерянное в самом Китае, сделалось общим местом. Особенно большая роль принадлежит в популяризации этого тезиса Окакура Тэнсину (1863—1913), объявившему о том, что Япония является «азиатским музеем», в котором сохраняются образцы классического искусства Индии и Китая[53]. Однако в объяснении причин такого свойства акценты были расставлены уже по-иному. Если Нисикава Дзёкэн говорил о том, что свойства японцев являются производными от качеств японской земли, которая была создана синтоистскими божествами, то мыслители конца XIX — первой половины XX в. часто утверждали: способность японцев к заимствованиям обусловлена изначально присущим им бесподобным «национальным характером», который они получили от синтоистских божеств, являющихся их кровными предками. Сторонники такого построения с лёгкостью впадали в шовинизм, чего нельзя сказать о Нисикава. Он полагал, что «золотой век» остался далеко позади, что японцы — точно так же как и китайцы, — живут в «последние времена», и это сознание сильно ограничивало употребление превосходных степеней применительно к японским реалиям. Что до публицистов XIX-XX вв., то они сделались поборниками европейских теорий эволюции и прогресса, которые провоцируют создание дискриминационных построений по отношению к тем, кто находится на «низких ступенях» развития. Имеется и ещё одно существенное различие. Система взглядов Нисикава Дзёкэн привязывала свойства людей к свойствам среды обитания. Поскольку среда обитания японцев уникальна, то и их свойства не могут быть транслированы вовне. Пассивность сёгуната Токугава по отношению к освоению (покорению) внешнего пространства вполне вписывается в эту мыслительную парадигму. Что до японского тоталитаризма XX в., то он, в духе западного колониального просветительства, был чрезвычайно озабочен насильственным навязыванием своих ценностей другим (в особенности азиатским) народам. Остаётся добавить, что связка «земля—люди» была в значительной степени переосмыслена в дискурсе 60-80-х гг. XX в. в связи с экономическими успехами Японии. И тогда стали говорить о том, что национальный характер японцев таков, что он позволил им создать превосходную антропогенную среду обитания.

Кайбара Экикэн и Нисикава Дзёкэн не принято причислять к мыслителям «первого ряда», к которым сегодня относят прежде всего тех, кто был озабочен проблемами управления страной и предлагал те или иные реформы. Кайбара и Нисикава не предлагали социальных или государственных реформ, не апеллировали к власти в поисках справедливости и защиты — они обращались непосредственно к человеку и предлагали пути, способные сделать обыденную жизнь радостнее, «реформировать» сознание индивида в сторону добродетельности, улучшить социальную среду обитания «простого» человека. В этом отношении они не «опережали время». Нет, скорее они «шли в ногу со временем», т.е. чутко улавливали его гул и транслировали его дальше. Оба автора не были особенно озабочены сугубо догматическими вопросами, не принадлежали к определённым школам, не цитировали своих современников, не вступали с ними в полемику, а потому их суждения свободны от догматических крайностей. Предметом их забот являлась не столько метафизика, сколько жизнь человека в её сопряжении с обществом. Они были «практикующими» конфуцианцами. Их сочинения были рассчитаны на «среднего» (но всё-таки достаточно хорошо образованного) человека, их ретрансляционный потенциал был велик, и в этом состоит их ценность для тех, кто хочет понять, чем было живо и чем «питалось» не приближенное к власти образованное общество эпохи Токугава.

Мыслители и литераторы эпохи Токугава оставили огромное творческое наследие. В мировом и отечественном японоведении оно освоено явно недостаточно. Сочинения, представленные в этой книге, не переводились на европейские языки. Переводчик осознаёт несовершенство своей работы, но всё-таки надеется, что его скромный труд хоть в какой-то степени позволит уменьшить то белое пятно, которое мешает нам увидеть японскую культуру во всём её многообразии.

Приносим свою глубокую благодарность Сибуя Юриэ и С.А. Родину за помощь в поисках материалов для настоящей публикации.

А.Н. Мещеряков

Кайбара Экикэн

Поучение в радости

Раккун

楽訓

Свиток первый

Общие соображения

Среди бесчисленных существ, которые обязаны даром жизни Небу и Земле, человек — самое почтенное. А всё потому, что он — самое совершенное среди тьмы вещей и созданий{1}. Родиться человеком — счастье несравненное. Но мы, люди, глупы и не знаем Пути человека: теряем сердце, дарованное нам Небом-Землёй при рождении, не шествуем верным Путём, блуждаем по дорогам кривым, днём и ночью истощаем своё сердце. Мало того, заботимся лишь о себе, другим не сочувствуем, о них не думаем, горестей чужих знать не хотим. И даже служа родным отцу с матерью, сердцем своим негодны. Так и выходит, что долга человеческого не исполняем, с дороги сбиваемся, тело своё человеческое, драгоценное не ценим, живём, как птицы со зверями, вянем и гниём вместе с травами и деревьями, первозданного смысла не сберегая. А следовало бы укоренить в сердце слова Яна Чжитуя: «Тело человеческое получить непросто и не дело употреблять его понапрасну»{2}. А посему с младых лет должно приникать к учению мудрецов прошлого, взращивать в сердце человеколюбие, данное Небом-Землёй при рождении. Тем и себя будешь радовать, и людей, на которых своё человеколюбие употребишь.

Человеколюбие — в чём оно? Добрые дела, которые во множестве проистекают из сочувственного сердца, — это и есть человеколюбие. Человеколюбие — общее имя для добрых дел. Быть человеколюбивым — значит следовать за почтенным сердцем Неба-Земли. То есть это Путь, заповеданный мудрецами прошлого. Будешь шествовать этой дорогой — и себя, и других обрадуешь. Шествовать Путём человека — это и значит быть человеком. И тогда уже не посетят сожаления о зряшной жизни, о которой говорил Ян Чжитуй.

Так устроена жизнь, что в человеческом сердце есть полученная от Неба-Земли изначальная сила-Ки великой гармонии. Как травы с деревьями не могут остановиться в росте, так и в нашем сердце трудится небесный ткацкий станок, что, не останавливаясь, ткёт мягкое веселие. Это и называется радостью. В этом корень жизни сердца, в этом и корень человеколюбия.

Не только мудрецы обладают радостью, все люди могут равно обрести её. Но не станешь учиться — не обретёшь. Не о том ли говорится в «Книге перемен»: простолюдин встречается с этим каждый день, но не познаёт?{3} Тот, кто отвлекается на собственные хотения, радость теряет. И лишь человеку мудрому она дана — он не отвлекается на хотения, и радость остаётся при нём. Но не только человек способен пребывать в радости — есть она и у птиц со зверями, и у трав с деревьями. Деревья и травы растут и разрастаются, цветы приносят плоды, птицы щебечут, звери резвятся, ястреб залетает под самое небо, рыба играет в глубине — так каждый обретает радость. И лишь человек из толпы радости не ведает и теряет её, уступая в том птице и зверю.

В сердце человека есть изначальная радость, и если он не отвлекается на хотения, во всяком времени он находит место и всюду обретает радость. Он наслаждается радостью, струящейся из самого истока, и другой радости ему не надо. Пять органов — уши, глаза, рот, нос и тело при встрече с внешним различают цвета, слышат голоса, ощущают вкус, обоняют запахи, обретают движение. И если в этих пяти делах не желать лишнего и довольствоваться малым, то каждое движение принесёт радость. Но радость даёт не внешнее. При соприкосновении с ним ты одушевляешься его радостными силами, но исток радости берёт начало в ином месте. Изначально живущая в сердце радость идёт на встречу с внешним помощником и взращивает эту нутряную радость. Вот прирождённо-данная человеку сила-Ки. Она — основа человеческой жизни. Но если у человека нет питья, еды и одежды, то есть внешнего источника вскармливания радости, то голод и холод не дадут удержать прирождённое. Напитывание внешним помогает нутряной радости, находящиеся вне человека еда и одежда помогают взращиванию внутренней силы. Если есть нутряная радость, то тогда и сторонняя еда с питьём будут в помощь.

Велики дела Неба-Земли, творящиеся на твоих глазах днём и ночью. Ясный свет луны и солнца, чудные картины природы, меняющиеся вместе с четырьмя временами года, текучая переменчивость облаков на заре и закате, основательность гор, струение рек, мягкий шелест ветра, благодатная свежесть дождя и росы, чистота снега, прелесть цветов, благоухание свежей травы, раскидистые деревья, неугомонность птиц, зверей, насекомых и рыб — во всём есть неостановимое движение жизни. Сумеешь тем наслаждаться — обретёшь и бесконечную радость. Обратишься к тому лицом — раскроется сердце, осветлятся чувства, сердце почувствует Путь и очистится от грязи. Это и называется — прикоснуться к Небу. При соприкосновении том сторонние встречи сделают тебя добросердечным. Так напитывание внешним взрастит нутряную радость.

Человек неучёный не знает нутряной радости. Встреча с внешним опустошает его. Ни внутреннее, ни внешнее не удержатся в нём.

Мудрецы прежних времён частенько толковали о радости. Должно думать о том — отчего так, а не эдак, нужно понять — как тебе обрести эту радость? В «Книге ритуалов»{4} говорится: если в сердце есть хоть малое затвердение и если радость хоть немного замутнена, сердце станет дурным. Или: когда радость потеряна, сердце запятнается грязью. А потому всякий человек — умён он или глуп — должен стремиться обрести радость. Но не только мудрец способен к радости. Когда внутри тебя обретается радость, добродетельность омывает твоё тело, сердце широко открывается — будто богатство входит в дом.

Благодаря милости Неба-Земли ты пребываешь человеком. Обретая почтенное сердце Неба-Земли, ты становишься человеком, обладающим сердцем. Следуя за почтенным сердцем Неба-Земли, сохраняя своё гуманное сердце, всегда пребывая в радости, с тщанием сохраняя в себе покой, любовное благотворение и глубокую сочувственность, жалея людей и одаривая их, ты творишь добро и обретаешь радость. Обличать людей с жаром, чтобы отвратить их от зла, — да, такое бывает. Но всё-таки следует пребывать в радости и душевном покое, пестуя их. Но если стремиться лишь к одному покою и не думать о церемониальности, то всё придёт в беспорядок, а радость уйдёт.

Думай о горестях и бедах людских, отвратись от того, что может навредить людям. Всегда имей в сердце жалость, старайся помочь, заботься о том, чтобы не навредить людям и не приносить им страданий. Ты — радуешься, а люди — печалятся… Бойся гнева Небес! Радуйся вместе с другими, помни, что источник радости — это Небо, тогда и обретёшь истинную радость. А посему: следовать Путём Неба, творить Путь человека, радоваться самому и радовать других — это следует взять за обычай, творить добро и отвращаться от зла. Чтобы так стало, многого не надо: просто следуй древним Путём мудрецов и пойми их.

Ненавидеть людей и злобствовать, превозносить себя и поносить других, попрекать их малыми проступками и придираться к сказанному, вести себя без церемоний — так поступает человек ничтожный, который лишает себя радости. Тот же, кто обуздывает гнев и желания, расширяет своё сердце, тот, кто не тешит себя попрёками, — того называют человеком большим. Он поддерживает свою силу-Ки в ладу, и перед ним открывается радостный Путь.

Люди в этом мире часто творят неподобающее — таков закон бренного мира, и тут уж ничего не поделаешь. Глупец не слушает поучений, перед ним даже мудрец отступает. А потому не стоит гневаться на глупца и напрасно травить себе душу. Если кому-то не повезло с самого рождения — это несчастье касается только его самого. Можно лишь ему посочувствовать. Так что нет смысла изводить себя гневом и упрёками. Глупо лишаться сердечной радости только из-за того, что кто-то нехорош.

Человек ничтожный творит дурное — да такое, что тебе и в голову не придёт. Он лишён сочувствия, его дела нехороши и кривы. Но так было всегда — даже в древности, и потому не стоит сердиться, гневаться и желать, чтобы человек из толпы был таким, а не эдаким.

Даже святые правители Яо и Шунь{5} были не в силах сделать своих детей похожими на родителей. И если твои дети, младшие братья и другие родичи не слушают поучений, нет смысла растрачивать себя упрёками и терять покой. Если встретишься с таким несчастным, который не под стать родителям, знай — на всё воля Неба, а потому не стоит печалиться и гневаться на такого человека и лишать себя радости.

Если нет в тебе сердца, то, сколько ни смотри, ничего не увидишь. Перед взором твоим много радостного, но оно тебе не открыто. Не видишь ни весны, ни осени, смотришь на луну и цветы, но ничего не чувствуешь. Взглянешь в мудрую книгу, а она тебе не по душе. Истощаешь себя напрасными хотениями, изводишь себя, людей не любишь и заставляешь их страдать, творишь лишь низкое, растрачиваешь короткую жизнь на дни без смысла… Печально.

Осветлись сердечно, познай, как устроен этот мир, запасись сочувствием — вот тогда и узнаешь сердечную радость, а вместе с ней и то, что вне тебя. Тогда, прилепившись к четырём временам года, полюбишь деяния того Пути, за которым стоят Небо и Земля, Инь и Ян. И тогда увидишь и услышишь всю тьму существ и созданий — небесных и земных. Тогда возрадуются твои глаза и уши, сердце развеселится, радости твоей не будет конца, а ноги сами собой пустятся в пляс.

Человек бедный горюет и печалится о своей бедности, завидует богатому и знатному, и нет в нём радости. Человек богатый и знатный гордится и ленится, поступает по своему хотению, швыряется деньгами. Он хочет обрести радость, но желания разрушают его, он страдает сам, заставляет страдать и других. И знатный богач, и презренный бедняк ищут вовне, а не внутри — оттого и страдают, оттого и не радуются.

Главная радость — внутри, глаза и уши — помощники в обретении радости внешней. Если не гложут тебя желания, если чувствуешь ты красоту тьмы созданий небесных и земных, радости твоей не будет конца, днём и ночью пребудет она в изобилии перед глазами. Человек, который радуется такой красоте, — хозяин гор и вод, луны и цветов. Он не станет просить у людей подаяния. Радость не продаётся за деньги — ни одной монетки не надо. Доверься сердцу, бери сколько хочешь — а она не кончается. Ты владеешь этим богатством, но никто на него не польстится — ведь у гор и вод, у ветра и луны никогда не было одного хозяина. Если узнаешь эту несравненную радость, равной которой больше нет ни на Небе, ни на Земле, то не станешь завидовать показному богатству и знатности — обретённая радость возносит над ними. Тот, кто этой радости не ведает, не видит и той обильной радости, которая всегда перед глазами. Человеку неотёсанному эта длящаяся радость немедленно причиняет мучения. Вот он видит еду лакомую, но несвежую и, поддаваясь искушению, набрасывается на нее, но потом ему становится дурно, мучения настигают его тело. Так что радость неотёсанного мужлана — это заблуждение, вред здоровью, мучение. Что до радости благородного мужа, то это безошибочное вскармливание сердца.

Если говорить о внешнем: восхищаться луной и цветами, видеть горы и воды, воспевать ветер, завидовать птицам, то обретёшь такую лёгкую радость, что целый день наслаждения ею не приносит усталости, упрёков людей, проклятий божеств. Эта радость доступна и нищему, не приносит она и бед. Человек богатый и знатный предаётся похвальбе и лени, и эта радость ему неведома. Человек бедный и низкий свободен от этих бед. И если воля жива в нём, он с лёгкостью обретает радость.

Благородный муж знает, что такое «достаточность», которая не подвержена порче. Поэтому он сердечно богат, даже если нищ телом. Так и говорится в старых писаниях: тот, кто знает достаточность, тот в сердце богат. Человек мелкий может быть богат, но сердце его бедно. Его богатство подвержено тлену, насытиться он не может. А потому он знает только одну радость — он презирает бедность, и все его помыслы направлены на то, чтобы богатеть. Старея, нужно думать о том, что не тлеет, знать меру и ценить бедность.

И муж благородный, и муж мелкий равно желают радости. Но понимают они её по-разному. В «Книге ритуалов» говорится: «Благородный муж следует по Пути и радуется; муж мелкий следует вслед за желаниями и радуется. Следуя по Пути, окорачиваешь желания, и радость твоя беспримесна. Следуя за желаниями, забываешь о Пути, мысли твои туманятся, радости нет». Потому и радость мелкого мужа не подлинна, она непременно оборачивается мучениями.

Случаются ураганы, случаются и грозы, но это не значит, что Небо с Землёй потеряли свою мягкость. Человека постигают удары судьбы, но он не должен терять своей мягкой радости. Пусть ты идёшь ко дну, пусть тебя понизили в ранге, пусть мир отвернулся от тебя — отнесись с покорностью к воле Неба, смягчи и распахни своё сердце.

Песня бывшего государя Цутимикадо звучит так:

Этот мир

Обречён на бренность.

Но текут слёзы мои,

Ибо не ведают —

Что, зачем, почему…{6}

В другой старой песне говорится:

Уж так устроено:

Бренные дела

Потрясают этот мир.

Так отчего пришла

Моя печаль безотчётная?

А ещё было сказано так:

Утешься:

Ведь жизнь такова.

И вспомни:

Тело твоё пребывает

В бренном мире.

Живем мы в бренном мире, а потому в сердце копится неподходящее. Так уж устроен этот мир. Каким бы богатым и счастливым ни был человек, редко встретишь человека к тому же здорового, долгожительного, с благополучными родственниками, словом, пятисчастного — такого, у которого все дела шли бы по задуманному. Так устроен мир, и только глупец сокрушается по поводу его переменчивости.

Если поймёшь, как устроен мир, радость пребудет с тобой, и не станешь желать ничего, что вне тебя. И в бедности, и в беде — в любом времени найдёшь себе место и не останешься без радости. В сидении есть своя радость, а в стоянии — своя. Идти, лежать, пить-есть, видеть, слышать, говорить — во всём обнаружишь радость. Ведь радость изначально рождается в сердце, тело снабжено ею. Но мало людей, которые знают, как пользоваться радостью. Если не ведаешь, как устроен мир, радость тебе не откроется; если обуян желаниями, радости лишаешься.

Если располагаешь досугом, успокой и утишь своё сердце, растяни свои дни, прекрати суетиться. В особенности это справедливо для стариков, у которых жизни осталось мало, и время для них бежит всё быстрее. Жалея об уходящем времени, им пристало растягивать день — в десять, месяц — в год, год — в десять, и радоваться тому. Не пристало им напрасно проживать дни и месяцы, а в конце сожалеть о том.

С весны до конца года время летит, как стрела из лука, и не остановить его. И время, и год — из той же быстрой породы. Потому и говорят: время летит стрелой, как лунно-солнечный свет. С приближением старости годы бегут всё быстрее. Не успел оглянуться — а тебе уже пятьдесят минуло. А если уж после первых пятидесяти лет прожил ещё пятьдесят и достиг ста, годы полетят ещё быстрее к самому своему концу. А потому оставшуюся малость лучше прожить, пребывая в радости. И уж совсем глупо проводить время в стенаниях, печалях и горестях. Каждый год расцветает цветок каждый год он похож на себя самого. Но человек меняется с каждым годом. Старость копится, и даже в течение одного года человек становится всё дряхлее. Не стоит сетовать, что сегодня ты не таков, как вчера, а завтра ты станешь не таким, как сегодня. Если поймёшь это, то не станешь клясть судьбу, а станешь беречь время и не проведёшь ни дня в бессмыслии. На закате дня не проси рассвета. Лучше в середине каждого дня подумай, как проведёшь его остаток.

Редкий человек понимает, чем он может довольствоваться и со смирением принимать свою долю. Но радость теряется, если хочешь получить больше того, что тебе отпущено. Познай свою долю и живи с ней. Если познал долю, тогда и бедность станет в радость. Если же доли не знаешь, тогда и любым богатством не насытишься, не будет оно в радость. Такой богач хуже нищего, который познал свой удел. Богатство и бедность равнодушны к уму или глупости, ибо даются с рождением. Как говорится в старом стихотворении: волу в поле объедков не достанется, а амбарная мышь зерном балуется. Умный, а бедный — плохой сын, а богач… Таких людей немало, такая доля досталась им от рождения, и к ней следует отнестись со смирением, ничего сверх того не искать. Тот же, кто этого ищет, полон стенаниями, радости лишён, и его беды — из этого корня. Такого человека только глупцом и можно назвать. На самом деле сколько угодно людей, которые несчастнее тебя. Посмотри на человека, который ниже тебя, но зато знает, как довольствоваться малым. Он смиренно относится к своей доле, не желает лишнего, не клянёт судьбу, пребывает в радости, и бед у него нет. И даже последнему нищему нет смысла гневаться на Небо и упрекать других — пусть познает свою долю и смирится с ней.

В этом мире полным-полно людей, которые хоть и родились человеками, а всё равно пребывают в голоде и холоде. Следует пожалеть их в их несчастье. Если у тебя есть лишнее, поделись с бедными — и сам возрадуешься, и их обрадуешь. Высшая радость в мире людей — наслаждение добром, которое принёс другим. Тот, кто высокомерно употребляет своё богатство на ненужное, — творит никчёмное и достоин осуждения. Если задуматься хорошенько, поймёшь: этот человек лишает себя истинной радости. Пусть лучше гордится богач тем, что у него достаточно добра, дабы каждый день употреблять его на прокорм тысяч людей. Для того же, чтобы накормить сто человек, таких средств не нужно, дело это делается с лёгкостью, а прок всё равно велик. Пусть ты и не богач, но если обладаешь любящим сердцем, то будет тебе легко оказать милость голодным и холодным, что оказались рядом. Богатому и знатному весьма просто накормить многих голодных. Следует стыдиться, если нет такого желания, — не отговаривайся тем, что у тебя самого добра мало.

Богач с лёгкостью впадает в высокомерие и лень, обрести радость ему трудно. В бедняке лени нет, прозреть ему легко. Богач плутает в пустой суете этого мира, книг не читает, не умеет радоваться Пути. Поэтому именно богача следует счесть человеком несчастным — ведь он не может обрести настоящую радость. Верно говорится в прежних писаниях: бедняк лучше богача, а чтение — радость нищего. Пусть люди, мне подобные, глупы и бедны, пусть мы ничтожнее пылинки, но не променяем радость чтения и благородство Пути ни на какие богатства.

Жизнь коротка, длить вечно её невозможно. Береги тот внутренний свет, что дан тебе в краткой жизни, дни и месяцы проводи в радости. Никогда не твори дел бессмысленных и недостойных, не живи в пустоте и без радости. Сетовать и мучиться, гневаться и печалиться, лишаясь радости — что может быть глупее? Проводить впустую время в безделии и вне радости — хоть тысячу лет проживи, всё равно никакого толку не будет.

Был ребёнком — стал взрослым, потом — стариком, одряхлел, смерть уже близко… Хоть сто лет прожил, а всё равно эти дни коротки. Ты в этом мире — только странник, забредший сюда на время. Хорошо сказал в своём стихотворении Су Дунпо: «Год — длиною в сон, ты же — лишь в гостях у века». Наш век краток, а потому не стоит делать дела бесполезные, терять дни и встречать смерть без достойных дел, которых не сделал по недомыслию. Жалей своё время, твори полезное, делай доброе, пребывая в радости, — тогда твоя жизнь в этом мире будет иметь оправдание.

Если в сердце укоренилась жалость, если любишь добро, а в сердце твоём — мир и покой, значит, ты сочувствуешь разным созданиям, любишь людей и обладаешь таким душевным ласковым ладом, который позволяет считать твоими близкими даже травы с деревьями.

Всегда помни, что твой дух должен пребывать в спокойствии и несуетности, словно вода, налитая в сосуд. Эта вода тиха и не рвётся наружу. Даже когда спешишь и торопишься, следует унять сердце, успокоить дух, и тогда радость останется с тобой. Даже когда дел много, следует утишить сердце. Если не сделать этого, непременно натворишь неподобающих дел. Даже если кто-то говорит тебе слова злые и грубые, не сердись, не отвечай гневливо, не пучь глаза и не принимай вид непотребный — радость тебя покинет. Твой дух должен постоянно пребывать в спокойствии и несуетности.

В стихах Бо Цзюйи говорится, что есть искусство продления лет: если сердце покойно, жизнь продлится. Ещё он сказал, что для человека несуетливого дни и месяцы тянутся дольше. В стихах же Су Дунпо сказано так: если усядешься бездельно и тихо, то день обернётся двумя, а если принять жизнь человеческую за семьдесят лет, то тогда она вытянется до ста сорока лет — так получится, что утишенное сердце делает твои дни длиннее. В несуетности много радости. Человеку же занятому пристало выискивать время, чтобы напитать своё сердце. Если же сердце неспокойно, радости не обрести. Но следует помнить и то, что, когда постоянно предаешься праздности, начинаешь ненавидеть всякое движение, а это уже не соотносится с истинным Путём.

Смягчить сердце, расслабить тело, усесться в одиночестве — это тоже радости бедняка. И это намного лучше, чем любовь к шумным застольям и общение с многочисленными друзьями. Согласись: ведь хорошо, если тебя не посетит гость, далёкий от учёности. Противно, когда к тебе надолго заявляется человек без всяких понятий — только потому, что у него выдалось время, которое ему некуда девать. Но было бы всё равно бездушным встречать его холодным взглядом — о вежливости забывать нельзя.

Скажу о том, что называют «чистым счастьем». Прилепившемуся к радости следует непременно знать о нём. Простой человек о таком счастье не ведает — оно доступно лишь человеку учёному. Даже если человек обладает чистым счастьем, и если счастье его действительно велико, редко кто знает о нём. Это похоже на человека, который оказывается на горе сокровищ, но не знает, что стоит на драгоценностях, а потому возвращается домой с пустыми руками. Чистого счастья не бывает у богача, который пребывает в радости своего высокомерия. Пусть никто не ценит бедняка, но он-то пребывает в мягкости и покое, сердце его свободно от сетований — именно он и обладает счастьем чистым. У него есть досуг, он безмятежно предаётся чтению, радуется Пути древних — это и есть чистое счастье, великая радость. Его сердце обладает утончённостью, он читает старые книги, распевает стихи, любуется луной и цветами, наслаждается горами и водами, радуется чудными видами и разноцветьем, меняющимися вместе с четырьмя временами года. Он беден, но не жалуется на холод и голод, он привык к скромной пище, и она приятна ему на вкус — он не завидует тучному и пышному, ведь постное и лёгкое лучше пестует тело. Полотняного платья и бумажного одеяла достаточно, чтобы защитить от умеренного холода. Живёшь в заброшенной хижине, увитой хмелем, — и не жалуешься на дождь или ветер. Если посчастливилось собрать много книг на полке, то как можно назвать себя бедняком? Ведь у тебя настоящее богатство, которое не променяешь на корзину со златом. Разговаривать с добрым другом о Пути, вместе с ним радоваться луне и цветам, пребывать в прославленных местах и чудных пределах, наслаждаться там непревзойдёнными видами — вот это и называется чистым счастьем. Если удалось тебе заполучить его — знай огромность этого счастья, которому не бывать у спесивого богача.

Чистое счастье — это праздное время и умиротворение в теле, это отсутствие жалоб вопреки бедности. Для чтения и следования древним Путём всякое место годится. Радость от гор и вод, от луны и цветов — выше, чем радость от имущества и богатства. Расположиться покойно в уединённом жилище, читать книги и радоваться Пути, беседовать с добрым другом о нём, вместе с ним наслаждаться ветром и луной — высшая радость, чистое счастье.

Редкая жизнь бывает покойной и праздной. С древности и до наших дней людей богатых и знатных всегда бывало немало, но мало таких, кому доступна постоянная радость, — только тому, кто спокоен в сердце своём и не предаётся горьким сетованиям, кто обладает праздностью и у кого покой разлит в теле. Такого чистого счастья никогда не достичь знатному богачу. Глупец же таков: у него есть всё для чистого счастья, но радоваться ему не умеет. Бывает и так: про чистое счастье знает, а в теле у него его нет, вот он и не радуется. Мало людей, которым доступно чистое счастье, — а всё оттого, что Небо дарует его с большим разбором. Так что люди, понимающие радость чистого счастья и одновременно обладающие им, обладают счастьем редкостным. Рождение под Небом не требует лишнего. А иначе красивые цветы принесут гнилые плоды. Человек, который обладает чистым счастьем, не должен желать знатности и богатства. Тот, кто желает сразу всего, впадает в алчность и идёт против воли Неба. Если ты уже обладаешь радостью, но желаешь большего, мечтаешь о богатстве и не довольствуешься малым, значит, ты не знаешь своей доли и забываешь о радости. Глупо.

Странствия в других землях, наслаждение, которое испытываешь в местах достопримечательных и в тех чудных пределах, где явлена красота гор и вод, помогают в обретении добросердечия и в очищении от грязи, в воспитании добродетельности и углублении мудрости. Отправляясь в неведомые земли, обозревая новые горы и реки, радуя глаз, разговаривая с селянами, узнавая про местные обыкновения, бродя у подножия далеко упрятанных гор, ты, который всегда любил горы и столь часто видел их свежую зелень во сне, невольно затаиваешь дыхание и забываешь дорогу обратно. Открывающиеся твоему взору побережье и дальние горы делают тебя богаче князя, владеющего десятью тысячами дворов. Видя славные и необычайные местные изделия, пробуя тамошнюю удивительную еду, ты тешишь своё сердце. Знакомство с чудесными землями — это услада не только для глаз и ушей. Сколько бы лет ни прошло, увиденное и услышанное будут помниться до самой старости, сохраняться в памяти и радовать тебя. Так то диковинное, что есть в этом мире, запечатлевается в душе.

Сдержанность… Есть много того, что ты принуждён терпеть, не обнаруживая гнева и желаний. Следует проявлять воздержанность в пяти вещах, которые любит и желает наше тело: вине, еде, звуке, цвете, богатстве. Не следовать хотениям, содержать тело в скромности, не желать богатства, терпеть бедность и при этом не мучиться — это и есть сдержанность. Даже если кто-то ведёт себя с тобой без любви и вежливости — думай, что это ему так и положено, не обнаруживай ни злобы, ни ненависти, сдерживай себя. Если сумеешь обуздать гнев и желания, сердце расстелится-подобреет, тело размягчится, другому зла не сделаешь, стыда не испытаешь, мучений не узнаешь, угрызения совести не станут мучить тебя, несчастий не случится. Из одной сдержанности вырастает много доброго. Если же сдержанности нет, случится много дурного. Поэтому-то в старых писаниях и говорится: сдержанность — всего основа. Сдержанность — большая подмога в обретении радости.

Вино — это чудный дар Неба. Если выпить немного, сердце раскроется, печали уйдут, дух воспарит, придёт бодрость, кровь побежит веселее. Ты сможешь разделить веселье с людьми, и будет тебе в том большая подмога в радости. Но если выпьешь чересчур и напьёшься допьяна, то станешь в чужих глазах ужасен: заговоришь много и путано, вид твой станет неряшлив, а сердце — возбудится. Словом, станешь похож на сумасшедшего. В древности люди удачно говорили об этом как о «сумасшедшей радости». Кроме того, заболеешь неизлечимыми недугами и случатся с тобой ужасные несчастья. Если не предупреждать с самого детства о вреде чрезмерного пития, пристрастишься к винопитию и оно превратится в дурную привычку, что весьма прискорбно. Как говорили древние: вино — цеди понемногу, цветы — любуйся распустившимися наполовину. В общем, когда выпиваешь, знай меру, тогда и пребудешь в радости. Пить вволю — призывать беду. Получить небесный дар радости и превратить его в радость сумасшедшего, ввергнуться в беды и горести — что может быть ужаснее?

Древняя музыка и песни отличаются красотой. Если исполнять их с душой и удовольствием, тоска рассеется и будут они подспорьем в напитывании силы-Ки. Люди прежних времён пели и танцевали, разгоняя кровь по жилам. Так что музыка и песни — это искусство радовать сердце и вскармливать силу-Ки.

Единственное дело самурая — воспитание мужества и бесстрашия. Мужество не проявляют напоказ, оно должно быть заключено внутри. Следует всегда пребывать в мягкости и радости, согревать людей своей добротой. Мужество окутывает Поднебесную, но она защищена вовсе не смелостью — так сказано в «Кун-цзы цзяюй»{7}. Бесстрашие похоже на боязливость. Большое мужество — сродни боязливости. Это означает, что мужество не выставляется напоказ. Если выказывать вежливость, быть мягким и податливым — людей не обидишь. Чтобы не обидеть их, нужно, чтобы твои речи и вид не были грозны. А иначе лишишься мягкости и радости. Настоящее мужество не запечатлено на грозном лице, напротив — оно должно быть добрым. Чжан Лян{8} обладал действительно великим мужеством, но обликом был как женщина, а нравом — податлив, мягок и тих. Обуздать желания, познать долг и исполнять его, быть беззаветно верным — вот настоящее мужество. Человек поистине мужественный — всегдашний обладатель мягкой радости.

Свиток второй

Слово о временах года

В течение года Путь Земли и Неба совершает круговорот, являя себя в четырёх временах года, и со времён глубокой древности так было всегда. Природный вид меняется каждый день — от весенних дымок и до зимнего снега. Сильно меняется этот вид также утром и вечером. Небо даёт облик светоносным солнцу и луне, приносящим влагу ветрам и дождю, чистому инею и снегу, подвижным облакам и дымкам. Всё это — знаки Неба. Земля даёт облик саблевидным горам, струящимся рекам, глубоким бухтам и широкому морю, щебетанью птиц, движению живности, зарослям трав и дерев. Всё это — знаки Земли. Вот так между Небом и Землёй творится круговращение времён года, рост ста создании — глаз полнится, взор радуется, пробуждаются чувства. Это — радость великая. Зоркость взгляда открывает мир, четыре времени года дарят чудесные дни. И радость эта поистине велика — она больше, чем у самого высшего сановника, она больше, чем у знатного князя, владеющего тысячами дворов. Человек, который живёт с покойным сердцем, обладает радостью нескончаемой.

Расскажу об этой нескончаемой радости — временах года Неба и Земли.

Всего за одну ночь небесный утренний свет уверенно меняет старый год на новый. Первая луна — время для дел особых, и даже в доме бедняка готовят весенние блюда, достают чарки, наполняют их праздничным вином, угощают сначала отца с матерью, потом угощаются сами, потчуют гостей — чудесная суматоха. Время — первая четверть года, небо переменчиво, дует весенний ветерок, тает лёд, далёкие горы затуманены подвижной тонкой дымкой, но ближнее при этом проступает яснее… Всё говорит о том, что жизнь под зимним небом окончена — пришла весна. Пятна прошлогоднего снега, притаившиеся у забора, — жалкие остатки зимы. Долгожданный аромат расцветшей сливы опережает иные цветы, возвещает весну. Камышовки{9}вылетают из низин и занимают ветки повыше, встречают весну бодрым щебетом. Сегодняшние первые весенние трели ласкают слух, западают в уши, но, чтобы душа пришла в восторг, не хватает цветов. Наслаждаться цветами и птичьим щебетом — вот лучший дар года. Но это только начало — потом цветущая весна прибавит в пышности даров, полноте счастья. Тысячелетняя сосна привычно окрашена в зелень, но и она сегодня выглядит как-то по-новому. Хань Юй{10} говорил: в целом годе не сыщется времени лучше весны — наверное, потому, что ранневесенний вид особенно удивителен и разящ.

Во второй луне зима уходит совсем, небо яснеет и набирает цвет, горы вокруг окутываются дымкой, рассветы делаются особенно хороши. Когда люди прежних времён говорили «весна — это рассвет»{11}, они были правы. Солнце светит уже не рассеянно, отогревает от зимы, а за жалкими плетнями деревья и травы идут в рост, покрываются зеленью, благолепно готовясь к долгожданному цветению. Радостно! Солнечный свет прибавляет в привольности, а у людей, по сравнению с концом ушедшего года, появляется больше досужего времени — дни длинны, сердца становятся безмятежны и богаты, словно у детей. Морская гладь покойна, дымка клубится по далёким горам.

День прошёл, наступает вечер, но остаточный свет ещё здесь побудет — дни прибавляются. Силы Ян устремляются вверх, дети мастерят бумажных змеев, привязывают к ним длинные шнуры и запускают в небо, доверяясь ветру. Змеи взмывают ввысь, до самых облаков, шалят. И стар и млад устремляют взоры к небу.

На лугах земля выдыхает клубами пар. Чжуан Цзы называл его «вольным конём». В стихах Ду Фу говорилось так: «Опадают цветы, рвётся нить. Спокойны день и белый пар». В другой раз такого не встретишь — только весной, чем она и удивительна. Увидишь, как подзаборная трава устремляется в рост, и поймёшь — это ясная сила весны поднимается вверх.

Цветы цветут, но слива уже отцветает, на смену ей приходит персиковый цвет — дерево не наше, китайское. Розовое облако парит перед глазами. Весьма приятно смотреть на цветы сумомо{12} — будто подтаявший снег прилепился к ветвям. А вот и сакура распустила бутоны… Цветы обделены душой, но трогают человеческое сердце — глаза такого больше не видывали. В нашей присолнечной стране среди всех цветов всех времён года сакура — красотой первая. После того как облетит сливовый цвет, сакура затмевает всё остальное. Но только дождёшься долгожданного цветения — и не успеешь насытиться им, как вдруг опадут лепестки. Печально.

Хороша горная сакура…

Ещё не успел наглядеться —

Как уже лепестки опали.

Вспоминай,

Как красива была.

Так сочиняли в древности — люди вспоминали сакуру глубоко и с чувством.

В это время частенько идут дожди, и ты беспокоишься: как бы не смыли струи вишнёвый цвет в твоём саду. К ивовой зелени прибавляется красный окрас распустившихся цветов — чудесно живописует весна. Она идёт вширь, и под ласковым ветерком, под тёплым солнышком цветы и травы источают ароматы, перебивая друг друга в запахе и окрасе. И уже нет такого уголка, до которого не добралась весна. Красота волнует сердце, и ты вместе с понимающим другом отправляешься побродить вслед за весной — до скончания дня твой взгляд живёт вместе с цветами. Отдыхает глаз, веселится сердце. Среди земных радостей, что следует вкусить, есть и эта. Однако человек, которому неведома сердечная радость, наверняка подумает, что мы с другом похожи на легкомысленных мальчишек — улучив минутку, они убегают из дома поиграть.

«Хорошеют после дождя душистые травы, благоухают под ветром чудные цветы» — так сказано про эту весеннюю пору. В стихотворении Ду Фу говорится: «Всё жарче поёт соловей — вот и зелень гуще». И Чэнь Во{13} воспевает то же самое время: «Полевые цветы, поющие птицы — весна во всём». Под хмельком смотришь вечером на цветы — уж как хороши! Усядешься и глядишь на них, опьяняешься луной — оба удовольствия разом. Сразу вспоминаешь стихи того же Ду Фу: «Час вечерний, весенний — дороже тысячи золотых, цветы источают чистый аромат, луна испускает свет». И ещё: «Желая насладиться цветами, весна поднимается рано; восхищаясь луной, забываю заснуть». Люди прошлых времён и вправду любили луну и цветы, нынешнее же поколение, к великому сожалению, отчего-то отворачивается от них — валяются в постели без всякого толка. Этим людям безразлично, что сталось с цветами после задувшего ночью ветра, они поднимаются с постели поздно — потому что им безразличны цветы.

В эту пору приковывают взгляд вечерние дымки над далёкими горами. Поэтому и говорится: весна жжёт огнём до синего дыма. А вот так поётся о траве на выгоревшем поле: «Не выжечь поле огню — с весенним ветром обрастает снова». В старых стихах говорится: «Запруженный пруд весенним травам жизнь даёт». Верно, глазам сочинителя открывался точно такой же вид, как и мне.

Настанет середина третьей луны — затрепещут под дуновением ветра махровые цветы ямабуки{14}, отправишься в Идэ{15}, а там столько красот — не оторвать глаз. Среди весенних цветов лишь цубаки{16} известна своим долгоцветением. Цубаки сажают плотно, сколько ни смотри — не насмотришься. Розы же под мостиком всё ещё ждут своего летнего часа.

Весенние цветы расцветают не разом — одни раньше, другие позже; перебивают друг друга, соперничают, вырываются вперёд, отстают… Когда же зацветает малина-тоби{17} — значит, всё, цветы кончились, остались последки. Жаль. Всякий весенний цветок удивляет глаз своей краской, но век цветов краток — вот и облетели. Весенней светлой поре положен срок в девяносто дней, но всё не так просто бывает и ветер, бывает и ливень — вот весна и уходит с печалью, неотвратимо приближаясь к последнему вечеру. В сумеречный час, когда покорно опадают цветы, особенно жаль прошедшей весны. Хорошо сказал Су Дунпо: «Синее небо — лишь сон один». Глядел на цветы — забывал про друзей, про грязь этого суетного мира, про помрачения сердца… Что же будет теперь? В такую минуту с новой силой ощущаешь бег времени и лёгкость, с которой приходят утраты. Старик же думает о том, сколько раз ему осталось встречать новый год, — его тоска по весне неизбывна. Но только всё равно лучше думать иначе: в бочонке ещё осталось вино, а в жизни — вёсны. Тем и утешаться, забыв про печаль. Весенние дни в году пышнее всех других. Их красоту не вычерпать словами. Смешно и подумать, что неловкие слова в силах зацепить хоть краешек красоты.

Под ветром и дождём цветы осыпались — глазам остаются лишь бездельные ветки и стебли, но цвета весны всё равно остались в небе, никуда не ушли. Отрадно. Лишь глициния отстаёт от весны и зацветает летом. Нет рядом с ней роскошества иных цветов — лишь она одна заставляет волноваться и хоть немного забыть, что весна прошла.

Жаль, что уход весны не отложишь. Лета не звали, но вот оно пришло в диковинном наряде — как тому и положено. Хорошо ему под огромным небом. Ветви покрыты свежей зеленью, всюду лето сменяет весну, и чуден этот непривычный вид. Под тенью зелёных дерев притаился полуденный беспечальный покой. Праздно беседуем — делается ещё лучше, чем в пору цветения. Кукушка дождалась своего часа, начала куковать. Камышовки уже не слышно — состарилась, и голос кукушки наводит на иные мысли. Китайцам голос кукушки не нравится, но у нас, живущих возле солнца, с давних времён его полюбили, часто слагали стихи. Кукованье разносится в небе повсюду, и нет человека, который счёл бы то неуместным. Когда прерывается песнь кукушки, люди хотят, чтобы она прокуковала хотя бы ещё разок… Но ведь и другим должно достаться её пение. Если поймёшь это, не станешь горевать, что она улетела.

Цветы унохана{18} у плетня — будто снег. Недаром четвертую луну называют в её честь уцуки — унохана дарит красоту этой поре. Четвёртая луна — прелестна и мягка: чистое небо, дожди не идут, холодов не бывает, дни прибавляются. Самое время выйти из дома. Встать пораньше, осмотреть сад — веет тёплый ветерок, печалей — никаких, всякий день есть на что посмотреть. Каждая травинка и листок, приняв милость Неба-Земли, зелены на свой лад. Они — не животные твари, нет у них своей воли, любить их без задней мысли — легко. Хань Во{19} говорил в своих стихах: «Третья луна — самая любимая». Да, так оно и есть, но только с годами жара и холод уже беспокоят тебя, и тогда уже четвёртая луна кажется тебе наилучшей. Наверное, именно потому Ли Мэньян{20} из страны Мин говорил, что начало лета не сравнится ни с чем. То есть он не согласился со своим предшественником, но сказал весьма хорошо. В четвёртой луне стоят погожие деньки, но в луне пятой погоды меняются — пойдут затяжные дожди, покатятся грозные громы. Когда же дождя нет, небо всё равно затянуто облаками, сумеречно — ничего не разглядишь. В саду уже не побудешь, сидишь дома, дни скучны.

Но летнее время идёт, листва разрастается, наливаются травы, каждый день прибавляя в росте. Густая зелень мало уступает цветам в красоте. Кое-где ещё виднеются и весенние цветы, но сейчас лето, и взгляд упирается в горы и села, где повсюду ткётся зелёный заслон из листвы и трав. Много в саду любимых растений, наливаясь дождевою влагой, они вытягивают стебли и ветки — настал их час, они невольно густеют. Радостный вид. Приятно, когда ночной ветерок подхватывает аромат цветов мандарина-татибана и навевает воспоминания о далёком прошлом. Когда наступает время высаживать рисовую рассаду, наконец-то проливается долгожданный дождь — работа кипит, дело спорится. Возле ручья в саду толкутся в воздухе светлячки — они безмолвны, но смотреть на них ещё приятнее, чем слушать насекомых с голосом. Вид летних гор — высокие вершины, крашенные в зелень, вровень с небом — превосходны сколько на них ни смотри, не устаёт веселиться сердце. Бо Цзюйи верно говорил: «Отпусти на волю глаза, чтобы они следили за зеленью гор».

Когда наступит седьмая луна, хорошо расположиться на соломенном круглом сидении на краю открытой веранды и подставить себя ветерку. Листья лотоса в пруду чисты — он ещё не расцвёл, но вечерний ветерок уже разносит благоухание и заглушает другие растения. Когда же раскроются лотосовые губы-бутоны в нежной улыбке и аромат проникнет в любую щель, тогда и поймёшь — нет в этом мире такого светлого совершенства, как здесь. Спасаясь от жары, усядешься на сквознячке под сенью дерев, зачерпнёшь из ручья и выпьешь из горсти — вот и хорошо, вот и позабудешь про душное лето. Смотреть на отражение ясной луны в чистой воде, слушать журчание ручья — это трогает до самого сердца. Когда кажется, что жару уже не стерпеть, в вечернем воздухе вдруг разливаются морось с прохладой и делается хорошо.

Сэй-сёнагон говорила, что лучшее летнее время — это вечер{21}, но от себя добавлю, что вечером кусаются комары, а для человека пожилого это особенно неприятно. Потому-то я и привержен летнему утру: ты ещё в постели, дует прохладный ветерок, настроение превосходное.

Фу Сюань{22} сказал, что благородный государственный муж тоскует, что день так короток. И, как верно заметил Лю Гунцюань{23}, «всякий человек страдает от жары, но я всё же люблю длинные летние дни». Они и вправду хороши для того, кто предаётся учению и искусствам. Но всё-таки в самый разгар жары, куда бы ни отправился, всякое место словно кипящий котёл, сидишь без дела — и истекаешь потом, силы покидают тело, ужасно… В конце весны, осени или зимы ты жалеешь об окончании этого времени года. Что до лета, то вздыхаешь с облегчением, когда наступило время обряда очищения от скверны{24}. Но всё равно весьма жаль, что полгода уже минуло.

Но вот наступает осень, с первым прохладным дуновением затрепещут травы и листья, повсюду заслышатся осенние звуки. Но осенний ветерок весеннему не товарищ: щемит сердце, холодеет кожа — во всём чувствуется осенний металл{25}. Кузнечики распеваются под крыльцом — знают, их час настал. Имея в виду это время, Жуань Цзи{26} говорил о своих чувствах так: «Осенняя прохлада — знак наступившей осени. Стрекочут кузнечики, рассевшись на полотняной подстилке». Уходит большая жара, и приходит освежающая прохлада — будто ушёл злобный чиновник, будто пришёл старый друг. И тогда возвращается крепость духа, и при свете милого светильника ты разворачиваешь старые свитки — самое время предаться этой особенной радости, выше которой нет.

Веет ветерок над стеблями оги, под кустами хаги{27} завязывается роса, слушаешь хор насекомых знаки осени, щемящие душу. В поле за воротами стебли риса напитываются утренней росой, вечером их колеблет ветерок. На одном уже поспешил появиться колос, другой — задерживается, но каждый волнует взор.

Когда осень подобралась к самой середине, появляется та ясная и полная луна, которую ждали целый год, зрелище, которому равных нет ни на земле, ни на небе любая красота уступает ей. Эта ночь такова, что всякая диковинка и прелесть этого мира бледнеют перед ней. Каждый год и в каждую луну месяц-лук сгибается в полный круг, и если в это время облаков нет, тогда всякую ночь радуется сердце, тешится глаз. Так бывает часто, но в осенние три месяца луна особенно прекрасна — воистину многосчастлив этот мир, в котором можно ублажать душу таким зрелищем. Земной государь повелевает Поднебесной до самых её окраин; как и все иные земли, страна дарована ему Небом-Землёй, но даже я, ничтожный, владею одной-единственной на этом свете луной и могу по своему хотению сколько угодно наслаждаться её великолепием — счастье несказанное, которого не заслужил. Чудесно, что луна светит повсюду — даже в убогих селениях. Воистину этот мир полон прекрасным — ведь каждый год ты можешь вдоволь любоваться луной и цветами.

Этой чудной ночью хочется любоваться луной вместе с человеком понимающим, но такие люди редки. Как удачно сказал Сайгё{28}, любоваться луной — удел одиночек. Китайцы тоже полагали, что не стоит любоваться осенней луной вместе с мужланами. Ли Бо же сказал, что нынешние люди не могут увидеть луну прежних времён. Но ведь и бесчисленные люди прошлого видели одну и ту же луну, а потому глядя на неё, мы невольно вспоминаем древность и её обитателей. Тот старый мир отошёл, и утёкшую воду не воротить. И лишь луна осталась прежней — вот что удивительно и драгоценно. Луна — выше вершины дерева аогири{29}, ветер гуляет возле ив — очищается сердце, крепчает дух, и радость этой поры не изобразить картиной. Во временах года запечатлено много радости, она простирается и до того лунного света в грядущем, которое уже не увидишь.

Когда осень перевалит за половину, в бескрайнем небе появятся стаи гусей, их крики разнесутся по земле… Хорошо.

Говорят, что цветы — это весна, но и осенью цветов тоже немало. В особенности на лугах — там растут осенние травы, которым имени нет, они складывают цветы в парчовый узор. Да, осенние луга прекрасны. Осенние цветы упорны, они не опадают сразу — не то что весенние, на которые надо успеть насмотреться. Своим долгоцветением цветы осени превосходят весенние.

Среди весенних цветов хороши цветы на деревьях: слива, сакура, персик, сумомо, белая слива. Они цветут потому, что ясный дух Ян поднимается в небо. Цветы осени — это больше цветы полевые. Кроме привычного семитравья — хаги, патринии-оминаэси, китайского мисканта-обана, пуэрарии-кудзухана, гвоздики, посконника китайского-фудзибакама и ипомеи-асагао — это ещё колокольчик и горечавка. Они цветут оттого, что тёмный дух Инь спускается вниз. Гвоздика весной выглядит как скромная травка, но летом она зацветает и наливается цветом осени, когда зацветают самые разные цветы — как в Китае, так и в Ямато.

В девятой луне осенние цветы опадают, время багрянца ещё не настало, а вот хризантема распускается позже других цветов, она такая одна — стойко цветёт, невзирая на иней. Хризантема стоит наособицу не только порой цветения — очень она хороша и цветом, и видом, и ароматом. Даже если в это время распустилось бы много цветов, хризантема всё равно была бы первой. Но в конце осени она цветёт одна — это её время, и она прекрасна. Юань Цзи{30}не слишком любил хризантему: «Среди всех цветов не люблю лишь хризантему. После того как она осыпется, цветов больше не будет». В «Манъёсю» нет стихов о хризантеме, а вот в «Кокинсю» они уже есть. Это означает, что до основания столицы Нара хризантему ещё не завезли из Китая{31}. Думаешь про те прежние времена — негодуешь и сердишься. Ведь это всё равно как Ку Юань в своей поэме «Прощание с суетой» забыл написать про сливу{32}. Ду Фу не воспевал цветы яблони, но это не вызывает негодования, ибо сообразуется с приличиями. Хризантема — цветок изысканный, не простой, и потому, наверное, мало людей, которые любят её. А вот пион — пышен, неудивительно, что в последнее время им восхищаются всё больше. Оуян Сю говорил, что людское сердце познаётся по тому, что оно любит. Да, это так.

Год начинается с цветения сливы и кончается хризантемой, между ними — множество других самых разных цветов, на которые смотришь с привычным удовольствием. И эта радость запечатлевается в памяти.

Осень — лишь начало тёмного духа, поэтому небеса ещё чисты и прозрачны, высоки и сияющи. Свет солнца и луны — ярок, вокруг — ширь и даль, ветерок холодит кожу. Этот вид западает в душу, трогает сердце.

Весна —

Повсюду

Цветы цветут.

Но в осени

Очарованья больше{33}.

В этих словах слышится движение времён года и верность естеству.

Чэнь Цзижу{34} говорил о том, что люди обычно восхищаются осенней луной, но не ценят прелести осеннего дня. Люди и вправду не наблюдательны, да и вспомнив про себя самого, полагаю, что он прав. А хорошо бы видеть, как осеннее солнышко с какой-то удивительной прелестью освещает деревья и травы. Со второй половины часа овцы{35} окружающий мир становится ещё чудеснее — в особенности когда закатное солнце заклонится к западу, осветит горы, канет в море, — несравненно и неописуемо. Да, солнце и луна сияют на равных в бескрайнем небе, затмевая всё на свете.

У осеннего вечера нет товарища. Где бы ты ни находился, налёт карабкающегося по плетню инея, шум ветра, стрёкот кузнечиков — трогают душу, волнуют сердце. Да что там весна… Каждый скажет: хорошо осенью! Ночи делаются длинны, рассветный колокол пугает и будит людей. Старик просыпается рано, предрассветная темень — его время, он бодрствует, вспоминает в эти часы о милом прошлом, тревожится о том, что будет. А вообще-то, когда состаришься, всегда с нежностью думаешь о том, что прошло.

Из всех времён года китайцы больше всего любят весну и потратили много слов, чтобы прославить её. Что до людей нашей страны, то с самой древности их сердца окрашивались осенними красками. Споры о том, какое время года лучше, помнит бумага такие споры часто велись в нашей стране с давних времён{36}. Весна — это Ян, а осень — это Инь, так что даже людям многомудрым не под силу решить, что же всё-таки лучше и прекраснее. Подобно тому как у всякого лицо наособицу, так и сердце — тоже. Естество каждого человека и решает, что лучше — весна или лето. Что до людей, со мной схожих, то наши сердца путешествуют вместе с временами года — так что никак не решить, какое из них лучше. И не знаешь, о чём печалишься больше — об опавших цветах или об облетевших багряных листьях.

К концу девятой луны осенние цветы увянут, кузнечики охрипнут, листья окрасятся багрянцем, и поступь осени сделает тебя задумчивее. Для любования осенью остался лишь сегодняшний день — сердце щемит. С концом весны деревья и травы не жухнут, а вот на излёте осени делается тоскливо стоит лишь подумать о том, что будет дальше.

С приближением зимы в один прекрасный день устраиваешься возле жаровни с углями, и уже не отойти от неё. Росу сменяет иней, багрянец листьев густеет, пятна травы на полях жухнут на зимний лад — осень кончилась. После того как отчастят в десятой луне дожди и пригреет солнышко, ненадолго вспомнишь весну. Недаром эту пору называют «малой весной». Но всего через несколько дней поднимется ветер, опадут листья, обнажатся горы, взгляд будет цепляться только за сиротливые сосны на вершинах. К этому дню истощается всё весеннее, летнее и осеннее — небо стало совсем иным: удивляется глаз.

Но вот уже пошёл густой снег, нападал к утру — горы и селения оказались вдруг в ином, серебряном мире. Иссохшие ветви сокрыты и украшены снегом — будто снова в цвету. В ясном свете зимней луны небо красится снегом, но зрителей что-то не видно, и только твоё сердце сжимает восторгом. Когда разъяснится, там и сям останутся на земле сиротливые пятна снега — картина грустная и прекрасная. В эту пору жалко выглядят люди, которым делать нечего, — сложили руки, злятся. Но стоит присесть к огню и привычно развернуть свиток — вот тебе и радость. Чем раньше это поймёшь, тем лучше. Так что если с младых лет пристрастишься к чтению, то не соскучишься в любую пору.

В конце зимы дней до нового года остаётся всё меньше, уже календарь подходит к концу, уже близка весна. Жалеешь о том, что год прошёл, а вместе с ним постарел и ты, но встречать год новый — тоже дело хорошее и радостное. Человек, который привык сам по себе безмятежно наблюдать за жизнью, радуется, видя, как в эту пору люди суетятся, встречаются, громко болтают и не могут остановить свой бестолковый бег. Год прошёл, как призрачный сон, но стоит вспомнить его теплотой.

Дни и месяцы старика летят всё быстрее — вот ещё один год тебе незаметно прибавился — жаль… Но жить-быть в этом мире — встречаться со многими бедами, и если год прошёл без них, разве это не в радость? Конечно, тебе жаль минувшей весны, отошедшей осени. Но ещё жальче последнего дня, последней ночи уходящего года. Китайцы твердят о том, что жизнь нужно длить, и бодрствуют всю новогоднюю ночь напролёт. В это время провожают старое, привечают новое. Проводы и встречи — суть разное, здесь — печаль, а здесь — радость. Тот, кто прилепился душою к четырём временам года, может называться человеком чувствительным. Их движение вызывает в человеке печальном — печаль, а в человеке правильном — радость. Перед глазами — один и тот же вид, но в одном он возбуждает восторг, а в другом — ужас.

Вспомним о том, что происходит за год. Весной дух Ян начинает подъём и даёт жизнь тьме существ и созданий. Небеса безмятежны, людские сердца ясны и бодры. Летом дух Ян поднимается всё выше, заполняет всю Поднебесную, Небо сообщается с Землёй, деревья и травы буйно разрастаются, тьма существ и созданий идёт в рост. Осенью дух Ян начинает спуск, а дух Инь — подъём. Тогда десять тысяч существ утихают, природный вид хорошеет — трогает душу, пробуждает глубокие чувства. Весна и осень, лицо и изнанка… Зимой дух Ян опускается вниз, уступая место Инь, существа и создания скрываются. И снова летняя изнанка становится зимним лицом. Зимой, к концу годового круга, Небо больше не сообщается с Землёй — они затворены в себе, существа и создания прячутся. Весна — рождает, лето — растит, осень — осаживает. Но зимой этого нет — луна и солнце бледнеют, красивого не видно, кажется, что сейчас ничего не творится и зима бездельничает, но на самом деле красоты весны-лета-осени и их дела сокрыты в зиме — с концом великих годовых деяний сила-Ки скопилась в её глубинах, чтобы дать начало грядущей весне. В общем, зима не просто прячет силу-ки и бездельничает, она не просто знаменует конец годовых дел и свершений — в зиме сокрыта милость рождения будущего года, его начало. Человек ночью спит — его сила-Ки утишается, дневная усталость проходит, копится бодрость для завтрашних работ. Если же человек не спит, как то следует, он не сможет отдохнуть от дневных дел и у него не будет сил для завтрашних хлопот. Зимой и человек тоже должен следовать небесному времени и неспешно пестовать свой дух.

Всё, что происходит за год, — чередование солнца и луны, смена четырёх времен года, становление ста природных созданий — не меняется год от года. Неизменность — от начала и до скончания веков — вот она, досточтимая правда небесного Пути. Не суетись и почувствуй его — вот и обретёшь глубокую радость. Если поймёшь это, познаешь и Путь.

Времена года движутся у тебя перед глазами, и движение это вроде бы неспешно, но день всё равно прибавляется ко дню — не успел оглянуться, как года и нет. Так и жизнь человеческая — год за годом, год за годом… Вот уже и старость со смертью подобрались. Жизнь непрочна утром не знаешь, что случится вечером. Ведь часто бывает и так, что молодой умирает раньше старика, и ничего тут не поделаешь. Жизнь коротка и переменчива, время летит быстро. Так что нет никакого смысла проводить драгоценные дни без всякого толку.

Свиток третий

О чтении

Красок мира не любишь, а всё равно радуешься, в горах-лесах не сокрылся, а сердце покойно, не знатен и не богат — зато душа с прибытком. Вот какую радость приносит чтение. Вот почему радость купить нельзя. Небо и Земля, силы Инь и Ян определяют Путь. Пойдёшь по нему — и вся Поднебесная навсегда станет твоей страной, будет радовать сердце, её прелесть станет обширна и безгранична. День проведёшь за чтением — обретёшь радость. Читать писания святых мудрецов, понимать, что у них на душе, — это ли не высшая радость?

Из книг о далёком прошлом мы узнаём, что со времени правления в нашей стране императора Дзимму минуло 2370 лет, а в Китае со времени императора Хуан-ди прошло 4400 лет{37}. Если читать исторические книги Китая и Ямато, то далёкое прошлое встанет перед глазами, ты повстречаешься с теми прежними временами — будто прожил тысячи лет. Разве это не великая радость? Видеть только то, что перед глазами, и не знать про прошлое — весьма неразумно. Хань Юй говорит так: «Человек, который не путешествовал по прошлому, — всё равно что лошадь или корова, облачённые в людские одежды». Тот, кто не читал старых книг и не понимает Пути древних, тёмен во всём, он ничего не ведает, погружён во сны и блуждает целую жизнь. Разве это не великое горе? Тому же, кто начитан в старых книгах, постигает суть и дела, ведома тьма существ и созданий, он видит и слышит без ошибки, и в том состоит его великая радость. Если не читал старых книг, останешься тёмен и ничего не узнаешь про Китай и Ямато, про древность и настоящее, про законы Неба и Земли.

Люди, мне подобные, наверное, связаны со старыми книгами какой-то особой связью. Обратившись к книгам, ощущаешь несравненную радость — счастье, милостиво ниспосланное Небом. В тех существах и созданиях, что порождены Небом, не бывает полного совершенства — редко случается так, чтобы в ком-то не было изъяна. Получил одно, а другое всё равно потерял. Вот прекрасный цветок, а плоды у него нехороши. Если же плоды хороши, тогда цветок непригляден. А многие цветы и вовсе не приносят плодов. Вот почему среди людей учёных так много бедняков. Если же ты учён и богат, тогда для счастья есть всё. Но это — большая диковинка, таких людей почитай что и нет. Небо редко расщедривается — чтобы человек обладал и учёностью, и богатством, — такие люди редкость. Когда Небо посылает бедность и страдания, оно, наверное, желает укрепить твою добродетельность. Если обрёл счастье в учении, не стоит жаловаться, что неудачлив в другом и беден. Нам, глупцам, нужно понять: если сделаешься богат, сердце твоё возгордится и заленится, письмена возненавидишь, желание следовать Пути истощится. И какая в том радость? Так что лучше смирись с бедностью и не завидуй богачу.

Чтобы читать и писать, нужно светлое окно, чистый стол, хорошая кисть, тушечница, бумага и тушь. Обладание этим — счастье. Вот почему Су Шуньцинь{38} и говорит: чтобы быть счастливым, много вещей не надо. Так и выходит, что среди людей учёных — бедняков много. У бедняка даже светильника нет. В старые времена ухитрялись читать даже при блеске снега, при свете светлячков или проделав дырку в стене. Теперь же люди обзаводятся шестью перечисленными подспорьями, могут прибавить к ним ещё и уютный светильник… Вот тебе и счастье — остаётся только читать со вниманием.

Кто-то говорит так: возьми в учителя мудрую книгу, обзаведись пятью друзьями — кистью, тушечницей, бумагой, тушью и столом — и тогда уже беседуй с ними с утра до вечера, обретая в том пользу и великую радость. А если ещё и светильник, подобный солнцу и луне, разгонит тьму, то станешь ты обладателем великого сокровища.

Если хочешь читать книги, нужно с бережностью относиться к времени. Светлый день полон забот, многого не успеть. Другое дело — тёмная ночь: тихо, думать о прошлых временах в радость. И тогда глупо терять время на зряшный сон.

Следовать за четырьмя временами года, любоваться луной и солнцем, наблюдать за меняющимися картинами природы, читать вслух старые песни Китая и Ямато и при этом сердечно радоваться… Не утруждаться собственным сочинительством тебе и так легко и приятно. «Цзо чжуань»{39}не раз повествует о том, как в древнем Китае талантливый человек читает гостю старые стихи в соответствии с временем года и тем самым открывает ему свои чувства. Это, наверное, оттого, что древнее превосходит то, что творишь сам, и возбуждает в другом более глубокие чувства. Сделай древнее образцом для себя. Наши собственные слова — жалкие, легковесные и никчёмные. Тебе самому они могут казаться превосходными, но перед человеком, который знает толк в стихах, читать их стыдно — как крепко выразился Янь Чжитуй, они достойны называться лишь глупостью навынос. У меня со товарищи дара нет, складно составлять слова — мучение и напрасный труд. Но человеку даровитому это даётся с лёгкостью и наслаждением. Но нет смысла потратить полную жизнь только на то, чтобы сочинить одну-единственную строку.

Во всяком деле требуется товарищ. И только в радости чтения друг не нужен. Сидишь себе в комнате — и видишь окружённую четырьмя морями Поднебесную, любая вещь на Небе и на Земле внятна тебе. Видишь на тысячи лет назад, видишь на тысячи лет вперёд. Живёшь сейчас, а встречаешься с людьми прошлого. Свою глупость разбавляешь мудростью. Вот какую радость приносит чтение. Среди всех наших бесчисленных дел лучше чтения нет ничего. Но обычные люди читать не любят, и в этом состоит их ужасное несчастье. Ведь именно книгочею доступна величайшая радость, которая только есть в Поднебесной.

Послесловие

Если задумаешься о том, как обстоят дела в мире людей, увидишь, что долгожители наперечёт. Многие покидают этот мир, не дожив и до сорока лет. Смерть в пятьдесят лет не считается ранней. Кончина за шестьдесят — это уже удача. Тех же, кто перевалил за семьдесят, считают редкими счастливцами. Ты ещё встречаешься с людьми, которых полюбил с молодости, но печаль в том, что многие уже давно умерли. Бутоны раскрываются каждую весну, но покойники, к сожалению, не возвращаются. Подумай об этом и обрадуйся своим немалым годам. Не огорчайся, что на седом волосе нарастает лишь новая седина.

Вот человек — он родился знатным и богатым. А другой явился на свет бедняком — разница немалая. Богачу пристало не чваниться и не купаться в роскоши, а радоваться благодеяниям, которые он оказывает другим. Нищий же должен усвоить, что такая уж ему досталась доля — смириться с ней и не проводить дни в печали. Вот, к примеру, сосна — её высота несколько десятков сяку. А вот дерево карликовое — в нём всего несколько сун{40}. И то и другое деревья, но высота у них разная, она предопределена изначально. Так что бедняк должен отнестись к своей бедности смиренно и беспечально. Он не должен завидовать богатству оно не дано ему рождением. К тому же в мире много людей, которые ещё беднее тебя. Посмотри на них и возрадуйся своей доле. Не стоит завидовать богачам.

Вот двое — оба родились людьми. Но у одного век долог, а у другого — короток. «Долгое» и «короткое» бывают разными. Если богатство прибывает и всё идёт по твоему хотению, это вовсе не означает, что ты должен только и делать, что радоваться счастью, которое тебе досталось. Всё происходит по воле Неба, так что и горевать по поводу своей бедности — не понимать, как устроена жизнь. Пойми это, радуйся тому, что даровало тебе Небо, — так и живи до конца. Пусть ты и прожил жизнь в радости, но если в смертный час тебя снедают горести и печали, это нехорошо. Свою кончину прими со смирением. Сосна живёт тысячу лет, а цветок асагао — всего день{41}. Судьбы у них разные, они определены изначально вместе с рождением, так что искать лучшей доли не имеет никакого смысла. Каждый должен смириться со своей участью.

Есть люди, которые не знают радости этого мира. Есть богачи, которым не ведома радость сильного — делать добро и помогать людям. Есть люди, обладающие беспримесным счастьем, но не знающие, что у них есть эта радость. Есть люди здоровые, но не испытывающие радости оттого, что они здоровы. Все они подобны спящему человеку — он видит сон и не знает, что это сон.

Жун Цици говорил о трёх радостях: радость родиться человеком, радость родиться мужчиной, радость долгой жизни{42}. Как он прав! Но у нынешних людей есть ещё одна великая радость. Благодаря милостивому правлению нынешнего повелителя{43}, мы родились в мирное время, пользуемся человеколюбием, равным человеколюбию Яо и Шуня, до седых волос не знаем брани. Разве это не великая радость? Шао Юн{44} превозносил счастливую жизнь так: родиться в мирное время, состариться в мирное время, умереть в мирное время. Разве это не великое счастье, что досталось всем ныне живущим? Родившийся во времена смут воюет днём и ночью или же бежит от несчастий сам не знает куда — хоть в горы, хоть в море, хоть на гору Тацута, когда поднялись белопенные волны{45}, бежит один, посреди ночи. Нет у него товарищей, и потому даже светлым днём возвратиться ему домой нелегко, пусть даже он и близко. Когда люди прошлых времён говорили, что им ненавистна мысль о том, что смерти нет, они имели в виду бедствия, постигшие их во время смут. Родившийся в такие времена обречён на страдания в настоящем и на горести в будущем. Со времён древности смуты случались часто, спокойные правления — редко. Люди нынешние должны помнить о том, как долго продолжались мятежи, какие несчастья и горести они приносили. Поэтому они не должны забывать о милостивом правлении нашего великого господина и о великом мире, который царит сейчас. Не забывая об этом — радоваться. Жучок на водяном перце не чувствует горечи его плода — мало кто из ныне живущих испытывает радость от сегодняшнего дня. Вспомни о прошлом, чтобы обрадоваться настоящему.

У людей, мне подобных, нет ни талантов, ни добродетельности, мы не помогаем господину, не помогаем и народу. Не возделываем даже крошечного поля, не выращиваем ни единого конопляного стебля, но еды у нас всё равно вдосталь, носим тёплую одежду, укрываемся крышей от ветра и дождя. Это — счастье великое. Крестьянин же денно и нощно тяжко трудится в поле, терпит голод и холод — его участь достойна сочувствия. Искать вовне и наверху — значит чваниться и не смиряться со своей долей. По древнему же слову получается так: посмотришь наверх — почувствуешь, что тебе чего-то не хватает, а посмотришь вниз — покажется, что у тебя всего полно. Так что следует радоваться собственной участи.

Если подумать о том, как обстояли дела во времена Начала, следует признать, что сейчас меньше горестей и больше радости. В глубокой древности люди обретались в полях и жили в землянках. У них не было ни пяти злаков, ни полотна, чтобы укрыть тело. Не было у них и нынешней разнообразной утвари, пищу готовили на открытом огне. Нельзя забывать о мучениях тех людей. Люди же нынешние обладают тем, чего не имели древние, и нужно порадоваться этому. Подумай о нищете и страданиях древних и о дне нынешнем — нет сравнения. Подумай о временах, когда лютовали войны, и насладись нынешними мирными временами.

Каждый человек обладает прирождённой радостью, но если не учиться, в себе не разберёшься. Радости человека из толпы происходят из потакания внешним желаниям. Но если уступать своим хотениям, непременно кончишь крахом. Благородный муж предаётся учению и радуется Пути, он смиряется с судьбой и не сетует на бедность. В час досуга он читает книгу, ощущает поступь времён года, любуется природными картинами, наслаждается луной и цветами, распевает китайские и японские стихи, восхищается травами деревьями. Эти разновидные занятия даруют беспредельную радость, которая пребывает с ним и днём и ночью. Когда состаришься, успокой сердце и радуйся жизни, не сетуй на бедность, и станет тебе хорошо. Иначе дни будут проходить без толку, а это прискорбно. И если не познаешь высшую радость, если станешь длить печали и жалобы, будешь ты разнесчастный человек и жизнь свою проведёшь впустую.

Творить добро — вот в чём великая радость. Принц Дун Пин из страны Хань{46} недаром говорил: делать доброе — большая радость. Велика радость человека богатого и знатного, который сердечно сочувствует людям и помогает многим. Если же человек низкий и бедный станет помогать людям, сообразуясь со своими возможностями, то и его добродетельность следует признать большой.

Когда состаришься, не своевольничай с людьми, задумывайся как следует о сути вещей, не бранись как попало, не гневайся, не вреди, откажись от непочтительности и ненависти, не сердись на людей — ведь не каждому дано быть благородным мужем, люди таковы, каковы они есть. В общем, не истощай сердце печалью и сетованьями. Смирись с бедностью, живи легко и покойно. Это и будет твоей радостью.

Небо и Земля вечны, конца у них нет. Для Неба и Земли человек им — третий{47}, но жизнь его коротка, словно утренняя роса: уходит спеша, словно странник. Годы утекают и утекают, подобно временам года. Ли Во говорил: «Жизнь человеческая — лишь проходящий сон, так зачем проводить её в печалях?» Сто лет — долгожительство высшее, восемьдесят среднее, шестьдесят малое. Но и до шестидесяти доживают немногие. А уж до семидесяти — и подавно. Так зачем проводить свой короткий век без добра и без радости? В старой песне говорится:

Говорят и твердят,

Что мир таков:

Всё кончится…

И как мне быть?

И как мне не быть?{48}

Сказанное не удивляет — все люди обладают телом временным и непрочным, не ведают приближения смерти, напрасно надеются, что доживут до ста лет. Телу старика жизни осталось мало — не забывай, что смерть притаилась рядом. Человека без несчастий не бывает, и в прошлом было много людей, которых постигли ужасные беды. Задумайся об этом, и тогда твои горести покажутся не слишком большими. Так что не стоит печалиться. Кто-то сочтёт мои слова ничтожными, но именно об этом говорили мудрецы прошлого. Попробуй, проверь — и ты обнаружишь множество тому подтверждений. Так что не стоит относиться к этим словам легкомысленно.

Если же в жизни твоей много несчастий и горестей, думай, что так тебе написано на роду, доверься воле Неба и живи в радости до самой смерти, не сетуй. Человек понимающий знает свой удел и не предаётся стенаниям.

В этом мире много людей, которые не доживают до седых волос. Плохо, если умираешь, не познав Пути. Горько, когда человек покидает мир до срока, не познав его. Люди, мне подобные, уже давно с сединой. И это счастье. В стихах Ду Фу мудро говорится: «Люди видят свою седину и огорчаются, я же при виде своей — радуюсь».

Старость подобна солнцу, клонящемуся к закату. Когда смерть близко, смирись с судьбой, пойми, что печалиться не о чем. В гексаграмме «Сияние» в «Книге перемен» говорится: «Если не станешь стучать в горшок и петь, тогда с приходом глубокой старости впадёшь в печаль»{49}. Горшок — вещь доступная. Стучать в него и петь — проводить свои дни без печали и в радости. Плач о старости — это плач о заходящем солнце. Но если старость и приближение смерти — это заходящее солнце, то это есть всегдашний природный закон. И печалиться здесь не о чем. Плач же к закону отношения не имеет, плач — это неподобающая дурость. В общем, надо всегда радоваться и никогда не жаловаться на наступившую старость. Молодость сменяется старостью, а потом приходит смерть — этого отменить нельзя, это так же верно, как то, что одно время года сменяется другим. Сетовать на старость, проклинать смерть — не знать, как устроен мир. Познай свою долю. «Книга перемен» говорит именно об этом. Тao Юаньмин{50} свидетельствует: стоит только подумать о смерти, как тут же и исчерпаешься, а потому нужно радоваться воле Неба и не сомневаться. То, чему суждено быть исчерпанным, то и исчерпается, и суемудрие здесь ни при чём. Говорил он и так: «Утром рождаются человеколюбие и справедливость. Вечером они умирают. Чего же ещё пожелать?» Это слова действительно мудрого человека. В стихах Цао Чжи{51} говорится о том же: «Люди прошлых времён знали, что каждый умрёт. Если знаешь судьбу, так о чём горевать?» С древних времён ещё не нашлось человека, который бы не умер. Если не знаешь, что такое жизнь, и не доверяешься воле Неба, тогда и страданий много. Пусть человек и жил хорошо, но, если он встретил смерть недостойно, его прижизненные труды пойдут прахом. Нужно крепко помнить о том, что конец свой следует встретить достойно.

Хорошенько подумай и поймёшь: наш мир полон радости, но, если не познал Путь, станешь мучиться, проклинать Небо, упрекать людей. Человека, который не познал Путь и полон печалей, следует назвать глупцом — заблудшее сердце завело его в темень. Человек сделан не из железа или камня — его жизнь заканчивается смертью. Тело не может родиться дважды, а потому следует радоваться, пока оно пребывает в этом мире. Не живи так, чтобы твоё прошлое оказалось безрадостным. Годы летят быстро — прямо сейчас отнесись к оставшимся дням бережно, расстанься с ошибками прошлого. Конечно, ты не плотник из Хида с его шнуром{52}, но и ты возлюби добро хоть немного и возрадуйся Пути — вот тогда и будет толк из твоей жизни. Старики любят делать одно и то же, плести один и тот же невод. Драгоценными утрами и вечерами наставляй своё сердце, по-дружески учи радости других. Будет искренне жаль, если ты или другой человек не познает данную с рождением радость, не распорядится жизнью как то следует и проведёт её в гниении и без всякого толку. Утром открылся тебе Путь, ты стал человеком, вечером умер… Так о чём здесь жалеть?

Написал Кайбара Экикэн в возрасте 81 года. Седьмой год эры правления Хоэй [1710].

Нисикава Дзёкэн

Мешок премудростей горожанину в помощь

Тёнин букуро

町人袋

Мешок премудростей горожанину в помощь

Предисловие

Слушаешь, какую ерунду люди болтают, — уши бы не слышали, нечего её помнить, смысла не ухватишь и не удержишь, как воду в корзинке. Не помоешься, и даже домашним твоим той воды едва хватит, чтобы освежиться после дрёмы дневной. Но и битый горшок в дело годится. Монах Гэнси{53} сказал: «Премудрость — всё равно что мешок у попрошайки, там всего полно, только брать надо с разбором». Вспоминая эти слова, запас и я свой мешок горожанина, набил его всякой дрянью. Хотел было достать что-нибудь толковое, да сам я от роду глуп да бестолков, выбирать нужное — не по уму. Так и валялся тот мешок, провонял плесенью.

Хорошо, мешок-то я набил, а разбирать не стал — и зачем, спрашивается, собирал? Глупо получается — премудрости в дырявом мешке навалены. Люди заворчат и насмехаться станут над моим ребячеством.

Осень года Старшего брата обезьяны [1692], Нагасаки.

Написал Нисикава Кюринсай{54}.

Свиток первый

1

Некий человек говорил так: «Коли уродился горожанином и хочешь тому радоваться, прежде уразумей, отчего ты горожанин, какие у тебя основы для жизни, а уж потом выправь своё сердце и воспитывай себя как надо».

В книгах мудрецов сказано, что есть пять разрядов людей. Их называют “пятью чинами”{55}. Первый чин — сын Неба, второй — князья, третий — вельможи, четвёртый — воины, пятый — простолюдины. Если говорить о Японии, то сын Неба — это пребывающий в запретном городе государь, князья — это князья-даймё, вельможи — это начальники у хатамото{56}, воины — это сами хатамото, у которых должности нет. Что до сёгуна{57}, то он следует за императором и является начальником над князьями, и потому даже подчинённые ему и не имеющие должности имеют от рождения шестой ранг{58}. Другие же воины, что не служат самому сёгуну, все они со своими домашними являются подданными сёгуна{59}. Те же, кто служит у них, именуются простонародьем{60}. Старейшины в провинции{61} — всё равно как вельможи у князей [в древнем Китае], а потому приравниваются к вассалам сёгуна. Все те служивые из внешних провинций{62}, которые не имеют земли и получают жалованье или рисовый паёк, приравниваются к простолюдинам.

Среди простолюдинов есть четыре чина. Они именуются четырьмя сословиями{63}. Это самураи, крестьяне, ремесленники и торговцы. Самураи — это служивые во всех провинциях, о которых говорилось выше, и те, кто служит самому сёгуну. Крестьяне — это землепашцы. Сейчас их называют “ста родами”{64}. Торговцы — это люди, которые занимаются куплей-продажей.

Вышеназванные пять чинов и четыре сословия образованы в соответствии с законом небесного естества, и без четырёх сословий пяти чинам жить невозможно. Среди тьмы стран этого мира нет такой, где не было бы четырёх сословий. Помимо четырёх сословий есть люди без занятий{65}, но они бесполезны для страны и её земли. Ремесленники и торговцы, которые принадлежат к четырём сословиям, именуются горожанами{66}. Хотя в древности из всех простолюдинов горожане стояли ниже всех, с какого-то времени, когда в Поднебесной пошли в ход золото и серебро, горожане стали обладателями золота, серебра и сокровищ Поднебесной, и тогда они стали предоставлять их даже людям благородным{67} и стали как бы выше крестьян. Так что за последнюю сотню лет, когда Поднебесная обрела спокойствие{68}, из числа горожан вышли многие учёные-конфуцианцы, врачи, поэты, мастера чайной церемонии. Вода находится ниже тьмы вещей, но именно она увлажняет и пускает их в рост. Горожане занимают последнее место среди четырёх сословий, но они приносят пользу пяти чинам. Родиться в таком мире и в таком положении — это ли не настоящее счастье! Находиться внизу и не уступать верху, не завидовать сильным, пребывать в простоте и скромности, занимать соответствующее положение, радоваться, как радуется вол своим сотоварищам, — в этом и состоит радость жизни».

Эти слова должно задержать в ушах первыми.

2

Некий человек говорил так: «Горожанин должен всегда помнить о знаке “скромность”{69}. Быть скромным означает не только быть вежливым по отношению к окружающим. Нет, скромность предполагает и трепет по отношению к небесным установлениям. Мудрецы в “Книге перемен” говорят: “Когда Небо убавляет изобильность, скромности становится больше; когда Земля изменяет направление полного потока, он начинает течь в сторону скромности; когда духи покушаются на изобильность, это счастье для скромности”. Это указание полезное и внушительное. Оно касается не только горожан: людям как благородным, так и низким должно знать это. Полнота оборачивается гордыней, а гордыня — начало всех пороков. Умерь желания, не будь полным».

3

Некий учёный муж говорил так: «В древности четыре сословия усердно занимались каждый своим делом и не смешивались. В недавние времена крестьяне с ремесленниками занялись торговлей. Самураи тоже стали заниматься кое-какими торговыми делами. Путь торговца — это не только копить деньги, торговать вещами и получать прибыль. Суть торговли включает в себя расчёт: торговец сначала определяет количество товара и его качество и уже тогда с пользой [для других] торгует с прибылью для себя. В древности денег не было, одну вещь просто меняли на другую. Это именуется “меновой торговлей”. Определив количество и качество вещей, уяснив, чего у тебя много, а чего мало, меняли свои вещи на те, которых у тебя нет, и не рассчитывали на прибыль. Вещи своей земли везли в иные земли и там меняли на другие, и тогда вещи, имевшиеся в Поднебесной, приносили пользу государству. Вот в чём состояло истинное предназначение торговца. В наступившие последние времена{70} горожане стали нечисты на руку, прибегают к обману, подчистую скупают вещи и спекулируют ими, отравляя Поднебесную змеиным ядом. Бывает, им сопутствует удача и они получают своё богатство, но недолговечно оно — рассеивается, подобно облаку{71}. Разве можно назвать таких людей горожанами? Думаешь, что вот она, пожива! — но божественное наказание неминуемо настигнет тебя. Побойся этого!»

4

Когда множество горожан сбилось в кучу и они болтали между собой, некий человек сказал: «Самурай воняет самураем, учёный воняет учёным, а соевый суп воняет соевой пастой». На что один старик отвечал: «Очень верно изволили заметить. Но ведь горожанин хорошо несёт свою службу только потому, что от него воняет горожанином». Это и вправду так.

5

Некий человек говорил так: «В прошлые времена один купец не уставал повторять, что купцу и ширме без кривизны никак нельзя — упадут. Когда же он обманул кого-то, то явился ему во сне дух древней ширмы, что давным-давно хранилась у него дома. Дух сказал: «Нехорошо, что ты меня всё время по-кривому ставил! Я не предназначена для того, чтобы по кривой стоять. Моё предназначение состоит в том, чтобы меня складывали и раскладывали. Когда же дёргают что есть мочи, мне не устоять. Если меня схлопывать и расхлопывать — тоже без подпоры не устоять. Но если складывать и раскладывать меня с мерой и осторожностью, простою долго и прямо. Если место для меня будет ровным и гладким, не покривлюсь и не рассыплюсь{72}. Вот так вот. Так же и ты, хозяин, должен сначала приготовить себе место ровногладкое, потом прикинуть, как в торговых делах тебе не дёргаться, как не открываться чересчур и как не закрываться чрезмерно — тогда и дела твои пойдут на лад, распрямишься ты в полный рост и встанешь накрепко. Хозяин же мой того не ведал, только и делал, что перегибал меня. Как плохо и как обидно!»

Случай это диковинный, но есть в нём урок.

6

Некий человек говорил так: «Тот, кто возгордился, долго не протянет. Но таких гордецов среди горожан немало. Гордец швыряется богатством и теряет его. Но не только такого человека называют гордецом. Гордец — это ещё и такой горожанин, который обликом и поведением ставит себя выше своего положения. Как можно щеголять и роскошествовать? Гордыня — начало всех пороков. От неё — все несчастья. В “Книге перемен” говорится: “Нагрузить поклажу и сесть в телегу — нажить врагов; хоть невиновен, а пожалеешь”{73}. Имеется в виду, что, если человек низкий забирается в паланкин со своей поклажей, разбойные люди сочтут его вельможей, добро отнимут, а его убьют. Вот так наживают себе погубителей. Выйдет ничтожный горожанин прогуляться в богатом платье — вот и разбойнички подоспели. Когда человек низкий берёт пример с людей вельможных, погубителей не избежать. Пусть будешь ты мудрым и умным, пусть обхождение твоё хорошо, но тот горожанин, кто не знает своего места, подвергает себя опасности. Поэтому и сказано: хоть невиновен, а пожалеешь.

Там же сказано: “Хвалишься богатством — призовёшь воров, оденешься покрасивее — призовёшь распутниц. Денно и нощно охранять добро в кладовой — всё равно, что сказать ворам: здесь есть чем поживиться! Прихорошиться чрезмерно женщине — всё равно что сказать распутнику: я — твоя! Если горожанин не знает своего низкого места и станет метить повыше, щеголять и роскошествовать — непременно попадёт в беду. Нет врат для счастья или несчастья, счастье и несчастье приходят по делам человеческим”{74}».

7

Некий учёный муж говорил так: «В “Книге перемен” сказано: не будешь творить добра — не обретёшь славы, не станешь творить зла — не опорочишь себя{75}. Но есть и люди с дурными наклонностями. Они полагают, что если зло невелико, то ничего с тобой не случится. Но это совсем не так! Даже малое зло — это зло. Зная это, как можно допускать его? А что уж говорить о зле великом! Пусть зло и мало, но через какое-то время несчастье вдруг настигнет тебя. К чему копить злодеяния? Пусть судьба и благоволит тебе и тебя не постигает скорое наказание, но если злодеяния копятся, то и несчастья всё равно настигнут тебя, и тогда жизнь твоя будет порушена и дом твой уничтожится.

И ещё сказано: “Человек маленький делает добро понемногу и не остаётся без прибытка; творит зло понемногу и не остаётся без ущерба. А потому нельзя позволять злым делам копиться. Этому учат нас мудрецы”{76}.

И ещё сказано: “В доме, где копятся добрые дела, потомки непременно обретут счастье; в доме, где добрые дела не копятся, потомки непременно будут несчастны”{77}. Так учит Конфуций. Подданный убивает господина не вдруг, не вдруг сын убивает отца. Истоки того обнаруживаются в давнем. Смертоубийство отца и господина — злодейство страшное, но оно имеет истоком злодейства малые. Эти злодейства растут и множатся, а потом случается злодейство великое. И случается оно не вдруг. Великие добродетели, достигающие потомков, тоже не родятся на пустом месте. Пусть добрые дела и малы, но они со временем копятся, принося счастье и тебе, и потомкам. Вовсе не обязательно, чтобы таких дел накопилась сотня или тысяча, два или три добрых дела — уже богатство. А что уж там говорить о сотне или тысяче! Сказано: будешь топтаться на инее, и он затвердеет в лёд{78}. Малые же злодейства непременно превратятся в большие. Это хороший урок: если станешь топтаться на инее, он станет крепким льдом.

В старых книгах говорится: “Если пустить чарку в истоке реки Миньцзян, она доплывёт до страны Чу, где уже не достать дна. В мелкой реке, по которой отправилась чарка, вода прибывает и прибывает, и в стране Чу река Миньцзян становится бездонной”{79}. Об этом же поётся и в такой [японской] песне: “Если отправиться вверх по реке Ёсино, увидишь и капли на листьях хмеля, и росу под кустарником хаги”{80}».

8

Некий человек говорил так: «Как насчёт того, что в чистой воде рыбка не водится? В книге “[Кунцзы] Цзяюй” сказано, что, когда вода чересчур чиста, рыбы там нет, а когда человек чересчур умён, у него нет товарищей. В речениях людей лучших слов и не сыщешь. Но только есть в них и скрытый смысл. Когда человек мудрствует через меру и усердствует в раздумьях, многих друзей ему не обрести. Когда в основу государства положены чересчур суровые законы и строгости, в отношениях к людям исчезает мягкость. “Чистейшая вода” в одном случае — это и есть “суровость” в другом. Не то ли имел в виду Лао-цзы, говоря о том, как варить мелкую рыбёшку?{81} Весьма забавно, что, когда установления в стране делаются чуть строже, горожанин, желая послаблений в законах, говорит о том, что рыба не живёт в чересчур чистой воде. “Рыбе, привыкшей к мути, это не нравится. Рыба должна оставаться рыбой. Вот, вьюн или бычок — всегда в грязи и вид имеют залежавшийся”», — закончил человек со смехом.

9

Некий человек говорил так: «Говорят, что от богача богач не родится. Сам богач может и не разориться — он всю жизнь терпел, чтобы разбогатеть. Что до потомков, то они разъезжают в шикарных экипажах, роскошествуют, впадают в гордыню, транжирят и разоряются. И в давние времена так бывало, и сейчас нередко. Горожанину никто жалованья не платит, удержать богатство ему трудно. Живущий напоказ и транжирящий по своему хотению нарушает волю отца и заведённый порядок — тяжек его проступок, ибо такой человек непочтительный сын. Богатство ведь нажито предками и отдано потомкам для их вечного процветания, а потому проесть его с шиком одному тебе — проступок большой. Ограничить себя и снова передать добро потомкам — всё равно что вернуть предкам то, что они отдали тебе. Это — главная заповедь почтительного сына. В разделе “Не будь праздным!” из “Шуцзин” сказано: “Отец с матерью изо всех сил копили, но потомки не ведают про их мытарства — ленятся, пустословят, врут”{82}. Вот и выходит, что они забывают про скромность и мытарства предков, предаются веселию и беспутству и в конце концов растрачивают семейное добро».

10

Некий человек сказал в шутку так: «На острове чертей носят шапки-невидимки и такие же накидки{83}. А видал ли кто такое у людей?» Рядом оказался богатый старик. Он отвечал: «Вот у меня есть сокровища, я — богач. Это потому, что у меня вера крепкая». Тот человек спросил: «Как так?» Старик сказал: «А вот так! Верю я, что чёртовы боги по кривой дороге не ходят, сердцем они честны. Но только рожа у них страшная, оттого и прячутся они, с людьми не знаются. Потому и носят свои невидимки. Вот и я с молодости по кривой дорожке не ходил и на виду не был. Только вместо шляпы-невидимки я голову платком бумажным обвязывал{84}, а вместо накидки — простенькое кимоно надевал. Вот и разбогател».

11

Некий человек говорил так: «Дайкоку{85} — это бог счастья, все люди ему поклоняются. Говорят, что о нём и в буддийских сутрах сказано, но такие тонкости мне невдомёк. Моё дело — верить в него. Начнём с того, что Дайкоку — безобразен: чёрен цветом, ростом — мал. Чёрный цвет предупреждает о недопустимости украшательства, низкий рост свидетельствует о пренебрежении телом. Дайкоку стоит ногой на мешке с рисом, в одной руке у него мешок с богатствами, в другой — молоток. Для напитания тела рис и богатство — первое дело. К богатству следует отнестись со вниманием и заботиться о нём самому. Молоток служит напоминанием о том, что этот инструмент, который необходим четырём сословиям для исполнения самых разных хозяйственных дел, не следует никогда выпускать из рук. Тогда и богатство накопится, и тысячи людей напитаются. Вот чему учит этот бог счастья. Люди считают, что изготовленное из мостовой доски изображение Дайкоку творит чудеса — ведь мост перебрасывают над местами непроходимыми, по мосту днём и ночью переправляются многие. Дайкоку делают из мостовой доски, потому что, хотя её топчут и попирают ногами, она помогает телу держаться прямо и позволяет осуществить задуманное. Если бы это не было так, то и не было бы смысла употреблять в дело мостовую доску{86}.

В прежние времена поклонники Пути Богов говорили, что изображение Дайкоку, которому поклоняются люди, — это японский бог Дайкокусин-но ками, а вовсе не тот Дайкоку Тэндзин, о котором говорят поклонники Будды{87}. В Индии его называют Макакара Тэндзин, его божественный лик — страшен. Если перевести Макакара в знаки китайской земли, то получится два иероглифа — “большой” и “чёрный”. Поэтому будет ошибкой считать, что изображение, которое теперь в ходу, — это индийское божество Дайкоку Тэндзина, а не японское синтоистское божество Дайкокусин. Изображение и вправду облачено в японскую одежду, оно не похоже на индийское, вместе с богом Эбису{88} они словно отец и сын. Что до молотка-цути, то это слово соответствует в японском языке слову “земля” (цути), из которой растут пять злаков, появляются все богатства{89}. Своим крепким молотком Дайкоку выбивает из земли тьму вещей. Поэтому это великий бог счастья. Но молоток Дайкоку называется “молоточком” — им нельзя выбить всё разом, следует всё время стучать потихонечку».

12

Некий человек говорил так: «Обыкновения японского нового года отражают обычаи эпохи богов, в их основе — чистота и безыскусность. Прямота сосны и бамбука, их вечнозелёный цвет обозначают прямоту человеческого сердца и его постоянство. Угощение Хорай, разные дзони{90}, посуда из некрашеного дерева, толстые палочки для еды говорят о том, что простота — это хорошо. Так почитают и уважают стариков, радуются молодости и привечают её. Так происходит потому, что человеколюбивое сердце Неба обнаруживает себя в весне. Празднование нового года происходит скромно и без излишеств. В седьмой день первой луны угощаются новогодней похлёбкой, в пятнадцатый день едят кашу{91}. В обоих случаях — угощение лёгкое и скромное. В двадцатый день подают рис с красной фасолью или же варят кости рыбы лакедры-бури. Всё это не требует лишних расходов. Так выявляется завещанное нам богами, воспроизводится красота древних яств, отвергается гордыня последних времён».

13

Некий человек говорил так: «Боевой дух — принадлежность военных домов, горожане к тому не имеют касательства. Горожане тоже должны обладать мужеством, но следует разделять “боевой дух” и “мужество”. Мужество горожан состоит прежде всего в том, что они живут в скромности, терпят ограничения во всём, не выставляют себя напоказ, предаются своим занятиям, не отлынивают от дел своего дома. Боевой дух проявляет себя в победе, но горожанину это совсем не любезно. Воин отдаёт своё тело господину за жалованье, он служит в войске, даже в мирное время не забывает о долге, помнит о своём воинском духе в самых мелких делах, считает за доблесть не покрыть позором имя господина. Пусть смех его горек, но смерть его легка.

У горожанина господина нет, у него есть только отец и мать. Верность воинскому духу ведёт, разумеется, к забвению сыновнего долга. Не все люди мужественны или трусливы от рождения. Обладатель чувства долга — мужественен, тот, у кого чувства долга нет, — труслив. Даже женщина, которая всегда чего-нибудь боится, умирает с лёгкостью, если сердце её не отягощено суетностью, но не это называется мужеством, сопутствующим долгу. Пусть горожанин радуется тому, что ему досталось счастье родиться. Пусть отринет он путь воина, пусть не желает он подло чужой монеты — вот в чём состоит мужество горожанина. В старых уважаемых писаниях говорится: смелый воин непременно попадает стрелою в цель, но сам ты не должен желать того. Судьба человека — провожать год за годом, жалеть о жизни — его природный удел. Часто говорят: не называть жизнь росой или пылью — значит проявлять мужество в долге и силу в духе. Преподобный Иккю{92} сказал, что было бы жаль умереть прямо сейчас, так что и нам не стыдно сожалеть о жизни. Горожанину не пристало скрывать слабости, строить из себя сильного и слушать благородные наставления. Чжуан-цзы сказал, что жизнь дана нам Небом на мученье, смерть же дана нам Небом для успокоения{93}, и сказал он это для людей, которые страшно боятся смерти».

14

Некий человек говорил так: «Один богатый простолюдин полюбил песни с танцами и стал учиться играть на флейте. Люди превозносили его мастерство. И только отец огорчался: “Все хвалят искусность моего сына, а мне вот кажется, что играет он отвратительно. Как ни послушаю, всё кажется, что он по нашему полю ногами чавкает. Так что, чую, когда-нибудь сынок наше родовое поле продаст, а сам станет перекати-полем”.

Сын другого богатого горожанина начал учиться играть на сямисэне. Его отец хмурился и горевал: “Ты играешь ужасно. Твоё бренчание добром не кончится — станешь подёнщиком и так жизнь проживёшь”».

15

Вот собрались люди и стали болтать: «У человека никогда не бывает так, чтобы всё хорошо было. Если богач большой — так у него детей нет. Если долгожитель — так беден. Богат — а жизнь коротка. Нет такого человека, чтобы всё у него было разом — и счастье, и годы длинные».

Люди послушали такие речи и ими прониклись. «Вот уж действительно: всех денег не заработать, у алчности нет предела, а людская зависть к богатству края не знает. Но если того, что имеется, тебе вдоволь, то будь ты хоть бедняком — на самом деле выходит, что богач. Если же считаешь, что добра у тебя мало, то будь ты хоть богачом, а на самом деле выходит — бедняк. Так в старые времена люди говорили. Да, они правы! Вот и в песне поётся: “Посмотришь вокруг — только алчные люди. Но нет среди них хуже меня”. А в другой песне поётся так: “Люди смотрят наверх, а ходят вбок… О, этот жалкий мир, где плутают крабы в зарослях тростника”».

И речам этим конца не было.

16

Некий учёный муж говорил так: «И горожанин тоже не должен обходиться без наук. Но наука может принести как пользу, так и вред. Если будешь учиться как следует, то даже от малого учения польза будет большая. Если же учиться плохо, то от малого учения вред будет небольшой, но от большого учения и вред будет большим. Когда молодые люди учатся год или два, то для познания древности собираются вместе несколько друзей и возле подставки для книг обсуждают мудрые писания. Или же встают в кружок и выступают друг перед другом, упражняясь в велеречивости Так наука превращается в развлечение, а велеречивость открывает путь к гордыне. Изначально наука не предполагала велеречивости, как это происходит с музыкантами-лицедеями. Если понял суть Пути, то и без всяких упражнений в красноречии рассказывать о мудрых книгах тебе будет легко. Всё это не относится к тем, кто желает заняться прилюдными выступлениями, учительством, толкованием конфуцианских книг. Однако если ты родился горожанином и, заявив, что дело твоего дома тебе не по душе, покидаешь родительский дом ради занятия такими науками, которые позволят тебе стать чиновником с жалованьем, то это своеволие, которое расходится с основами. Смысл учения заключён в другом, и если дурной пример будет подхвачен многими, тогда и само учение примет дурной оборот, превратится в противоположность и принесёт много вреда. Поэтому в начале изучения наук важно определиться с целью. Так что науки для горожанина имеют свой собственный смысл».

Конец первого свитка.

Свиток второй

17

Некий старец из горожан говорил так: «Церемонии горожанину совсем не к лицу. В старые времена горожане обходились искренностью и в особом украшательстве не нуждались. Нынешний горожанин хочет лишнего украшательства, искренности в нём мало. Он подражает пышным и изощрённым обыкновениям военных домов. Горожанин должен быть скромен — он не ищет иных украшений, он прост и находит в том радость жизни. Но нынешний горожанин, стоит ему только чуть разбогатеть, становится надменен, он подражает обыкновениям благородных и военных домов, гордится. И таких горожан много. Люди им завидуют и поневоле становятся такими же, и в конце концов вся округа перенимает их обыкновения, и всяческие украшательства являют себя во множестве. Церемонность переливается через край и оборачивается гордыней, а гордыня переливается через свой край и приводит к потере церемонности. Лао-цзы говорил об этом так: “Церемонии являют себя тогда, когда теряются искренность и прямота, а это ведёт к распрям”{94}. Изначально церемонность — это украшение небесных основ, но если она доходит до края, правила приличия превращаются в отсутствие правил и надменность. Если соблюдаешь церемонии и люди ни в чём не смеют упрекнуть тебя, то многие начинают довольствоваться одними церемониями и превращаются в гордецов. Недаром древние говорили, что простолюдинам следует “обрезать” церемонии{95}. Это означает, что им следует избегать их».

18

Некий человек говорил так: «Есть два вида нежелания. Первое — небесное нежелание, второе — нежелание животное{96}. Первое есть основа счастья и долголетия — на нём зиждется Поднебесная, второе же приводит к несчастьям и краху твоего дома. Горожанин должен помнить это».

19

Некий учёный муж говорил так: «Бывает трудно разделить бережливость и скаредность. Скаредность рождается алчностью. Бережливость рождается Небом. Аото Саэмон потерял 10 сэн, но купил факел за 50{97}. Это называется “небесная трата” — потому что он позабыл про собственную выгоду. Это — Путь бережливости.

Примеры тому есть и в других странах. Очутившись между реками Юн и Хуа, Чэн Ичуань{98} купил седло для лошади за 1 кан{99}. Добравшись до постоялого двора, он обнаружил, что у него пропали деньги. Слуга сказал: “Если утром вы были при деньгах, значит, обронили их, переправляясь через реку”. Жалея о потере денег, Ичуань запричитал. Оказавшиеся на постоялом дворе два человека сказали, что лишиться тысячи монет очень обидно. Третий же заметил: тысяча монет — деньги небольшие, так что убиваться нечего. Ещё один человек заключил: между водой и кошельком нет никакой разницы, ибо один человек потерял, а другой — нашёл. А потому и причитать нечего. Ичуань сказал: “Если кто-то нашёл деньги, то и хорошо — они никуда не подевались: ведь деньги ходят по всей Поднебесной. Другое дело, если они утонули — тогда некому их использовать. Денег мне жалко, но завет Аото Саэмон неизменен. Мы оба горюем о том, что эти деньги потеряны для Поднебесной”{100}.

Небесное правило таково: утратить без всякой пользы рисинку или листок бумаги означает потерю для Поднебесной полезных вещей, а это уже ущерб творящему дару Неба и Земли. Придерживающийся такого образа мыслей человек соответствует представлениям благородного мужа о бережливости».

20

Некий человек говорил так: «Хоть и говорят, что богачу легко не быть гордецом, на самом деле это дело трудное. А что уж говорить о богаче, который любит церемонии! В старые времена говорили, что черти всегда злобно смотрят на ворота богача. И вправду: ему всегда следует быть настороже. А иначе богатства не удержать надолго. А что уж там говорить о каком-то горожанине! Большие деньги и богатство копят для самого себя, а потому нечего бахвалиться перед людьми. Верно говорит пословица: “Коли рис удался, колос клонится книзу; коли человек удался, голову вверх задирает”».

21

Некий человек говорил так: «Во времена канцлера Тоётоми{101} появилось знамение, согласно которому жизнь этого гордеца скоро придёт к концу. На что тот отвечал: “Скромняга тоже не протянет долго. Мир печален: и праведник, и разбойник непременно сгниют в одной и той же земле”. Оказавшийся рядом человек заметил: “Пусть жизни гордеца и скромного человека не продлятся долго, но только быть скромным всё-таки лучше. Мудрец и разбойник лягут в одну землю, а быть праведником всё равно лучше. Если бы люди — как хорошие, так и плохие — жили долго, тогда гордецов и своевольников оказалось бы на свете с избытком”».

22

Некий человек говорил так: «В старом речении сказано, что многие богачи — это скряги. Если не скряжничать, добра не наживёшь. Многие богачи к тому же и глупы. Если ты умён, то и богатым не стать»{102}.

Скряга — это жадина. Если в сердце не царит безжалостность, многих богатств не нажить. Богатство обретается неправедным счётом. У богача грехов больше, чем у бедняка. Полному амбару и богатству идут в пару скупка и барышничество. Богатому горожанину без них никак не обойтись. Поднебесному народу от того только вред, но богач думает лишь о своём добре. За бедняком такой грех не водится. Бедняк — это творец богатства. Он возделывает поля, строит дома, ловит рыбу, плавает на кораблях, запасает воду, рубит деревья. Всё это — дела бедняка, а потому нет, кроме него, творца, дарующего истинное богатство. Потому народ и называют великим сокровищем. В «Шуцзин» сказано: «Пусть народ будет близко, а не низко. Народ — основа страны. Основа прочна — страна спокойна»{103}. И уж тем более не имеющему рангов и должностей горожанину не к лицу презирать бедняка и важничать только потому, что сумел обзавестись немногим добром.

23

Некий человек говорил так: «Бедность и богатство — преходящи. Попутный ветер для твоего корабля — это встречный ветер в парус другого, а попутный ветер для чужого корабля дует тебе в лицо. “Весенний ветерок, который не любят цветы сакуры по соседству, радуется жилью без цветов”{104}. В этой песне суть этого переменчивого мира. Когда у богача убывает — у бедняка прибывает. Бедняк хочет разбогатеть и никогда не отлынивает от ежедневных хлопот. Богач мечтает навсегда остаться богатым, печётся о семейном промысле и не отлынивает от забот. И у того, и у другого желание одно, они соперничают друг с другом, мир держится на ногах. Золото и серебро, деньги и вещи изначально предназначены для народной пользы. Когда же кто-то один накапливает много, народу достаётся мало. Нехорошо, если один человек мечтает разжиться золотом и серебром сверх меры. Если кто-то разбогател в одночасье, сокровища его томятся в кладовых, золото и серебро лежат мёртвым грузом без всякого проку, нет от такого богатства никакой пользы ни для себя, ни для другого. Поэтому нехорошо копить в кладовых богатства понапрасну. Если хочешь сохранить богатство, золотом и серебром должно двигать и заставлять их работать. Правда, бывает и так, что желание твоё оборачивается малой прибылью и большим ущербом, но желание само собой всё равно не исчезает: ведь работать для богатства — вещь естественная. Но когда разбогатеешь сверх меры, обязательно разоришься. Закон жизни таков: когда уменьшается твоё богатство, другие люди богатеют; когда твоё богатство увеличивается, люди беднеют. Вот и небесно-земные силы Инь и Ян находятся в непрерывном движении и не задерживаются надолго в одном месте. Если же Инь или Ян надолго задержатся в одном месте, тогда там произойдёт перекос и непременно случится природное бедствие. То же самое можно сказать и о богатстве. Богатству должно всё время путешествовать между поднебесными людьми, и нехорошо, когда оно копится в одном месте. Вслед за застоем следуют ужасные бедствия, и богатство обречено на рассеивание».

Хорошо сказано.

24

Некий человек говорил так: «В “Лицзи” сказано, что желание не должно быть удовлетворено, а радость не должна быть чрезмерной{105}. В [комментарии] к “Книге перемен” в Разделе гексаграммы “Изобилие” 豊{106} говорится: солнце к полдню восходит, а потом заходит, луна становится полной, а потом идёт на ущерб; небесно-земное прибавление и убавление дают время. Не так ли и между людьми? Не так ли и с духами? После того как прочёл это наставление, весьма глупо мечтать о постоянстве. Сосна живёт тысячу лет, но всё равно сгниёт. А вот цветы сирийской розы{107} расцветают всего на один день».

Тут откуда-то сбоку вышел старый ростовщик и сказал: «Пусть сгниёт и тысячелетняя сосна, но если бы в мире росли только цветы асагао, этому миру пришёл бы конец. Пусть полная луна уходит на ущерб и скрывается, но разве уже на третий день после того она не появляется снова? Таков уж этот мир».

Старик этот говорил с напором и со смыслом.

25

Некий человек говорил так: «Прежде чем приступить к желаемому и чаемому, следует собраться телом, привести душу в порядок, а уж после того приступить к осуществлению своих намерений. Глупо, если горожанин жаждет богатства и ожидает процветания, когда у него нет на то оснований. В “Чуских строфах” говорится: доброе не приходит извне, доброе имя не получишь обманом; если не дашь, то не получишь; если не посадишь семя, плодов не дождёшься. Вот и люди говорят, что без рыболовной сети поймаешь лишь пучину; сколько ни играй с мячиком, а без семян не прожить. Слова эти просты, но с заветами мудрецов они не расходятся».

26

Некий человек говорил так: «И засевший на дереве тэнгу{108}, и всякий человек без гордости не обходятся. В конфуцианских книгах говорится: “Полнота вызывает ущерб, скромность получает прибавление — так свершается Путь Неба”{109}. В буддийских сутрах рассказывается о семи видах гордыни{110}. В общем, гордыня обнаруживает себя по-разному. Гордиться своей учёностью, умом и умениями — дело обычное. Человек мудрый унимает самодовольство, прячет его, скрывает от людей. Поэтому он не выглядит гордецом, но в глубине его души всё равно притаилась гордыня. Человек недалёкий и легковесный не умеет спрятать гордость в глубине души, она явлена и в словах его, и в облике — других людей он сторонится и не жалует. Такой человек производит впечатление, но сердцем мелок. Есть и такие: обликом скромны, а сердце полно гордыней. Человек, овладевший каким-нибудь мастерством, непременно имеет свою гордость. А бывают и такие: ничего не может, ничего не умеет, а всё равно гордится. Вот этот гордится своей родословной, другой — особостью, третий — совершенством или богатством. Гордятся родственниками, гордятся мужской статью. У иного ничего такого нет и в помине, и ни единой монетки у него не водится — вот он и думает, что гордиться ему нечем, а ведь это тоже гордость. Ничего не искать, ничего не желать, никому не нравиться, а только всем сердцем предаваться учению Будды — этим тоже гордятся. Это такое однолюбство. На вид скромен, а в сердце затаилось презрение к людям… Такое тоже бывает. Это называется притворным самоуничижением. Всё это частенько встречается и у горожан.

Гордятся и своей родиной. Индия — страна Будды, это большая страна, которая уважает только себя, там гордятся тем, что все другие страны — словно просяные зёрнышки{111}. В Китае гордятся тем, что это страна мудрецов, она расположена в центре земли и среди всех стран Китай — первый по человеколюбию, а солнце, луна и звёзды лучше всего освещают именно Китай. Что до Японии — то это страна богов{112}. Она расположена на восточном краю мира, солнце освещает эту страну первой, её земля удивительна, а люди божественны. Японская земля — лучшая среди всех, там много золота и серебра, её гордо называют Страной богатых урожаев, Срединной страной, Страной спокойных заливов{113}. Каждая из трех стран гордится своим. Гордость эта явлена и в том, какие там приняты законы и управление.

Существует и иной предмет для великой гордости. На земле под небом живут существа многие. Человек из них — достойнейший. Поэтому и называют человека “духом неба и земли”{114}. Кто же так назвал его? Человек даёт имена и тому, и этому. Человек не может прожить и дня без своей гордости. Даже нищий попрошайка более уважаем, чем Цилинь и феникс{115}. Человек гордится тем, что он человек, он должен помнить про свою наилучшесть. Правда, это тоже похоже на гордость».

Вот так сказал этот человек и долго не мог унять смеха.

27

Некий человек говорил так: «От семян тыквы баклажан не родится. Это говорится о форме, а не о сути. Если же говорить о человеке, то из десяти детей семь или восемь похожи на родителей. Бывает, настолько похожи, что поразительно. Случаются и такие дети, которые очень похожи на совсем других людей. Бывает и такое: обликом похож на родителей, а душою — так нет. Правильно говорят, что мы получаем от родителей облик, но не душу. Облик происходит от силы Ки, отсюда и сходство. Что до души, то ребёнок с самого начала набирается ума и учится у многих людей, которых он видит и слышит. Поэтому его душа не предопределена от рождения. Вот и случается: родители с умом, а ребёнок дурак, родители глупы, а ребёнок смышлёный. Но сказать заранее наверняка ничего нельзя, случается по-разному. Вот оса дзигабати подбирает детей других насекомых, и они становятся похожи на неё{116}. Если ребёнка злодея начнут обучать добродетельности, злое начало в нём искоренится и он не вырастет преступником. Но вот когда камышовка насиживает яйцо кукушки, камышовки не вырастет — так и ребёнок злодея, будучи воспитываем людьми добрыми, совсем не обязательно станет добрым. Все самураи — потомки богов, но откуда среди них злодеи? Отец — смелый, а сын — трус. Все горожане происходят от богов, но откуда среди них обманщики? Отец — скромен, а сын — гордец. Так что одному отцу не стоит похваляться своей смелостью, а отцу скромному нечего рассчитывать, что сын будет таким же».

28

Некий человек рассказывал: «Вельможный Фудзифуса, мудрый подданный императора Годайго{117}, говорил, что с наступлением последних времён заимодавцы стали гневаться на нерадивых заёмщиков. Времена Фудзифуса были мятежные, неправедных людей явилось немало, многие гневались на то, что им не возвращают долги. Таков уж этот мир! А что там говорить о временах нынешних…

У заёмщика есть два пути: один — негодный, другой — праведный. Праведный — это когда человек хочет помочь себе в делах и знает свои возможности: он расчисляет в начале, что будет в конце. Негоден путь заёмщика, который знает, где вход, но не знает, где выход, — он не знает своих возможностей, не ведает, как вести дела, роскошествует в своей гордыне, но не имеет к тому средств. Плох и тот заимодавец, который не понимает, что к чему, ослепляется в расчёте на сиюминутную выгоду и не видит, хорош заёмщик или плох. Истинно же хорош тот заимодавец, который просчитывает выгоду и свою, и чужую или же с самого начала понимает, что прибыли ему не получить, но из добросердечия и сострадания всё же даёт взаймы.

Люди прошлых времён брали и давали взаймы из лучших побуждений. Поэтому они не гневались, когда заёмщик не мог отдать долг, и безжалостно не понуждали его к возврату. Ужасно, что с наступлением последних времён люди правдами и неправдами берут в долг или же, желая роскошествовать, берут взаймы, а потом объявляют, что денег нет. Ужасно и то, что среди заимодавцев попадаются алчные злодеи, которые устраивают азартные игры или дают взаймы с условием вернуть долг вдвойне после смерти родителей должника и получения им наследства. В старые времена считалось за стыд быть должником, в последние времена долг за стыд не считают. Поля и горы кишат должниками.

Из-за обоюдной алчности заимодавца и должника творится много подлого. Золото и серебро этого мира это деньги поднебесного люда. У одного много денег, а у другого много бед. Но не о том мечтали мудрецы. А потому дела в Поднебесной пойдут хорошо, если человек с достатком даст взаймы тому, у кого денег недостаёт. В наши времена будь ты хоть мудрец, но если прижмёт нужда, хочешь не хочешь, а одолжишься. Но если уж взял в долг, расшибись до кости, а долг отдай. А потому денно и нощно следует печься о том, чтобы в долг во всю жизнь не взять. Благородный муж тем и отличается от других людей».

29

Некий человек говорил так: «В “Записках на досуге”{118}вранья нет. Есть там и такой рассказ. Когда как-то ночью господин-монах Саймёдзи пригласил к себе управителя провинции Муцу по имени Тайра-но Нобутоки, тот ответил, что скоро придёт, но у него не оказалось под рукой праздничной одежды, и он замешкался. Тогда господин Саймёдзи догадался, что Нобутоки не может сыскать подходящей одежды, и велел передать, что время сейчас ночное, приходи, мол, в чём есть. Так он гонял посыльного несколько раз. Вот Нобутоки и заявился в старой одежонке. Сказав, что ему не хотелось пить в одиночку, господин Саймёдзи достал кувшин и простые глиняные чарки. Закуски не оказалось, но Саймёдзи сказал, что, наверное, на кухне что-нибудь да сыщется, а поскольку слуги уже спали, он решил отправиться на кухню сам, шарил-шарил там со светильником, но только ничего не нашёл — только плошку с остатками соевой пасты на полке. Он сказал: “Вот это-то нам и нужно!” — и хоть закуски было мало, стал разливать вино, и посидели они от души.

Уже по тому немногому, что рассказано, видна скромность и непритязательность нравов тех времён. Подумаешь о том сердечно — да, хороши они, даже слеза навёртывается. Если сегодня и услышишь о чём-то подобном, то это будет наверняка рассказ о временах прежних — нет сегодня таких достойных людей. Это ж надо! Чтобы у людей, правивших Поднебесной, на кухне закуски не сыскалось! А если всё-таки и была, они не стали требовать, чтобы принесли изысканных яств, а остались довольны соевой пастой в плошке! Не стали они и слуг утруждать, не требовали чего-нибудь эдакого. Воистину благородно! Да, Нобутоки достоин своего дома, правившего Поднебесной{119}. Ну не нашлось у него парадного одеяния — а человек из ряда вон выдающийся. В давние времена — не то что теперь: если у тебя не имелось многих одежд или вещей, не было это помехой для получения должности. Была бы у тебя только одежда парадная и одежда будничная — и того довольно, третьей не надо. Измазался в глине, постирался и снова надел. Вот и у Нобутоки в ту ночь парадная одежда в стирке была. Очень удивительно это и очень хорошо».

30

И ещё тот же самый человек говорил так: «Среди кушаний, которые хвалят ныне, немало и таких, о которых в прежние времена отзывались с презрением, а среди тех блюд, которыми пренебрегают сейчас, много таких, которые раньше с удовольствием кушали люди достойные. То, что теперь называют “пионовыми лепёшками”, в государевом дворце именовали “цветами хаги” — их кушали придворные дамы. То, что раньше называли лепёшками “каимоти”, — то же самое, что и “лепёшки-хаги”{120}.

Вступивший на путь Будды господин Саймёдзи однажды отправился навестить Асикага Ёсиудзи{121}, главу левой государевой конюшни. После того как он посетил святилище Цуругаока{122}, он прибыл к Ёсиудзи, который к первой чарке подал ему сушёных морских ушек, ко второй — креветок, к третьей — лепёшек каимоти. Об этом рассказано в «Записках на досуге»{123}. Теперь же даже не слишком важному гостю пионовых лепёшек ни за что не подадут — считается, что это стыдно.

Можно сыскать и много других примеров. Например, сейчас ценится вовсе не фазан, а гусь, а вот в прошлые времена гусем брезговали. Даже на государевой кухне держать фазана и грибы мацутакэ не считалось зазорным{124}. Известно, что на кухне женского дворца во времена отрёкшегося государя Гофукакуса{125} имелись тушки гусей. Когда Токихаи-но Сёкоку{126}, отец государыни, увидел это, он заметил, что целые тушки держать нехорошо{127}. В Японии со времён глубокой древности фазан считался едой вельможной, а вот гуся те люди не кушали — наверное, он вошёл в обиход уже потом. Из рассказанной истории следует, что гуся в итоге стали ценить больше фазана, которого перестали держать на кухне. В общем, всё это говорит о скромности нравов прошлых времён и о том, что люди избегали роскошества.

Государева кухня именуется «кипятковой залой»{128} — это не баня.

Нынешний горожанин должен усвоить то, о чём рассказано, и во всех своих делах принимать в расчёт.

31

Некий человек говорил так: «В предисловии к “Старым и новым песням” о стихах Куронуси говорится: “Они ему не шли — будто торговец в прекрасные одежды вырядился”{129}. Навряд ли “прекрасная одежда” — это одежда из тонкого блестящего шёлка хабутаэ. Во времена Цураюки такого ещё не водилось. Но ведь нельзя же назвать прекрасной одеждой обычный шёлк из Хино{130}?! Даже торговцы им брезгуют. Вряд ли речь идёт о китайском шёлке. В любом случае всякий нынешний горожанин рядится в прекрасные одежды, и каждому они вроде бы впору. И, кажется, не отличить горожанина от аристократа или воина с приличным жалованьем. И всё-таки что-то здесь не так. Самурай смотрится внушительно — у него свита, у него конь, у него копьё. Горожанин же слоняется один-одинешенек, его шёлковое платье выглядит как то неубедительно и жалко. Подумаешь было, что это самурай, — а людей при нём нет. Подумаешь, что это горожанин, а откуда у него тогда тонкая шёлковая накидка-хаори? Скажут ему назвать своё имя, а тут он смолчит. И речь у него какая-то кривая». Сказав так, человек рассмеялся.

Как же всё-таки в столице отличить горожанина без ошибки? Он никогда не имеет при себе кинжала-вакидзаси! Некий человек говорил так: «Согласно японскому обычаю, меч и кинжал — предметы церемониальные, и они предназначены не только для доблестных воинов». Ему отвечали: «Церемониальные предметы — это одежда: накидка-хаори и шаровары-хакама. Это главные церемониальные предметы. Они предназначены для того, чтобы самурай всегда помнил о пути воина. Быть на людях и не иметь при себе оружия — забывать о том, что ты самурай, а это означает потерю церемонности. К горожанину это не относится. Зачем ему весь свой век затыкать за пояс совершенно бесполезные вещи и терпеть от них стеснение? Отправляясь в далёкое путешествие, китайцы не брали с собой оружия, но что-то не слышно, чтобы их пожирали черти. При благословенном и добродетельном нынешнем правлении душа покойна везде — даже когда у тебя с собой только веер», — говорил этот человек в пользу безоружности.

Поскольку дела обстоят не так просто, как говорилось, горожанин может иметь нож, а вот от кинжала ему положено отказаться. Многие из присутствовавших приводили в пример эру Энги{131}, когда полагали, что горожанину лучше не подражать воину, а оставаться таким, как он есть.

32

Сын богатого горожанина почитал божество Тэндзин в китайском обличье{132}. Сын поместил это изображение у себя дома, поклонялся ему каждодневно, в положенное время никогда не забывал совершить подношение. Однако отец не радовался такому повороту: «Чем к чужому богу-отцу бегать и ему молиться, лучше бы ты своего батюшку за божество почитал!»{133} Вот и действительно: почитание родителей и предков приносит потомкам успокоение, безмятежность, а также несравненное родительское воздаяние, и никакое воздаяние будд и богов с ним никак не сравнится. Если будешь подражать Будде, а родителю подражать не станешь, то живым родителям и предкам будет от этого больно, и тогда ты не сможешь отблагодарить их за те многие богатства, которыми они оделили тебя. Есть люди, которые утверждают: «Великий смысл заключён в том, что китайцы почитают духов родителей и предков точно так же как они почитают богов Неба и Земли».

33

Некий человек говорил так: «В урожайный год цены на рис идут вниз, самураи беднеют{134}. Поэтому торговые дела идут плохо, это плохо и для горожанина. В общем грозят большие неприятности. В неурожайный год цены на рис взлетают, и народ мрёт от голода. Когда же цены на рис низки и торговые дела идут плохо, никто не умирает. Тот зажиточный человек, который нажил достаточно одежды и пищи, мечтает о том, чтобы ни в чём не было недостатка, и не помнит о страданиях народа. Что до богатого горожанина, то он не волнуется за свою жизнь, но всегда жалуется на нехватку денег и мечтает о том, чтобы торговля позволила ему разбогатеть ещё больше. Желание, чтобы к прежнему богатству прибавлялось новое, — это алчность и отсутствие человеколюбия. Горожанин не должен взращивать в себе такое желание. Трать по доходам — и ни в чём недостатка не будет. Если же недостатка нет, то к чему тогда алчные мечты?»

Конец второго свитка.

Свиток третий

34

Некий человек говорил так: «Речь горожан очень чудна и забавна. Говор односельчан приятнее слуху, чем речь обитателей несравненной столицы. Ведь в их словах тоже немало странностей{135}. Не стоит смеяться над речью деревенщины. В деревне сохранилось немало такого, что родилось во времена богов. Слова, которые кажутся неприятными на слух, когда-то были произнесены впервые, и на то имелись свои причины. И от этих слов не отказаться в одночасье. То, что услышал, я записал так, как запомнил».

Этот человек показал мне свои заметки, а я их переписал.

«Ахии» — это мать. Должно быть «ахи». «Хи» обозначает мать. Звук «и» очень привычен. Вот и получилось «ахии»{136}.

Помимо приведённых выше примеров, подобных слов так много, что не сосчитать. Их следует выявлять. Однако, если слова помогают делам, ошибки в речи не станут помехой. Эти слова передаются с давних времён, как говорят — так и ладно, никакого вреда в том нет. Если со временем слова переменятся — то так тому и быть.

35

Некий человек говорил так: «Горожанин или крестьянин не может быть и богатым, и благородным. Богач — это тот, у кого много сокровищ, благородный — это тот, кто обладает высоким рангом. Будет большой ошибкой полагать, что если горожанин или простолюдин накопят денег и сокровищ, то их можно будет назвать людьми благородными. Горожанин и крестьянин — люди без должности и ранга, и сколько бы они ни накопили сокровищ, благородными им не стать.

Что это такое — человек благородный? Люди благородные и знатные — на особом счету. Если бы в моём доме размечтались поставить кого-то на должность канцлера, то что бы ни говорили в моём доме, другие люди вряд ли бы согласились с тем, что мой дом — благородный. Если вздумаю, что я человек благородный, и стану наряжаться и роскошествовать, то Небо меня уж точно не одобрит. Если даже и накопишь сокровищ и станешь вести себя по-знатному, это не означает, что в тебе живёт благородство. Если горожанин или крестьянин имеют средства, их следует называть людьми “зажиточными” или “денежными”. Человек достойный — это человек прежде всего нравственный. Горожанин и простолюдин умеют достойно получать прибыль. Это достоинство не следует путать с нравственностью. А человек денежный, он и есть человек денежный».

36

Некий человек спросил у учёного мужа: «Как правильно думать: есть рай с адом или их нет?» Учёный муж отвечал: «Полагать, что ад и рай существуют, — это правильно. Горожане и люди помельче — чуть что, так сотворят что-нибудь подлое. В мире проживают люди и мудрые, да только не могут они каждого наставить в пути истинном. Народ можно побудить действовать, но научить его нельзя{137}. Что уж говорить про последние времена, когда в людях столько алчности и гордыни! А потому следует поучать их в том, что после смерти попадёшь без ошибки в ад или рай.

В давние времена наследный принц Сётоку-тайси{138} распространил в нашей стране учение Будды. Говоря о будущем, он устрашал и увещевал народ, помогая тем самым управлению Поднебесной и Пути Богов. В своих пяти заветах он учил, что Закон Будды дан в помощь законам правителя{139}. Закон правителя — это Путь Богов. Для тёмного горожанина и крестьянина будет пугающим предостережением знать, что после смерти беспомощная душа отправится в существующие или несуществующие ад и рай. Если народ будет пребывать в таком страхе, то и дела в Поднебесной будут идти ровно. Поэтому людей, которые веруют, что после смерти отправятся в ад или рай, желательно поддерживать в этом убеждении.

Что до нынешних монахов{140}, то они наперебой проповедуют горожанам и простолюдинам какие-то там высокие истины, болтают о каком-то там просветлении-сатори, утверждают, что для мёртвых никакого рая не предусмотрено, а потому нынешние тёмные женщины и дети полагают, что никакого ада нет, и верящего в рай встретить затруднительно{141}. Разве соотносится это с заветами Сётоку-тайси, который назначил учение Будды в помощь правителям? С наступлением последних времён даже стали утверждать, что учение Будды идёт во вред законам правителя. Говорится о том и в “Толкованиях к «Повести о великом мире»”{142}. Почитайте внимательно.

Если горожанин или крестьянин учились основам Пути хоть чуть-чуть, им хоть говори про ад, хоть нет — они его всё равно не боятся, ад им не нужен — и без него они не станут поступать дурно. Говорят этим людям про рай, а они вовсе не хотят отправляться в это благодатное место. Бесполезно рассказывать таким людям и про ад, и про небесный дворец{143}.

Вот заболел один самурай и надумал умирать. Монах и говорит ему: “Вы, уважаемый, хорошо служили своему господину, а потому вознесётесь в рай без ошибки. А потому укрепитесь сердцем и молитесь”. Тут самурай приподнялся с постели и спросил: “А что это за место твой рай? Монах отвечал: “Семь самоцветов устилают там землю, питьё, еда и наряды предоставляются там по твоему хотению, там не холодно и не жарко. В общем, там всегда покойно и радостно”{144}. Самурай сказал: “Выходит, что это место для супруги моего господина, для женщин и детей. Или, может, для увечных инвалидов. Я же родился в семье мужественных воинов, дождь умывал меня, ветер расчёсывал волосы, голову преклонял я на камень, ложем моим служил мох. Всю жизнь я хотел громить врагов и верно служить своему господину. И после смерти не хочу иного. Зачем мне отправляться в место для изнеженных, зачем мне все эти удобства? Мне бы такой рай, где копьё дадут”. С этими словами самурай с негодованием замотал головой.

А вот ещё был случай. Некий горожанин спросил у монаха: “Правда ли то, что после смерти человек перерождается?” Монах отвечал: “Так оно и есть”. Горожанин спросил: “И кем же я тогда стану?” Монах ответил: “Вы хоть и не сведущи в учении Будды, а жизнь вели сострадательную и праведную. Так что родиться вам снова человеком — может, первым богачом или, может, самураем”. Горожанин сказал: “Нет, это как-то безжалостно получается. Кое-какие средства у меня и сейчас имеются, но у меня большая семья, челяди немало, так что от дел не продохнуть. Мне за детей с внуками всё время страшно, как бы с ними чего плохого не случилось. А если первым богачом стану, так мне сердечных забот ещё больше будет. А если самураем родиться, тут ещё больше есть над чем задуматься. Всю жизнь трепетать перед господином, не иметь сердечного отдыха, только и думать, что о славе, пугать людей, получать удовольствие от страшных дел… Нет уж, мне горожанином остаться больше нравится. Как это так? Всю жизнь служить доброму, а после смерти родиться неизвестно кем. Нет, мне это совсем не подходит. Жалко, я-то рассчитывал, что ты меня из болота вытащишь, а я только глубже увяз. Что-то со мной в последнее время одни неудачи случаются”.

Таким вот правильным людям можно и не рассказывать про ад и рай — всё равно они злых дел творить не станут. Действительно: самурай пусть остаётся самураем, а горожанин — горожанином. Чем властвовать в Поднебесной три дня, как Акэти{145}, лучше пожелать себе родиться журавлём, который живёт тысячу лет».

37

Некий человек говорил так: «Среди нынешних горожан крестьян много разных искусников, и люди уважают их мастерство. Есть и такие, что называют себя редкостными знатоками, но среди них весьма много обманщиков. Со всеми ними следует поступать с разбором. Среди таких знатоков есть четыре сорта людей: знатоки настоящие, знатоки-секретники, знатоки выгоды и ложные знатоки. Человеку неопытному, который не постиг основ науки, с этим не разобраться.

Тот, кто накопленную им нравственность и опыт передаёт другим, называется “настоящим знатоком”. Это такие люди, применительно к которым Конфуций говорил: “Они редко говорят о выгоде, [и отдают предпочтение] велениям Неба и человеколюбию”{146}. Или же такие, о которых Конфуций сказал Цзэн-цзы, что их путь пронизан единственным{147}.

Того, кто сведения, которые следует ясно сообщить с самого начала, излагает неполно, не доверяет своим слушателям, заставляет их домысливать, утаивает, называют “знатоком-секретником”.

Третий знает то, чего не знают другие, но он не раскрывает полезные для жизни сведения, поскольку если люди узнают их, то сам он останется без прибытка. Такого человека называют “знатоком выгоды”.

Про четвёртого все думают, что он знаток, но, когда ему зададут каверзный вопрос о мастерстве, он не знает ответа и, опасаясь, что его сочтут неумехой, отвечает, что это “тайна”, и с лёгкостью уходит от каверзного вопроса. Такого человека называют “ложным знатоком”.

Есть самые разные знатоки, но все они попадают в указанные четыре сорта людей. Согласно изначальным установлениям Неба и Земли, мудрецы наставляли людей и не делали из своих знаний никакой тайны. В людей из последних времён закралось ложное понимание знания, они потеряли чувство правды и стали скрытничать. Поэтому они прибегают к разным “красивостям”.

Сказано: то, что знаешь, считай тем, что знаешь; то, чего не знаешь, считай тем, что не знаешь, — это и есть знание{148}. Пусть запомнят это святое поучение и учёный муж, и искусник. Но для дел горожанина никаких секретов не надобно. Крестьянин работает, применяясь к временам года, торговец тщательно подсчитывает доход и расход. Вот и все секреты».

38

Некий человек говорил так: «Сказано: десять глаз видят одно и то же, десять рук указывают на одно и то же{149}. Это означает, что если все хвалят кого-то, то этот человек без ошибки хорош; если все ругают кого-то, то этот человек без ошибки плох. Но в последние времена не обязательно так. Хвалят человека или ругают — дело случая, слова часто не соответствуют тому, что есть на деле. Бывает и так: в людских глазах этот хорош, а в глазах Неба — плох. Бывает и наоборот: в людских глазах плох, в глазах же Неба — хорош. Даже в век мудрецов узнать человека было непросто, что же говорить о последних временах? Вот хвалят люди человека, а когда начнёшь расспрашивать, чем он хорош, оказывается, что добрых дел за ним и не водится. Ругают люди и ненавидят кого-то, а станешь расспрашивать, чем он плох, окажется, что злых дел за ним нет. И в том человеке, кого хвалят, обнаружится что-то нехорошее, а в человеке ругаемом найдётся и доброе. Вот, например, главный министр Мория, которого все ругают и ненавидят. Или принц Сётоку-тайси из Верхнего дворца, которого все почитают и хвалят. Мория искренне почитал Путь Богов, а потому его нельзя назвать злодеем. А относительно принца нынешние учёные мужи полагают, что не всё с ним обстояло чисто{150}. Все считают Кадзивара{151} ужасным преступником и ненавидят его, и даже трёхлетние дети преклоняются перед Ёсицунэ, которого называют защитником слабых. Кадзивара донёс Ёритомо о неверности Ёсицунэ, то есть показал свою верность основам и преданность господину. В старых книгах много говорится о недостатках Ёсицунэ{152}. Во всех этих случаях взгляды людей и взгляд Неба различаются. Люди часто поначалу побеждают Небо, но потом Небо ставит людей на место{153}. Вначале кажется, что люди судят справедливо, но окончательное суждение выносит Небо. Люди склонны хвалить и любить тех людей, которые могут быть им полезны, тех же, от кого выгоды не дождёшься, ругают и ненавидят. И получается, что тому человеку, который полезен всем, люди радуются и от души его превозносят.

Все люди страдали и терпели от заносчивости дома Тайра, поэтому они радовались, что доблестный Ёсицунэ сокрушил Тайра, все как один превозносили Ёсицунэ и преклонялись перед ним, а потому, когда Кадзивара вдруг обличил Ёсицунэ и тот был признан виновным и был вынужден бежать, люди, не зная, как обстоят дела на самом деле, стали жалеть его, а Кадзивара — возненавидели. Говорили раз за разом и что знали, и чего не знали, и так получилось, что Кадзивара стал притчей во языцех. Изначально Ёсицунэ уничтожил Тайра не для блага народа, а потому, что Тайра были заклятыми врагами его отца. Но люди стали хвалить его за великие заслуги и позабыли про недостатки. В Поднебесной редко бывает так, чтобы любили кого-то и помнили его злодейства, а кого-то не любили и помнили про добродетели. Людские похвалы и злословья редко имеют отношение к истинным добродетелям и злодеяниям.

Уважать суждения Неба и подчиняться им — таков благородный муж. Пусть кого-то сейчас и не жалуют, но потом правда всё равно обнаружится. Восхищение ничтожеством не имеет будущего. Пусть горожанин прикидывается понимающим и мудрым, пусть окружает себя должными обыкновениями, пусть он ведёт себя утончённо и получает похвалы от окружающих, но кто после смерти захочет поставить его в пример, кто станет почитать его? Вот и женщина: чтобы нравиться мужчинам, она прихорашивается всю свою жизнь. И нечего попрекать её».

39

Случилось так, что некий горожанин разорился. Он ужасно опечалился и рассердился. Некий монах стал увещевать его: «Всё, что случается с нами, — это воздаяние за дела в прошлой жизни, вот вы и гневаетесь с такою силой.Когда-то вы разорили кого-то, вот этот человек теперь разорил вас. Чего ж теперь гневаться и в грех впадать?» Тут задул сильный ветер, сосну на соседней горе сломало, и тогда горожанин, не сходя с места, сложил стихотворение: «Ветер сломал сосну. Немудрено: в прошлом рождении она поломала ветер».

Это стихотворение поставило монаха в затруднительное положение.

40

Некий человек говорил так: «Большая ошибка — думать, что выражение „милостиво спасать”{154} означает всего лишь помощь неправедному человеку. Помочь правде и отбросить кривду, помочь тому, чтобы праведное не стало кривым, — вот что такое “милостиво спасать”. “Хиики” — это “взваливать на себя тяжесть”, “эко” — “полагаться на людей”. И “эко”, и “хиики” означают “помогать человеку”. Но означает ли милостивая помощь, что не следует различать праведное и неправедное? В “Прорицаниях трёх святилищ”{155}говорится, что разовой помощью праведности [того, кому помогают] не достичь. В “Сутре Каннон”{156} говорится о частой помощи [божеств], то есть боги и будды милостивы. Но не станут ведь они потакать неправедному! Допускать, чтобы праведное опускалось до неправедного, а потом поднимать неправедное до праведного — это будет какая-то неразборчивость».

41

Некий учёный муж говорил так: «С давних времён люди повторяют, что прорицатель не знает своей судьбы. В “Цзо чжуань” рассказывается о вельможном господине Цзинь, которому привиделся дурной сон{157}. Он призвал прославленного прорицателя из Сантянь и велел растолковать ему сон. Прорицатель сказал: вам осталось жить до вкушения зерна нового урожая. Вскоре после этого господин Цзинь занемог. Известный лекарь сказал, что вылечить болезнь нельзя. С тем и ушёл. Вскоре после этого поспело зерно, Цзинь соскучился по еде, и управляющий поднёс ему нового зерна. Зерно приготовили, а Цзинь призвал прорицателя из Сантянь и сказал: “Зачем ты соврал мне, что я не доживу до вкушения зерна нового урожая?” После этого велел прорицателя казнить.

Собравшись отведать нового зерна, Цзинь прежде отправился в отхожее место и тут вдруг повалился и умер. Всё-таки ему не удалось отведать нового зерна. Хоть и странным казалось прорицание, а сбылось оно. Прорицатель в точности предугадал судьбу другого человека, но он не знал, что Цзинь убьёт его самого. Для прорицателя было бы правильным просто сказать, что жизнь Цзиня находится в опасности, но он вошёл в излишние подробности, стал говорить о каком-то там зерне.

В нынешние времена такие происшествия не редкость. Горожане часто заводят дружбу с прорицателями, а они часто вводят горожанина в заблуждение. Ни с прорицателем, ни со смерчем встречаться не стоит. Так говорили люди прошлых времён, и следует к ним прислушаться».

42

Некий человек спросил учёного мужа: «Зачем горожанину овладевать науками?» Тот отвечал: «Чтобы владеть собой и управлять домом». Тогда человек спросил ещё. «Тогда получается, что только человек учёный владеет собой и управляет своим домом? А неучёный горожанин собой не владеет и ведёт дом к краху?» Учёный муж замолк и отвечать не стал. Человек повторил вопрос, и тогда учёный ответил: «Науки нужны горожанину, чтобы он расстался со своими воровскими помыслами». Человек спросил: «А что, без образования непременно станешь вором?» Учёный ответил: «вы правильно заметили, что воры среди неучёных людей исключительно редки. Однако даже учёному человеку весьма трудно избавиться от воровских намерении. Ведь сейчас люди не воруют потому, что власть крепка, она наказывает преступников, и из страха перед наказанием люди не воруют. Если бы наказания за злые дела, воровство и грабёж были бы сейчас упразднены то и среди простых, и среди учёных людей явилось бы немало злодеев. В этом мире не много людей, которые страшатся небесных установлений, не имеют воровского сердца и злых намерений. Главное знание учёного мужа заключено в следующем: когда наступают холода, сосна и дуб-касива опадают последними»{158}.

43

Некий учёный муж из числа горожан говорил так: «Япония — страна воинов{159}, там почитают скромность. Путь воина — это скромность и чистота. Когда господствует скромность, воинское начало сильно, когда господствует гордыня, воинское начало слабо. Поэтому Путь Богов учит скромности. Скромность — это правда и прямота. Украшательство и гордыня — непременно неправедность и кривизна. Поэтому в великом святилище Исэ, где почитают основательницу династии [Аматэрасу], ни на шаг не отклоняются от древней простоты и скромности, которые являются образцом в последние времена. Крыша святилища крыта соломой, подношения делаются неочищенным рисом. Посуда там из дерева и глины, шествуя Путём Богов, не пользуются роскошными вещами. Храм предков в китайской стороне тоже чист — за образец там взята именно чистота — он крыт травой тигая{160}, в пищу идёт неочищенный рис. В “Цзо чжуань” сказано: простая пища — это бережливость, так делается для того, чтобы научить потомков скромности{161}, и в Японии, и в Китае чтили простоту и чистоту. В давние времена японские люди были таковы. Но потом стала постепенно распространяться роскошь, хотя не так широко, как сейчас. Государь Сёму приказал Гёки{162} сосчитать людей, живущих в Японии, выправить границы провинций и уездов, определить длину одежды у простолюдинов, установить разницу в пище между знатными и подлыми; постановил, чтобы люди питались неочищенным рисом имели чаши скромной расцветки и пользовались подносами из некрашеного дерева. Нынешняя праздничная деревянная посуда из некрашеного дерева в своей простоте и незапятнанности сохраняет обычаи эпохи богов и тоже достойна уважения. Однако нынешние горожане взяли за обычай выбирать для посуды лучшее дерево и разукрашивать его разными красивостями, поэтому нынешнее время страдает гордыней. Во времена богов на столы не ставили лаковые чаши с золотым напылением{163}. Некрашеные подносы, чаши из провинции Кии, чайные чашки из Имари{164} — они-то и сохраняют обыкновения эпохи богов».

44

Тот же самый человек говорил так: «Посмотришь на дома и строения горожан — что в столице, что в провинции — все они свидетельствуют о том, что страна управляется как надо. Но эти дома — не то что великое святилище в Исэ. Население Японии выросло со времён древности в десять раз. Каждый дом слишком роскошен для чина владельца, вот и дерева тратится чересчур. Что уж говорить про бесчисленные храмы, великолепие которых не передаётся словами! Поэтому во всех провинциях хорошей деловой древесины стало мало. Люди роскошествуют из гордыни, на утварь и обеденные столы стали тратить в десять тысяч раз больше прежнего. Низкий горожанин должен помнить о соломенной крыше великого святилища.

Говорят, что во времена богов все люди из народа жили в землянках. Во всех провинциях, в горах, в полях и на побережье имеется множество просторных землянок с узким лазом. Это те землянки, в которых жили люди в эпоху богов. Когда приходит гость, ему теперь говорят: “Заползайте, пожалуйста”{165}. Это потому, что в старые времена в землянку именно заползали. Потому и говорят: “Заползайте”. “Заходите ползком” — вот что это значит. Недаром в старой песне говорится про зелёную иву, которая растёт у входа-хаири в дом девушки{166}. Все это заставляет вспомнить о безыскусности прошлого и позабыть про роскошество. Вспоминается и такая песня: “И здесь, и там — а всё одно. Дворец и хижина, крытая соломой, — канут в вечность”{167}. Полны очарования и рассказы о скромности и непритязательности домов нынешних жителей северных и восточных провинций, их простой жизни».

45

Некий человек говорил так: «Северо-восточное направление именуют “вратами демонов”, люди чураются его{168}. Люди знатные так и поступают{169}, но у горожанина так не выходит. Дело в том, что дома горожан стоят длинными линиями рядами и впритык, и как определить, где тут врата демонов? Восточное направление для дома на западе — это запад для восточного дома, север для южного дома — это юг для северного. И как тут разобраться? В “Исторических записках” говорится: северо-восток — это место обитания светлых богов, северо-запад — место их упокоения{170}. Так стоит ли вообще бояться и чураться северо-востока? Поклонники Будды и прорицатели Инь-Ян об этом не думали, но вот в одном сочинении{171} говорится: хозяином севера является зима, силы Инь достигают там наибольшей силы. Восток имеет хозяином весну — там зарождаются силы Ян. Силы Инь истощаются между севером и востоком, а силы Ян нарождаются, наступает равноденствие, а потом ночи становятся короче. Инь — это демоны, Ян — это боги{172}. Когда Инные демоны уходят, приходят Янные боги. Когда говорят “демоны — вон!”{173}, имеют в виду, что Инная зима уходит. Когда говорят “счастье — в дом!”, привечают весенние Янные божества. Демоны и боги действуют одинаково. Поэтому-то и можно сказать, что северо-восток — место и для светлых богов, они там живут. Когда говорят о “вратах демонов”, имеют в виду, что демоны живут там. Но это не означает, что демоны всегда пребывают на северо-востоке. Следует исходить из основ Пути. Когда Инные силы уходят, а Янные силы приходят, это благодатно — благоденствия сменяет несчастья. Так что если пожелаешь переменить Инное дурное сердце на Янное доброе, можешь делать это хоть у врат демонов. Если там поселится человек добросердечный, никакие несчастия с ним не случатся».

Конец третьего свитка.

Свиток четвёртый

46

Некий человек говорил так: «И для мужчин, и для женщин существует опасный возраст. Многие горожане в это верят. Китайские книги об этом умалчивают. То есть у китайцев такого понятия нет{174}. В лекарских книгах говорится{175}, что начиная с семилетнего возраста каждые девять лет у мужчин и у женщин меняется циркуляция Инь-Ян, а потому этот год полон опасностей и вести себя нужно с осторожностью».

Другой человек говорил так: «Поскольку мужчины меняются каждые восемь лет, то с восьми лет у них устанавливается кругооборот Ки и крови, в шестнадцать лет появляется сперма, и дальше через каждые восемь лет изменяется круговорот Ки и крови. До сорока лет происходит пополнение крови и Ки, а с сорока одного года начинается их постепенное убывание. Поэтому сорокалетие считают началом старости. С этого времени круговращение крови и Ки ухудшается, в шестьдесят четыре года оно приходит в упадок, выработка спермы прекращается. Поскольку женщины меняются каждые семь лет, то с семи лет у них устанавливается кругообращение крови и Ки, в четырнадцать лет начинаются менструации, до тридцати пяти лет происходит пополнение крови и Ки, а после этого начинается постепенное убывание крови и Ки. В сорок девять лет прекращаются менструации, кругообращение крови и Ки ухудшается, женщина становится бесплодна. И об этом тоже говорится в лекарских книгах.

Хотя у каждого человека изменения происходят несколько по-разному, но в целом дело обстоит именно так. Получается, что в сорок лет силы Ян убывают, и тогда наступает время пестования жизни{176}. Беды и несчастья теперь становится невозможно предсказать.

Есть ещё понятие о “годах счастливых” и “годах бедственных”{177}. Но только всё равно есть люди, у которых в “счастливые годы” торговля идёт хорошо, а есть люди, которые теряют своё состояние. И в “бедственные годы” совсем не обязательно, чтобы всё обстояло плохо. Если что-нибудь случается, то люди приписывают это влиянию счастливых и бедственных лет. Но если проживаешь “счастливые годы”, нельзя полагаться только на них. Если же проживаешь “годы бедственные”, горевать всё равно не следует».

47

Некий учёный муж говорил так: «Многие дурные люди полагают: пока до безобразия не дошло, пей вино сколько влезет{178}. Они думают, что безобразие и безумное пьянство — это одно и то же. Это большая ошибка. Не говоря уже о настоящем безобразии, расслабиться сердцем и телом — это уже непорядок. Но пока до этого не дошло, это ещё не безобразие. Обычно люди считают, что безобразие сопровождается драками, распрями, своеволием. Но это уже за гранью безобразия — это уже пьянство безумное. Конфуций различал безобразие и безумное пьянство. Сначала человек пьёт вино, потом вино пьёт вино, а в конце концов вино выпивает человека. Когда вино пьёт вино — это уже пьяное безобразие. Когда вино пьёт человека — безумное пьянство. В “Книге перемен” сказано: “Выпить столько, чтобы голова промокла, чтобы не увидеть края”{179}. Промокшая от вина голова — это когда вино пьёт вино. Не увидеть края — не знать своей меры. А безумное пьянство и того хуже.

У самурая есть господин, поэтому редкий самурай допивается до безобразия. У горожанина господина нет, поэтому многие горожане напиваются до безобразия».

48

Некий человек говорил так: «То, что в старину называл роскошеством, — ныне образец скромности. Для Иньского вана Чжоу{180} впервые сделали палочки для еды из слоновой кости. Мудрец по имени Цзи-цзы узнал про это и рассудил что такими палочками может пользоваться только гордец. После этого ван распорядился изготовить чарки из яшмы и таковые чарки были изготовлены. С тех пор жизнь вана обставлялась со всё большим украшательством и роскошеством{181}. Китайские Сыны Неба всегда пользуются палочками из слоновой кости, но всё-таки это не такая большая роскошь. Тем не менее в древности у Сынов Неба палочек из слоновой кости всё-таки не имелось, они пользовались палочками из бамбука или дерева.

Сейчас китайские корабли не привозят палочек из слоновой кости, но зато они доставляют во множестве чарки из агата и янтаря, разные резные вещицы из самоцветов. И никто не считает это за роскошь или диковинку! И Китай, и Япония страдают от украшательства, свойственного последним временам. В “Установлениях годов Энги” сказано, что придворные дамы без ранга не имеют права пользоваться гребнями из рогов, а дамам с рангом это разрешается{182}. В старые времена из панциря черепахи изготавливали только заколки, гребней не делали. Теперь же в ходу не только заколки, но и гребни, и даже женщины низкие запросто украшают ими волосы. Над роговыми гребнями никто не смеётся, никто не показывает на них пальцем. Простого черепахового гребня им мало — его украшают золотом и серебром! Это очень нехорошо».

49

Некий человек говорил: «Во всём так: если в чём-то проявляется слишком много искусности, то это нехорошо. В нынешние времена искусности в изготовлении разных вещей стало больше, но сами люди уступают людям древности. Люди древности не были своекорыстны, не отличались краснобайством. До времён князя Нобунага никаких дорожных ящиков не было{183}. Для изготовления резака, которым отрезали ткань, расщепляли толстый ствол бамбука, а сам резак носили на плече. Можно считать людей старых времён тупыми, но они-то как раз ухитрялись обходиться без дорожных ящиков, изготовление которых требует столько ухищрений и мастерства! Эти люди не хотели лишних вещей — они были просты. Тогдашние мешочки для ношения кресала — не то что нынешние инро и кинтяку!{184} Даже для князей эти мешочки шили из ткани или мягкой кожи, а в качестве фиксатора-одзимэ использовали лишь плоды мыльного дерева мукуродзи. Что до теперешних кинтяку, то они все изукрашены. Больно видеть это».

50

Некий человек говорил так: «Есть много самых разных общин{185}. Они существовали и в давние времена. Люди, которые не подозревают об их истинном назначении, увлекаются ими с вздорными целями. Как говорится в песне господина Саймёдзи, подобную глупость мог предложить только бог нищеты{186}. В прежние времена такая община существовала в деревне или селе, её члены собирались по-дружески в определённый день месяца, приглашали какого-нибудь знающего человека, он зачитывал “Прорицания трёх святилищ” или распоряжения властей{187}, а люди трепетно внимали ему. Или же община звала монаха, а он толковал то или иное место из сутры, разъяснял учение своей школы. Или же члены общины рассказывали друг другу о своей вере, желая поделиться сердечной правдой. Вот какие собрания устраивала община. Там обсуждали древние заветы.

Что до нынешних общин, то на собраниях люди пьют вино, сплетничают, не оказывают никакой помощи в том, чтобы прожить жизнь достойно, и получается, что там собираются приятели по пустой болтовне и распущенности».

51

Некий человек говорил так: «Люди — существа презабавные. Вот стоят двое мужчин напротив друг друга, никого рядом нет. И тут один вдруг как схватит другого за руку и повалит наземь! Скажет, что пошутил, а тот его не прощает, так и повздорят насмерть. А вот какой-нибудь смельчак-здоровяк объявит себя борцом, и перед всем народом его лупят по роже, топчут ногами, а он с улыбочкой с земли поднимется и снова за прежнее примется. Не забавно ли? Или вот кто-то взял без разрешения всего одну монетку, а его уже вором объявят, люди разозлятся и поколотят его. А вот если ты взял кредит аж в тысячу монет, то никто на тебя не разозлится и не рассердится. И во время борьбы, и в драке тебя колотят. И вор, и заёмщик лишают тебя денег — разницы никакой», — заключил со смехом рассказчик.

52

Некий человек говорил так: «Трудно понять, почему в первую, пятую и девятую луны существует столько запретов на разные дела{188}. Спросил у учёных знатоков, а они сами не знают. Но вот в буддийских книгах сказано, что в эти месяцы нужно поститься, нельзя устраивать казни и убивать живых существ. Об этом подробно сказано в “Дзируй дзэнсё”{189}. Всё это китайские обыкновения, но и в Японии трёхмесячные запреты тоже блюдут. И всё же плохие дела нельзя творить в любой месяц, а вот хороших дел в первой, пятой и девятой лунах должно быть побольше. И никаких запретов на то не имеется».

53

Некий учёный муж говорил так: «Проведение дважды в год церемоний Хиган укореняет в четырёх сословиях добро — в это время посещают буддийские храмы{190}. И это очень хорошо. Во второй десятидневке второй луны наступает весеннее равноденствие, а во второй десятидневке восьмой луны — осеннее. В середине Хиган день равняется с ночью. В этот день солнце пересекает средний путь{191}, Ки — энергия Неба и Земли теплеет и умягчается, и именно тогда особенно хорошо предаваться человеколюбию и сострадательности. Странно, однако, что средним днём Хиган читают пятый день после весеннего или осеннего равноденствия. Трудно понять, почему выбран именно пятый день после того, как солнце пересечёт средний путь. Некоторые люди говорят, что так было определено в Индии в соответствии с её природным естеством, но всё-таки не должно переносить индийское естество на Японию. Однако в любом случае во время весеннего и осеннего равноденствий небесная Ки-энергия теплеет и умягчается, и потому для человека правильно умиротворённо обходить храмы и наслаждаться покоем».

54

Некий человек говорил так: «Церемонии Бон в седьмой луне — не только буддийские{192}. Пятнадцатый день седьмой луны — это ещё и день “среднего начала”{193}, когда конфуцианцы почитают таблички с именами усопших{194}. Поскольку каждая из этих церемоний предполагает трёх- или семидневное очищение, те люди, которые справляют ритуалы “среднего начала”, непременно приступают к очищению в тринадцатый день. Церемония с фонарями{195} тоже имеет отношение не только к Индии и буддийским установлениям, она справлялась и в китайской земле ещё в древности. Церемония встречи душ усопших{196}, которая справляется в Японии, тоже имеет отношение не только к закону Будды. Ни в Индии, ни в Китае не совершают приношения цветами вербейника-мисохаги, не плетут подстилок из свежего мисканта, не употребляют простой глиняной посуды, не делают палочки из стебля конопли — всё это принадлежности синтоистской церемонии поминовения усопших тамамацури{197}. Не существует в буддизме и конфуцианстве и приношений вяленой скумбрией — это обычай Пути Богов. Видимо, поминовение усопших в седьмой луне появилось ещё до прихода закона Будды в Японию. Все празднества Пути Бог несут отраду, скумбрией радостно привечают души предков. С приходом закона Будды стали проводить церемонию урабон, и две церемонии слились в одну. В столице во время урабон навещают близких людей. Люди знатные тоже справляют урабон. В “Записях, застрявших в ушах” сообщается: “Господин Карасумару Мицухиро 14-го дня 7-й луны отправился с поздравлениями по случаю Бон к старцу Хосокава Юсай, пребывавшему тогда в уединении в Ёсида, поскольку тот был его наставником в поэзии”{198}. Танцы во время Бон исполняются простыми людьми, а потому эти танцы имеют отношение к Пути Богов, а не к установлениям конфуцианства или Будды. В любом случае праздник Бон — хорош.

Каждый приверженец Конфуция должен строго справлять все годовые праздники, но горожанам и крестьянам это не подходит{199}. А вот раз в году вспомнить усопших, прибраться на могиле, поклониться поминальным табличкам соответствует и конфуцианским установлениям. Народ можно побудить действовать, но просветить его нельзя.

Тем же, кто смеётся, когда конфуцианцы справляют [синтоистскую] церемонию встречи душ усопших, лучше бы присоединиться к ней и справлять по-конфуциански, как это делали люди давних времён. Тот, кто не делает этого и не считает эту церемонию за истину, — болтун».

55

Тот же самый человек говорил так: «Многие горожане справляют дни “ожидания солнца” и дни “ожидания луны”{200}. Так они рассчитывают направить сердце к истине. Люди убираются в доме, едят особую пищу, надевают особое платье, переменяют сердце и так почитают светлое божество [Аматэрасу]. Поскольку люди простые страшатся почитать светлое божество у себя в доме, они уподобляют божество солнцу с луной и поклоняются им. Светлое божество — самое чтимое в нашей стране. Его почитание горожанами и крестьянами не соответствует правилам и основам Пути, и в этом случае говорят не о почитании светлого божества, а об ожидании солнца и луны{201}. Поскольку солнце с луной пребывают временами в местах неприятных и нечистых, то говорят об “ожидании солнца” и “ожидании луны”, а о “почитании божества” не говорят. Солнце с луной — это небесное светлое божество, светлое божество — это земные солнце и луна. В обоих случаях видно соответствие основам, но всё же в сознании нынешних людей солнце-луна и светлое божество несколько различаются.

Небо может почитать{202} только сын Неба. Что до простых людей, то они не страшатся молиться о небесном порядке и поклоняться Небу. Поклоняться и почитать вещи разные{203}. “Почитать” — это дело знати, когда же люди “поклоняются”, они предстают [перед божеством]. Можно сравнить это со следующим: приглашать к себе сёгуна имеют право в Японии лишь немногие, и люди простые этого права лишены, но перед очами сёгуна предстают многие{204}. Небо — это не только солнце, луна и звёзды, в понятие “Небо” включается и земля, почитать же Небо, Землю и светлое божество имеет право только сын Неба. В соответствии с обычаями страны Ямато, простые люди считают солнце и луну телом светлого божества и не боятся почитать их. В любом случае следует приветствовать очищение дурного сердца с помощью сердца истинного и избавление от разных бедствий, достижение истинности и почитание светлого божества, солнца и луны».

А ещё этот человек сказал: «В “Луньюй” говорится, что следует совершать почитание, даже если угощение состоит из непритязательной пищи и бараньей похлёбки с овощами{205}, поэтому нет препятствия в том, чтобы при почитании совершать приношения плодами нового урожая. Поэтому не следует избегать божественных приношений в дни ожидания луны и солнца. При этом порядок проведения разных церемоний — разный».

А ещё этот человек сказал: «Есть люди, которые во время ожидания луны и солнца изрядно выпивают, распевают песенки, играют на сямисэне и так развлекаются всю ночь напролёт. А почтенные луна с солнцем шутами при них состоят». Сказав так, он расхохотался.

56

Некий человек говорил так: «Не только в утаи, хэйкэ, мелодиях бива и танцах, но и в театре дзёрури и в песнях коутасодержится много поучений, оставленных нам предшественниками{206}. Прибывание времени и его убыль, рассказ о добре и зле, превознесение доброго и осуждение дурного — всё это умягчает людские сердца. Истоки дзёрури восходят к временам князя [Ода] Нобунага, когда история о возлюбленной Ёсицунэ была положена на музыку, став первой в дзёрури{207}. Уже после этого, во времена Кэйтё{208}, кукловод из святилища Нисиномия{209} ввёл в обиход куклы. В это время содержание “Гикэйки”, “Хэйкэ моногатари” и “Сога моногатари”{210} было изменено в мягко-нравоучительную сторону, но в последнее время на сцене почему-то стало много героев с дурными нравами. Их похоть только портит зрителя. Потом снова случилось ужасное. Я имею в виду театр Кабуки. Вначале там играли только женщины. Жрица и красавица из великого святилища Идзумо по имени Куни переделала танцы кагура и стала исполнять их{211}. Когда она появилась в Киото, её песни и танцы стали основой для Кабуки — они получали всё больше известности, пленяли сердца и сводили с ума. Вреда было очень много. Поэтому в настоящее время это женское искусство запрещено{212}. Потом в актёры стали набирать красивых юношей. Они, как и женщины, тоже стали сводить людей с ума. Но женщины сводили с ума только мужчин, а пригожие юноши сводили с ума и мужчин, и женщин. Поэтому это действо тоже запретили{213}, волосы, падавшие на лоб, обстригли — чтобы на сцене юноши выглядели бы как взрослые. Теперь их стали называть “парнями”{214}. “Яро” — это слово из Сацума{215}. Но нынешние столичные “парни” только немного подбривают лоб, носят прикрывающую лоб шляпу и потому совсем не похожи на взрослых мужчин. Женщины настолько пленяются ими, что многие уходят в монастырь! Зрителям следует быть осмотрительными! Сбитые с толку прельстительными “парнями”, многие горожане — как в столице, так и в провинции — кончают плохо.

Кварталов с гулящими женщинами быть не должно. Но вот ведь незадача: в городах толкутся бесчисленные путешественники, и среди них обнаруживается немало похотливых парней, которые соблазняют чужих жён, вступают в связь с девицами. А если что-то им не по нраву, они готовы на убийство и иные злодеяния. Они не имеют понятия о временах святых мудрецов. Вот власти и разрешили устраивать кварталы гулящих женщин, полагая, что в последние времена не обойтись без них, и рассчитывая, что так можно избежать злодеяний. Поэтому-то в местах людных и встречаешь таких женщин. Эти кварталы учредили не от хорошей жизни, для людей беспутных и для того, чтобы гулящих женщин было бы не слишком много — им разрешено заниматься своим делом только в местах особых. Печально, что, зная это, люди, которые развлекаются с такими женщинами, всё равно остаются беспутниками. В прежние времена те женщины, вроде артисток-сирабёси, которых нынче называют гулящими, умели читать стихи, знали учение Будды и придерживались нравственности, о которой поётся в коута. Среди нынешних гулящих женщин, крутящихся возле театра Кабуки, таких уже нет. В них есть только податливость и желание угодить. В таких коута, что распевал Рютацу{216}, в каждом куплете имелось нечто умягчающее сердце, эти песни учили нравственности. Что до детских песенок, в которых нынешние времена уподобляются древности, то они привлекали к себе внимание властей предержащих{217}. Нынешние же коута отвратительны, бессмысленны и безнравственны, с ними дружат беспутники, а потому молодым горожанам иметь с ними дело ни в коем случае нельзя».

57

Некий человек говорил так: «В сведениях, дошедших из древности, содержится немало подробных сведений о детях. Однако теперь, когда наступили последние времена, многие первоначальные смыслы уже утерялись.

С наступлением весны многие городские дети запускают воздушных змеев. И в других странах тоже поступают так. В “Дзокухаку бусси”{218} повествуется о детях и воздушном змее: внутри ребёнка всегда кипит Янный жар, а уж весной он прибывает ещё больше, и, для того чтобы уберечь детей от болезней, мастерят змея, запускают его высоко в небо и показывают детям. Они же открывают от удивления рты, и тогда избыточный внутренний жар устремляется вверх. Именно поэтому в нынешней Японии змея делают большим, а к нему прикрепляют лук, тетива которого звенит в небе.

Змеев запускают не только дети, но и взрослые. Они бегают повсюду, топчут поля и посевы. Воздушный змей не имеет прямого отношения к взращиванию детской жизни, но длительное наблюдение за ним заставляет энергию Ки обманываться и подниматься вверх. В старые времена змеев мастерили в виде каракатицы — к ней привязывали конопляную верёвку и ждали погожего дня. Если даже ветра не было, Янная сила Ки поднимала змея на два-три дзё{219}, дети дёргали за верёвку и радовались. В китайской земле змея изготавливали в виде коршуна, поэтому змея называли “бумажным коршуном”. Что до Японии, то из-за его формы змея именовали “воздушной каракатицей”. Сохранилось и название “воздушный коршун”.

На острове Цукуси с началом весны дети начинают гонять кротов. На конец бамбуковой палки наматывают пук соломы и лупят палкой по земле. В деревнях на Цукуси крота-угоромоти называют “могура”. Кроты проделывают подземные ходы, земля вздыбливается. Если на этом месте лежат коровы или лошади, собаки или кошки, они тут же подыхают. Если же в этом месте растёт трава, она засыхает. Поэтому с наступлением весны берут палки, обматывают их соломой и лупят по земле, чтобы напугать кротов и заставить их уйти — тогда они не принесут вреда. Поэтому их и гоняют. Сейчас про это не помнят, кротов не гоняют{220}, но дети стали забавляться тем, что лупят прохожих, притворно ссорятся с женщинами».

58

Некий горожанин натерпелся в молодости, но к старости всё-таки разбогател. Он не знал ни одного иероглифа, а потому речь его была крива и странновата. Даже слово «дэньги» — «дзэни» он произносил как «дзэнэ». Его сыну, не чуждому грамоте, это надоело, и он сказал: «Никто так про деньги не говорит! Говори правильно!» Отец же недовольно отвечал: «Ну ты и наглец! Молодой ещё, чтобы меня учить! На твою грамоту кто тебе дэнег дал!»

59

Некий человек говорил так: «Нынешние горожане стали сейчас давать детям затейливые и странные имена. Впрочем, в древности и с детьми из порядочных семей нередко такое случалось. Детское имя Цураюки — Акокусо{221}. В женских именах это “кусо” тоже встречалось, сверьтесь хоть с “Кокинсю”{222}. Может быть, читали не “кусо”, а “гусо”? Такие неприятные имена давали детям, чтобы с ними не случилось беды{223}. В одной книге сказано, что “мару” в детских именах обозначает сосуд для опорожнения и что такие имена давали с умыслом. То есть было делом обычным переделывать “мару” в “маро”{224}. Получается, что и Хитомаро и Накамаро{225} — это детские имена, которые употреблялись и взрослыми. В любом случае горожане и крестьяне не прибавляют к именам своих детей “маро”. Наверное, потому что близость к нечистому приводит к несчастьям.

Разве в других странах благородные люди не давали детям затейливых имён? Вот, например, когда у Конфуция родился сын, некий человек послал ему в подарок карпов, и тогда сына нарекли Карпом{226}. В книге “Юньцзин”{227} ничего не говорится о том, чтобы в Японии или Китае давали имена в зависимости от хорошего или дурного смысла. Сейчас же взрослые имена подбирают именно так. И тогда получаются имена, сулящие доброе — счастье и долголетие».

И еще этот человек сказал: «В старые времена в именах горожан и крестьян не было окончания “стражник у ворот” — “эмон”, или “охранник” — “хёэ”{228}. После века смут многие самураи забросили своё занятие, смешались с простолюдинами, стали прибавлять к своему имени “эмон” или “хёэ”, и это обыкновение перешло к простым людям. Но “эмон” или “хёэ” — воинские звания, которые не присуждают горожанам или простолюдинам. В древности имена простолюдинов и торговцев состояли всего из двух иероглифов. Возможно, знание этого повлияло на то, что людей, чьи имена включают в себя “стражника” или “охранника”, теперь стало меньше. В общем, поветрие прошло — видно возвращение к древности. Это веяние хорошего времени, вреда в том нет».

60

В одной книге говорится: «Япония отличается от других стран тем, что там ценят своё происхождение от богов. Все благородные дома имеют кровными предками светлых божеств, а все нравственные, талантливые и выдающиеся люди вышли из аристократических и военных домов».

Некий человек не согласился: «Это суждение вызывает вопросы. “Посеем семена и увидим — во всяком селе цветут цветы”{229}. Всякому известна эта песня, да только не каждый её понимает. Человек — божество среди пяти элементов{230}. В изначальном не существовало различий между высоким и низким — точно так же, как между столицей и деревней. Однако после рождения происходит окрашивание, возникает разница между высоким и низким, между столицей и деревней. Когда младенца, который родился в столице, растят в деревне, он приобретает деревенские повадки; когда младенца, рождённого в деревне, растят в столице, он приобретает столичные повадки. Среди горожан очень много людей, предки которых имели высокое происхождение, но сами они ничем не отличаются от других горожан. Если господин горы Атаго превратится в коршуна, его сердце станет таким же, как у коршуна{231}. Если сыновей безвестных горожан и крестьян учить с младенчества, то порядочных и знающих появится больше, чем в прошлом. Люди высокие с самого своего появления из чрева в этот вещный мир не ведают низкого, не знают недостатка в еде и одежде, в руках у них лук и кисть, они не касаются низкого, в сердце у них не поселилось страдание. Поэтому они не знают трудностей в овладении кистью, чтением, умениями. Что до сыновей горожан и крестьян, то их нравы с самого рождения складываются возле рынка и колодца. С детства они заготавливают дрова, таскают воду, роют землю, носят тяжести, занимаются ремеслом, а потому их руки, ноги и мышцы огрубевают. У них нет времени для изучения письма и чтения, а если такое время и выдаётся, то их члены настолько загрубели, что кисть вываливается у них из рук. Тот же, кто умел в каллиграфии, не умеет даже раздвинуть фусума{232}. Если же ты родился от презренных родителей в каком-нибудь позаброшенном уголке, но воспитывался сызмальства в доме богатом и знатном, то из таких людей вырастает немало людей образованных и уважаемых.

Мужество и трусость тоже никак не зависят от того, рождён ли ты в семье благородной или подлой. Непонятно почему, но тут мы часто видим как хорошие, так и дурные примеры. Если бы благородная кровь сама по себе порождала благородных мужей, тогда не потребовалось бы ни “внутриутробного воспитания”{233}, ни последующего обучения. При таком рассуждении получится, что добродетельность и таланты произрастают сами собой, но если воспитание будет дурным, то человек вырастет недобродетельным и необразованным. И, напротив, каким бы низким не было происхождение, но если роженица привержена правилам “внутриутробного воспитания” и если младенца с самого начала поставят на праведный путь и станут воспитывать из него благородного мужа, то в нём проявятся таланты и умения. И в соответствии со способностями и участью, дарованными ему Небом, он может стать лучше или хуже, умнее или глупее, но в своей основе он станет таковым, что не будет отличаться от людей с высокими рангами и положением.

В своей основе люди не делятся на благородных и подлых. Всё дело в воспитании. Гулящие женщины происходят из низов, но их и воспитывали в духе прельстительности и блеска — вот они и стали настолько обольстительны, что сводят людей с ума. Если подумать о сути человека, то деления на высоких и низких быть не должно. Каким бы низким ни был твой дом, но и в нём рождаются люди, которые перерастают тьмы других. Правильно говорят: самураям незачем выправлять свою родословную и возвеличивать свой дом. Когда же станешь разбираться с родословной горожанина, на тебя непременно глянет лицо бедняка».

61

Некий человек говорил так: «В “Повести о великом мире” сказано: первые чайные действа стали проводиться при [сёгунате] Камакура, в конце [правления] Ходзё. При Ходзё Такатоки{234} чайные действа устраивали во многих воинских домах, а при осаде замка Тихая проводили чайную церемонию “ста чашек”{235}. Уже после этого, при господине сёгуне Асикага Есимаса{236}, чайное действо распространилось широко, люди, желавшие изящного, очень увлекались им. С этих пор свету явилось множество чайных мастеров, и они разбрелись по свету. Во времена главного министра господина Хидэёси чайную церемонию полюбили и воины, и простой люд, а тех, кто её сторонился, стали считать деревенщинами. Основы чайного действа были переняты от отшельников, придерживающихся учения Дзэн, которое учит простоте и несуетности. Но увлечение чайным действом случилось в сердцах, привыкших к изяществу и украшательству, поэтому та простота не была истинной простотой, а несуетность не была настоящей несуетностью.

Чайное действо зародилось во времена смут, в конце эпохи Ходзё, — им увлекся сам Такатоки, при Ёсимасе чайное действо процвело, в высокомерные времена Хидэёси оно распространилось повсюду. Но ни один из них не задержался на этом свете, а потому их чайные действа следует считать неблагоприятным знамением смутных времён. Что до нынешнего вечного правления, то оно, казалось бы, весьма подходяще для процветания Пути чая, но оказалось, что это не так, и что-то не видно людей, которые обставляют чайное действо так же, как это делали в давние времена. Вряд ли все люди понимают истинный смысл чайного действа. Если под ним разумеют украшательство и изящество, то такое чайное действо подходит для людей благородных и высокопоставленных, но не для горожан и простолюдинов. Если хочешь действа скромного, то пусть сосуд твой будет хоть из бамбука или треснувшей тыквы-горлянки; пусть пьёшь ты мучной отвар, но если при этом в сердце поселились простота и покой, то некоторые люди называют такого любителя чая настоящим. Есть и такие, кто не считает такого простого и спокойного человека настоящим любителем чая, — раз уж ему всё равно, что пить — мучной отвар или порошковый чай. Но кто может сказать, что любили, а от чего отказывались первые отшельники? Пусть горожанин или крестьянин и захотят поучиться у них, но похожими на них они не станут. Если любишь чай — просто пей чай, если предпочитаешь вино — просто пей вино, если любишь фрукты — кушай фрукты. Всё это — просто еда и питьё. Но только что-то не слышно, чтобы любители вина и фруктов занимались чем-то вроде приготовления порошкового чая и были бы настолько озабочены изяществом утвари. Трудно понять, почему только чай требует стольких ухищрений».

62

Некий человек говорил так: «Горожанин должен, подобно муравью, запасать еду и напитывать ею своё тело. Он не должен быть пауком, который плетёт паутину, лишает жизни других живых существ и пожирает их. Человеку из китайской земли по имени Ван Шоуи{237} не понравилось, что паук лишает жизни других живых существ и пожирает их. Всякий раз, когда он видел паутину, бамбуковой палкой рвал её в клочья.

Муравей же обладает чувством справедливости, поэтому иероглиф, его обозначающий, 蟻, состоит из двух частей — “насекомое” 虫 и “справедливость” 義. Весь день снуёт муравей в поисках пищи и относит её в своё подземное жилище, чтобы кушать зимой. Муравей сам добывает еду, но это еда не только для него самого — её кушают и другие муравьи. Образцовый горожанин в поисках заработка снуёт повсюду: кормит семью, подобно муравью, и не знает отдыха — кладёт все силы для благополучия дома. Паук знает, как хитростью лишать жизни, и копит одно смертельное преступление за другим. Поэтому иероглиф, обозначающий паука, 蜘，состоит из двух частей: “насекомое” 虫 и “знание” 知. Паук горожанину не по душе. Коварно обманывать власти, использовать людей себе на потребу, плести сети алчности и несправедливости, мучить живых людей, а самому богатеть… Не должно быть так! Это ужасное человеконенавистничество! Так что в ненависти Ван Шоуи к паукам заключён глубокий смысл. Горожанин должен крепко усвоить это».

Конец четвёртого свитка.

Свиток пятый

63

В детской сказке говорится: «Ворона сказала баклану: “Господин баклан! Как мне нравится твоя счастливая жизнь! Плаваешь себе и плаваешь — никаких забот не знаешь. Ловишь как ни в чём не бывало рыбку, что плавает прямо под тобой, и брюхо набиваешь. Я же ношусь туда-сюда весь день напролёт, а вот питаюсь плохо. Примечу сушёную рыбу или фрукт, а при них — злой сторож. Вот и отчаюсь, трудно мне прокормиться. Вот так я страдаю и голодна остаюсь. Когда в крыльях мочи нет, усядусь на дерево — тогда лапы устанут. Когда надумаю у тебя подучиться и рыбкой разжиться, только воды нахлебаюсь. Завидую я тебе, господин баклан! Поделился бы ты со мной хоть малою толикой своей поживы для прокорма живота моего! Поделись, не жадничай!”

Баклан же отвечал так: “Госпожа ворона! Госпожа ворона! Вот ты как обо мне рассуждаешь… Где твоя зоркость! Ты думаешь, что я беззаботно плещусь, а живность мне прямо в рот прыгает. Как бы не так! Когда плаваешь, лапам отдыха нет. Но это полбеды. Рыба — она ведь живая, так просто её не поймаешь. Ты-то свысока глядишь, а что под водой делается, тебе не видно. Хоть море и большое, а всё равно случается, что к закату ни с одной рыбкой не повстречаешься — живот подводит. А то, бывает, ветер задует и волна разыграется — тогда между камнями забьёшься и весь день на берегу сидишь. В этом изменчивом мире лёгкого достатка ждать нечего. Нет у меня такого остатка, чтобы с тобой поделиться. Не думай, ворона, что ты одна такая на этом свете. Недаром сказано: «Всюду — всё те же осенние сумерки»{238}. Так что и ты, птица летучая, должна со мной согласиться и оставить меня”».

А разве у людей по-другому?

64

Некий человек говорил так: «Трепетать перед общей для нас властью — первый долг для простолюдина. “Общая на то она общая, чтобы, согласно небесным установлениям, личного не иметь. Сын Неба пребывает выше всех, он — воплощение Небесного Пути. Он трепещет перед Небом, а народ он наставляет и увещевает. Его установления и законы и есть то “общественное”, что определено Небом, в сердце Сына Неба нет личного, в своём дворце он делает дела общие. Пребывая в запретном дворце, он в положенные дни справляет действа общественные. Когда люди посещают дворец, они прибывают в “общественный мир”, очищенный от низкого.

Когда настал век военных, то и дела сёгунские тоже стали называть “общественными”. Сёгунский дом замещает Сына Неба и усердствует в делах по управлению Поднебесной{239}. И Сын Неба, и сёгун следуют по Небесному Пути, определяют законы и запреты. Четыре сословия следуют за Сыном Неба и сёгуном, слушаются их законов и запретов, трепещут — и тогда Поднебесная пребывает в мире. О чём же эти законы и запреты? Все они окорачивают дурное. Главное зло — это мятеж. Начало мятежа — в гордыне. И пять злодейств, и десять преступлений{240}, связанных с неверностью и непочтительностью, — все они имеют источником сердце, в котором укоренилась гордыня. Соответствующие предупреждения вывешены на досках объявлений{241}. Другие законы и запреты различаются в зависимости от провинции и эпохи{242}, но вышеуказанные законы и запреты, которые сообразуются с небесными основами, являются нерушимыми — и не только в Японии, но и в Китае, Индии и Голландии. Человека, что трепещет перед небесными основами, следует именовать человеком, который оберегает общественное. Тех, кто привержен изяществу и украшательству, было бы ошибкой называть людьми, пекущимися об общественном благе. Их следует называть приверженцами изменчивого мира»{243}.

65

Некий человек говорил так: «Горожанину нет смысла выбирать место для захоронения предков с тщанием. В китайской земле полагают, что неправильный выбор места захоронения родителей, не соответствующий ветрам и водам{244}, принесёт потомкам несчастья, а правильный выбор принесёт им процветание. Поэтому там выбирают место для захоронения, исходя из представлений о благоприятном и неблагоприятном. В глубокой древности такого не водилось. Святые мудрецы не говорили, что выбор места в соответствии с ветрами и водами может принести потомкам счастье. И только в последние времена перестали хоронить на обработанных полях и начали подбирать место сухое, с плотной землёй. Стали полагать, что истинно родителелюбивое сердце требует того, чтобы тела родителей не сгнили быстро. Однако не было мысли о том, что это обеспечит потомкам богатство и положение. В книгах написано, что именно поэтому конфуцианские учёные династии Сун поносили обыкновение выбирать счастливое или несчастливое место в соответствии с фэн-шуй{245}. Это неправда, что упадок и благополучие потомков зависят от выбора места захоронения, определённого в соответствии с фэн-шуй. Что до Японии, то места захоронения для Сыновей Неба и главнейших домов не подбирались в соответствии с фэн-шуй{246}. И всё равно их Дома живы и ныне. Нам говорят, что если тела родителей сохраняются в могиле хорошо, то и потомки будут счастливы, а если тела сохраняются плохо, то это принесёт потомкам несчастья. Конечно, японский самурай может погибнуть на поле брани, и тогда его головой может завладеть враг{247}. Тело могут бросить гнить в чистом поле, утопить, сжечь в огне до самых костей… И тогда потомки действительно обеднеют и несчастья обрушатся на них. Но ведь есть примеры и другого рода. Следует помнить, что человеческое счастье и несчастье не имеют отношения к месту захоронения предков. Когда тело безмерно дорогого и любимого человека быстро обращается в тлен, когда его предают огню или топят в воде, даже самый бесчувственный человек, даже самый никудышный сын всё равно ощутят сердечную боль и печаль — ведь это естественные чувства, данные Небом, и в этом состоит естество человека. Благородный муж следует за своим сердцем. И мольбы о счастье и неблагоприятное расположение могил здесь ни при чём».

66

Некий человек говорил так: «Многие люди полагают, что, когда ворона каркает, — это к несчастью. В давние времена все так считали, и это ложное предрассудочное мнение дожило до сегодняшнего дня, когда установился вечный мир. В обширной поднебесной земле вороне пристало каркать каждый день и каждый час. Хотелось бы знать, что это за человек, кто составил список счастливых и дурных предзнаменований? Когда в доме кто-то занемог, люди тревожатся, если вдруг закаркала ворона. Но если у человека случилась смертельная болезнь, он непременно умрёт. И было бы странным считать, что дело тут в карканье. Не случается в Поднебесной такого дня, чтобы не умерло множество людей. Странно, что такая говорунья, как ворона, не прилетает к каждому из них со своим дурным пророчеством. Время от времени вороны ради отдыха садятся на крыши домов, призывают товарок, ссорятся по ничтожнейшему поводу, дерутся из-за еды, сбиваются в стаи, галдят. Если бы они узнали, что люди опасаются и чураются их, они бы только посмеялись.

Если курица закукарекает, возвещая рассвет, люди считают, что это сулит дому несчастия. Этого не любят ни в Японии, ни в Китае. В “Шуцзин” тоже говорится о том, что рассветное кукареканье курицы вызывает в доме несчастья{248}. Но вот тридцать лет назад курица в доме одного человека оборотилась петухом и стала кукарекать, однако ничего плохого не случилось — сам хозяин, престарелые родители, жена и дети пребывали в крепком здравии. Это наводит на мысль, что в преданиях старины есть немало ошибочного. Петух часто кукарекает на рассвете, и нечего его бояться.

Что же это означает: “рассветное кукареканье курицы вызывает в доме несчастья”? Это присловье служит предостережением тем женщинам, которые лезут вперёд мужа, начинают рассуждать о делах государственных и тем приносят несчастья. В “Чуских строфах” о таких болтунах сказано: много шума из котелка. То есть получается, что звуки, которые издаёт глиняный котелок, предвещают дурное. В Японии же устраивают гадания по звукам, которые издаёт котелок. Полагают, что если звук раздаётся в подходящее время, тогда это хороший знак, а если в неподходящее тогда дурной. При этом говорят, что звук раздаётся потому, что излучаемая землёй энергия Ки ударяется в котелок».

67

Некий человек говорил так: «Когда судачат о том, что покойника увезла огненная колесница, горожане и простолюдины полагают, что речь идёт о лишённом сострадательности корыстолюбце и жадине{249}. Но что-то не слышно, чтобы огненная колесница приезжала за горным разбойником, грабителем, убийцей или мятежником, которые лишили жизни многих людей. Понимает ли хозяин колесницы, кого она везёт? Досточтимый монах, который распоряжается похоронами бедняка-попрошайки, даже прощального путеводного слова не скажет, а ведь за этим бедняком огненная колесница всё равно не приедет! Знает ли хозяин колесницы про существование бедняка? Есть такое присловье: вали всё на слабого! Лиса из озорства цепляется к грешникам малым, а вот к убийцам она не цепляется. У того, кто молится буддам и богам, случаются несчастья, а тот, кто им никогда не молился, бывает счастлив. В общем, не так всё просто. Хотя в Китае и Японии много настоящих злодеев, но что-то не слышно, чтобы после кончины их увозили на огненной колеснице. А вот с людьми добродетельными и уважаемыми беды случаются весьма часто. Как с этим быть? Вот ударила в человека молния, и он погиб. А ведь скажут, что ему была уготована огненная колесница по делам его».

68

Некий человек говорил так: «Когда людской мудрости не хватает, прибегают к гаданию. Положившись на мудрость светлых богов, с помощью билетиков или предзнаменований определяют, что тебя ждёт{250}. Если результаты соответствуют истинным небесным основам, то ошибки не будет. Однако не годится определять с помощью гадания удачу и провал в таком деле, которое надлежит решать человеческой мудростью. Если горожанин возжелал с помощью непосильных для него сделок в одночасье разбогатеть и стал гадать, сможет ли он получить прибыль или нет, то это противоречит основам. Предположим, гадание посулило удачу, но следует знать, что удачи не будет. Чрезмерные хотения и желание разбогатеть в одночасье идут вразрез с небесными установлениями, а потому такое пророчество никогда не сбудется. Человек, который трепещет перед небесными установлениями, никогда не будет иметь чрезмерных желаний, а потому никогда не прибегнет к таким гаданиям. Вор же гадает: принесёт ли ему сегодняшняя ночь поживу или нет? Такое случается часто. Это как если бы тебе захотелось соевого супчика с рыбой фугу и ты стал перед этим гадать по-разному — удастся ли тебе его отведать или нет… Если ты такой нервный, то лучше уж остаться голодным. Смешно. Даже очень.

А вот ещё. Предположим, есть дом, в доме — больной. Там, естественно, проводят гадание о хорошем направлении и зовут лекаря с благоприятной стороны. А из другого места не зовут. И тогда случается, что за добрым лекарем, который живёт в дурном направлении, не посылают, а посылают за каким-нибудь неучем, обитающем в направлении благоприятном. Так не годится. Ладно, в людном месте и лекарей полно, но вот в какой-нибудь деревне вряд ли сыщешь двух лекарей разом. Даже если не станешь заморачиваться с направлениями, больного всё равно лечить некому. Япония окружена обширными морями, но, как и в Китае, здесь много мест, где людей не сыщешь. Вот станут гадать, откуда позвать лекаря, — вышло, что без снадобий лекаря с западной стороны никак не обойтись. Хорошо, а возможно ли вытребовать лекаря с самого острова Сикоку?{251} А вот выпало жителю с побережья земли Тоса на этом самом Сикоку призвать лекаря с юга. И что теперь ему остаётся — дожидаться лекаря из страны Рюкю?»

Сказав так, этот человек рассмеялся.

69

Некий учёный муж говорил так: «Скрывать добродеяния для учёного мужа — вещь первейшая{252}, но поступать так непросто. Вот нашёл бедняк сто монет и решил возвратить их хозяину. Этот человек достоин похвал божественных. А вот вовсе не бедняк, а человек состоятельный: пусть найдёт он сто монет, но навряд ли поспешит вернуть их владельцу — уж таков нынешний мир. В этом мире даже малое добро увидишь редко.

А вот пример другого рода. Не учёному горожанину, а другому человеку срочно понадобился рабочий инструмент, который стоит сто монет. Тогда он поначалу говорит продавцу, что цена этому инструменту — десять монет. Убедившись, что инструмент таков, что и вправду стоит сто монет, он решает, что возьмёт инструмент только со скидкой в десять монет. Инструмент и вправду тянет на сотню, но покупатель говорит хозяину: не годится продавать инструмент задёшево, торговать без солидного барыша — не дело, а потому я плачу тебе целых девяносто монет. В конце концов он сберегает свои десять монет и покупает инструмент за девяносто. Этот человек действительно учён, можно его и мудрецом назвать. Пусть другие люди и не достигают таких высот, но если они упорны в достижении цели, их следует назвать и вправду удивительными».

Те горожане, кто слушал эти речи, устыдились своего несовершенства, но премудрость эту в свой мешок складывать не стали.

70

Некий человек говорил так: «У горожанина свой прибыток, а у самурая — свой. Если горожанин будет желать только славы, а не прибыли — конец ему. Если же самурай будет желать только прибыли, а не славы — тогда конец уже ему. Тот, кто знает, как верно сочетать славу и прибыль, — тот знает Путь. Люди четырёх сословий решают вопрос о мере славы и прибыли каждый день. И только сумасшедший разделяет их напрочь. В таком случае и слава, и прибыль теряют смысл».

71

Некий человек говорил так: «Если понаблюдать пару-тройку дней за толпой, устремившейся на поклонение какому-нибудь знатному божеству или чудотворной Каннон{253}, увидишь много забавного и жалкого. Мужчины с женщинами просят о самом разном, чего и самые дотошные письмоводители и столоначальники исполнить не могут, — в общем, ожидают от будд и божеств чудес чудных. Просят, чтобы письмоводители не оставили без внимания их ничтожные заявления, что, конечно, идёт вразрез с правилами приличия, соблюдаемыми в обществе. А уж про общество будд и богов и говорить нечего. Есть ведь люди, которые полагают, что выражение “умерь свой блеск, смешайся с пылью” относится именно к буддам и богам{254}. То есть будды и боги скрывают свой нестерпимо яркий свет, таят в себе сострадание, сочувствуют людям и протягивают руку помощи даже самым гнусным и грешным. То есть “смешаться с пылью” означает следующее. Каким бы отвратительным и подлым ты ни был, всё равно тебе будет даровано сострадание. Но бывает и так, что хотят помощи немыслимой и человек желает от внушающих трепет божеств и будд того, что испачкает их. А это ставит их в затруднительное положение. В песне Ватанабэ Цуна{255} говорится: “Если попрошу в молитве о том, что не соответствует Пути, не слушай меня”. В другой старой песне говорится так: “Станешь молиться о чём-нибудь с жаром, божество не ответит, если желание не соответствует Пути”. В этих песнях содержится очень правильное наставление».

72

Некий человек говорил так: «В старых китайских книгах много рассказывается о Японии. Там часто говорится о том, что Япония — страна прямодушная и не воровская{256}. То есть в глубокой древности люди в Японии отличались прямодушием и воров там не было. В недавних китайских книгах написано, что Япония — это страна воров и убийц. Со времён, описанных в “Повести о великом мире”, нравы японских воинов и горожан сильно испортились, воровства и убийств стало ужасно много. Мало того японские разбойники переправились морем в другие страны, стали безобразничать на китайских берегах, так что в течение нескольких десятков лет Китай пребывал в затруднительном положении, а этих разбойников прозвали там “японскими пиратами”, и повсюду на побережье только о них и говорили{257}. Их корабли прозвали в Китае “судами Хатимана”{258}. Вот почему Японию стали считать страной разбойной. У бедного воришки и песни любви грустны… Даже люди достойные проникаются обыкновениями своего времени, и они становятся непохожи на людей прежних лет. В трактате “Коё гункан”{259} говорится, что воину позволяется забрать себе чужую землю. Трудно согласиться с этим. Горожанин не управляет людьми — люди управляют им, а потому горожане не пишут в своих сочинениях таких ужасных вещей».

73

Столичный горожанин говорил горожанину из провинции: «Деревенщина в своих речах не различает высоты тонов — ничего не понять. А ведь “хаси” — это и палочки для еды 箸, и лестница 梯，и мост 橋. А “канэ” — это и металл 金, и наугольник 矩, ，и колокол 鐘. Но в речах деревенщины всё звучит одинаково».

Горожанин из провинции был человеком рассудительным. Он отвечал так: «У людей много одинаковых имён, вот почему с древности к ним стали присоединять и фамилии. Тогда всё стало ясно, путаться перестали. Точно так же в деревне присоединяют к названиям вещей поясняющие слова. Поэтому говорят: хаси, которыми едят; хаси, по которой забираются наверх; хаси, по которому переходят через реку. Или говорят: “белый металл” — это серебро, “жёлтый металл” — это золото. Говорят про “прямоугольный канэ” и про “канэ, в который бьют”. И поэтому к рыбному столу никто не явится с лестницей, а когда придёшь к кому-нибудь за наугольником, никто не вынесет тебе серебро».

74

Жил-был горожанин, грамоты он не знал. Своих детей не завелось, а был у него приёмный сын, который любил учение, умел читать «Четверокнижие»{260}. Вот прочёл он несколько раз про Ёси из «Мэн-цзы», который говорил: всё — для меня!{261} Приёмный отец внимательно выслушал его и сказал сыну: «Вот это правильно! Похоже, сердца древних мудрецов и наши ничем не отличаются. Я вот кормлю тебя вовсе не для других людей, а для того, чтобы ты потом кормил меня. Разве сын не должен заботиться о родителе?» Сказав так, отец залился слезами.

Смешно, конечно, что отец перепутал Ян-цзы с «приёмным сыном», но родительское сердце таково, что всё примеряет на себя. Пребывать в искренности — это замечательно.

75

Некий знаток старых обыкновений говорил так: «В прежние времена буддийское посмертное имя давали только государям и государыням. Потом такое имя стали давать в домах сёгуна, главнейших домов-сэккэ, министров. В последние двести лет так поступают в домах людей как знатных, так и незнатных. В последние пятьдесят лет это обыкновение распространилось среди горожан и крестьян. Таково поветрие, но ничего хорошего в этом нет. Изначально посмертное имя жаловали в храмах из уважения к богатым дарителям, и оно свидетельствовало, что это даритель достойный. Но потом из зависти имя стали присуждать без разбору, и теперь оно стало привычным для всех. Во всех японских писаниях говорится о том, что не должно присуждать посмертное имя простолюдинам. Некоторые люди утверждают, что после смерти мы возвращаемся в нераздельность, где нет ни высоких, ни низких, а потому ничего плохого нет в том, чтобы давать посмертное имя всякому. Но это вовсе не так. Если бы мы после смерти возвращались в нераздельность, где нет ни богатых, ни бедных, то зачем тогда было отмечать щедрых и богатых дарителей? Имена “индэн” или “дайси” выделяют из ряда{262}. Было бы странно, если в будущем городские богачи стали бы именоваться “асоми”{263} или “великими министрами”. Один разбогатевший простолюдин из чрезмерной любви к единственному сыну вознамерился дать ему имя “Ханкан”{264}, но люди напомнили ему, что господин ханкан Минамото{265} кончил плохо, и тогда он вспомнил про Нарихира и решил назвать сына Тюдзё{266}. Смешно.

Имя Кодзи{267} подразумевает человека высокой нравственности. Так можно назвать и человека, не имеющего отношения к нравственности, но который состоит на службе, получает жалованье, знатен и богат. Человек знатный и богатый — это тот, кто получает солидное жалованье. Но сколько бы горожанин ни скопил денег, вряд ли его назовут “богатым и знатным”. “Знатность” подразумевает должность и ранг. Когда говорят о “богатом и знатном”, разумеют человека служивого с жалованьем. Разумеется, человек служивый получает учения Конфуция и имеет ранг. В Китайской земле считается так: пусть это будет человек даже и безнравственный, но если он получает жалованье, то должен быть грамотным. Потому есть смысл в том, чтобы давать такому человеку имена Синдзи{268} и Кодзи. Что до Японии, то горожанин с крестьянином, даже не имея никакого ранга и образования, могут нарекаться Кодзи и Синдзи. Это совершенно не соответствует церемониальности.

На могильных табличках часто пишут мирское имя, к которому прибавляют “Саэмон-дзё” или “Хёэ-дзё”{269}. Но “дзе” — это должность в гвардии, чтобы её занять, нужно иметь пятый или шестой ранг! Некий человек, который был охранником-бантаро в одном городе, увидел, как какой-то разбойник ударил человека ножом. Тогда он схватил багор и, наставив его на разбойника, закричал: “Берегись, это я — гвардеец Бантаро!”» Смешно.

76

Некий человек говорил так: «Человек с достатком и богач — не одно и то же. Человек с достатком знает, сколько ему достаточно для жизни, и живёт по своим нуждам, не стремясь к излишнему богатству. В спокойствии и радости проживает он свои дни. Такого и называют “человеком с достатком”. Богач же всю свою жизнь не знает покоя — его радость заключена в том, чтобы скопить побольше денег. Сердце его не знает отдохновения, алчность — пределов. Таков богач. На вид человек с достатком и богач похожи, но каждый из них радуется своему. В “Записках на досуге” Канэеси ругает некоего богача{270}. Именно такого человека я и имею в виду. Сердце Кэнко-хоси — совершенно, он человек особенный. Человек же с достатком располагается между богачом и Кэнко-хоси. Горожанину следует поучиться у Кэнко-хоси. Его богач — хороший урок для детей горожанина, но не все этот урок затверживают. Но всё-таки лучше бы им мечтать о достаточности, а не о богатстве».

77

Некий учёный муж говорил так: «Слова почтенных мудрецов обращены к богатым и бедным, высоким и низким. Они должны служить наукой и в людских писаниях, и в людских речах. Они должны быть усвоены всеми четырьмя сословиями. Беда в том, что мудрые слова обращены или к образованным благородным мужьям, или ко всем без разбору. Что до нужд горожанина и крестьянина, то такие поучения редки. Горожанами и простолюдинами управляют другие люди. Когда люди высокие обладают прямодушием и умением вести себя, тогда горожане и простолюдины сами собой перенимают их обыкновения. Когда Поднебесная пребывает в спокойствии, народ можно побудить действовать, но научить его нельзя — каждому простолюдину истины не растолкуешь.

В “Каноне сыновней почтительности”{271} мудрец говорит, сыновний долг заключён в том, чтобы считаться с небесным временем и получать выгоду от земли, проявлять телесную сдержанность, умерять нужды, заботиться о родителях. Именно эти редкостные слова составляют суть науки, надобной горожанам и крестьянам. Сообразовываться с небесным временем и получать выгоду от земли — это есть наставление в полевых хлопотах крестьянина.

Что же имеется в виду под “небесным временем и выгодами земли” применительно к торговцам и ремесленникам? Проявлять телесную сдержанность и умерять нужды — первая заповедь для всех четырех сословий. Для горожанина очень важно умерять потребности. Убийство и страдания, которые причиняются другим горожанам, имеют истоком неумеренные потребности. Глубокий смысл уменьшения потребностей явлен в скромности и бережливости. Наука горожанина и крестьянина начинается и кончается этим наставлением. Хоть это поучение и для простолюдинов, его можно направить и повелителям Поднебесной страны, для которых не должно быть ничего важнее. Об этом наставлении мудрецов следует помнить всю жизнь».

Кладёшь горожанину в мешок, кладёшь, а он всё никак не наполнится…

78

Некий человек говорил так: «Хотя горожане с крестьянами и следуют учению Конфуция, но трёхлетний траур они не соблюдают{272}. На радость тем, кто намерен вести себя должным образом, был составлен закон о траурных одеждах, который подходит для Японии{273}. Согласно этому закону, после смерти родителей пост и затворничество длятся 50 дней. Тот, кто пожелает проявить своё родителелюбивое чувство и после означенных 50 дней, должен воздерживаться от вина, сытной пищи, кушать рыбу сушёную, а не свежую. Сытной пищи и пяти пряностей{274} следует избегать потому, что они возбуждают похоть во взрослом и здоровом человеке. Однако старикам и больным дозволено для поддержания бодрости время от времени вкушать немного вина и мяса. Нельзя приглашать к себе певцов и танцоров, появляться перед божествами. Эти предписания соблюдаются в течение тринадцати месяцев. Таковы наши законы о трауре.

Однако запрет покидать дом и не заниматься своим делом в течение 50 дней приводит к тому, что многие горожане и крестьяне голодают. Что до бедняков, которые живут лишь сегодняшним днём, то даже трёхдневный перерыв в занятиях для них тяжёл, и они не в состоянии соблюдать все предписания. Они соблюдают траур в своём сердце, но вынуждены не расставаться с мирскими делами. В остальном же даже этим беднякам не так трудно соблюдать вышеуказанные предписания, запечатлённые в их сердцах.

День поминовения усопшего справляется раз в году. Поскольку смерть родителя является для детей ужасным горем, этот день не следует посвящать другим делам. Конфуцианцы и приверженцы Пути Богов не соблюдают ежемесячных дней поминовения: эти дни совпадают с днём смерти, но не совпадают с веяниями времени. День поминовения является для горожанина и крестьянина днём кончины родителя, и потому в этот день они должны горевать и придерживаться тех же самых предписаний в чистоте и пище{275}, что и во время траура. Если же работы не позволяют однодневного перерыва, следует продолжать делать своё дело, но избегать людских глаз и хранить в сердце должный трепет.

Люди, которые собираются почтить поминальную табличку, должны три дня очищаться и поститься. Почитание называется словом “токи” 斎, иероглиф, которым записывается это почитание, означает “воздержание-моноими”, которое и имеется в виду, когда говорят об очищении и посте-кэссай 潔斎. Буддисты употребляют слово “сёдзин” 精進, конфуцианцы и синтоисты говорят “кэссай”. Это и есть “трепет”.

Ежемесячные поминовения тоже должны сопровождаться соблюдением правил воздержания. Воздержание от рыбы и мяса буддисты называют “лёгким”. Пост по-конфуциански предполагает не только отказ от вина, мяса и пяти пряностей, но и употребления любой пищи с приятным вкусом. Духу покойного предлагают те изысканные яства, которые могут себе позволить люди, но сами они едят скромную и простую пищу. Согласно заветам древних, в этом проявляется глубокая благодарность за благодеяния, оказанные покойным».

79

Некий человек говорил так: «Между Небом и Землёй нет существа более достойного, чем человек, потому что он обладает разумом. Между Небом и Землёй нет существа более отвратительного, чем человек, и это тоже потому, что у него есть разум. Этот разум творит добро, он же творит и зло. Но изначально истинный разум зла не творит. Ребёнок рождается, привыкает к жизни, с каждым днём растёт, его истинный разум скрывается, и в нём проявляется разум злой. И тогда случается, что рождённый достойным человек падает ниже зверя — и это происходит из-за его злого разума. У зверя же злого разума нет, и оборотень ему не навредит. Лисица часто вселяется в человека — и она вредит ему из-за того же самого злого разума. Враг лисицы — собака, но лисица не цепляется к собаке. И к людским детям она не цепляется. Это оттого, что у детей злого разума нет, у них нет этого самого “я”. И к полным идиотам лиса не вяжется. У коров тоже разума никакого нет, вот лисы с тануки{276} к ним и не пристают. А духи живых и мёртвых — они всё равно что лисы с тануки — пристают и вредят тому, у кого разум злой. А всё потому, что человек падает ниже зверя».

Присутствовавший там неотёсанный мужлан подал голос: «Выходит, что людской разум и деньги — это одно и тоже. Посудите сами: деньги среди тьмы вещей — самое уважаемое. Так же верно, что деньги среди тьмы вещей — самое отвратительное. Люди трепещут перед богатым горожанином, даже князья не относятся к нему с презрением и пренебрежением. Но какая-нибудь хитрющая, как лиса, роскошная женщина гулящего поведения без труда задурит богачу голову — многие из них теряют свои дома. Такие фокусы они проделывают только с богачами, а к таким, как я, беднякам, роскошная госпожа никогда не привяжется. И с круглыми идиотами она тоже не связывается. И всё-таки хотелось бы хоть немного разжиться деньжонками, чтобы такая женщина ко мне пристала». Сказав так, мужлан расхохотался.

80

Некий человек говорил так: «Бережливость-канряку 簡略 вовсе не означает, что следует экономить на чём попало. Иероглиф “кан” можно прочесть как “эрабу” — выбирать. Выбрать важное, отделить его от неважного — вот в чём смысл бережливости. То есть нужно понять, что для тебя важнее всего, и выгадывать на том, без чего можно обойтись. Но бедняк не может поступать так, сам по себе он не в силах придерживаться этого правила. Что до человека богатого, то он должен тщательно исполнять его. Если бережливы верхи, то и низы когда-нибудь сами собой станут такими же. Мудрецы считали бережливость делом наиважнейшим».

81

Некий человек говорил так: «Есть два вида радости：: радость истинная и радость низкая. Тягостей тоже две: тягость радостная и тягость низкая. Знать основы Неба, Земли и Человека, радоваться Пути — радость истинная. Еда и питьё, чувственные утехи и развлечения — это радости низкие. Занятия всех четырёх сословий, поддержание пяти связей{277} — тягости радостные. Недовольство своим положением, незнание достаточности, нескончаемые желания — тягость низкая. Истинная радость и радостная тягость соответствуют Небесному Пути и человеческому естеству, которых не до́лжно бежать. Низкая радость и низкая тягость имеют истоком человеческое сердце, и следует изо всех сил избегать такой радости и такой тягости. Низкая тягость — это вовсе и не тягость, в ней заключена радость. Низкая радость — это радость не истинная, в ней заключено страдание. Истинная радость доступна высоким и низким, бедным и богатым — она непреложна. Радость низкая доступна не всем — у богатых и знатных её много, а у бедных и низких её мало. А тебе чего больше хочется — радости истинной или радости низкой?»

Я отвечал: «Всё-таки твоей истинной радости мне мало. Мне хочется радостей низких. Когда с едой, питьём и женщинами дело обстоит хорошо, то это и называется истинной радостью. О, как прекрасны цветы сакуры в божественном саду…»{278} Сказав так, рассмеялся.

Конец пятого свитка.

Мешок премудростей горожанину в помощь. Выбивая последнюю пыль

Свиток первый

82

Сказано: жизнь человека — стремление к прямоте; избегнуть кривизны — счастье{279}. С тех пор как я впервые услышал эти досточтимые слова, прошло много времени. В этом году мне минуло 60 лет, и я удивлён своим долгожительством. Я внимал тысячам тысяч древних слов, но сердце моё мало, и весьма жаль, что вернул я жемчужину и остался с пустым ларцом{280}. Так что достался мне в память лишь драгоценный знак «прямота» 直. Вот и провожу напрасные дни в горечи, страдаю, думаю о боли людей и, записав свои помыслы, отправляю их с посыльным-мальчишкой, наказываю не потерять, и стыдно мне, старому дураку, перед людьми.

В нашей стране у знака «прямота» есть три значения. Когда он читается «сугу», то означает отсутствие в сердце кривизны. Когда читается «сунао» — означает истинность изначального сердца. При чтении «тадати» он будет означать неизменную справедливость. Слова — это глас сердца, и каждое слово понимается сердечным естеством и находит в нём отклик.

Прямота — это закон Неба. Если взглянуть внутрь себя, увидишь, что закон Неба живёт и в тебе, и в тысячах тысяч других людей. Нельзя делать Небо своим врагом. Три добродетельности и пять постоянств{281} — это другое название для прямоты. Именно так.

Путь каждой из тысячи стран должен иметь в основе простоту и прямоту. Вечное движение неба и земли, солнца, луны и звёзд, неостановимое взаимное порождение и уничтожение дерева, огня, земли, металла и воды — всё это есть прямота пути Неба и Земли.

Отец скрывает проступки сына, сын скрывает проступки отца, в этом и заключена прямота{282}. Это касается не только отцов и детей — прямота пути в том, чтобы не обличать других людей. Истинное сердце следует предоставить на волю милосердного естества. Жаль, что, зная это, люди впадают в алчность, поддаются чувствам — делаешь лишь один шаг в сторону и становишься клеветником. Мир устроен так, что и у прямого ствола вырастают кривые ветви. Истинная сердечная прямота заключена в том, чтобы прощать других и не прощать себе.

83

За исключением богов-ками и японских песен-ута, всё в наш двор пришло из Китая{283}. Но изначально мудрецы этой страны изучили её основы, поняли, что из пришедшего будет применять затруднительно, а что нет, переделали пришедшее в соответствии с сердцами людей этой страны, и люди стали пользоваться этим в жизни. А если что-то пришедшее из стран иноземцев и получало распространение в неизменном виде, то поскольку оно противоречило естеству местных вод и земель, а также обыкновениям людей этой страны, то заимствованное само собой удивительным образом и без людского участия переиначивалось в духе Ямато благодаря несравненным божествам. Однако среди рождённых в этой стране отчего-то появились люди, которые ненавидели вещи в духе Ямато, не любили сердце Ямато, они твердили о том, что всё должно иметь китайский облик{284}.

Иероглифы изначально имели здесь китайский облик, но через какое-то время они изменились и, поскольку Ямато и Китай — это не одно и то же, китайские иероглифы стали казаться чем-то сильно отличным, и для дел Ямато применять их стало затруднительно{285}.

Зачем из любви к диковинкам тешить глаз? Чистое и покойное соответствует естеству вод и земли, и из этого происходит для людей много пользы.

То же самое  случилось и с китайскими стихами-караута 詩. Изначально они пришли из Китая, но их облик своим естеством отличен от японских песен. В сердцах китайцев хорошо явлен изящный поэтический дух их страны, но сердце Ямато таково, что не только песни-вака 和歌, но и китайские стихи складываются в соответствии с мягкой и покойной сутью этой страны. Следуя ей, китайские стихи стали распеваться в этой стране на манер Ямато, а дурное признали дурным. Так обстоит дело не только со стихами. И этому есть примеры.

В этой стране жил сын китайца по имени Мафукэси{286}. Поскольку облик его родителя был в точности как у китайского мудреца, и с этим уже ничего нельзя было поделать, то и в облике сына обнаружилось нечто китайское, и сыну это не нравилось. Ему было дано разрешение сверху [отказаться от китайского обличья], и, устыдившись китайского, он принял облик японца, и его сердце само собой стало японским. Если ты родился в какой-то стране, то следуй образцам этой страны — уж таков закон Неба и Земли.

Учения мудрецов китайской земли передавались через письменность, учение богов нашей страны передавалось через слова Ямато и было записано заимствованными знаками. Однако со временем учёные люди этой страны стали склоняться сердцем только к письменности, и поскольку не было людей, обращавшихся к прямоте устной речи, истинные слова-имена пришли в беспорядок и эта страна стала приходить в упадок. Но разве Конфуций не говорил, что, приступая к управлению, следует сначала выправить имена? Разве это не служит указанием на то, что слова Ямато должны находиться в порядке? Полагаю, что только человек и может называться человеком. Он — первый среди десяти тысяч созданий, он прозывается словом «хито», а это означает, что он выбран солнцем{287}, это прозвище — самое почётное на Поднебесной земле, в нём живёт солнечный дух. Поэтому божественная душа людей имеет отношение к огненному Ки. И разве в китайской стороне дело обстоит иначе? Ведь в изначальном виде иероглиф «солнце» представляет собой круг, внутрь которого вписана «единица» 日. В любой стране человек считается в Поднебесной земле существом первым, ему придана добродетельность солнца. Если прибавить к иероглифу «человек» единицу, то получится иероглиф «большой» 大, а если к нему прибавить ещё одну «единицу», получится иероглиф «небо» 天. Человек и Поднебесная земля не могут быть удвоены. Это свидетельствует о том, что они не могут быть разделены. А потому не могут быть разделены путь богов и китайские священные учения{288}.

Хозяин этой страны именуется «кими»{289}. Он назван так по последним слогам наших предков Идзанаки и Идзанами{290}. «Ки» — это звук солнечного света и Ки — энергия дерева, а «ми» — это звук тьмы, Ки — энергия воды{291}. Кими — это тот, кто с помощью божественной добродетели солнечного света и тьмы становится отцом-матерью народа в стране, он взращивает тьму существ как своих детей. Два божества благодаря своему глубочайшему человеколюбию породили в этой стране всё — вплоть до травы и деревьев. Поэтому без богов и правителя наша страна была бы невозможна. Имя человека, который является правителем в этом государстве, следует непременно произносить с почтением{292}.

84

Отец называется словом «кадзо», мать называется словом «ироха». «Кадзо» — это аромат-Ка 香, «ироха» — это цвет-иро 色. Отец обоняет-кадзаму, нюхает-кагу и знает запахи, мать видит и знает цвета. Запах соответствует Ян и высокому, цвет соответствует Инь и низкому. Отец уважает аромат и очищает Ки, мать любит цвет и заставляет сердце радоваться. Мы воспринимаем Ки от отца, а кровь — от матери. Мы получаем тело, волосы и кожу от отца с матерью. Нос и глаза — самые почтенные органы. За ними следуют рот и уши. Носом и ртом через струение Ки мы ощущаем запах и вкус; глазами и ушами через струение эфира ощущаем цвет и звук. Отец, мать и ребёнок пребывают в нераздельной основе. Ребёнок-ко 子 — это сокращение от «затвердевать» — кору. Он — сгущение Ки отца и матери.

Муж называется словом спина-сэ 背, жена называется словом младшая сестра-имо 妹. В Китае ставят на первое место Ян, и супругов называют «мужем и женой» — фуфу 夫婦. В Японии ставят на первое место Инь, и супругов называют «имосэ» 妹背. И тому есть причины. «Имо» — это обычное название женщины, когда она моложе мужчины. Её называют так по отношении к мужу. «Сэ» — это спина-сэнака. Говорят и «сэна». Муж противоположен жене. Это означает, что у них разные пути, но они привыкают друг к другу и не ссорятся. Жена и муж соответствуют триграммам «вода» и «огонь», вода побеждает огонь, но, поскольку она противоположна огню, то, когда Ки воды и огня пребывают в мире, они порождают тьму вещей. Поскольку у мужа и жены разные обязанности, супруги пребывают в мире, и слуги не идут против них. Правильный Путь супружеской четы отражён в словах Ямато. Триграмма «гон» 艮 обозначает долг — долг пребывает в муже.

Старший брат 兄 именуется «э», младший брат 弟 именуется «отото». В древности слова «ани» и «анэ» указывали на старших детей. Впоследствии «ани» стал обозначать старшего брата, а «анэ» старшую сестру 姉. «Э» и «анэ» обозначают разное. Старший сын обозначается как «э», старшая дочь как «ироэ». Младший сын называется «отото», младшая дочь называется «ирото». Старший сын называется «детским головой» — ко-но касира, младший сын называется «последышем» оториси ко. Ещё его называют ото:то. Десять стволов образуются ввиду последовательного прибавления к пяти первоэлементам «э» — «старшего брата» и «то» — «младшего брата»{293}. При разбиении десяти стволов и двенадцати ветвей на мужское и женское появляются сочетания, образованные более сильным и более слабым элементами. Например, ко:оцу 甲乙. Старший брат — ко: — помогает и взращивает младшего брата — оцу. Младший брат не противоречит старшему брату, слушается его и принимает помощь. Так между ними рождается дружба, соответствующая основам.

Старейшина дома, начальники городов и деревень называются «отона». В одной книге написано, что во времена Ёро человек из рода Митикими по имени О:тона служил управителем провинций Тикуго и Хиго{294}. Он разбирался в законах, был управителем человеколюбивым, жалел крестьян, строил запруды, выкапывал пруды, распространял учение, делал так, чтобы народ богател, относился к людям, как к своим детям. Поэтому после его кончины жители Цукуси вспоминали его человеколюбие и добродетельность добрым словом, построили молельню и почитали там как бога. Местные жители произносят О:тона как Отона. Наверное, поэтому это имя так распространено на Цукуси. Старосту деревни называют «оса». Слово «отонасики» — спокойный — тоже, наверное, происходит от имени Отона и имеет очень положительный смысл.

85

В пьесе театра кёгэн появляется служащий в некоем месте чиновник Мокудай 目代{295}. Это человек важный, горделивый и смешной. Пьеса учит тому, что каждый из нас, очутившись даже на мелкой начальственной должности, проявляет заносчивость, и если ты не понимаешь, кто ты есть на самом деле, со стороны это выглядит смешно. В старые времена такой чиновник прозывался мэдзиро. От имени управителя провинции или поместья он надзирал за поместьем и крестьянами, смотрел за деревней. Дом, в котором он обитал, назывался «поместным домом»{296}. Такой управляющий похож на нынешнего старосту деревни. Этот человек являлся «глазом» управителя провинции или поместья. Если он был нечестен, алчен и не обладал состраданием, то приносил крестьянам горе и мучения. Герой пьесы кёгэн не является истинным «глазом» господина, он — человек своевольный, покрывающий само имя чиновника позором. Из пьесы можно извлечь и другие уроки. Если человек с высоким положением далёк от людей, если он не обращает внимания на заносчивость подчинённых ему мелких чиновников, то такой чиновник попадает в пьесу для назидания вышестоящим.

В пьесе кёгэн «Монах и мать» содержится назидание безумным пьяницам{297}. Если в человека вселилась лиса или тануки, то даже после того, как они покинули его, люди относятся к нему с подозрением, считают конченым человеком, сторонятся. Если же напьёшься допьяна, то проспишься, люди не будут тебя сторониться, а сам человек не станет стыдиться. Потеря рассудка из-за лисицы с тануки или из-за вина — вещи разные. Но только если человек злоупотребляет вином, то болезни его души вылезут наружу. Люди мягкие и бесхитростные склонны к тому, чтобы плыть по течению. Когда они пьют вино, Ки и кровь приходят в движение — люди веселятся, смеются и пляшут, а когда забудутся, всё равно смеются во сне и поют. Когда напиваются люди склада неприятного, заносчивого и ядовитого, их Ки и кровь струятся жарче, а яд выплёскивается наружу, злоба и гордыня отражаются на лице, и без всякого на то повода они приходят в ярость, принимают товарищей по застолью за врагов, а уж в самый ужасный час выхватывают мечи и кинжалы, теряют человеческий облик и становятся как волки. В обычное время они выглядят людьми воспитанными и учтивыми, но куда в одночасье девается их воспитанность! Тут-то и видна их пьяная сущность. Потому-то святые мудрецы и буддийские отцы крепко предостерегают против пьянства, но в последние времена и последователи Конфуция, и верующие в Будду сами пристрастились к вину. В нашем мире любителей вина много — монах Ёсида говорил, что тот, кто силён в выпивке, считается молодцом, и даже тот, кто вроде бы сторонился мирских утех, опрокинул драгоценных чарок бесчисленно{298}.

Получается, что в основе бывает трещина, а груз высокого тяжёл. Мир не стоит без пышности и интересного. Если хочешь, чтобы современники прочли твои записки, чтобы они не смотрели на тебя искоса и не скучали, надо написать в начале что-нибудь завлекательное. А уже потом вставить предостережение против вина и плотских утех. Но только читатель всё равно запомнит только начало, а на последующем его ум не задержится, и тогда конец не восполнит начало. Весьма печально, что за истекшие триста лет люди не отказались от дурного.

86

Среди тех слов, что гуляют по свету, редко встретишь истинно соответствующие основам, и большинство из них лишено смысла. Но если споришь один со всеми и держишься до конца, то вызываешь у людей ненависть, и терпеть это весьма тяжко. Если же смириться и оставить всё как есть, ложные мнения доберутся до твоих домашних и их постигнут несчастия. Как избежать таких бед? Если с младых лет настойчиво объяснять истинность смыслов писаний мудрецов, основы бытия Неба и Земли, Инь и Ян, пяти первоначал, солнца и луны, то это скажется даже на изменчивом, как сон и роса, сердце, и будет возможно избежать даже ничтожных заблуждений.

87

Весьма жаль, что прилично выглядящие люди склонны к лечению молитвами и заклинаниями, которые завладели их тёмными сердцами. Есть такое присловье: «Япония — страна богов, жизнь — это лечение», но больно слышать, что мир находится во власти предрассудков. Смысл врачевания состоит в том, чтобы улучшить оборот крови и Ки. Для этой цели первое средство — лекарства. В лечении используют также иголки и прижигания. Кроме того, применяют массаж всего тела. С помощью дыхательных упражнений нагревают тело, с помощью задержки дыхания охлаждают его. Слюной густо намазывают больное место. Всё это — основы искусства врачевания. Нынешние же заклинатели-врачеватели не знают этих способов лечения, доставшихся нам от времени богов.

88

Среди запретов, гуляющих по свету, есть такие, что достались нам от времени богов; есть также немало глупого и предрассудочного. Есть много растений и деревьев, которые опасаются сажать около дома{299}. Так, в нынешнее время утверждают, что в саду не следует сажать пузырник{300}. Говорят, что он непременно принесёт несчастье. Но в старых книгах ничего про это не говорится. Трудно понять, почему тогда в домах, где сажают пузырник, никаких несчастий не случается, а там, где его не выращивают, таких бед полным-полно. В божественных книгах пузырник называют «кагати». Глаза змея, которого убил Сусаноо, там уподобляются пузырнику{301}. Если бы змей любил пузырник, тогда было бы понятно, почему не следует сажать пузырник в саду. Но там ведь про это ничего не говорится.

Есть люди, которые не сажают возле дома гранат. Гранат соотносится с огнём, а люди боятся пожара. Поэтому-то гранат и не сажают возле дома. Во время освящения нового дома ветви граната не используются для «стоящих цветов»{302}, а его плодами не угощают гостей. Люди опасаются, что гранат может стать причиной пожара по следующей причине. Говорят, что если во время произнесения молитвы служителем бога Тэмман{303} людям не понравятся слова его духа и они станут гневаться, рвать и кусать гранаты возле святилища и выплёвывать косточки возле дверей, тогда случится пожар. Почитатели бога Тэмман никогда не едят гранатов. Но дух светлого божества не станет насылать пожар с помощью ничтожного граната. Божество выплёвывает огонь, когда гневается, а какие-нибудь каштаны или хурма здесь ни при чём. Временами людей тошнит от вина или риса, но почитатели бога Тэмман отнюдь не полагают, что это может вызвать пожар — тогда бы им следовало отказаться и от вина, и от риса. А вот гранат полезен, к счастью, для [здоровья] людей последних времён.

Я же по этому поводу думаю так. Гранат расцветает в месяце, который находится под знаками младшего брата земли и быка{304}, его цветы ярко-красные, такие же, как огонь. Сочетание младшего брата земли и быка тоже обозначает «огонь». Плоды граната тоже ярко-красные. Те деревья, которые цветут красными цветами, обычно дают белые или чёрные плоды. Красным же плодам обычно предшествуют белые цветы. Красные цветы и красные плоды — большая редкость. Только гранат таков. Новая листва третьей луны так же прекрасна, как и кленовые листья осенью. И гранат, и клён получают свою Ки-энергию от огня. Многие деревья не любят каменистую почву, а гранат её любит. Поскольку в камне присутствует Ки металла, то огонь, соединяясь с металлом, образует сильное Ки. Вот почему не сажают гранат возле дома{305}. А Сугавара-божество здесь ни при чём.

У горной сакуры есть плоды, но у махровой сакуры их нет. Получается как в пословице: «Дом богатый, а детей нет». Богатые, но бездетные семьи не должны сажать у себя махровую сакуру. Поскольку бездетность — несчастье великое, сакуру не сажают вне пределов храмов. Цветы есть, а плодов нет — это всё равно что человек начитанный, но лишённый внутренних основ. Горько, когда примечаешь в благородном муже нечто постыдное.

89

Из-за того что Ки — энергия земли и воды сильна, бегающие по земле звери ночью не спят, а двигаются. Из-за того что сильна Ки — энергия деревьев и огня, летающие по небу крылатые птицы днём летают, а ночью спят{306}. Таков закон. Но кукушка бодрствует ночью, а днём прячется. Кукушка может куковать и днём, но днём она прячется в тени деревьев, в густой траве — вечером же летает и кукует. Кукушка выбивается из ряда, а потому её считают вестницей несчастий. Китайцам не нравится её голос. Что до людей нашей страны, то они, как высокие, так и низкие, радуются кукушке. Отчего так? Не слишком жаловать камышовку-угуису, которая поёт долго, и очаровываться голосом кукушки, сулящей беду? Сэй-сёнагон пишет, что камышовка молчит по ночам, но днём поёт с весны до осени, а это утомительно. Что до кукушки, то Сэй-сёнагон хвалит её, поскольку она поёт только летними вечерами — людям не дано слышать её долго, вот её голос людям в охотку. Так что кукушка приносит радость{307}. Я же думаю, что кукушка соответствует Инь — она слаба и ленива. Она не растит своих детей, откладывает яйца в гнезде камышовки, чтобы та выкармливала её птенцов. В этом отношении и она, и камышовка выбиваются из ряда, и это пугает. Вот и говорят про кукушку государя Шу — это неспроста{308}. Голос кукушки навевает печаль.

90

В Небе и Земле нет дурного, дурное — в человеке. Сокрушительное движение небесного Ки — землетрясения, наводнения, тайфуны — приводит к подавлению излишнего и возвращает тьму вещей в равновесие. Гроза приводит в движение тьму вещей, а избыточный Ян и землетрясение дают выход избыточности внутриземного Янного Ки; наводнение увлажняет сухость тьмы вещей и очищает загрязнённое Ки. Тайфун подавляет избыточный жар и уничтожает застойное Ки. Все это — обычные небесные дела со времён начала Неба и Земли. Они являются в качестве дурных знамений, когда человек вредит своему окружению и уродует его. Пять первоначальных элементов побеждают друг друга, и такая победа даёт рождение жизни. Жизнь сменяется уничтожением — уничтожение сменяется жизнью. В глазах человека рождение — это хорошо, а уничтожение — это плохо. Но в вечном существовании Неба, Земли и всего сущего нет ни хорошего, ни плохого.

91

В «Цзо чжуань» говорится: «Несчастье и счастье не приходят сами, человек сам приглашает их». И ещё говорится: «Можно избежать несчастий, посылаемых Небом, но нельзя избежать несчастий, которые творишь сам»{309}. Все должны навсегда затвердить это наставление мудрецов древности: можно избежать несчастий, посылаемых Небом.

Недавно вспомнилась мне старая песня, вот она: «Даже осенний мелкий дождичек не в силах окрасить вечнозелёные иглы в роще деревьев маки, что в Ямасиро»{310}.

Нельзя избежать несчастий, которые творишь сам.

«Опали последние кленовые листья. Вечерний мелкий дождь в горах. Промок олень, кричит-зовёт подругу»{311}. А в «Оде сове» Цзя И говорится: «Несчастье находится рядом со счастьем, // Счастье лежит там, где несчастье. // Грусть и радость собираются у одних ворот. // Счастье и несчастье находятся в одном месте»{312}. И ещё сказано: «Счастье и несчастье — нити одного клубка. // Судьбу узнать невозможно, // Кто знает, как закончится дело?»{313} В этих стихах заключён глубокий смысл.

92

Согласно «Шу цзин», в день повторного жертвоприношения Гао-цзун сказал: «Небо смотрит за находящимися внизу людьми и устанавливает образцы. Небо дарует человеку длинные или короткие годы; если человек плох, Небо прерывает его годы»{314}. Каждый должен повторять эти слова и запомнить, что его долгожительство и судьба зависят от самовоспитания.

93

В «Чуских строфах» говорится: добро не приходит извне, имя не должно использовать понапрасну. Если не отдать, как можно получить воздаяние? Если нет плодов, как можно получить урожай? Эти слова — помощь в тысяче затруднений в людских делах.

94

В разделе «Малые оды» из «Книги песен» говорится: «Благородный муж не роняет с лёгкостью слов. И у стен есть уши»{315}. От этого высказывания произошло и японское присловье «и у стен есть уши». Не только благородный муж, но и человек маленький не должны относиться к своим словам легкомысленно. Во времена прежние и нынешние есть немало примеров тому, что одно слово губило человека.

95

В «Домашних речах»{316} Лао-цзы говорит: «Для того, кто говорит, своя речь журчит, для того, кто слушает, она несётся потоком. Знающий должен помнить про обоих».

Спорщики, проповедники, последователи Конфуция и Будды соревнуются в красноречии и убедительности, но нравственность не терпит соперничества — для нравственности нужно сердце. А иначе это будут торговцы на рынке, что бранятся и бьются за прибыль.

96

Там же приводятся слова Конфуция: «Музыка без звука, церемонии без тела, похороны без траурных одежд. Это называется “три отсутствия”».

Есть люди, которые сомневаются, действительно ли эти слова принадлежат Конфуцию. Но ведь эти слова учат тому, что церемонии — это форма, она необходима для людей. Если же посчитать, что церемониальность — это лишь внутреннее, тогда отбросишь форму, а это нехорошо.

97

В «Подробностях церемоний»{317} говорится: когда церемонии в беспорядке, это не радует человеческое сердце; не следует бросаться словами, желания не должны исполняться до конца, радости не должны быть безграничными. Кроме того, сказано: благородный муж не вычерпывает радость у людей. Это постыдно. Кроме того, сказано: церемониальность это не забывать про основу. Благодарный человек — весьма редок.

98

В «Записях о музыке»{318} сказано: «Если не полировать драгоценный камень, сосуда не сделать. Если не учиться, Пути не познать». Кроме того, сказано: если есть праздничная еда, а ты её не попробуешь, не узнаешь вкуса. Если есть Путь, а ты не станешь учиться, то не познаешь, что есть добро. Тот, кто хочет научиться, должен это запомнить.

99

Баньгу{319} сказал: «Если учиться в месте тихоспокойном, то не увидишь места с дурной славой. И тогда многое сокроется от тебя».

Учёный муж всегда страдает от этого. А что уж говорить о человеке, только приступившём к учению! У него не хватает знаний, но и сокрыто от него мало. Что до человека знающего, то и сокрыто от него много.

100

В этой же книге говорится: «Учиться в одиночку, не иметь друзей, пребывать в полном затворничестве означает, что ты мало услышишь»{320}. Если у приступающего к учению дурное сердце, беды не миновать. Под «друзьями» имеются в виду люди полезные и добросердечные. «Мало слышать» означает, что такие познания отсутствуют в нынешних науках. Настоящее глубокое знание предполагает владение шестью умениями{321} и верность пяти связям. Что до человека, который не имеет добрых друзей и не вступает с ними в отношения взаимопомощи в добрых делах, а лишь пребывает в покое и удовлетворяется тем, что ему видно в затворничестве, то ничтожно его знание доброго Пути. «Полное затворничество» — это не только недостаточное знание словесности, но и извращённость, и низость помыслов.

101

Согласно «Историческим запискам», Фань Куай сказал: «Великие дела — это когда не обращают внимания на мелочи; великая церемониальность — это когда не говорят о мелких упущениях»{322}. Когда учёный муж нерадив в делах, он непременно приведёт эти слова в своё оправдание. Но какие великие дела и великие церемонии у нынешних учёных мужей? Под великими делами и великими церемониями Фань Куай имел в виду следующее: если хочешь владеть Поднебесной, то следует помочь Гао-цзу, и тогда династия Хань процветёт. Что до нынешних великих дел и великих церемоний, то они просто смешны.

102

Там же приводятся слова Сянь Юя: «Если разбогатеть, возвыситься и не навестить родную деревню — никто про тебя не узнает, как не узнают тебя в узорчатом платье, в котором ты отправился гулять ночью»{323}. Это поучительное высказывание. В нём можно усмотреть два урока. Когда разбогатеет и возвысится истинно благородный муж, он навещает родную деревню, чтобы поддержать родственников, отблагодарить односельчан за оказанную ему доброту, приголубить сирот и одиноких. Это одно. Если же он возвращается домой с желанием покрасоваться и обличить невоспитанность, гордыню и лень местных жителей, тогда это человек ничтожный. Этому же учит нас и пример Чжу Майчэня{324}. Примеры Сянь Юя и Чжу Майчэня поучительны.

103

В этом же сочинении, в «Основных записях династии Цинь», сказано: память о прошлом — учитель в будущем{325}. В жизнеописании Цзя И из «Записей династии Хань» говорится о том же: если перевернулась первая повозка, то это послужит предостережением для второй. Когда учёные мужи рассуждают об истории, они должны помнить и про это высказывание, и про «Вёсны и осени» Конфуция.

104

Дун Чжуншу{326} сказал: «Устанавливая справедливость, не ищи выгоды. Проясняя Путь, не рассчитывай на награды». В этом высказывании явлен истинно учёный дух Чжуншу, его светоч. Эти слова очень полезны для учёного мужа. Превосходно! Слова князя Цин Сянь-гуна{327} имеют тот же смысл: «Творя добрые дела, не спрашивай о будущем воздаянии». Добрые дела — это основа небесных установлений.

105

В толковании «Вэньянь чжуань» 文言伝 к гексаграмме Цянь 乾{328} «Книги перемен» сказано: «Один голос — такой же отклик. Определённое Ки выискивает нечто похожее. Вода бежит в мокрое место, огонь поджигает сухое, облака следуют за драконом, ветер следует за рыком тигра, когда появляется мудрец, он всматривается в тьму вещей». Здесь сказано о том, что каждой из тьмы вещей соответствует своё Ки. Дурному человеку соответствует дурное Ки, человеку добродетельному соответствует доброе Ки. В ответ на глубокую добродетельность появляются сулящие счастье звёзды и облака, в ответ на ужасные дела поднимается страшный ветер, идут проливные дожди. Нет сомнений, что человек сам вызывает счастье и беды.

106

Там же, в толковании «Вэньянь чжуань» к гексаграмме Кунь 坤{329}, сказано: «В доме, где копится добродетельность, непременно будет счастье; в доме, где добродетельность не копится, непременно случится несчастье». В ответ на добро и зло являются счастья и несчастья, и эти свидетельства — вызывающий трепет мудрый урок. Верящие в Будду верят в карму, но это другое дело. Нельзя допускать опрометчивости и верхоглядства.

107

Там же сказано: «Благородный муж выправляет внутреннее почтительностью, справедливостью он выправляет внешнее. Когда почтительность сопутствует справедливости, добродетельность не сиротствует». Приступившие к учению не должны путать «внутреннее» и «внешнее» — они должны внимать знаменитым конфуцианцам. Если не разделять «внутреннее» и «внешнее», тогда не останется ничего другого, кроме рассуждений Гао-цзы{330}.

108

Там же, в толковании к гексаграмме Цянь 謙{331}, сказано: «Путь Неба — убывание полноты и увеличение смирения; путь Земли — изменение полноты и излияние смирения. Духи и боги наносят ущерб полноте и обогащают смирение». Следует трепетать перед этим предостережением мудрецов. И в главе «Советы великого Юя» из «Шу цзин» тоже сказано: «Полнота вызывает ущерб, скромность получает прибавление — так свершается Путь Неба»{332}. В толковании к гексаграмме Фын 豊{333} сказано: «Солнце к полдню восходит, а потом заходит, луна становится полной, а потом идёт на ущерб; в Небе и на Земле прибавляется и убавляется, они дают время, а потом лишают его. Не так ли и между людьми? Не так ли и с духами и богами?» Так что и духи с богами не могут избежать небесно-земного прибывания и опустошения. А что уж там говорить о людях! В возвышении дракона уже заключено будущее разочарование. Вся тьма вещей такова.

109

В толковании к 63-й гексаграмме{334} сказано: «Нагрузишь поклажу и сядешь в телегу — наживёшь врагов; хоть невиновен — а пожалеешь». Все дела в этом мире непременно вызывают положительный или отрицательный отклик. Если дела соответствуют времени, месту и твоему чину, то всё будет хорошо. Если же не соответствуют, то тогда, если даже захочешь защититься от последствий, чтобы они не продлились долго, всё равно тебя постигнет неудача и ты погибнешь. И примеров тому очень много. Бедняк подражает богачу, человек подлый подражает человеку знатному, то есть лезет не в свою телегу. Это всё равно что рабу забираться в экипаж. Разбойник видит сокровища и замышляет убийство и грабеж. Он не задумывается о возмездии, но, если даже в нём и есть остатки совести, наказания ему не избежать.

110

Чэн-цзы{335} говорит о «трёх несчастиях». Приобщаться к высокой науке с младых лет. Это первое. Благодаря стараниям отца и старшего брата получить должность. Это второе. Благодаря таланту быть искусным в сочинительстве. Это третье. Это очень ценное наставление. Нынешние учёные мужи поклоняются Чжу-си и Чэн-цзы, но забывают про их слова; обучая детей, они идут против их заветов: когда малолетние ученики только приступили к учению, они понуждают их заниматься исключительно стихами и высокой словесностью. Зачем они так поступают? Для того чтобы приохотить к учению всего-то и нужно: вразумить, что учение позволит занять положение и стать лучше других.

111

Среди конфуцианцев есть разные люди: гнилые, мелкотравчатые, извращённые, бродячие, продажные, тупые, недалёкие, властолюбивые, бездельные, обезьянничающие, истинные. Об этом в «Чжиянь» 質言 говорит Фэн Чжэньбай{336}. Кроме этого, есть ещё и другие конфуцианцы: великие, изящные, простонародные, безумные, конфуцианцы-разбойники.

112

Среди лекарей тоже есть разные. Отшельник Чжуан{337} говорит об этом в «Сюань ци цзю чжэн лунь»{338}: учёные лекари, просвещённые лекари, достойные лекари, сокрывшиеся лекари, мирские лекари, лекари-монахи, знаменитые лекари, обычные лекари, модные лекари, женские лекари, хитрые лекари, развратные лекари, кожные лекари. Кроме того, бывают лекари «ябуи» 藪医 — «деревенские лекари». Это, наверное, ошибочное обозначение «японских лекарей». Наверное, нужно писать «ябуи» знаками 野巫医. Эти лекари лечат с помощью гаданий и заклинаний.

113

Почтенный Сы Мавэнь{339} говорит о «шести раскаяниях». Разорившись, раскаиваться в том, что был расточителен в богатстве. Раскаиваться в том, что напился пьян и говорил безумные речи. Уйдя на покой, раскаиваться в том, что был несправедлив, занимая должность. Заболев, раскаиваться в том, что, будучи здоровым, не лечился. Состарившись, раскаиваться в том, что не учился в детстве. Раскаиваться в том, что слушал и ничего не усвоил. Эти заповеди следует написать на стене в своём доме и каждодневно повторять их.

114

Согласно «Лэйцзин шэшэн»{340}, «Человек, который умягчается, получая от Неба, радуется небесному времени; человек, который получает от людей, радуется людским обыкновениям». Слова, полезные для воспитания человека.

115

В «Хуайнань цзы» говорится: «Человек, превзошедший богов, украшен истинными словами; человек без нравственности совершает ложные поступки». И ещё сказано: «Человек без слов равен богу; человек со словами — ранит других. Мысль не ложится; остановившись, она претворяет мысль в дело»{341}. Это тоже важная мысль.

116

В «Сувэнь»{342} говорится: «Человек, который часто говорит о начале, в конце концов непременно обретёт встречу; человек, который часто говорит о встрече, непременно узнает, как она далека». Это сказано о людях, которые толкуют о Пути.

117

Согласно «Историческим запискам», в разделе преданий о доме Конфуция Лао-цзы говорит: «Кто имеет ясный ум, глубоко проникает [в суть явлений] и находится на закате жизни, тот любит общаться с людьми. Кто много знает, широко образован и красноречив, тот навлекает на себя опасности, так как пробуждает недобрые чувства людей. Будучи сыном своих родителей, нельзя думать только о себе, будучи подданным людей, нельзя принадлежать только себе»{343}. Так Лао-цзы наставлял Конфуция. Так почему же ученики Конфуция не говорят об этом? И почему этого нет в «Шестикнижии»? Неужели не понравилось?

118

Чжан в «Чжэнмэн»{344} говорит: тот, кто смотрит на вещи своими глазами, возвеличивает себя. Тот, кто делает вещи своими с помощью Пути, возвеличивает Путь. Вот почему великий Путь благородного мужа действительно велик. Тот, кто возвеличивает себя, не избежит безумства. К чему склоняются нынешние учёные мужи, которые придерживаются учений Конфуция или Будды?

119

В «Хуан цзи цзин ши шу»{345} говорится: людские божества — это божества Неба и Земли; если обманываешь людей, обманываешь Небо и Землю, а это нехорошо.

В главе «Действенность ритуала»{346} из «Книги ритуалов» говорится: «Человек — это сердце Неба и Земли»{347}. Это высказывание похоже на предыдущее. Но, похоже, «Книга ритуалов» делает основной упор на человеколюбии.

120

В главе «Великая клятва» из «Шу цзин» говорится: «Небо и Земля отец и мать тьмы вещей, человек — душа тьмы вещей»{348}. Это высказывание имеет тот же смысл, что и предыдущие.

121

В разделе «Дан» 蕩 из «Книги песен» говорится: «То, чего в начале было много, в конце становится мало»{349}. Действительно, дела в мире обстоят именно так.

122

Там же, в разделе «Чжаньан», говорится: «Мудрый муж строит замок — мудрая женщина разрушает замок. У женщины длинный язык — он ведёт к беспорядку»{350}. Это свидетельствует о женской сообразительности. Поэтому женщину называют «разрушительницей замков». Так называют всех женщин, а не только гулящих. Но нынешним гулящим женщинам невдомёк слова древних. В «Клятве при Му» содержится предостережение о болтливости женщин, которые уподобляются кукарекающей курице{351}.

123

В главе «Многие края» из «Шу цзин» сказано: «Даже мудрец, лишённый памяти, лишается ума; если же умалишённый обретёт память, то станет мудрецом»{352}. Учишься и не думаешь — останешься тёмен, думаешь и не учишься — подвергнешь себя опасности.

124

Там же, в главе «Чжоуские чины», говорится: «Будешь творить добрые дела с покойным сердцем — и дни твои станут спокойны, будешь лгать и утомлять сердце — дни твои станут плохи»{353}. Это — добрый завет, который следует непременно выполнять.

125

Там же, в главе «Клятва в Цинь», говорится: «Нетрудно упрекать людей, но трудно сделать так, чтобы упрёки смыло — словно проточной водой»{354}. И ещё сказано: «Отважные видом мужи стреляют в цель без промаха, правят конями без ошибки, но я их всё равно не люблю»{355}. Первое высказывание предостерегает против гордости своей мудростью, второе предупреждает против гордости своим мужским умением. Выражение «смывать упрёки проточной водой» означает, что достойный муж прислушивается к упрёкам, избавляется от недостатков, и быстрый ручей уносит их навсегда — так что в душе эти грехи не копятся. Это муж достойный. Что до отважного видом мужа, то настоящего достоинства в нём нет.

126

В «Сувэнь» говорится: тот, кто часто говорит о Небе, непременно поладит с людьми; тот, кто часто говорит о древности, непременно узрит настоящее. В этом высказывании заключён глубокий смысл.

127

Человек и Небо — не одно и то же. Превращения Неба и Земли основаны на Ки, а закон-Ри 理 заключён внутри Ки. Что до человека, то для него закон является главным, а Ки определяет его судьбу. Пространство между Небом и Землёй заполнено одним Ки. Вне Ки не существует небесных благодеяний{356}. Неверно полагать, что есть два Ки. Все душевные движения в человеке — это Ки, и в нём заключён главенствующий и непротиворечивый по отношению к Ки закон. Поэтому в человеке с необходимостью присутствуют и закон-Ри, и Ки. Неверно полагать, что это одно. Это потому, что у Неба с Землёй нет сердца, а у человека есть желания. Это урок великого конфуцианского учёного.

128

В «Вэнь-сюань» говорится: «По бахче не ходят в обуви, под сливой не поправляют шапку»{357}. Для учёного мужа эти слова полезны в любом деле. И ещё там сказано: «Если дерево выше других, ветер непременно сломает его; если человек возносится, непременно заслужит хулу»{358}. Учёный муж обязан помнить эти слова.

129

Уже забыто, кто сказал про «четыре непротивления». Это непротивление судьбе, непротивление закону, непротивление силе, непротивление закону-Ри.

130

Есть четыре краткости. Это краткость весенних холодов, краткость осенней жары, краткость стариковского здоровья, краткость господской ласки. Все эти краткости переменчивы и длятся недолго. Это тоже урок для людей.

131

Есть четыре трудности. Трудно стать знатным и обойтись при этом без бед. Трудно разбогатеть, если ложиться спать рано. Трудно обзавестись экипажем, если прогуливаться неспешно. Трудно получить мясо, если опаздывать к трапезе. Эти слова — поучение для бедняка, но и человек богатый должен отнестись к ним со вниманием.

132

Есть четыре правила-обещания для односельчан{359}. В добродетельности друг друга поощрять, ошибки и недостатки друг у друга выправлять, почтительные обычаи друг у друга перенимать, в бедах и горестях друг друга утешать{360}. А вот есть ещё четыре отдохновения. О них говорил человек, прозывавшийся Сысю Цзюйши: «Перевести дух после того, как отведаешь жидкого чая и пресной пищи; перевести дух после того, как починил разорванное, оборонился от холода и согрелся; перевести дух после того, как мимо прошла некрасивая женщина{361}; перевести дух после того, как состарился, потерял жадность к вещам и женщинам». Выполнение этих наставлений успокаивает душу.

«Три плоскости и две выпуклости» — так называют некрасивую жену. Её плоские лоб и щёки делают лицо некрасивым. Две выпуклости — это выпирающие вперёд живот и грудь. Так говорят о женщинах непригожих. Пусть жена хлопочет об одежде и пище, пусть помогает оборониться от голода и холода, всё равно она бывает некрасивой. Безобразная женщина не вызывает плотских желаний ни у тебя, ни у других людей; она всегда холодна, у неё нет никаких хотений; в старости она спокойна и радостна — уж такой ей достался особенный нрав.

133

Посмотришь на того, кого кличут мужем высоконравственным, — а он почитает за особую доблесть бесстыдно обнажать свои нечистые места{362}. Говорят, что человеку обычному без постыдного никак не обойтись, — ведь он ещё не избавился от желаний. В Китае такого обыкновения нет, а вот, согласно японским обычаям и правилам почтительности, все люди — как высокие, так и низкие — не должны прилюдно обнажать свои тайные места. Это желание естественное. И у святых мудрецов, и у будд, и у людей обычных, у знатных и попрошаек телесные нечистоты очень грязны. Так что их сокрытие, нежелание выставлять напоказ и оскверняться ими — чувство естественное. Так что пусть люди и поступают в соответствии с этим чувством и скрывают свои тайные места. Тот же, кто идёт против этого чувства, предъявляя людям свои нечистоты и оскверняя их взгляд, тот человек крив — он идёт против справедливости и благовоспитанности. Хороший сын не позволяет, чтобы люди видели родительские слюну и сопли. Это — чувство естественное. А что уж там говорить о местах тайных! В глазу человека заключено божественное, глаз — наиглавнейший телесный орган. Он не должен касаться низкого и грязного. Желать увидеть в человеке грязное — осквернять божественное в своём теле. Намеренно показывать свои нечистоты — осквернять людей. Это ужасное нарушение благовоспитанности. Когда, отправившись на поклонение в святилище, увидишь в первый раз по дороге что-нибудь грязное, можно не возвращаться, но если оглянешься и посмотришь во второй раз, тогда ты уже осквернён, и появляться перед божеством теперь нельзя. Это правило следует соблюдать при почитании богов. И в буддийском законе такое правило есть. В главе «Спокойные и радостные деяния» «Лотосовой сутры» говорится о том, что, когда монах проповедует учение женщинам, ему нельзя показывать им свою грудь, обнажать тело{363}. А что уж там говорить о местах тайных и грязных! Следует помнить, что обнажение нечистого идёт против правил конфуцианства, буддизма и синто.

Свиток второй

134

Япония — страна маленькая и Инная. Как может быть там большой созидающая и порождающая энергия-Ки? Во времена 34-й государыни Суйко{364} в стране насчитывалось 4 961 000 человек{365}. Ко временам 45-го государя Сёму население возросло до 8 631 000 человек. Правления двух государей разделяют 130 лет — за это время население увеличилось на 3 660 000 человек. Что до населения китайской земли, то при династии Ранняя Хань оно составляло 59 594 970 человек{366}. Когда миновали эпохи Поздней Хань, Троецарствия, Цзинь, Южной и Северной династий, при династии Суй население составило 46 019 956 человек. После того как миновали эпохи Тан, Сун, Юань и Мин, при нынешней династии Цин население составило приблизительно 62 миллиона человек. В промежуток, разделяющий династии Хань и Суй, население сократилось из-за многих неблагоприятных обстоятельств. За 1100 лет, разделяющих династии Суй и Цин, прибавка населения составила 15 980 000 человек. Население нынешней Японии составляет приблизительно 20 миллионов. По времени династия Суй соответствует правлению Суйко. В то время население Японии не достигало пяти миллионов человек, и прирост на 20 миллионов человек — намного больше, чем в Китае. Японская земля меньше китайской больше, чем в 10 раз, а население Китая больше населения Японии меньше, чем в три раза: население нынешнего Цинского Китая составляет 62 миллиона человек, а население Японии — 24 миллиона.

135

Следует усвоить, что покой — это хозяин{367}, он порождает в человеке крайности. Есть два вида покоя. Это покой движения и покой пребывания. Покой неотделим от движения. Движение Неба и порождающая работа Земли наполнены движением, которое никогда не прекращается. Движение заставляет Небо двигаться вперёд, покой заставляет Небо отступать. Продвижение вперёд и отступление — это движение. Если нет движения, то не будет и отступления. Ян — это движение, Инь — это тоже движение. В движении есть продвижение и отступление, в нём есть быстрота и медленность. Это и есть покой движения. Покой пребывания отделён от покоя движения. Небо и Земля, тьма вещей неуничтожимы и не имеют конца, здесь нет места для покоя пребывания. Инь и Ян, движение и покой, смерть и жизнь, день и ночь связаны с прибавлением и убыванием великого Км, которое находится во власти закона-Ри. Ри никогда не покидает великое Ки. Если бы Ри отделилось от Ки, то это Ри не было бы истинным. Неизвестно, как можно было бы назвать его.

136

Досточтимость страны не меряется роскошью. Там, где нет голодных и холодных, там, где нет попрошаек, — вот это и есть страна высшего порядка. В стране роскоши много сокровищ, но мало еды. В стране скромной мало сокровищ и денег, но еды достаточно. Еда — главное для народа, народ — главное для страны. Когда основа прочна, страна пребывает в спокойствии.

137

В «Хуайнань цзы» говорится, что в холодных странах много долгожителей, а в жарких странах люди живут недолго{368}. Но если подумать хорошенько над этим общим утверждением, окажется, что не всё так просто. Южная страна Моголов в Индии — жаркая, а люди там живут долго, столетний старец там — не редкость. Люди там скромны, ведут себя тихо, не шумят. Курицу они кушают, а вот свинина там запрещена. Полагаю, что продолжительность жизни зависит не от жара и холода, а от умеренности в пище. Пышные обыкновения сопровождаются неумеренным винопитием и мясными блюдами — вот в чём причина ранних смертей. Но в холодных странах вино и мясо особенного вреда не приносят. Ранняя смерть многих людей в тёплых странах происходит от вина и мяса, потребляемых в жаркой влажности. Изысканное вино, говядина и баранина, свинина и оленина 一 все эти яства при большой влажности и жаре, соединяясь с жаркой Ки-энергией земли, приводят к болезням. Красноволосые варвары-голландцы{369} рождаются в северной холодной стране, но, проживая в жаркой стране Джакарте, никто из них не доживает до пятидесяти лет, поскольку они продолжают там пить вино и есть мясо точно так же, как если бы они пребывали в холодной стране. Многие из них преждевременно умирают в возрасте тридцати-сорока лет. Но ведь в своей стране они живут долго! Короткая жизнь людей на Рюкю и Тайване объясняется тем, что обитатели этих жарких стран пьют вино и едят мясо. Сравните это с долгожительством в стране Моголов!

Говорят, что в японских святилищах в глубокой древности употребление мяса не было запрещено. В старых книгах сообщается, что Сын Неба в первый день нового года употреблял. мясо кабана во время церемонии «укрепления зубов»{370}. Начиная же со средних веков{371} к столу Сына Неба перестали подавать кабанятину, оленину и другое мясо. В святилищах Исэ и Кумано{372} поедание четвероногих запрещено. Говорят, что если по ошибке съешь мяса, тут же и заболеешь. Но вот в святилище Сува, что в Синано{373}, четвероногих кушать не запрещается. Те жрецы, которые прислуживают там божествам, тоже едят мясо, и ни о каких проклятиях что-то не слышно.

Полагаю, что светлые боги во времена глубокой древности позаботились о долгожительстве и здоровье народа и, желая избавить его от болезней и преждевременных смертей определили, с учётом местного жара и холода, что следует кушать, а что нет. В этом и состоял их божественный промысел. Поэтому-то, в зависимости от особенностей земель и близости к солнцу, земля Японии делится на провинции района Нанкайдо{374}, земли с жарким солнцем и холодным морем, земли жаркие с жарко-влажными испарениями. Не вызывает сомнения, что поедание мяса кабанов и оленей в жаре и влажности, соединённое с испарениями земли, производит дурное влияние, вызывает болезни и раннюю смерть. Уезд Сува земли Синсю — самое холодное место в Японии. Озёра там замерзают, по льду ходят люди и лошади. Испарения земли — холодные и сухие. Поэтому боги позволили людям напитывать там тело теплом мясной пищи. Но если даже земля и холодная, а рядом раскинулось море, в котором накопилось много влажного тепла, то там следует избегать мяса. Это мудрая мудрость, пожалованная богами этой страны в последние времена.

138

В китайском конфуцианстве и в Пути японских богов есть сходства, есть и отличия. В божественном народе нет такого учёного мужа, который бы не говорил про это. Если говорить про отличия, то это человеколюбие и мудрость против долга и мужества. Эти качества — не просто свойства данного человека, это качества самой страны.

При династии Сун главным министром служил Хань Взй{375}. Он был очень мудрым человеком, сочетавшим в себе приверженность наукам и добродетельность. Однажды его назначили надзирать за областью Сян, и вот настало время для поклонения Конфуцию. Он заночевал в святилище, чтобы подготовиться к церемонии почитания Конфуция. Ночью туда прокрался вор. Он поднял полог над ложем Хань Вэя, выхватил кинжал и сказал: «Мне не на что жить, потому и пришёл». Хань Вэй оставался невозмутим. Он произнёс: «Здешняя утварь стоит сто монет. Я отдаю тебе все». Вор отвечал: «Мне этого мало. Хочу заполучить твою голову и отдать её людям с Запада». Хань Вэй не изменился в лице и, как ни в чём не бывало, подставил шею. Вор расчувствовался, распростёрся перед ним и сказал, что Хань Вэй — самый достойный и благородный муж во всей Поднебесной. Он выбросил кинжал, склонился перед Хань Вэем и, испытывая его благородство, взял обещание не рассказывать о случившемся людям. Забрав утварь, он скрылся. Хань Вэй же возместил ущерб, нанесённый святилищу, и молчал о случившемся. Прошло какое-то время, и вора схватили за другое преступление. Приговорённый к смертной казни, он, жалея о том, что люди не знают про добродетельность Хань Вэя, сам рассказал о случившемся. То есть Хань Вэй преподносится как несравненно добродетельный и благородный муж{376}.

Если бы такое случилось в Японии, и Хань Вэй повёл бы себя так же мягко и податливо, как он себя повёл, то женщины и девушки, монахи и послушники сочли бы его за человека выдержанного и удивительного. Что до самураев, то 一 вне зависимости от своего положения — каждый из них непременно обругал бы его за трусость и заключил, что Хань Вэй не достоин своей должности. Если бы горожанин или простолюдин обмолвился, что такие дела следует решать добросердечно и полюбовно, он заслужил бы только насмешку. Если воров расплодится много, жить станет невозможно. Подставлять шею разбойнику — трусость. На сей раз разбойник умилился достоинствам Хань Вэя, но ведь могло быть и иначе. Прискорбно, что подчинённых Хань Вэя не было с ним, и они не узнали про проступок своего начальника. В Японии посчитали бы Хань Вэя ужасным преступником. Он послушался требований разбойника хранить молчание и держал при себе тайну многие годы. Разве он сделал это не из-за страха нажить себе смертельного врага? Не таков Путь богов в Японии.

Если считать высокоблагородным мужем того, кто в минуту смерти не ведает слабости, спокоен и не меняется в лице, то в нашей Поднебесной в недавние времена именно таков принявший буддийские обеты мужественный воин Ота Докан Мотисукэ{377}. Он был оклеветан, а потом убит по приказу его господина Огигаяцу. Когда убийца приблизился к нему, Докан, сохраняя спокойствие, поправил веер и возгласил стихотворение: «Если бы не знал, что уже мёртв, я бы оплакал свою жизнь». После этого подставил шею убийце.

Докан был знаменит стихами, в свой последний час он повёл себя бесподобно, а его песня служит для нынешних людей поучением. Говорят, что Докан — это нынешний Хань Вэй, но только невозможно представить, чтобы Докан подставил голову вору. В этом отношении китайские и японские представления о человеколюбии и мужестве благородного мужа не совпадают. Это касается не только человеколюбия и мужества: всё, что пришло из Китая, преображается в этой стране само собой в соответствии с её естеством. Заимствованное не может оставаться таким, каким оно было, поскольку не отвечает природному естеству здешней воды и земли. Поэтому и китайские мудрые книги должны изучаться с учётом природного сердца зтой страны. То же самое верно и в отношении церемоний, утвари, письма. В своей стране следует уважать образцы своей страны. Навеянная божествами скромность и прямота 一 вот в состоит дух нашей страны, которому не научиться у других стран.

139

В собрании «Уцзацзу»{378} сообщается о конфуцианских и буддийских книгах в стране Ямато. Там говорится, что все китайские книги очень ценятся в Японии. Исключение составляет лишь Мэн-цзы. Удивительно, что, когда кто-нибудь из китайцев отправлялся в Японию с сочинениями Мэн-цзы, его корабkь непременно тонул.

Кажется, что это какие-то странные сведения — поверить в них трудно. Нет сведений и о том, чтобы Мэн-цзы был в Японии запрещён. Но вот однажды я заглянул в «Хуанмин тунцзи»{379} и прочёл там следующее: Минский император Тай-цзу страшно разгневался на Мэн-цзы за такое его высказывание: «Если правитель смотрит на подданных, как на траву и пыль, тогда и подданные смотрят на правителя, как на своего врага». И тогда он распорядился прекратить почитание усыпальницы Мэн-цзы. Тай-цзу не был злодеем, выражение «враг» 一 очень сильное, но людям из последних времён оно нравится, и если даже правителя нельзя уподобить Цзе и Чжоу{380}, они обращаются к словам Мэн-цзы при малейшей оплошности государя, что возбуждает злобу и ненависть. Вот почему Тай-цзу невзлюбил Мэн-цзы.

Так обстоят дела в Китае. Что до людских чувств в Японии, то здесь нет примеров того, чтобы против правителя устроили мятеж и свергли его — пусть даже благородный муж находится внизу, а правитель, равный Цзе и Чжоу, — наверху. Сердца людей в Японии не могут позволить такого. Иногда и вправду находились люди, которые хотели лишить императора трона, но они жили недолго — небесная кара настигала нх. Поэтому-то трон не занимали люди, которые не принадлежали к потомкам божеств, что отражает природное естество этой страны-династии. Слова Мэн-цзы о том, что можно считать врагом государя, или же его слова о том, что он слышал о казни мужлана Чжоу, но не слышал об убийстве государя{381}1, являются недопустимыми по отношению к Сыну Неба. На этом основании можно предположить, что в древней Японии запрещали изучать сочинения Мэн-цзы. Так что рассказанное в «Уцзацзу» не выдумка, а правда. Прискорбно, однако, что когда настал век самураев, и Сына Неба даже сослали на далёкий остров{382}, тогда для оправдания стали говорить, что учение Мэн-цзы не подлежит запрету.

140

Обычаи китайской стороны таковы, что там привержены церемониям и правильному Пути. В последние времена, для которых свойственно роскошество, там появилось множество людей, которые кичатся церемониями проводят их с излишней пышностью. Когда появляется столько кичливых и пышных церемоний, дел у людей прибавляется, они становятся суетливы и озабочены, а когда пышность достигает предела, случаются мятежи. Когда Минский император Тай-цзу решил очиститься от варварства{383} и свершить долговечные дела, чтобы в этом мире гордились его успехами, он установил законы великой династии Мин, которые должны были стать образцом на все времена. Он желал восстановить человеколюбивую справедливость почтенной древности, но в его церемониях присутствовали излишества, которые сопровождала людская нескромность; пышных церемоний стало много.

Императору Тай-цзу присвоили такое посмертное имя: Высочайший император, Трепещущий перед светом, уважающий волю Неба, высокий в добродетели, добивающийся успеха, управляющий Небом, великий в почитании родителей{384}. Посмертное имя Тай-цзуна было таким: Император, осенённый Небом, расширяющий Путь, высокий и светлый, обширной судьбы, священный воитель, обладающий божественными заслугами, чистым человеколюбием, предельной любовью к родителям и словесности{385}. И после него в течение нескольких правлений все государи принимали такие же посмертные имена. Но в именах Яо и Шуня, Юй и Тана, Взнь и У{386} нет стольких иероглифов. Цинь Шихуанди объединил шесть стран — это была великая заслуга, достойная пяти правителей и пяти государей{387}, и впервые принял титул императора. Однако только из-за одного дурного дела его возненавидели и поносили вплоть до наших последних времён{388}. Хотя последующие Сыны Неба ненавидели справедливые дела Ши Хуанди, они сочли титул императора делом хорошим, не переменили этого обыкновения и, более того, стали ради уважения прибавлять дополнительные иероглифы к титулу императора. Как будто одного «императора» им было мало! Так было и при династии Хань, и при Цзинь, и при Тан, и при Сун. Плохо, что и при династии Мин ничего не изменилось.

141

Книг много, а мудрости мало. Тринадцатикнижие{389}, несколько сот свитков толкований к ним, несколько тысяч свитков толкований мудрецов из ста домов, несколько тысяч свитков исторических сочинений — вместе с толкованиями и примечаниями наберётся несколько десятков тысяч свитков! А если прибавить другие сочинения, то всего и не сосчитать. И все эти книги нужны для того, чтобы воспитывать, держать в порядке дом, управлять страной, поддерживать в Поднебесной спокойствие. Поскольку учёные мужи династий Хань и Тан допускали в толкованиях книг много требующих исправления ошибок, то для установления истины при династии Сун явилось много учёных-конфуцианцев, которые выявляли разночтения в почтенных сочинениях и комментариях, исправляли ошибки в прежних писаниях. Так в условиях мирного правления процвела наука. Но учёные всё равно не смогли устранить всех ошибок, а потом Китай стал собственностью монголов. Минский император Тай-цзу относился к Пути Конфуция с великим почтением, сунские конфуцианские мужи исправляли неисправленное, и за 270 с лишним лет и шестнадцать мирных правлений издание конфуцианских книг стало бесподобным и китайская наука достигла совершенства. Но потом случилось страшное и Поднебесная страна стала собственностью северных варваров{390}. И куда теперь подевались прежняя книжная изобильность и лучшая в мире наука с её благодетельностью? Книг было много, но страна всё больше погружалась в пучину беспорядков.

В древней Японии книг было мало, но законы синтоистских государей были великолепны, страна — богата, народ — прямодушен. Но вот настали последние времена. В книгах не стало недостатка, грамотеев явилось много, но путь синтоистских государей пришёл в упадок{391}, страна возгордилась, люди стали лживы. Очень прискорбно.

142

Закон Будды — это учение, соответствующее водам и землям Индии. Но когда Закон с его сутрами распространился в китайской земле, в самой Индии Закон Будды пришёл в упадок — сутры и шастры были утеряны. Весьма прискорбно, когда Закон твоей страны распространяется в других странах, но приходит в упадок на родине. Известно, что в недавние времена южная Индия была завоёвана и лишилась многих земель{392}. Очень страшно, что из-за этого благодетельность Закона Будды больше не распространяется на Индию. И что теперь делать с 9700 свитками в 2058 томами «Корзины сутр», в которых говорится о том, что можно стать Буддой в этом теле?{393} Можно ли стать буддой в этом теле, когда тебя лишили твоей страны? Очень страшно.

143

В Японии воинская доблесть — это начало, письмена — это конец. Япония — это вечная страна-крепость, первая в мире. Она превосходит другие страны и не знает себе в мире равных по людским чувствам, нравам, словесности и утвари. Хороша она также в искусствах и ремёслах, которые демонстрируют чистоту и простоту. Здесь не любят китайской тяжеловесности и яркости. Это оттого, что здешние воды и земли обладают божественностью. Но в последние времена появилось множество конфуцианских и буддийских сочинений, стало много людей, придерживающихся китайского и индийского учений, иноземное стало господствовать, люди полюбили иностранное и разлюбили родное, свое стали считать грубым, а иноземное — истинным, люди стали радоваться пышности и украшательству, разлюбили неброское, стали пренебрегать обыденным, но восхищаться диковинным и изощрённым. Многие страшатся того, что через сотню лет всё переменится на иноземный лад и дух Ямато исчезнет.

144

Все страны спорят о том, какая из них древнее. Китайцы считают, что это Китай. Татария, Индия и все другие страны четырёх сторон света утверждают, что первыми были они и что их страна — срединная. Спор этот не имеет конца. Небо и Земля — совершенны, движение и покой, начало и конец сосуществуют разом. И разве не естественно, что нечто начинается где-то раньше, а где-то позже? Так же обстоит дело со странами и людьми: происходящее раньше и происходящее позже — разве это не естественный ход дел? Глупо считать, что древняя страна достойна уважения, а молодая — презрения. В любом случае начало начал Неба и Земли — это Инь, Ян и пять первоэлементов, обладатели души появляются позже. Без воды, огня, травы и деревьев не могло бы появиться и одушевлённое. Среди обладателей души сначала появляются насекомые и рыбы, потом — птицы и животные. После птиц и животных — уже человек. Сначала рождаются мелкие травки и деревца, а более совершенные — уже потом. Сначала рождаются птички и зверьки, а потом птицы и звери. Сначала рождаются люди заурядные, а вот мудрецы появляются уже потом. То же происходит с цветами и плoдами. Сначала появляются обладающие формой и цветом цветы, потом созревают пахучие и вкусные плоды. Форма и цвет — это внешнее и низкое, запах и вкус — внутреннее и уважаемое. Раскрытие цветка зависит от внешнего, приобретение цветком запаха происходит позже и зависит от внутреннего. Плод поначалу твёрд, семя в нём созревает позднее. То есть лучшее запаздывает, а худшее родится раньше.

Что до стран, то та, природа которой тяготеет к Ян, раскрывается и обретает облик сначала. Та страна, природа которой тяготеет к Инь, обретает облик позже, а та, в которой Инь и Ян находятся в равновесии, раскрывается и обретает облик посередине, между ранними и поздними странами. Среди тьмы вещей есть обладающие начальным Ки, средним и конечным. Начальное и конечное не обладают срединным Ки, но именно срединное Ки является истинным. Среди всего сущего срединное Ки является наилучшим. А потому раннее появление страны не является предметом для гордости.

145

Приверженцы Будды именуют Японию страной с просяное зёрнышко, последователи Конфуция полагают, что Япония стоит ниже Китая, потому что появилась позже. Неизвестно, как обстоят дела за пределами Земли, но сама Земля измеряема. Окружность земного шара составляет 10 500 японских ри — он не является необъятным. В этом мире много островов, а островов, подобных Японии, насчитывается восемь. И Япония среди них — земля самая большая. Так отчего же называть её «просяным зёрнышком»? Если разбить всю землю на 360 градусов, то протяжённость Японии с востока на запад составит 12 градусов. Если разделить небо на 36 долей, то 12 градусов составят одну долю{394}. Её «дом» располагается в созвездии Ко:сэй, а Цукуси соответствует оконечности созвездия Какусэй{395}. Так что Япония соотносится с одной долей и двумя созвездиями. Небесные звёзды являются основой для превращения тьмы вещей, и в границах Японии они создали божественных людей. «Доля» Японии соотносится со скрытым в воде драконом{396}.

146

Письменные знаки — это записанные слова, это великое сокровище, которое помогает в человеческих делах. Поэтому во всех странах мира есть своя письменность. Встречаются и страны, в которых нет письменности, но и там непременно есть что-то, что её заменяет. Знаки заучивают, подобно пятизвучию Ситтан{397}, их не бывает больше 48 или 50. У красноволосых голландцев их 24, они образованы из двух частей, так что всего там насчитывается 48 значков{398}. Каждая буква пишется не больше чем 4-5 чертами. Что до знаков китайских, то их очень много, они пишутся многими чертами, китайское письмо — самое трудное в мире. Но и иноземных букв хватает, чтобы рассказать о множестве людских дел. В этом отношении они не слишком отличаются от многочисленных китайских знаков. Если вникнуть в суть, отличие состоит в том, что все иноземные слова пишутся как произносятся, а китайские — нет. У иноземцев буквы приобретают смысл, будучи составленными в слова, в самих буквах смысла нет. Эти знаки — второстепенное, если не видишь их, но слышишь слово, смысл его доходит до сердца. То есть можно обходиться без письменных знаков. Поэтому они походят на слова японского языка. Что до китайского, то там если не видишь знака, то и смысла не поймёшь. Когда слышишь китайские стихи или прозу, этого недостаточно для понимания. Смысл становится понятен, только когда ты увидел знаки. Поэтому знаки неотделимы от слов — если отказаться от знаков, то и устной речи не будет. Например, иероглиф «восток» 東 читается «тон». В этом «тон» никакого «востока» нет. Но по самому знаку мы узнаём, что это направление, откуда восходит солнце. В [китайском] произношении имеются четыре тона — ровный, восходящий, низкий, падающий; они часто смешиваются и путаются, что ведёт к недоразумениям. В языках с фонетическим письмом этого нет. В японском языке «восток» — это «хигаси», что означает «хиакаси» — «красное солнце»{399}. Даже если не видишь знаков, а только услышишь «хигаси», то тут же поймёшь, что речь идёт о направлении, откуда восходит солнце. Чтение знака «восток» как «хигаси» есть суть слова, смысл которого внятен слушателю. В этом состоит достоинство фонетического языка 訓語. Кроме Китая, есть только одна страна с нефонетическим языком 韻語. Эта страна лежит к востоку от Японии, она называется Бэруу. Старики говорят, что язык там, как и в Китае, нефонетический{400}. Во всех остальных странах используют, как и в Японии, фонетический язык. Такие языки не зависят от письменных знаков; в нефонетических языках знаков много, а потому ими трудно пользоваться. Знаков там много, много и черт — разобраться трудно. А в последние времена, когда процветает пышность, во множестве появились странные и диковинные знаки — так что один иероглиф имеет десятки и сотни разновидностей, люди находят радость в диковинных иероглифах, бездельно проводят жизнь в спорах, какой из них лучше нам хуже. Фу Си не чувствовал цвета и запаха иероглифа «цветок», Чэнь Цзыан не использовал иероглиф «вода» для полива, иероглиф «огонь» не согревает{401}. Так откуда такое почтение к использованию [диковинных иероглифов]?

147

По слову Оуян Сю, когда что-то чересчур красиво, это означает отклонение Ки. Он также говорит, что у румяных красавцев в жизни бывает много бед. Он прав: любить диковинное — всё равно что радоваться отклонению небесноземного Ки. Размышляя над этим, приходишь к выводу, что люди, которые превосходят других своим богатством, получают от Неба с Землёй кривую судьбу. Значит ли это, что бедность — естественное состояние? Если посмотреть на младенца, то он естественным образом получает пропитание от тела матери, но одежду ему нужно шить. В этом — исток желания разбогатеть. Среди того, что порождено Небом и Землёй, шелухи всегда много — отборного зерна мало. Бедность — обычна, богатство — редко, оно — отклонение от обычного. Именно поэтому богач появляется из бедности, но в бедность же и возвращается. Богатый процветает и отцветает, бедный не цветёт и не отцветает. Обидно, что, зная это, все люди стремятся к богатству.

148

Обладателя должного облика и сути называют благородным мужем. Но это не означает, что десять долей делятся поровну между обликом и сутью. Внешний облик — это Ян, внутренняя суть — это Инь. Ян всегда наступает, легко превращается в избыточность, но, став избыточным, идёт на убыль. Инь всегда отступает, легко превращается в недостаточность, но, став недостаточным, идёт на прибавление. Поэтому дела людские имеют предел в продвижении вперёд и не достигают конца, а отступление не доходит до конца и не приводит к недостаточности. Таков путь человека.

Облик и суть есть во всём. Суть — первое, облик — второстепенное. Если у дерева мало цветов, но много веток и листьев, оно живёт долго. Если у дерева цветов много, а листьев мало, его жизнь коротка. У сосны, дуба, катальпы, камфарного дерева красивых цветов не видно, зато живут они долго. Сакура, слива, персик и слива-сумомо цветут пышно, но их жизнь коротка. Цветы 一 это облик, листья — суть. Травы и деревья с пышным цветом не могут похвастаться многолистием. Хотя через несколько месяцев опадут и листья, цветы ведут счёт на дни. Поэтому в благородном муже 3-4 доли внешнего и 6-7 долей сути. Число небесного Ян — это пять, число земного Инь — шесть. Небо и Земля принадлежат к сути, семь светил и тьма вещей 一 к внешнему, бедует помнить про соотношение между обликом и сутью.

149

И в Китае, и в Японии наступили последние времена, обычаи приобрели чрезмерную пышность, а многие древние церемонии и прежние обыкновения оказались позабыты. В давние времена из китайской земли пришёл обычай делать вывески, указывающие на название храма, святилища, мавзолея. Древние вывески выполнены искусно, их не писали простолюдины без должности и ранга. На внешней стороне не указывалось имя каллиграфа. На надписях, выполненных знаменитыми мастерами в старых храмах и святилищах Киото, имя мастера обычно отсутствует. Говорят, что оно иногда всё-таки встречается на обратной стороне доски.

Когда я стал выяснять, откуда взялись такие вывески, некий человек ответил, что так уж повелось с давних времён. Вывеска обозначается иероглифом «лоб» 額. Имеется в виду, что лицо статуи божества расположено высоко, так что даже высокопоставленные верующие смотрят на божество снизу вверх, что выражает чувство почтения. Поэтому даже аристократы, люди уважаемые и начальственные, а также высокодобродетельные и высокопоставленные монахи не ставили своей подписи на вывесках. Тем они выражали свою почтительность. Так же обстояли дела и в древнем Китае. Обычай передался нам из другой страны, но в Китае менялись династии и их названия, прежние придворные нравы и обычаи забывались, а вот в Японии династия не знала перерыва с самого основания, Сыны Неба принадлежали к одному роду, и поэтому древние придворные обычаи сохранились до сих пор. Так получилось, что усвоенное нами из китайской страны было там утеряно, а вот в Японии многое из того сохранилось. Очень хорошо обстоят у нас дела и с церемониальностью, и с уважением к святилищам.

Что до обыкновений в нынешнем Китае, то там не чураются того, чтобы люди безродные, без чина, ранга и добродетельности указывали свои имена на лицевой стороне вывесок святилищ и мавзолеев. И делают они это без всякого стеснения и страха. Ужасны нравы последних времён — как в Японии, так и в Китае. С помощью письменных знаков обретается Путь. Если их ревнители занимаются этим делом без трепета, то знаки перестают нести в себе истину.

150

Разница между японским и китайским языками состоит в том, что в японском существительное предшествует глаголу, а в китайском глагол предшествует существительному{402}.

Например, в японском говорят: «господину служить», «о ребёнке заботиться»{403}. Господин и ребёнок — это «тай», «служить» и «заботиться» — это «ё». «Тай» предшествует «ё». Но в китайском говорят наоборот: «служить господину», «заботиться о ребёнке»{404}, то есть «ё» предшествует «тай». Поскольку порядок слов здесь другой, то, когда читают китайские знаки по-японски, начинают читать с последнего знака, потому что это соответствует естественному порядку. Причина заключена в том, что Япония расположена на востоке, а Китай — на западе. Небо вращается в левую сторону, семь светил{405} вращаются в правую сторону. Небо — это «тай», семь светил — это «ё». Левое вращение — это «тай» — вращение с востока на запад, правое вращение — это «ё» — вращение с запада на восток. Тьма земных вещей и существ подчиняется правому или левому вращению — так они сотворяются и растут. Пять звуков и двенадцать ладов{406}, речь человека, пение птиц, рык зверей — все они следуют естеству воды и земли. И как могут слова людей и их песни не подчиняться ему?

Японская речь — точнее, чем в иных странах, она легко доходит до сердца человека. Вот эти слова — «служить» (цукафуру) и «заботиться» (ицукусиму) — значат то, что они значат, но стоит сказать «цукахэё» или «ицукусимэ», то получится повеление, а если сказать «цукахэн» или «ицукусиман», тогда получится ожидание будущего. Если же сказать «цукахэси» или «ицукусимиси», тогда получится прошлое время. Получается, что с помощью всего лишь одного звука — без изменения или добавления иероглифа — слово меняет смысл, что свидетельствует о намного большей точности и внятности японского языка по сравнению с китайским. Об этом стоит задуматься японским и китайским учёным.

151

Нынешние конфуцианцы говорят, что почитание статуй предков не соответствуют Пути, поскольку если изображение будет отличаться от человека хотя бы одним волосом, то это будет уже другой человек. На этом основании Чэн-цзы тоже утверждал, что в ритуалах почитания предков следует использовать не изображение, а только поминальную табличку с именем покойного{407}. До Минской династии, при династиях Хань, Цзинь, Тан и Сун, неизменно почитали священное изображение Конфуция, которое могло было быть изготовлено из металла или дерева, а могло было быть нарисовано на доске. Но Минский император Тай-цзу последовал за Чэнь-цзы и заменил статую Конфуция в своём дворцовом храме на деревянную поминальную табличку. И во что тогда превратилась церемония почитания? При династиях Хань, Цзинь, Тан и Сун почитали изображение Конфуция, а теперь объявили это непутёвым и будто бы нелюбезным богам и духам, утверждая, что только Минское почитание Конфуция любо богам и духам. Что эти люди понимают в божественном? Если изображение не может не отличаться от человека хотя бы на волос, если оно не является человеком и потому боги и духи не принимают молитву, тогда почему в древних обрядах использовали заменителя богов — человека-катасиро?{408} То есть вместо богов и духов ставили человека, призывали вселиться в него богов и духов и тогда их почитали. Катасиро означает «заменитель», он похож на человека, и это делалось для того, чтобы с чистым сердцем почтить Конфуция. Разве бывает два совершенно одинаковых человека? Среди вещей, рождённых Небом и Землёй, лишь человек является человеком. Среди тьмы вещей не бывает двух совершенно одинаковых. До нашей жизни нас не было — после смерти нас тоже не будет. За всё время существования Неба и Земли не было и не будет человека, который был бы как ты — с ушами, глазами, носом, ртом, волосами, четырьмя конечностями, ста костями. И это касается не только человека. Животные и звери, насекомые и рыбы, травы и деревья, металлы и камни не бывают одинаковыми — они бывают большими и маленькими, разного вида и цвета, толстыми и тонкими, лёгкими и тяжёлыми. Это — чудесный закон естества для того, что обладает формой. Ну как могут существовать два человека, которые не отличаются ни на волос? То же самое можно сказать об изображениях. Когда призываешь божества и духов, нет разницы, чем пользуешься — поминальной табличкой или изображением. Всё это — лишь заменители. Так ужасно то, что проповедовали Минские конфуцианцы.

152

Путь японских богов — это не то что [нынешний] закон Конфуция и Будды, этот путь — соприроден обычаям страны, наверное, он соответствует Пути Конфуция в древнем Китае. Известно, что церемонии в наших святилищах и символы божества-синтай{409} бывают самыми разными. Синтай — это и камни, и деревья, и зеркала, и бумажные полоски-гохэй{410}, луки, стрелы, мечи, кинжалы, деревянные статуи и рисованные изображения. Они различаются в зависимости от преданий и истории святилища. А вот синтай в святилище Мива — это вообще гора, помещения для синтай там нет. Светлые божества сами по себе бесплотны, они пребывают в разных вещах. Среди святилищ есть такие, что ведут своё происхождение от века богов, есть и чудодейственные святилища, которые появились позднее. В этих чудодейственных святилищах могут почитать в качестве синтай и изображение, а могут почитать светлых божеств и души. Следует их различать. Не противоречит правилам, чтобы японские люди почитали изображения во время поклонения душам предков по мужской линии. Но ни людям четырёх сословий, ни простолюдинам не пристало иметь в своих спальнях изображения для поклонения. Согласно Чэн-цзы, в бедных домах не следует использовать поминальную табличку-синсю, а следует использовать божницу-хайсу{411}. То есть получается, что бедняки, почитающие Конфуция, если используют табличку-синсю, поступают неподобающим образом. Божницы, которые нынче в ходу, — это вещь, похожая на комод{412}. Нынешняя божница — вещь богатая, она делается с употреблением золота и серебра, но не подходит для простолюдинов и бедняков. Таблички столетней давности можно увидеть в старых храмах. Они сделаны из некрашеного дерева или покрыты лаком и хранят дух прежних времён. Вот и божницы должны быть такими же. Люди, которые хотят использовать их, должны проявить скромность и привечать предков некрашеным деревом.

[Послесловие издателя]

Два вышеприведённых сочинения — «Мешок горожанина» и «Выбивая последнюю пыль» — составлены уроженцем Нагасаки, сокрывшимся от мира старцем Кюринсай, престарелым учителем Нисикава. Когда прошлой зимой он отправился на восток, его экипаж достиг столицы. Сочинение было у него при себе, и когда он возвращался обратно, оно уже стало предметом для пересудов, и близкие ему люди получили его. Я сердечно просил учителя дать его мне, но он ответил отказом. Я был вынужден неоднократно выпрашивать сочинение у его учёного односельчанина и наконец получил его из Нагасаки. Название «Мешок горожанина» — свидетельство скромности учителя. Я же считаю, что это мешок драгоценностей для самураев, крестьян, ремесленников и торговцев, и рассчитываю, что эти драгоценности вскорости усыплют землю, словно лепестки сакуры, и сделаются навечно достоянием мира.

Девиз правления Кёхо, год Змеи и Свиньи [1720].

Примечания

1

О демографической ситуации в эпоху Токугава см. в особенности: Hayami Akira. Population and Family in Early-Modern Central Japan. Kyoto: International Research Center for Japanese Studies, 2010.

2

Карелова Л.Б. У истоков японской трудовой этики.— М.: Восточная литература, 2007.

3

Marius В. Jansen. The Making of Modern Japan. Harvard University Press, 2000. P. 164.

4

Peter Kornicki. The Book in Japan. A Cultural History from the Beginnings to the Nineteenth Century.— Leiden, Boston, Köln: Brill, 1998.

5

Об эротической составляющей японской художественной культуры см. в особенности спецвыпуск журнала: Japan Review. 2013. № 26. Special issue. Shunga: Sex and Humor in Japanese Art and Literature.

6

Кумадзава Бандзан.— Токио: Иванами. Серия «Нихон сисо: тайкэй», 1971. С. 154-155.

7

James McMullen. Courtier and Confucian in Seventeenth-Century Japan: A Dialogue on the Tale of Genji between Nakanoin Michishige and Kumazawa Banzan.— Nichibunken Japan Review. 2009. № 21. P. 3-32.

8

Мещеряков A.H. Стать японцем. Топография тела и его приключения.— М.: Наталис, 2014.

9

Показательный пример представляет собой культ покровителя китайской учёности Сугавара Митидзанэ (845—903), в формировании образа которого участвовали концепты не только собственно конфуцианские, но также синтоистские и буддийские. См.: Федянина В.А. Покровитель словесности и воплощение бодхисаттвы. Сугавара Митидзанэ и ранняя история культа Тэндзин (IX-XII вв.).— М.: КРУГЪ, 2014. О проблеме соотношения «религиозного» и «светского» (в частности, конфуцианского) в средневековой словесности см.: Трубникова Н.Н. «Сборник наставлений в десяти разделах» («Дзиккинсё:») и вопрос о светской мысли в эпоху Камакура. История и культура традиционной Японии 8. Orientalia et Classica. Труды Института восточных культур и античности. Выпуск LVII.— М.: Российский государственный гуманитарный университет.— СПб.: Гиперион, 2015. С. 111-122; Трубникова Н.Н. Дети и родители в собрании «Песка и камней». История и культура традиционной Японии 7. Orientalia et Classica. Труды Института восточных культур и античности. Выпуск LII.— М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2014. С. 169-186. О совмещении дара буддийского проповедника и конфуцианской учёности в древней Японии см.: Робин С.А. Буддийские мотивы и жизнеописания монахов в антологии «Кайфусо». История и культура традиционной Японии 6. Orientalia et Classica. Труды Института восточных культур и античности. Выпуск LI.— М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2013. С. 48-68.

10

Robert L. Backus. The Motivation of Confucian Orthodoxy in Tokugawa Japan.— Harvard Journal of Asiatic Studies. Vol. 39. №. 2 (Dec., 1979). P. 275-338. В этой статье живо показано, насколько был раздражён существовавшим интеллектуальным разнообразием Мацудайра Саданобу (1758—1829), один из основных сторонников ортодоксального чжусианства. Похожее эмоциональное недоверие к многообразию фиксируется и во времена японского тоталитаризма в 30-х гг. XX в. (см.: Мещеряков А.Н. Быть японцем. История, поэтика и сценография японского тоталитаризма.— М.: Наталис, 2009). При этом следует, разумеется, помнить, что властная система Токугава допускала намного большее разномыслие, чем развитые информационные и властные технологии XX в. Об ограниченном влиянии запрета на «ереси» конфуцианского толка см.: Anna Beerens. Friends, Acquaintances, Pupils, and Patrons. Japanese intellectual life in the late eighteens century: a prosopographical approach. Leiden University Press, 2006. P. 280-287.

11

Marius В. Jansen. China in the Tokugawa World. Harvard University Press, 1992. P. 67-69.

12

О восприятии «приказа Неба» в древней Японии см.: Мещеряков А.Н. Рецепция теории «мандата Неба» в древней Японии (VII-VIII вв.). Япония. Путь кисти и меча. 2002. № 1. С. 52-58. Перепечатано в: Мещеряков А.Н. Япония в объятиях пространства и времени.— М.: Наталис, 2010. С. 158-173.

13

Herman Ooms. «Primeval Chaos» and «Mental Void» in Early Tokugawa Ideology. Fujiwara Seika, Suzuki Shosan and Yamazaki Ansai. — Japanese Journal of Religious Studies. 1986. 13/4. P. 245-260.

14

Ку:кай (Ко:бо:-дайси). Три учения указывают и направляют. Санго: сиики / Пер. с яп. Н.Н. Трубниковой. — М.: Издатель Савин С.А., 2005.

15

Обзор критики буддизма в эпоху Токугава см.: Касивара Ю:сэн. Кинсэй-но хайбуцу сисо:.— Кинсэй-но буккё:-но сисо:. Серия «Нихон сисо: тайкэй».— Токио: Иванами. Т. 57. С. 517-532.

16

Marius В. Jansen. The Making of Modern Japan.― Harvard University Press, 2000. P. 192-193.

17

«Сясэкисю:» — сборник буддийских проповедей, составлен в 1283 г. Автор — монах Мудзю: (1226—1312). История IV-8. Неопубл. пер. с яп. Н.Н. Трубниковой.

18

Следует оговориться, что адресатом произведения Кайбара являются только мужчины, которым доступны все «три радости», даруемые Небом: радость родиться человеком, радость родиться мужчиной, радость долгой жизни.

19

Хань Юй (768—824) — китайский философ и литератор, один из предшественников неоконфуцианства.

20

Во времена жизни Кайбара упоминание о том, что высокообразованный человек не имел собственных сочинений, было весьма распространённым способом похвалы. Сам Кайбара, правда, сочинил много.

21

Тао Юаньмин (365—427) — знаменитый китайский поэт.

22

Проблеме актуализации эмоциональной жизни человека в противовес неоконфуцианским установкам посвящена монография: Peter Flueckiger. Imagining Harmony. Poetry, Empathy and Community in Mid-Tokugawa Confucianism and Nativism. Stanford University Press, 2011.

23

Образец жанра «ниндзёбон» см.: Тамэнага Сюнсуй. Сливовый календарь любви / Пер. с яп. И.В. Мельниковой.— СПб.: Петербургское востоковедение, 1994.

24

Peter Flueckiger. Imagining Harmony. Poetry, Empathy and Community in Mid-Tokugawa Confucianism and Nativism.— Stanford University Press, 2011. P. 44-47.

25

См.: Нисикава Дзёкэн. Нихон суйдо ко. Суйдо кайбэн. Каи цу:сё: ко:. — Токио: Иванами, 1988. Характеристику «Нихон суйдо ко» см.: Новикова А.А. Синтез восточных и западных географических представлений в трактате «Нихон суйдо ко» Нисикава Дзёкэн (1648—1720) // Вестник Московского университета. Серия 13: Востоковедение. 2014. № 3. С. 30-43; Мещеряков А.Н. Terra Nipponica: среда обитания и среда воображения.— М.: Дело, 2014. С. 226-255.

26

Перевод осуществлялся по уже давнему (1975 г.), но до сих пор самому авторитетному изданию памятника в серии «Нихон сисо: тайкэй» (том «Кинсэй тё:нин сисо:. Гэй-но сисо:, до:-но сисо:»). Переводчик и комментатор отдаёт себе отчёт в том, что и ему тоже далеко не всегда удалось достичь требуемой ясности.

27

Деление «Тёнин букуро» на параграфы с присвоением им порядкового номера принадлежит переводчику.

28

Нисикава Дзёкэн написал также сочинение, обращённое и к крестьянам. Оно называется «Мешок для крестьянина» («Хякусё: букуро»).

29

Нисикава Дзёкэн был одним из первых мыслителей, сочинение которого непосредственно адресовалось горожанам, но такие сочинения были действительно велением времени. На русском языке см. монографию, посвященную Исиде Байгану (1685—1744), другому видному идеологу «пути горожанина»: Карелова Л.Б. Учение Исиды Байгана о постижении «сердца» и становление трудовой этики в Японии.— М.: Восточная литература, 2007.

30

Русские переводы этих произведений см.: Сэй-сёнагон. Записки у изголовья. / Пер. с яп. В.Н. Марковой.— М.: Художественная литература, 1975; Кэнко-хоси. Записки от скуки / Пер. с яп. В.Н. Горегляда.— М.: Наука, 1970; Ёсида Канэёси. Записки на досуге / Пер. с яп. А.Н. Мещерякова.— М.: Наталис, 2009.

31

Для современного исследователя привычно, что тема того или иного произведения «вычитывается» из заголовка. Однако сами авторы жанра дзуйхицу не ставили перед собой такой цели, и те названия, которые они давали своим сочинениям, зачастую ничего не говорят о содержании, акцентируя внимание на бытовых обстоятельствах (месте, времени, эмоциях), сопутствующих сочинению.

32

См.: Трубникова Н.Н., Бачурин А.С. История религий Японии.— М.: Наталис, 2009. С. 294-302.

33

Кумадзава Бандзан высказывал похожую мысль. См.: Кумадзава Бандзан. Серия «Нихон сисо:тайкэй».— Токио: Иванами, 1971. С. 87-88. В период Токугава распространение информации происходило достаточно быстро, авторы зачастую не имели склонности подчёркивать свое новаторство. Они часто избегали прямого цитирования и предпочитали скрытое, устные каналы коммуникации продолжали играть очень большую роль, так что далеко не всегда понятно, кто был автором той или иной идеи, имеет ли вообще эта идея «авторство» или она была «веянием времени».

34

Положение о том, что каждый может стать Буддой в этой жизни (сокусин дзё:буцу 即身成仏) ，разделялось многими буддийскими школами в Японии.

35

В японском буддизме концепция рая и ада наиболее подробно разработана в амидаизме. См.: Трубникова Н.Н., Бачурин А.С. История религий Японии.— М.: Наталис, 2009; Надежда Трубникова, Майя Бабкова. Обновление традиций в японской религиозно-философской мысли XII-XIV вв.— М.: Росспэн, 2014. С. 107-161.

36

Mark Teewen. Early Modern Secularism? Views on Religion in Seji kenbunroku (1816).— Japan Review. 2013. № 25. P. 11.

37

Это убеждение широко распространено среди японских и западных учё　ных, которые часто характеризуют японских мыслителей конфуцианского толка как «рационалистов». Оно проникло и в отечественную историографию» где на советской почве «рационалисты» превратились в «материалистов». См., например: Радуль-Затуловский Я.Б. Из истории материалистических идей в Японии в XVII — первой половине XIX в.— М.: Наука, 1972.

38

Адаптация конфуцианства в Токугавской Японии основывалась в значительной степени на тезисе, что Путь Конфуция и Путь местных Богов (древнее синто) — это, в сущности, одно и то же. В обосновании этого тезиса особенно велика роль Ямадзаки Ансай (1618—1682), который основал школу «Суйка синто» (Суйка — одно из имен Ямадзаки Ансай). См., в частности: Kate Wildman Nakai. The Naturalization of Confucianism in Tokugawa Japan: The Problem of Sinocentrism. Harvard Journal of Asiatic Studies. Vol. 40. № 1 (Jun., 1980). P. 157-199. Ещё более компромиссная точка зрения заключалась в том, что синто, буддизм и конфуцианство — это, в сущности, одно и то же.

39

Ринхо: (ринпо:) 麟鳳 — наиболее почитаемые зооморфные мифологические существа китайского происхождения.

40

Многочисленные примеры захвата земельной собственности приводятся в: Ламерс Й.П. Японский тиран. Новый взгляд на японского полководца Ода Нобунага.— СПб.: Евразия, 2012.

41

Наиболее репрезентативную на русском языке подборку сочинений представителей школы «кокугаку» см.: Синто. Путь японских богов / под ред. А.М. Ермаковой, Г.Е. Комаровского и А.Н. Мещерякова.— СПб.: Гиперион, 2002.

42

О Мотоори Норинага см. на русском языке: Михайлова Ю.Д. Мотоори Норинага. Жизнь и творчество.— М.: Наука, 1988.

43

Фукко синто:.— Токио, 1935. Т. 1. № 90. С. 309.

44

Неясно, какие конкретно острова имеются в виду, но ход рассуждений автора, тем не менее, понятен.

45

На картах того времени Япония представала вытянутой по оси Восток — Запад.

46

Похожая аргументации встречается и раньше. Так, Кумадзава Бандзан утверждал: «Именно наша страна — исток тысячи миров, начало десяти тысяч стран. То, что она маленькая, является доказательством того, что [Япония] является началом для трёх стран. Вся тьма вещей имеет началом малое». Цит. по: Утида Хидэо. Нихон-но сюкё:тэки фу:до то кокудокан.— Токио: Даймё:до:, 1971. С. 15.

47

В другом своём произведении в качестве благоприятности «средних» размеров Японии он приводил такой аргумент, который не потерял смысла и в настоящее время: «Если страна большая, то это не значит, что она уважаема. Её досточтимость определяется правильностью чередования четырёх времён года, достоинствами и недостатками её людей. Если же страна чересчур велика, то чувства людей и их обычаи весьма разнообразны, и сделать их одинаковыми трудно. А потому Китай хоть и является страной священных мудрецов, но всё равно династия приходит там через какое-то время в беспорядок и управление делается на долгое время трудным… Что до Японии, то её размеры не малы и не велики, обычаи и чувства её людей одинаковы, управлять ими легко» (Нисикава Дзёкэн. Нихон суйдо ко:. Суйдо кайбэн. Каи цу:сё: к:о.— Токио: Иванами, 1988. С. 25).

48

Из последних работ на русском языке особо отметим следующую: Камо-но Тёмэй. Записки без названия. Беседы с Сётэцу / Пер. с яп. М.В. Торопыгиной.— СПб.: Гиперион, 2015.

49

Об особенностях устройства политической системы раннесредневековой Японии см.: Родин С.А. Политическая культура традиционной Японии. История японской культуры.— М.: Наталис, 2011. С. 9-65.

50

Частичный перевод см.: Дзинносётоки / Пер. с яп. Е.К. Симоновой-Гудзенко.— Синто. Путь японских богов.— СПб.: Гиперион, 2002. Т. 2. О генезнсе концепта «божественной страны» см.: Трубникова Н.Н. Рассуждения о Японии как «стране богов» в XIII в.— Вопросы философии. 2012. № 8. С. 85-94.

51

Kate Wildman Nakai. The Naturalization of Confucianism in Tokugawa Japan: The Problem of Sinocentrism. Harvard Journal of Asiatic Studies. Vol. 40. № 1 (Jun., 1980). P. 174-176.

52

Мещеряков A.H. Император Мэйдзи и его Япония.— М.: Наталис, 2013.

53

Лебедева О.И. Формирование концепции «японского искусства» на рубеже XIX-XX вв.— М.: РГГУ, 2016.

Комментарии

1

«Лишь Небо и Земля — отец и мать всей тьмы вещей, лишь чело век — всей тьмы вещей душа». (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловня» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН, 2014. С. 248).

2

Ян Чжитуй (531?—590?) — китайский мыслитель конфуцианского толка, служил при дворе Северной Ци, оставил книгу «Поучения дома Ян Чжи».

3

«Смена Инь и Ян — это Путь. Следующий ему творит добро… Гуманный человек видит это и называет гуманностью, мудрец видит это и называет мудростью. Простолюдин встречается с этим каждый день, но того не понимает. Познавший Путь благородный муж —редок» («Сицы чжуань» — канонический комментарий к «Книге перемен» — «Ицзин»).

4

«Лицзи» (яп. «Райки» 禮記, 礼記) — один из основных классических текстов конфуцианства.

5

Легендарные идеальные правители китайской древности.

6

Император Цутимикадо (1195—1231, на троне в 1198—1210 гг.). Данное стихотворение помещено в антологии «Сёку кокинсю:» (№ 1845), составленной в 1265 г.

7

君子家語. Это произведение представляет собой запись бесед Конфуция с учениками. Считается фальсификацией эпохи Вэй.

8

Чжан Лян (?—168 г. до н.э.) — знаменитый политик и стратег, приближённый Лю Бана, основателя династии Ранняя Хань.

9

Камышовка ― яп. угуису, разновидность славки. В Японии считается лучшей певчей птицей. Записывается тем же самым иероглифом, что и «соловей» 鶯. Но в Японии, в отличие от Китая, соловьи не распространены. В поэтических переводах западные (включая российских) японисты обычно переводят «угуису» как «соловей».

10

Хань Юй (768—824) — китайский философ и литератор.

11

Возможно, имеется в виду мнение прославленной придворной писательницы Сэй-сёнагон. См.: Сэй-сёнагон. Записки у изголовья / Пер. с яп. В.Н. Марковой.— М.: Художественная литература, 1975. С. 21.

12

李 — слива китайская (ивообразная).

13

Чэнь Во (трад. 771—889) — полулегендарный даосский святой.

14

Ямабуки 山吹 — керрия японская, кустарник, цветёт небольшими жёлтыми цветами, поэтический символ весны.

15

Идэ — место неподалёку от Киото, известное красотой ямабуки.

16

山茶 (椿) — вечнозелёный кустарник, цветёт красными цветами, поэтический символ весны.

17

Тоби — малина Коммерсона.

18

卯の花 — кустарник высотой в 1-2 метра, цветёт в начале лета белыми цветами.

19

Хань Во (844—923) — китайский поэт.

20

Ли Мэньян (1473—1530) — китайский поэт эпохи Мин.

21

Лучшим временем дня для весны Сэй-сёнагон считала утро, для лета — ночь (вечер), для осени — сумерки, для зимы — раннее утро. См.: Сэй-сёнагон. Записки у изголовья / Пер. с яп. В.Н. Марковой.— М.: Художественная литература, 1975. С. 21.

22

Фу Сюань (217—278) — китайский политик и литератор.

23

Лю Гунцюань (778—865) — китайский государственный деятель, каллиграф.

24

Синтоистский ритуал очищения от скверны (минадзуки хараэ 水無月祓) проводился в последний день 6-й луны.

25

Согласно теории пяти первоэлементов, осень соотносится с металлом.

26

Жуань Цзи — один из «семерых мудрецов бамбуковой рощи», кружка даосских мыслителей III в.

27

Оги 荻 — мискант сахароцветный. Многолетняя трава, достигает полутора метров в высоту, осенью образует метёлки. Хаги 萩 一 лecпедеца двуцветная, кустарник высотой около полутора метров, цветёт в конце лета — начале осени красноватыми или белыми цветами. Оба растения являются поэтическими символами осени.

28

Сайгё (1118—1190) — прославленный японский поэт. Наиболее полно его творчество представлено на русском языке в книге: Сайгё. Горная хижина. Самое сокровенное. Сайгё-моногатари / Пер. с яп. Т.Л. Соколовой-Делюсиной.— СПб.: Гиперион, 2016.

29

Аогири 青桐 — фирмиана, стеркулия. Лиственное дерево высотой 15-20 метров.

30

Юань Цзи (?—?) — китайский поэт середины эпохи Тан.

31

«Манъёсю» — первая японская поэтическая антология, составленная во второй половине VIII в. «Кокинсю» — первая японская поэтическая антология, составленная по императорскому указу (905 г.). Нара была столицей Японии с 710 до 784 г. О символике хризантемы см.: Мещеряков А.Н. Япония — страна хризантем.— М.: Восточная коллекция, 2015. № 1. С. 62-70.

32

Ку Юань (343—278 гг. до н.э.) — поэт и придворный древнекитайского царства Чу. Был оклеветан и изгнан из дворца, написал предсмертное стихотворение (поэму) «Прощание с суетой», потом утопился.

33

Анонимное стихотворение из 8-го свитка императорской антологии «Сю:и вака сю:», составленной в 1005—1007 гг.

34

Чэнь Цзижу (1558—1639) — китайский литератор.

35

Время с 14 до 15 часов.

36

Спор о том, какое время года лучше — весна или осень, привычный мотив китайской, а вслед за ней и японской литературной традиции. В Японии впервые зафиксирован в «Манъёсю», № 16.

37

Дзимму и Хуан-ди — мифические первоимператоры Японии и Китая.

38

Су Шуньцин (1008—1048) — китайский политический деятель и литератор.

39

Имеется в виду комментарий «господина Цзо» к «Чуньцю» («Вёсны и осени») — древнейшей хронике царства Лу, авторство которой приписывается Конфуцию. Частичный перевод см.: «Чуньцю цзочжуань. Комментарий Цзо к «Чунь цю». / Пер. с кит. М.Ю. Ульянова.— М.: Восточная литература, 2011.

40

1 сяку = 30,3 см; 1 сун = 3,03 см.

41

Цветы этого растения раскрываются утром и закрываются вечером.

42

Предание гласит, что когда Конфуций встретил радостного бедняка Жун Цици и спросил, отчего тот радуется, то получил ответ, который приводит Кайбара Экикэн.

43

Имеется в виду правление сёгунов из дома Токугава.

44

Шао Юн (1011—1077) — философ неоконфуцианского толка.

45

Аллюзия на стихотворение из «Кокинсю:» (№ 994): «Ты один переходишь гору Тацута, когда дует ветер, поднимающий белопенные волны».

46

Младший брат китайского государя Мин-ди (на троне в 58—75 гг.).

47

Согласно китайским философским представлениям, три основных элемента мироздания — это Небо, Земля и Человек.

48

Данное анонимное стихотворение приводится в антологии «Сю:и вака сю:» (свиток 9).

49

30-я гексаграмма «Ицзина»: «Девятка третья. Сияние солнечного заката. Если не песня под постукивание глиняного кувшина, то вздохи глубокого старца. Несчастье!» (Щуцкий Ю.К. Китайская классическая «Книга перемен Ицзин».— М.: Русское книгоиздательское товарищество, 1993. С. 70).

50

Тао Юаньмин (365—427) — знаменитый китайский поэт.

51

Цао Чжи (192—232) — китайский поэт.

52

Шнуром, окрашенным тушью, размечали древесину, предназначенную для разделки. «Плотник из Хида» — метафора искусного мастера.

53

Монашеское имя Хосокава Юсай (1534—1610) — воина и поэта. Служил у Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси, Токугава Иэясу. Считается основателем школы изучения японских стихов (вака) Нового времени.

54

Литературный псевдоним Нисикава Дзёкэн. Кю:ринсай 求林斎 — «Ищущий очищения в лесах».

55

Гото: 五等 — такое социальное деление было обычным в древнем Китае.

56

Чин даймё: 大名 получали князья с доходом более 10 тысяч коку риса. Хатамото 旗本 — прямые вассалы сёгунов Токугава с доходом менее 10 тысяч коку. 1 коку = 180 литров, что равняется приблизительно 150 кг.

57

В оригинале употреблён термин 公方様 кубо:сама.

58

Данная система ранжирования была принята ещё в VIII в., состояла из восьми основных рангов.

59

Байсин 陪臣 — непрямые вассалы, вассалы вассалов.

60

Сёдзин 庶人.

61

Каро: 家老 — приближённые даймё:. Обычно эта должность была наследственной.

62

Из тех провинций, подконтрольных князьям-даймё, которые объединились в коалицию, выступившую против дома Токугава до того, как Токугава Иэясу получил титул сёгуна. Князья из этих провинций именовались тодзама даймё: (外様大名).

63

Буквально «четыре народа» (四民 симин).

64

Хякусё: 百姓.

65

Ю:мин 遊民 — «праздные», «гулящие» (т.е. люди, не имеющие постоянного места пребывания или занятия).

66

Тё:нин 町人.

67

Известно множество случаев, когда торговцы одалживали средства и самураям, и даже князьям.

68

Имеется в виду прекращение междоусобных войн и образование сёгуната Токугава.

69

15-я гексаграмма из «Ицзин» 謙 (цянь, яп. кэн) — скромность, смирение.

70

末代 (мацудай, синонимично 末世 массэ) — одно из ключевых понятий для автора. Оно опосредованно соотносится с буддийской идеей «конца закона Будды» (маппо: 末法)，который наступил, как считалось, в 1052 г. С его наступлением учение Будды находится в состоянии упадка. Со временем буддийская составляющая этого понятия в значительной степени выветрилась. «Последние времена» для Нисикава Дзёкэн являются противопоставлением «древности» (в её конфуцианском толковании), того «золотого века», когда дела в этом мире обстояли идеальным образом.

71

Отсылка к «Луньюй», VII-16: «Есть грубую пищу, пить воду, спать на согнутом локте — во всём этом тоже есть радость. По мне, богатство и знатность, полученные нечестно, как мимолётные облака» (Переломов Л.С. Конфуций. Луньюй.— М.: Восточная литература, 1998. С. 350).

72

Первое употребление такой метафоры ширмы зафиксировано в японском сборнике преданий 1254 г. «Кокон тёмондзю:» (III-81).

73

«Ицзин», гексаграмма № 40, «Разрешение» 解 (кит. Цзе, яп. Току). В пер. с кит. Ю.К. Шуцкого: «Шестёрка третья. Носильщик — а едет [на другом]. Сам привлечёшь приход разбойников. Стойкость — к сожалению» (Шуцкий Ю.К. Китайская классическая «Книга перемен Ицзин».— М.: Русское книгоиздательское товарищество, 1993. С. 78). Как обычно, текст «Ицзин» допускает множественность пониманий. В приведённом переводе иероглиф 貞 трактуется как «стойкость», но в данном случае более адекватным представляется значение «чистота», «невиновность».

74

Последнее предложение встречается в «Чуньцю цзо чжуань» 春秋左氏伝 («Цзо чжуань»), Сян-гун, 23-й год.

75

Ссылка на вторую часть одного из «десяти крыльев» (канонический комментарий к «Ицзин») под названием «Чжоуи Сицы Чжуань» 周易繫辞伝 (Экикё.— Токио: Иванами бумпо, 2015. Т. 2. С. 262).

76

Там же.

77

Цитата из канонического комментария к «Ицзин» под названием «Вэньянь чжуань» 文言伝 (яп. «Бунгэндэн») — одно из «десяти крыльев».

78

«Если ты наступил на иней, значит, близится и крепкий лёд». (Философы из Хуайнани. Хуайнаньцзы / Пер. с кит. Л.Е. Померанцевой.— М.: Мысль, 2004. С. 190). Нисикава Дзёкэн вкладывает в этот пассаж из «Книги перемен» несколько другой смысл.

79

Здесь использован образ, встречающийся в «Кунцзы цзяюй» (раздел 三恕).

80

Интересно, что китайский образ основан на прибывании воды, а японский — на её убывании.

81

«Управлять большой страной — всё равно что варить мелкую рыбешку» («Даодэцзин», № 60).

82

«Его отец и мать прилагали силы в трудах на севе и жатве, а их сын не познал трудностей сева и жатвы, а [только] пребывал в праздности и развлекался». (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шусюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН, 2014. С. 410).

83

Ранние упоминания о шапках-невидимках и плащах-невидимках содержатся в третьей императорской поэтической антологии «Сю:и вакасю:» (1005—1007 гг.), воинском эпосе «Хо:гэн моногатари» (Сказание о годах Хо:гэн / Пер. с яп. В.Н. Горегляда.— СПб.: Гиперион, 1999). Часты также упоминания в сказках.

84

Бедняки употребляли такие платки для защиты от холода.

85

Полное имя — Дайкокутэн (Дайкоку тэндзин) 大黒天神, санскр. Махакала («Великий чёрный»). Первоначально — божество — охранитель учения Будды. В Японии в период Муромати превратился в одного из «семи богов счастья». Податель богатства, популярное божество народной религии.

86

Особенно ценилась третья доска от начала моста. Считалось, что переправляющийся по мосту непременно наступит на неё.

87

Под Дайкокусин 大国神 имеется в виду одно из популярнейших божеств синтоистского пантеона Оокунинуси-но ками (микото) 大国主神(命). Два первых иероглифа его имени, будучи прочитанными по «онному» (китайскому) чтению, омонимичны буддийскому Дайкоку 大黒.

88

Один из семи богов счастья. Единственный из них, кто имел японское происхождение (остальные — индийское или китайское). Первоначально — покровитель рыболовства и охоты (впоследствии и торговли). В народных верованиях считался сыном богов-демиургов Идзанаги и Идзанами (в других версиях его отец — Оокунинуси).

89

«Земля» 土 и «молоток» 槌 являются омонимами.

90

Хорай — гора-остров в океане, где, согласно даосским представлениям (которые стали частью японской культуры), обитают бессмертные мудрецы. В состав новогоднего блюда Хорай входили компоненты, обеспечивавшие долголетие (каштаны, морская капуста, ямс, креветки и др.). Дзони — новогодний суп с клёцками.

91

Новогодняя похлёбка дзо:суй 雑炊 готовилась из «семи трав» с добавлением рисовых лепёшек (моти). Каша 15-го дня 1-й луны готовилась из бобов.

92

Иккю 一休 (1394—1481) — знаменитый монах дзэнской школы Риндзай, поэт, художник, мастер чайной церемонии. См. о нём: Штейнер Е.С. Дзэн-жизнь: Иккю и окрестности.— СПб.: Петербургское востоковедение, 2006; Предания о дзэнском монахе Иккю по прозвищу «Безумное Облако» / Пер. с яп. В.А. Онищенко.— СПб.: Гиперион, 2014.

93

«Великий ком вверил мне тело, ниспослал мне бремя этой жизни, сделал лёгкой мою старость и упокоил меня в смерти». (Чжуан-цзы. Лецзы / Пер. с кит. В.В. Малявина.— М.: Мысль, 1995. С. 99).

94

«Ритуал — это признак отсутствия доверия и преданности. [В ритуале] — начало смуты» («Даодэдзин», № 38). См.: «Дао дэ цзин» / Пер. с кит. Ян-Хин-шун. Древнекитайская философия.— М.: Мысль. Т. 1. С. 126.

95

Имеется в виду пассаж из «Лицзи»: «Простолюдинам не следует даровать церемонии» (раздел 曲礼上).

96

Под «небесным нежеланием» имеется в виду отказ от излишних желаний, а под «животным нежеланием» подразумевается нежелание делать что-либо полезное.

97

Эта история об Аото Фудзицуна (?—?) помещена в воинском эпосе XIV в. «Тайхэйки» («Повесть о великом мире», свиток 35). При переправе через реку Аото Фудзицуна потерял 10 сэн и велел сопровождающему купить факел за 50 сэн. На его недоумённый вопрос Фудзицуна отвечал, что утерянные деньги утрачены для Поднебесной, а потраченные и обретённые деньги составят 60 сэн прибытка для людей. Частичный перевод «Тайхэйки» см.: Повесть о великом мире (Тайхэйки) / Пер. с яп. В.Н. Горегляда.— СПб.: Северо-Запад, 2002.

98

Чэн Ичуань (1033—1107) — один из основоположников неоконфуцианства.

99

1 кан = 1000 сэн.

100

Поскольку рассказ про Чэн Ичуань хронологически предшествует «Тайхэйки», то он никак не мог знать про существование Аото.

101

Тоётоми Хидэёси (1537—1598) — один из объединителей Японии.

102

Видимо, переосмысленный пассаж из Мэн-цзы: «Стремящийся к богатству не бывает гуманным, стремящийся к гуманности не бывает богатым». Несколько расширенный перевод: «Кто живёт ради богатства, тот не бывает нелицеприятным к людям, а кто живёт ради нелицеприятности к людям, не бывает богатым». (Мэн-цзы / Пер. с кит. В.С. Колоколова.— СПб.: Петербургское востоковедение, 1999. С. 76).

103

«[Наш] величавый предок дал наставление [такое]. Народ принять [лишь] можно [к сердцу], а презирать [его] нельзя. Основа государства весь народ. Прочна основа — и удел спокоен». (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН, 2014. С. 136).

104

Стихотворение-танка Саканоуэ-но Саданари из антологии «Госю:и вакасю:» (свиток 2, № 138).

105

В «Лицзи» (раздел 曲礼上) сказано: «Потехи не должно быть слишком много, нельзя следовать за хотениями, желание не должно быть удовлетворено, радость не должна быть чрезмерной».

106

Ицзин, № 55.

107

Яп. кинка, мукугэ.

108

Персонаж народной демонологии. Живёт в горных лесах, обладает красным лицом, длинным носом, крылат, вредит людям.

109

«Гордыня призовёт себе убыток, и удостоится прибытка скромность» (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Maлoro предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова. — М.: ИДВ РАН, 2014. С. 72).

110

Ситиман 七慢 — гордость 慢, сверхгордость 過慢, чрезмерная гордость 慢過慢, гордость собой 我慢, исключительная гордость 増上慢, самоуничижительная гордость 卑慢, злодейская гордость 邪慢. См.: «Кусярон» (санскр. «Абхидхармакоша», раздел 19).

111

Согласно буддийской картине мира, которая имела широкое распространение в Японии до периода Токугава, Япония относилась к крошечным странам размером в просяное зёрнышко. См. также № 145. Подробнее концепт «страны с просяное зёрнышко» (дзокусанкоку 粟散国) разобран в: Мещеряков А.Н. Размер имеет значение: эволюция понятия «островная страна» в японской культуре.— Вопросы философии. 2012. № 8. С. 72-84; Он же: Terra Nipponica: среда обитания и среда воображения.— М.: Дело, 2014.

112

О концепте «божественной страны» 神国 (синкоку) см.: Трубникова Н.Н. Рассуждения о Японии как «стране богов» в XIII в.— Вопросы философии. 2012. № 8. С. 85-94.

113

Тоёакицу куни 豊秋津国, Накацу-куни 中津国, Ураясу-куни 浦安国 — средневековые теории относительно «уважаемости» собственной страны разбираются в: Мещеряков А.Н. Terra Nipponica: среда обитания и среда воображения.— М.: Дело, 2014.

114

Тэнти-но рэй 天地の霊.«Лишь Небо и Земля — отец и мать всей тьмы вещей, лишь человек — всей тьмы вещей душа». (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН, 2014. С. 248).

115

Ринхо: (ринпо:) 麟鳳. Наиболее почитаемые зооморфные мифологические существа китайского происхождения.

116

Оса-пескорой. Питается личинками других насекомых. Когда оса приносит добычу в своё подземное гнездо, она вибрирует крыльями. Этот звук передаётся по-японски как «дзига-дзига», которому было приписано иероглифическое обозначение 似我似我, т.е. «похожий на меня». Это послужило основанием для веры в то, что оса-пескорой выращивает из чужих личинок себе подобных.

117

Согласно «Тайхэйки», Мадэнокодзи Фудзифуса (1296—?) был мудрым советником государя Годайго (1288—1339, на троне в 1318—1339 гг.). В период Эдо считался эталоном верноподданичества.

118

«Цурэдзурэ гуса» Ёсида Канэёси (Кэнко-хоси). Это выдающееся произведение японской средневековой литературы переведено на русский язык дважды: Кэнко-хоси. Записки от скуки / Пер. с яп. В.Н. Горегляда.— М.: Издательство восточной литературы, 1970; Ёсида Канэёси. Записки на досуге / Пер. с яп. А.Н. Мещерякова.— М.: Наталис, 2009. История, на которую ссылается Нисикава Дзёкэн, приводится в эпизоде № 215. Под именем Саймёдзи фигурирует сиккэн (высшая должность при сёгунате Минамото) Хо:дзё:-но Нобунори (1227—1263). Биографию и поэтологические (околопоэтические) идеи Ёсида Канэёси см.: Камо-но Тёмэй. Записки без названия. Беседы с Сётэцу. / Пер. с яп. М.В. Торопыгиной.— СПб.: Гиперион, 2015; Торопыгина М.В. Четыре небесных царя японской поэзии XIV века в высказываниях поэтов последующих поколений // Проблемы литератур Дальнего Востока.— СПб., 2016. Т. 2. С. 403-412.

119

Нобутоки приходился родственником фамилии Хо:дзё:.

120

Пионовые лепёшки (ботамоти) готовились с примесью красных бобов, цвет которых напоминал пионовый. Красноватые цветы кустарника хаги прославлены в японской поэзии.

121

Асикага Ёсиудзи (1189—1254) приходился внуком сиккэну Хо:дзё: Токимаса.

122

Святилище Цуругаока Хатиман в Камакура.

123

«Записки на досуге», № 216.

124

«Записки на досуге», № 118.

125

Гофукакуса (1243—1304, на троне в 1246—1259 гг.).

126

Токихаи-но Сёкоку (1194—1269) занимал должность главного министра.

127

Причины такого суждения непонятны. Возможно, целые тушки слишком явно напоминали живую птицу, что задевало человека с буддийскими привычками. И в современной Японии почти невозможно купить в магазине целую курицу.

128

Юдоно 湯殿.

129

В предисловии к антологии «Кокинсю:» (905 г.), написанном Ки-но Цураюки, речь идёт не о Оотомо-но Куронуси, а о Фунъя-но Ясухидэ: «Фунъя-но Ясухидэ в подборе слов искусен, но форма у него не соответствует содержанию. Словно торговец рядится в роскошные одежды» (Кокин вакасю. Собрание старых и новых песен Японии / Пер. с яп. А.А. Долина.— М.: Радуга, 1995. С. 45). «В слове он был искусен, но образ (сама) его песен не отвечал их сути. Его песни — словно торговец, разодетый в дорогие шелка» (Поэтическая антология Кокинсю / Пер. с яп. И.А. Борониной.— М.: ИМЛИ РАН, 2005. С. 51).

130

Местечко в провинции Оми.

131

Под девизом Энги (901—923) правил император Дайго (885—930, на троне в 897—930 гг.). Его правление выступало для потомков в качестве образцового (к числу его великих деяний относили составление поэтической антологии «Кокинсю:», законодательного уложения «Энгисики» и др.). Но на самом деле в это время не известно ни о каком противопоставлении «воинов» и «горожан».

132

Тэндзин — «божественное» имя Сугавара Митидзанэ (845—903), государственного деятеля, каллиграфа, литератора. Почитается в Японии в качестве покровителя наук. В период Муромати появилась легенда, согласно которой Тэндзин совершил путешествие в Китай и посетил монаха школы Чань (Дзэн) Фо Цзянь. В связи с этим появилось его изображение в китайской одежде (обычно с веткой сливы в руке). О Сугавара Митидзанэ см.: Федянина В.А. Покровитель словесности и воплощение бодхисаттвы: Сугавара Митидзанэ и ранняя история культа Тэндзин (IX-XII вв.).— М.: Кругъ, 2014.

133

«Отец» (тото) омонимично «путешествию в Китай» 渡唐.

134

Поскольку самураи получали жалованье не деньгами, а рисом, то они приторговывали излишками.

135

Словом «странность» мы переводим «катакото» 片言. На «странности» речи жителей Киото обратил внимание литератор и сочинитель хайку Ясухара Тэйсицу (1610—1673), который в 1650 г. составил книгу столичного говора «Катакото».

136

Далее в тексте приводится несколько случаев неверного, с точки зрения автора, употребления слов и иероглифов. Мы опускаем эти примеры ввиду того, что передача их на русском языке маловозможна. Кроме того, комментарий к этим примерам является предметом специального анализа, методами которого переводчик не владеет. Скажем лишь, что для подтверждения своих изысканий автор ссылается на «Удзи сю:и моногатари», «Гэндзи моногатари», «Нихон сёки», «Луньюй», словарь «Дзиринсё» (1680 г.).

137

См.: «Луньюй», VIII-9. Перевод и толкование этой фразы вызывают большие трудности. О её разных интерпретациях см.: Переложение Конфуция. Луньюй.— М.: Восточная литература, 1998. С. 356-360. В тексте «Тенин букуро» эта фраза употребляется несколько раз. В зависимости от контекста смысл этого изречения может пониматься несколько по-разному. Не вызывает сомнения, однако, что конфуцианский учёный муж отказывается от просветительства, что выглядит вполне логичным в дискурсе, который настаивает прежде всего на самосовершенствовании.

138

Сё:току-тайси (574—622) традиционно считался основной фигурой, которая способствовала распространению буддизма в Японии. Его имя обросло множеством легенд. См.: Грачёв М.В. Наставления из 17 статей Сётоку-тайси (604 г.): полемика, содержание, значение.— М.: Восток, 1997. № 6. С. 33-42.

139

Под «пятью заветами» понимаются: «Уложения в 17 статьях» (см.: Нихон сёки. Анналы Японии / Пер. с яп. Л.М. Ермаковой и А.Н. Мещерякова.— СПб.: Гиперион, 1997. Т. 2. С. 94-98.), поучение управляющим домам, поучение конфуцианским мужам, поучение жрецам синто, поучение буддийским родам. Эти поучения содержатся в памятнике «Сэндай кудзи хонги» (начало периода Хэйан), о «Сэндай кудзи хонги» см.: Симонова-Гудзенко Е.К. Сэндай кудзи хонги. Синто. Путь японских богов.— СПб.: Гиперион. Т. 2. С. 101-127.

140

Имеются в виду монахи школы Дзэн.

141

Вряд ли это утверждение соответствует действительности: в период Токугава наибольшее количество приверженцев буддизма принадлежало к школам амидаистской направленности.

142

Имеется в виду сочинение рубежа XVI-XVII вв. «Тайхэйки хё:бан хидэн ридзинсё:» 太平記評判密伝理尽鈔(«Исчерпывающие тайные записи относительно “Тайхэйки”»), где, в частности, содержится критика буддийских институтов.

143

Одно из обозначений рая.

144

О представлениях о рае в Японии см.: Мещеряков А.Н. Средневековая Япония: райский сад и садовый рай.— М.: Вопросы философии. 2014. № 2. С. 74-82.

145

Акэти Мицухидэ (1528?—1582). Его дружина окружила Ода Нобунага в храме Хоннодзи. После того как Нобунага покончил жизнь самоубийством, войска Мицухидэ через 13 дней потерпели поражение от Тоётоми Хидэёси, а сам он был убит крестьянами.

146

«Луньюй», IX-1. Трактовка этого пассажа вызывает разногласия. См.: Переломов А.С. Конфуций. Луньюй.— М.: Восточная литература, 1998. С. 362-363. Наш перевод основан на контекстуальном прочтении этих слов.

147

«Луньюй», IV-15.

148

«Луньюй», II-17.

149

Образ восходит к «Великому учению» («Да сюэ» 大学). В переводе А.И. Кобзева соответствующее место читается так: «Когда на тебя смотрят десять глаз и указывают десять рук — это страшит!» (Конфуцианское «Четверокнижие» («Сы-шу»).— М.: Восточная литература, 2004. С. 105).

150

Мононобэ-но Мория (?—587) был противником распространения буддизма в Японии. См.: «Нихон сёки. Анналы Японии» / Пер. с яп. Л.М. Ермаковой и А.Н. Мещерякова.— СПб.: Гиперион, 1997. Т. 2. Св. XXI. Критика Сё:току-тайси содержится, например, в трудах конфуцианского учёного Нагата Дзэнсай (1596—1664) и нативиста (одного из идейных вдохновителей школы кокугаку) Амано Садакагэ (1663—1733).

151

Кадзивара Кагэтоки (?—1200) — приближённый основателя сёгуната Камакура Минамото Ёритомо. В массовой культуре (например, в пьесах дзёрури) выступает в качестве доносчика и антагониста Минамото Ёсицунэ (1159—1189, младший брат Ёритомо), которого он оклеветал. Ёсицунэ посвящён средневековый эпос «Гикэйки». См.: Сказание о Ёсицунэ / Пер. с яп. А. Стругацкого.— СПб.: Евразия, 2000.

152

См., например, записи хроники «Адзума кагами».

153

В жизнеописании У Цзы-сюя сказано: «Я слышал, что [некоторые] люди [воображают, что] способны взять верх над Небом, но Небо непременно сокрушит людей» (Сыма Цянь. Исторические записки / Пер. с кит. Р.В. Вяткина.— М.: Наука, 1996. Т. 7. С. 61).

154

Эко хиики 依怙晶屓.

155

«Санся-но такусэн» 三社の託宣. Текст эпохи Муромати, составленный теологами школы Ёсида синто, которая в период Токугава пользовалась безоговорочной поддержкой власти. Имеются в виду святилища Исэ (Аматэрасу), Киёмидзу-дэра (Хатиман), Касуга (Касуга Даймёдзин).

156

25-я глава «Лотосовой сутры».

157

Чэн-гун, 10-й год.

158

«Луньюй», IX-28.

159

Букоку 武国.

160

Императа.

161

Хуань-гун, 2-й год. «ПроявАення добродетели позволяют [правителю] быть примером для потомков. Именно поэтому поминальный храм предков [должен быть покрыт] тростниковой крышей, [ритуальная] повозка [должна быть покрыта] камышовой циновкой, мясной отвар [не должен иметь] привкусов, зерно [жертвенной] еды [не должно быть] двойной очистки — всё это есть проявление бережливости» («Чуньцю цзочжуань. Комментарий Цзо к «Чунь цю» / Пер. с кит. М.Ю. Ульянова.— М.: Восточная литература, 2011. С. 97-98).

162

Император Сё:му (701—756, на троне в 724—749 гг.) известен своим покровительством буддизму, по его обету был построен грандиозный храм Тодайдзи в Нара. Гёки (Гёги, 668—749) — знаменитый монах, герой многочисленных легенд и преданий. Показательно, что о чисто буддийских достоинствах этих деятелей автор не упоминает, ограничиваясь их вкладом в развитие государственности.

163

Макиэ 蒔絵.

164

Имеется в виду каждодневная простая утварь. Имари — топоним в провинции Бидзэн.

165

«Хаиру» 入る (входить) созвучно «хау» 這う (вползать).

166

В антологии «Госэн вакасю:» (№ 41) приводится такое стихотворение： «у входа в дом любимой ― зелёная ива. Вот-вот запоёт камышовка» (妹が家はひ入りにたてる青柳に今やなくらむ鶯の声).

167

Песня Сэмимару из антологии «Синкокинсю:» (№ 1851): Наш мир ― // Он хрупкий и непрочный: // Ни в хижине убогой, // Ни во дворце // Не бесконечна жизнь (Синкокинсю / Пер. с яп. И.А. Борониной.— М.: Корал Клаб, 2001. Т. 2. С. 266).

168

«Врата демонов» (кимон 鬼門) — северо-восток, где, как считалось, обитают демоны. В северо-восточном углу усадеб не устраивали ворот, не ставили построек.

169

Имеются в виду обладатели усадеб, которые располагались либо в центре города, либо в пригородах. Отдельно стоящие здания этих усадеб имели чёткую ориентацию по сторонам света.

170

«Кто-то другой сказал, что «на северо-востоке находится обиталище духа света Шэньмин, а на западе — могила этого духа» (Сыма Цянь. Исторические записки. / Пер. с кит. Р.В. Вяткина.— М.: Восточная литература, 1996. Т. IV. С. 167-168). Шэньмин 神明 — весьма неопределённое понятие. В японской интерпретации оно обычно понималось как множество божеств.

171

Возможно, имеется в виду глава 40 («Четыре времени года») из «Гуань-цзы» 管子, где приведены соответствия между направлениями и временами года. См.: Гуань-цзы. Древнекитайская философия.— М.: Мысль, 1973. Т. 2. С. 42-48.

172

Демоны — 鬼 (они), боги — 神 (ками).

173

Они ва сото, фуку ва ути (鬼は外,福は内) — стандартное заклинание, использовавшееся в новогодней обрядности.

174

Указание на «опасный возраст» впервые фиксируется в энциклопедии «Сю:гайсё:» 拾芥抄 (конец периода Камакура). Возрастные кризисы определяются там в 42 года для мужчин и 33 года для женщин. В «Сю:гайсё:» тоже утверждается, что в Китае отсутствует концепция «опасного возраста».

175

Имеется в виду древнейшее китайское медицинское сочинение «Линшу» 霊枢.

176

Ё:дзё:, кит. Яншэн 養生. Фундаментальное понятие китайской медицины, предписывающей комплекс гигиенических, диетологических и других мер, предотвращающих ухудшение физического состояния человека.

177

Укэ 有卦 и мукэ 無卦. Широко распространённая гадательная практика, определяющая «счастливые» (7 лет) и «несчастливые» (5 лет) периоды в жизни человека в зависимости от года рождения, пяти первоэлементов и др.

178

В «Луньюй» сообщается, что Конфуций не ограничивал себя в вине, но не напивался до безобразия (Х-8).

179

64-я гексаграмма 末済 «Ещё не конец». «Наверху девятка. Обладай правдой, когда пьёшь вино. Хулы не будет. Если помочишь голову, то, даже обладая правдой, потеряешь эту [правду]» (Щуцкий Ю.К. Китайская классическая «Книга перемен Ицзин».— М.: Русское книгоиздательское товарищество, 1993. С. 97).

180

Последний ван Иньской династии. Считается образцом дурного правителя.

181

Эта история приводится, в частности, в предназначенном для простонародного чтения китайском средневековом сборнике исторических анекдотов 十八史略. Попал в Японию в начале периода Муромати.

182

«Установления годов Энги» — свод законов и придворных правил. Введён в действие в 967 г. В разделе «Дандзё:тай-сики» сказано, что правом на костяной гребень обладают придворные дамы 3-го ранга и выше.

183

Дорожный ящик — хасами бако 挟箱. Ящик с петлями на крышке, в которые продевали палку. Носился на плече.

184

Инро: 印籠 — небольшая коробочка с несколькими отделениями для мелких предметов (личная печать, лекарства и т.п.), подвешивалась к поясу. Кинтяку 巾着 — мешочки с затягивающимся «горлом», часто служили кошельком. Одзимэ おじめ — фиксатор в виде бусины на шнурке, которым крепились к поясу инро:, кинтяку, табакерки и др.

185

Ко: 講 — объединения (обычно соседские), создаваемые для различных целей (религиозных, хозяйственных, а впоследствии и развлекательных).

186

У «господина Саймёдзи» (Хо:дзё: Токиёри) было несколько сборников стихотворений с нравоучительными песнями, но нам не известно ни одного стихотворения, где говорилось бы о «боге нищеты» (бимбо:гами 貧乏神).

187

Хэкисё (壁書, буквально «письмена на стене») — распоряжения или моральные нормы, которые размещались на специальных досках объявлений или стенах учреждений местной власти.

188

В Китае эпохи Сун считалось, что 1-я, 5-я и 9-я луны связаны со стихией огня, и потому это время неблагоприятно для разных дел.

189

«Дзируй дзэнсё» 事類全書 (新編古今事類全書) — китайский многотомный справочник энциклопедического характера, издан в Японии в 1677 г.

190

Хиган (彼岸, буквально «тот берег») — буддийские церемонии, имеющие целью «переправу» через море сансары. Устраивались во 2-й и 8-й лунах в течение семи дней.

191

Тю:до: 中道 — небесный экватор.

192

Бон 盆 (урабон 盂蘭盆) — буддийская церемония, проводившаяся в 13-15-й дни 7-й луны, призванная обеспечить счастливое существование душ умерших предков в загробном мире.

193

Тю:гэн 中元. Согласно представлениям древних даосов, в 15-й день 7-й луны «чиновник земли» справляет свой день рождения и отправляется в небесный дворец, чтобы доложить там о добрых и злых делах людей, совершённых в первом полугодии. Впоследствии эти представления наложились на конфуцианский и буддийский культ предков. Ритуалы тю:гэн являлись составной частью годовой обрядности «трёх начал» (сангэн 三元) ，в которую входили церемонии дзё:гэн (上元, 15-й день 1-й луны) и кагэн (下元, 15-й день 10-й луны). Однако два последних ритуала пользовались меньшей популярностью.

194

Ихай 位牌.

195

То:ро: 灯籠. В 14-й и 15-й дни 7-й луны буддисты совершают приношения фонарями душам усопших.

196

Сё:рё: мацури 聖霊祭 — встреча душ усопших. Обычно соотносится с буддийской обрядностью.

197

玉祭. В настоящее время эта церемония известна как ирэйсай 慰霊祭. В древности души усопших было принято встречать в последний день года. См., например, историю I-12 из «Нихон рёики»: Нихон рёики. Японские легенды о чудесах / Пер. с яп. А.Н. Мещерякова.— СПб.: Гиперион, 1995. С. 51-52.

198

Карасумару Мицухиро (1579—1638) — аристократ и поэт, его учителем в поэзии был Хосокава Юсай (1534—1610), проведший последние годы жизни в Ёсида (Киото). В «Записях, застрявших в ушах» («Нитэйки» 耳底記) упоминается о визите ученика к учителю в 14-й день 7-й луны 1602 г.

199

Имеется в виду многочисленность конфуцианских церемоний и ритуалов, которые занятый работами «простой» человек отправлять не в состоянии. См. также № 78.

200

Дни ожидания солнца-химати 日待, луны-цукимати 月持 — обряды китайского происхождения. В первом случае в 1-й, 5-й и 9-й лунах выбирался благоприятный день, ночью бодрствовали, ожидали восхода и поклонялись солнцу. В дни ожидания луны (3-я, 17-я, 23-я и 27-я ночи каждого месяца) дожидались появления луны и почитали её.

201

Комментаторы предпочитают обходить молчанием этот тёмный пассаж о светлом божестве. Возможно, имеется в виду, что приверженцы «чистого» конфуцианства относятся к синто (Аматэрасу) с предубеждением, а потому люди вынуждены «маскировать» культ Аматэрасу под конфуцианское почитание солнца и луны как астрологических объектов.

202

Мацуритамау 祭給ふ.

203

Глаголом «поклоняться» мы переводим «огаму» 拝む, «почитать» — «мацуру» 祭る.

204

На самом деле лицезреть сёгуна имел право лишь ограниченный круг лиц, но, разумеется, их было больше, чем тех, кто мог привечать сёгуна у себя в усадьбе. Когда сам Нисикава Дзёкэн был вызван к сёгуну для расспросов по астрологическим проблемам, сёгун общался с ним через посредника, т.е. Нисикава не имел возможности «лицезреть» его.

205

«Луньюй», X-11. В соответствии со своими представлениями о должном, средневековые комментаторы-чжусианцы и современные учёные мужи обычно понимают это меню как «кашу и овощной суп». Похоже, что, вопреки оригиналу, Нисикава Дзёкэн был согласен с ними.

206

Утаи 謡 — пьесы театра Но. Хэйкэ 平家 — сокращение от хэйкэ бива 平家琵琶 — воинский эпос, рассказываемый (пропеваемый) сказителями под аккомпанемент бива (четырёхструнного инструмента). Дзёрури — в начале своего существования разновидность песенного сказа, из которого в XVII-XVIII вв. развился кукольный театр. Коута — короткие народные песенки.

207

Возлюбленную знаменитого эпического героя Минамото Ёсицунэ звали Дзёрури. От этого имени и произошло название театра. о происхождении театра дзёрури см.: Кужель Ю.Л. Театр дзёрури. История развития и драматургия.— М.: Восточная литература, 1993. Перевод рассказа «Двенадцать сцен о прекрасной Дзёрури» см. в: Месть Акимити. Средневековые японские рассказы / Пер. с яп. М.В. Торопыгиной.— СПб.: Гиперион, 2007.

208

Девиз правления Кэйтё: — 1596—1614.

209

Это святилище расположено в провинции Сэццу.

210

Все три произведения относятся к военному эпосу. Русские переводы см.: Повесть о доме Тайра / Пер. с яп. И. Львовой.— М.: Художественная литература, 1982; Сога моногатари / Пер. с яп. В. Онищенко.— СПб.: Гиперион, 2016; Сказание о Ёсицунэ / Пер. с яп. А. Стругацкого.— СПб.: Евразия, 2000.

211

О театре Кабуки см.: Гундзи М. Японский театр кабуки.— М.: Прогресс, 1969. Кагура — ритуальные синтоистские танцы. Куни (Окуни) — полулегендарная основательница Кабуки. Святилище Идзумо находится в современной префектуре Симанэ.

212

Данный запрет датируется 1629 г.

213

Данный запрет датируется 1652 г.

214

Яро: 野郎, «деревенские парни».

215

Современная префектура Кагосима.

216

Монах школы Нитирэн по имени Рю:тацу считается родоначальником коута Нового времени.

217

Речь идёт о песнях-предзнаменованиях, которые были распространены в древнем Китае (отчасти и в Японии). Они служили предупреждением властям о недостатках в управлении.

218

続博物志 — китайское сочинение эпохи Сун.

219

1 дзё = 303 см.

220

На самом деле сведения об этой забаве содержатся и в более поздних источниках.

221

Речь идёт о знаменитом поэте Ки-но Цураюки (868—945). Кусо — «дерьмо».

222

Стихотворение № 1054 из «Кокинсю:» подписано «Кусо».

223

Довольно распространённый у разных народов обычай — злые духи «брезгуют» людьми с неприятными именами.

224

Маро — один из распространённых формантов мужского имени.

225

Имеются в виду поэты Какиномото Хитомаро (жил в конце VII — начале VIII в.) и Абэ Накамаро (698—770).

226

鯉魚. Эти сведения содержатся в «Исторических записках», в комментарии к разделу о доме Конфуция. «Некий человек» — это князь княжества Лу по имени Чжан-гун. Получив от него в подарок карпа, Конфуций назвал своего сына Ли (Карп 鯉). В его взрослое имя был добавлен иероглиф «рыба» 魚, и он стал зваться Бо Юй 伯魚.

227

韻鏡 — словарь рифм, составленный в конце периода Тан.

228

Эмон — 衛門, хёэ — 兵衛.

229

Это стихотворение приводится в сборнике рассказов о привидениях «Хяку моногатари» 百物語. Конец стихотворения звучит так: «Сердце — вот что делает человека низким».

230

人間は陰陽五行の神物なり。 — в «Лицзи» (раздел 礼運) сказано: «В человеке — добродетель Неба и Земли, смешение Инь и Ян, встреча духов и божеств, превосходное Ци пяти элементов».

231

Считалось, что на горе Атаго (город Киото) обитал знаменитый оборотень-тэнгу. Коршун в данном случае — снижающее понятие.

232

Раздвижные перегородки в японском доме.

233

Тайкё: 胎教 — считалось, что усилия беременной женщины по воспитанию в себе нравственности передаются плоду.

234

Хо:дзё: Такатоки (1303—1333) — сиккэн (высшее должностное лицо в сёгунате Камакура). Находился в этой должности в 1316—1326 гг.

235

Когда войска Кусуноки Масасигэ (1294—1336) приблизились к замку Тихая, осада выдалась длительной, и нападавшие развлекали себя настольными играми, стихотворными состязаниями и чаем. См.: Японские самурайские сказания. Повесть о великом мире / Пер. с яп. В.Н. Горегляда.— СПб.: Северо-Запад Пресс, 2002. С. 243. Под «чайной церемонией ста чашек» подразумевается состязание, в процессе которого нужно было идентифицировать сто сортов чая.

236

Асикага Ёсимаса (1436—1490), в должности сёгуна — в 1449—1473 гг.

237

王守一 — упоминается в записях хроники «Таншу», относящихся к правлению Сюань-цзуна (712—755).

238

Неполная цитата из стихотворения антологии «Госю:исю:» (№ 333): «Выйдешь в печали из дома, куда б ни взглянул, всюду — всё те же осенние сумерки».

239

Идея о том, что императоры («Сыновья Неба») делегировали свои распорядительные полномочия дому Токугава, была весьма распространённой и отражала официальную позицию сёгуната, испытывавшего постоянные проблемы с обоснованием своей легитимности, которую он пытался упрочить за счёт близости к императорскому дому. В частности, дом Токугава ложно утверждал, что имеет своими предками род Минамото (род-основатель первого сёгуната), а тот, в свою очередь, представлял собой боковую ветвь императорского рода.

240

Пять злодейств (гогяку 五逆) — убийство господина, отца, матери, деда, бабки. Десять преступлений связаны с заговорами и мятежами против государства, сыновней непочтительностью.

241

Ко:сацу 咼札. Устанавливались в людных местах городов и деревень.

242

В княжествах действовали свои собственные законодательные уложения, которые достаточно сильно отличались друг от друга. О законодательных истоках такого положения см.: Полхов С.А. Законодательные уложения Сэнгоку даймё.— М.: Кругъ, 2015.

243

Укиёхито 浮世人.

244

風水 (фу:суй, кит. фэн-шуй) — геомантия.

245

Это общее для всех неоконфуцианцев положение.

246

Главнейшие дома — сэккэ 摂豕 (сэкканкэ 摂関豕)，регенты (сэссё 摂政) и канцлеры (кампаку 関白). Утверждение о том, что в древности при захоронении высокопоставленных лиц не учитывались данные геомантии, не соответствует действительности.

247

В эпоху междоусобиц было принято отрубать голову врага и предъявлять её своему начальнику в качестве «средства отчётности».

248

«Людьми древности говорилось: “Курица не возвещает рассвет кукареканием. Если курица возвещает рассвет кукареканием”, то семейству [грозит] упадок» (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН, 2014. С. 270).

249

Согласно буддийским представлениям, грешник отправляется в ад в объятой пламенем колеснице.

250

На нескольких полосках бумаги (дощечках) записываются различные прорицания, затем их вытягивают наугад.

251

Согласно традиционным географическим представлениям, остров Сикоку относился к западной Японии.

252

Идея о достоинствах анонимных добродеяний была распространена среди китайских мыслителей. См., в частности, 18-ю главу «Хуайнаньцзы» («Поучение в человеческом» 人間訓), ，где сказано: «Тот, кто скрывает свои добродеяния, обретёт светлое воздаяние. Имя того, кто скрывает свои дела, воссияет».

253

Бодхисаттва Авалокитешвара, трансформировавшийся в Китае и Японии в богиню милосердия.

254

Вако: до:дзин 和光同塵. Эта формулировка впервые появляется в «Даодэцзин» (№ 4, № 56). Применительно к идеальному человеку, видимо, имеется в виду прежде всего необходимость должного самоуничижения. Эта же формулировка встречается и в буддийских текстах, где будды и бодхисаттвы скрывают блеск своего истинного знания, снисходят до мирской «грязи» и протягивают руку помощи нуждающимся и заблудшим.

255

Ватанабэ Цуна (953—1025) — бесстрашный воин, более всего известен его подвиг, когда он отрубил руку чудищу (пьеса театра Но «Расёмон»).

256

Впервые такие сведения о Японии появляются в официальной хронике «Вэй-чжи» (конец III в.). Затем они перекочевывают в другие хроники и сочинения.

257

«Японские пираты» — вако: 倭寇.

258

На своих кораблях морские разбойники использовали такие же стяги, какие вывешивались и в святилищах бога Хатимана, считавшегося покровителем военного дела. Культ Хатимана, получившего статус «бодхисаттвы», зародился на Кюсю, многие пираты были выходцами оттуда. О культе Хатимана см. диссертацию: Дулина А.М. Становление и эволюция культа божества Хатиман в Японии в VIII-XIV вв.— М., 2013; Она же: Две стороны культа божества Хатиман: святилища Ивасимидзу и Цуругаока в XII-XIV вв. История и культура традиционной Японии 7. Orientalia et Classica. Труды Института восточных культур и античности. Выпуск LII.— М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2014. С. 162-168.

259

«Ко:ё: гункан» 甲陽軍艦 — трактат о военном искусстве. Автор — Ко:сака Масанобу, 1527—1578 (вассал Такэда Сингэн).

260

«Дасюэ», «Чжун юн», «Луньюй», «Мэн-цзы».

261

楊子 — по-китайски это имя звучит как Ян-цзы, по-японски — Е:си, т.е. омонимично «приёмному сыну» 養子. Нисикава Дзёкэн имеет в виду следующее высказывание Мэн-цзы: «Призыв “Всё для меня!” в учении господина Ян Чжу [Ян-цзы] означает, что для него нет государя-правителя, а призыв “Совмещай любовь ко всем!” в учении господина Мо Ди означает, что для него нет родного отца. Не иметь родного отца, не иметь государя — это значит быть хищным зверем или птицей!» — Мэн-цзы / Пер. с кит. В.С. Колоколова.— СПб.: Петербургское востоковедение, 1999. С. 99.

262

Индэн 院殿 — монашеское имя для сёгунов и князей (даймё:). Дайси 大姉 — монашеское имя для знатных женщин.

263

Асоми (асон) 朝臣 — формант фамилии, указывающий на аристократическое происхождение.

264

Ханкан 判官 — один из разрядов чиновников.

265

Минамото Ёсицунэ (1159—1189), покончил жизнь самоубийством.

266

Аривара Нарихира (825—889) — знаменитый придворный поэт, предполагаемый герой «Исэ моногатари», имел должность тю:дзё: (заместитель гвардейской управы).

267

Кодзи 居士 — это сочетание использовалось и в буддийских именах.

268

Синдзи 信土 — санскр. упасака, мирянин, соблюдающий буддийские обеты.

269

Саэмон и Хё:э — название охранных ведомств в императорском дворце. Дзё: — третий чин в четырёхступенчатой классификации чиновников.

270

Ёсида Канэёси. Записки на досуге / Пер. с яп. А.Н. Мещерякова.— М.: Наталис, 2009. С. 162-164.

271

孝経 — кит. «Сяо-цзин», яп. «Ко:кё:». Поучения Конфуция относительно сыновней почтительности. Частичный перевод: Конфуцианский трактат Сяо-цзин // Кучера С. История, культура и право древнего Китая: собрание трудов / Российская академия наук, Институт востоковедения.— М.: Наталис, 2012.

272

Трёхлетний траур по родителям — обыкновение древнего Китая.

273

Буккирё: 服忌令. В период Токугава имелись законы о трауре для аристократов и самураев. Горожане следовали второму.

274

В число «пяти пряностей» для разных групп населения входили различные специи: лук, чеснок, трава нира, кориандр и др.

275

Кэссай 潔斎.

276

Тануки — енотовидная собака (на европейские языки часто переводится как «барсук»). Наряду с лисицей популярный персонаж народной демонологии.

277

Пять связей — яп. горин, кит. Улунь 五輪. Нормы взаимоотношений между отцом и сыном, господином и подданным, мужем и женой, взрослым и ребёнком, между друзьями.

278

«О, как прекрасны цветы сакуры в божественном саду» — цитата из пьесы театра Но «Тамура» (автор — Дзэами).

279

«Луньюй», VI-19.

280

Человек из страны Чу (яп. Со) отправился в страну Чжэн (Тэй), чтобы продать там жемчужину. Он положил жемчужину в красивый деревянный ларец. Местные жители не понимали ценности жемчужины и купили у него только коробку.

281

三徳五常. Три добродетельности определяются по-разному. В данном случае это, видимо, добродетельность Неба, Земли и Человека. Пять постоянств — человеколюбие, долг, ритуал, мудрость, верность (искренность).

282

«Луньюй», XII-18.

283

Сочетанием «наш двор» мы переводим бином «хонтё:» 本朝 («эта династия»). Этот термин использовался главным образом по отношению к древней Японии теми авторами, которые выстраивали исторические события, генерированные преимущественно императорским двором. Обращает на себя внимание, что «заимствования» Нисикава передаёт с помощью глагола «пришло», «передалось» (цутаэси), т.е. рисуется ситуация, когда японская сторона не участвует в этом процессе активно, хотя, как известно, заимствования из Китая осуществлялись в древности при прямой поддержке японского государства (сам Китай демонстрировал при этом почти полное равнодушие по поводу распространения своей культуры).

284

Непонятно, кому конкретно адресована данная инвектива. Наибольшая китаизация придворной жизни наблюдалась в VIII-X вв.

285

Изобретение японской слоговой азбуки относится к IX в.

286

Непонятно, кто такой Мафукэси. Видимо, Нисикава Дзёкэн пересказывает неизвестную нам легенду.

287

Хитодомару 日とどまる.

288

Одна из любимых и основополагающих мыслей Нисикава: древнее синто и древнее конфуцианство — суть одно. Эта идея была широко распространена в Японии. Одним из её основоположников являлся Хаяси Радзан, который вводил синтоистский миф в контекст неоконфуцианской космологии. Кумадзава Бандзан утверждал: нет двух солнц и двух лун; солнце и луна принадлежат всем, и глупо спорить об их принадлежности; можно говорить о китайском пути древних мудрецов и о небесном пути японских императоров, но они — суть одно (Кумадзава Бандзан дзэнсю:.— Токио: Мэйтё канко:кай, 1978. Т. 5. С. 241-242).

289

きみ。 Обычно обозначается иероглифом 君. Имеется в виду «император», который во времена Нисикава Дзёкэн не обладал распорядительными полномочиями. Тем не менее его сакральный авторитет продолжал оставаться исключительно высоким.

290

Синтоистские боги-демиурги.

291

きは陽音、木気、みは陰音、水気なり。

292

Даже в те времена, когда распорядительные полномочия императора и его двора были близки к нулю, практически никто не подвергал сомнению его (в отличие от сёгуната) легитимность.

293

Речь идёт о способе образования 60-летнего цикла. 10 стволов — дзиккан 十干, 12 ветвей — дзю:ниси 十一支, пять первоэлементов — гогё: 五行.

294

Девиз правления Ё:ро: действовал в 717—723 гг. В хронике «Сёку нихонги» приводится биография Мити-но Кими О:тона (Обитона): «Скончался управитель провинции Тикуго по имени Мити-но Кими Обитона, нижняя степень 5-го старшего ранга. Ещё в младых годах Обитона изучал законы и до мелочей вникал в чиновничьи обязанности. В конце годов Вадо его назначили управителем провинции Тикуго. Одновременно он исполнял обязанности управителя провинции Хиго. Для поощрения хозяйственных занятий народа он составил руководство, учил землепашеству. В его руководстве содержатся подробные рекомендации по тому, как в межах [рисовых полей] выращивать фруктовые деревья и овощи, а также о том, как выращивать кур и свиней. Время от времени он объезжал [подведомственные ему земли], и если обнаруживался человек, который не следовал его указаниям, немедленно наказывал его. Вначале старики и молодые невзлюбили его и тайно злословили на его счёт. Однако, после того как они собрали урожай, не было ни одного, кто бы не испытывал радости. Через год или два так стало во всей провинции. Кроме того, он строил плотины и пруды, рыл каналы. Пруд Адзиу в Хиго, плотины и пруды в Тикуго — его рук дело. То, что люди стали жить богаче и лучше, — его заслуга. Люди, которые рассуждают о чиновниках, ставят его в пример. После смерти Обитона люди почитают его» (Ё:ро: 2-4-11, 718 г.).

295

目代, 《заместитель глаза [начальника]», мелкий чиновник. Часто появляется в фарсах кёгэн в качестве отрицательного персонажа.

296

Сё:я 庄屋.

297

В пьесе «Монах и мать» 法師ヶ母 повествуется о пьяном муже, который беспричинно выгнал из дома свою жену.

298

Ёсида Канэёси. Записки на досуге / Пер. с яп. А.Н. Мещерякова.— М.: Наталис, 2009. С. 136-139.

299

Наиболее общие принципы устроения сада-оберега см.: Мещеряков А.Н. Одежда и сад: две линии обороны японского тела // Теория моды. 2014. № 1 (30). С. 91-112.

300

Хо:дзуки — физалис, «китайский фонарик».

301

Кодзики. Записи о делах древности / Пер. с яп. Е.М. Пинус.— СПб: Шар, 1994. Т. 1. С. 59; Нихон сёки. Анналы Японии / Пер. с яп. Л.М. Ермаковой и А.Н. Мещерякова.— СПб.: Гиперион, 1997. Т. 1. С. 141.

302

Рикка (татэбана) 立花 — старое наименование икебаны, о ранней семантике икебаны см.: Shirane, Haruo. Japan and the Culture of the Four Seasons. Nature, Literature and Arts.— New York: Columbia University Press, 2012. P. 97-107.

303

Имеющиеся по всей стране святилища, посвящённые Сугавара Митидзанэ.

304

己牛の月 — непонятное сочетание циклических знаков. Гранат обычно зацветает в 6-й луне.

305

Видимо, имеется в виду, что слишком сильное Ки, как и всё избыточное, вредно для человека. Возможно и более «практическое» объяснение: сад не разбивают на каменистой почве.

306

Считалось, что вода соответствует чёрному цвету, т.е. ночи, а огонь (солнце) — дневному времени.

307

Существовало множество списков «Записок у изголовья» Сэй-сёнагон, которые довольно сильно отличались друг от друга. В русском переводе этого произведения больше всего говорится о птицах в отрывке № 41, но сообщаемые там сведения о кукушке и соловье не полностью соответствуют оценке Нисикава Дзёкэн (Сэй-сёнагон. Записки у изголовья / Пер. с яп. В.Н. Марковой.— М.: Художественная литература, 1975. С. 68-70).

308

По преданию, душа Ван-ди, государя царства Шу, после его смерти превратилась в кукушку.

309

Впервые встречается в «Шу цзин»: «Напастей, что Небо посылает, ещё возможно избежать, а тех напастей, что сам себе создал, избегнуть невозможно» (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. B.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН, 2014. С. 175).

310

Авторство данного стихотворения принадлежит поэту Но:ин (988—?), оно приводится в антологии «Синкокинсю:» (№ 577). Маки 真木 — старое название для криптомерии японской. Часто служит эквивалентом хвойного дерева хиноки 檜 (кипарисовик). В пер. с яп. И.А. Борониной: «И зимний дождь // Не смог окрасить иглы // Чёрных сосен // — Приметы рощи Токива, // Что в Ямадзаки» (Синкокинсю.— М.: Корал Клаб, 2001. Т. 1. С. 173. Ямадзаки — опечатка).

311

Стихотворение Фудзивара-но Иэтака (1158—1237). Приводится в «Синкокинсю» (№ 437). В пер. с яп. И.А. Борониной: «Едва опала // Нижняя листва дерев в горах, // Раздался в сумерках печальный стон оленя: // Наверно, мокнет под дождём, // Один…» (Синкокинсю.— М.: Корал Клаб, 2001. Т. 1. С. 142).

312

Цзя И (200—168 гг. до н.э.). Политический деятель и литератор. В пер. с кит. И.С. Лисевича: «О беды! На них строится счастье! // О счастье! За ним скрываются беды! // Скорби и радости толпятся у [одних] ворот, // Добро и зло [обитают] в одних и тех же местах» (Древнекитайская философия. Эпоха Хань.— М.: Восточная литература, 1990. C. 109). В пер. с кит. Я. Боевой и Е. Торчинова: «В сердцевине печали скрывается счастье, // а в радости горе таится. // Неудача и счастье бок о бок стоят за оградой, // а беда и успех неразлучными входят в селенья». http://forum.rozamira.ws/viewtopic.php?t=2809.

313

В пер. с кит. И.С. Лисевича: «Как разделить свившиеся в жгут // Нити счастья и бед? // Судьбу предсказать невозможно — // Кто знает ей предел?» В пер. с кит. Я. Боевой и Е. Торчинова: «Счастье смешано с горем, // вовек нельзя разделить их, // Как запутанной пряжи клубок разделить на // отдельные нити. // Непостижима творимая небом судьба, // кто законы её познал?»

314

Гао-цзун (202—195 гг. до н.э.) — первый государь династии Хань. «Небо будто в зеркало глядится в людей внизу и устанавливает свои законы должного. Ниспосылает годы [жизни] долгие или недолгие» (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН, 2014. С. 227).

315

«Не будь же так лёгок в речах, государь, — // Бывает, что уши имеет стена». (Шицзин. Книга песней и гимнов / Пер. с кит. А. Штукина.— М.: Художественная литература, 1987. С. 174).

316

Полное название «Домашние речи Лао-цзы» («Лаоцзы цзяюй» 老子家語).

317

Цуй-ли 曲礼, 1-й,  2-й разделы «Лицзи».

318

«Юэцзи» 楽記, 19-й раздел «Лицзи».

319

Знаменитый китайский историк (32—92 гг. н.э.), один из составителей династийной хроники «Хань-шу».

320

Этот пассаж впервые встречается в «Лицзи» (раздел 学記).

321

Яп. рокугэй (рикугэй), кит. лю и 六芸 — церемонии, музыка, стрельба из лука, верховая езда, письмо, счёт. Одновременно этот термин может обозначать и шесть канонических книг: «Ицзин» «Шуцзин», «Шицзин», «Лицзи», «Юэцзи», «Чуньцю».

322

«При совершении великих дел не обращают внимания на мелочи этикета, при исполнении важных церемоний не страшатся мелких отступлений [от правил]. Ныне этот человек (Сян Юй.— А.М.) действует, [словно держит в руках] нож и доску для резки пищи, а нас считает рыбой и мясом, для чего же ещё прощаться» (Сыма Цянь. Исторические записки / Пер. с кит. Р.В. Вяткина и В.С. Таскина.— М.: Наука, 1975. Т. 2. С. 135). Храбрый воин Фань Куай произнёс эти слова во время «Хунмэнского празднества». Во время пира жестокий военачальник Сян Юй (232—202 гг. до н.э.) задумал убить другого — гуманного Лю Бана, господина Фань Куая. Когда Лю Бан вышел по нужде, Фань Куай предложил Лю Бану бежать. Тот ответствовал, что покидать пир, не попрощавшись, было бы невежливым. И тогда Фань Куай произнёс свои знаменитые слова. Впоследствии Лю Бан стал основателем династии Хань. Правил под именем Гао-цзу (на троне в 202—195 гг. до н.э.).

323

«Стать знатным и богатым и не вернуться в родные края — всё равно что надеть узорчатые одежды и пойти в них гулять ночью — кто будет знать об этом?» (Сыма Цянь. Исторические записки / Пер. с кит. Р.В. Вяткина и В.С. Таскина.— М.: Наука, 1975. Т. 2. С. 137).

324

朱買臣. Политический деятель периода Ранняя Хань. Он родился в бедной семье, торговал дровами, но был любознателен и постоянно читал на ходу. Жена стыдилась его и бросила. Когда он занял высокую должность и оказался в родной деревне, прежняя жена от стыда покончила жизнь самоубийством.

325

Этот пассаж содержится в сочинении Цзя И, которое приводит Сыма Цянь: «Народная поговорка гласит: «Не забывай о делах прошлого, они — учитель дел будущих» (Сыма Цянь. Исторические записки. / Пер. с кит. Р.В. Вяткина и В.С. Таскина.— М.: Наука, 1975. Т. 2. С. 102).

326

董仲舒 (176—104). Знаменитый конфуцианский учёный, гонитель конкурирующих учений. Добился того, чтобы конфуцианство стало официальной идеологией.

327

清献公 — посмертное имя крупного чиновника XI в. Чжао Бяня.

328

1-я гексаграмма «Ицзин».

329

2-я гексаграмма «Ицзин».

330

告子 — мыслитель IV в. до н. э., сочинения не сохранились. Учил неразличению доброго и злого начал в человеке. Его взгляды известны из текста «Мэн-цзы».

331

15-я гексаграмма («Смирение»).

332

«Гордыня призовёт себе убыток, и удостоится прибытка скромность» (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан ту» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН, 2014. С. 72).

333

55-я гексаграмма («Изобилие»).

334

Цзицзи 既済, «Уже конец».

335

Чэн-цзы — конфуцианский учёный (1033—1107).

336

馮貞白 — не идентифицирован.

337

荘隠居.

338

軒岐救正論 — китайская медицинская энциклопедия. Впервые издана в Японии в середине XVII в.

339

司馬温 — китайский политик и учёный (1019—1086).

340

類経摂生. Автор — Чжан Цзинъюэ 張景岳.

341

Цитата из 16-го свитка «Хуайнань цзы».

342

素問 — древнейшее китайское медицинское сочинение. Состоит из ответов учёных мужей на вопросы императора Хуан-ди.

343

Сыма Цянь. Исторические записки / Пер. с кит. Р.В. Вяткина.— М.: Восточная литература, 1996. Т. VI. С. 127-128. Мы полностью положились на этот перевод за одним исключением: в переводе Р.В. Вяткина сказано «будучи подданным [правителя]», в то время как Нисикава Дзёкэн говорит о «подданном (слуге) людей» (人の臣).

344

Чжан Цзай 張載 (1020—1077) — мыслитель неоконфуцианского толка. «Чжэнмэн» 正蒙 («Наставление непросвещённым») — одно из основных его произведений.

345

«Хуан цзи цзин ши шу» 皇極経世書 («Свыше предопределённое управление миром»). Автор — Шао Юн (1011—1077), основоположников нумерологического направления в неоконфуцианстве.

346

礼運.

347

В пер. с кит. И.С. Лисевича: «Итак, человек — средостение земли и неба, в нём крайность пяти стихий, он живёт, ощущая вкус пищи, различая звуки и одеваясь в цветное» (Древнекитайская философия.— М.: Мысль. Т. 2. С. 106).

348

«Лишь Небо и Земля — отец и мать всей тьмы вещей, лишь человек — всей тьмы вещей душа» (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН, 2014. С. 248).

349

«Недобрых совсем не бывает вначале, // Но мало кто добрым дожил до конца» (Шицзин. Книга песней и гимнов / Пер. с кит. А. Штукина.— М.: Художественная литература, 1987. С. 251).

350

«Мужчина град возвёл — умён, // Да женщиной разрушен он! // <…> // Коль с длинным языком жена, // Все беды к нам влечёт она. // Не в небесах источник смут, // А в женщине причина тут» (Шицзин. Книга песней и гимнов / Пер. с кит. А. Штукина.— М.: Художественная литература, 1987. С. 275-276).

351

«Людьми древности говорилось: «Курица не возвещает рассвет кукареканием. Если курица возвещает рассвет кукареканием, то семейству [грозит] упадок. Ныне шанский ван Шоу делает так, как скажет женщина» (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН, 2014. С. 270).

352

«Мудрец без памятования будет безумцем. Безумец, памятуя, будет мудрецом» (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН, 2014. С. 443).

353

«Душою беззаботен добродей и каждый день прекрасен. Он показной душой измотан, придавлен каждый день» (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН 2014. С. 468).

354

«Обвинять другого нетрудно. Трудно получать обвинения и принимать их как должное» (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН, 2014. С. 542).

355

«Смелых как на подбор, отважных мужей, не дающих промаха в стрельбе из лука и безошибочно управляющих [боевыми колесницами], я всё же не люблю [больше, чем седовласых советников] (Чтимая книга. Древнекитайские тексты и перевод «Шан шу» («Шуцзин») и «Малого предисловия» («Шу сюй») / Пер. с кит. В.М. Майорова.— М.: ИДВ РАН 2014. С. 543).

356

元亨利貞 — яп. Гэнко:ритэй. Согласно «Ицзин», это четыре небесных благодеяния. Гэн — начальник добра, начало тьмы вещей. Ко: — начальник над тьмой вещей. Ри — это выгода, которая предоставляется всем созданиям. Тэй — это Ки, с помощью которого образуются все вещи.

357

文選 — «Изборник изящной словесности». Составлен в VI в. под руководством Сяо Туна. Японские учёные часто знакомились с произведениями китайской словесности именно по этой антологии. Приведённая цитата восходит к стихотворению «Благородный муж» 君子行, в котором благородному мужу советуют избегать любых неуместных поступков. Комментаторы обычно указывают, что учёного мужа могли заподозрить в воровстве. Нам же кажется, что речь идёт о другом: по полю ходят босыми, мужу в чиновничьей шапке нечего делать под сливовым деревом.

358

«Вэнь сюань», № 153 (運命論).

359

居郷四約 — наставления крестьянам, введённые в действие в конце династии Северная Сун. Раз в месяц в деревне устраивалось собрание, на котором его участники анализировали своё поведение. Согласно Чжу Си, родоначальником этого движения выступает Люй Дацзюнь 呂大鈞.

360

«В добродетелях и занятиях друг другу содействовать. В перегибах и промахах друг друга исправлять. Благопристойность и обычаи друг у друга перенимать. В горестях и бедах друг друга поддерживать» (Кобзев А.И. Философия китайского неоконфуцианства.— М.: 2002. С. 77).

361

Буквально «три плоскости и две выпуклости», 三平二満 (санпэй ниман). См. ниже.

362

Непонятно, какой опыт подвигнул Нисикава Дзёкэн на эту инвективу. Возможно, здесь сказалось его неприятие «весёлых кварталов».

363

В оригинале речь идёт не о монахе, а о бодхисаттве-махасаттве: «Если [он] проповедует Дхарму женщинам, то, улыбаясь, не показывает зубы, не обнажает грудь и даже ради Дхармы не сближается с ними». См.: «Сутра о бесчисленных значениях. Сутра о цветке лотоса чудесной дхармы. Сутра о постижении деяний и дхармы боддхисаттвы Всеобъемлющая Мудрость» / Пер. с кит. А.Н. Игнатовича.— М.: Ладомир, 1998. С. 214.

364

Суйко (554—628, на троне в 592—628 гг.).

365

Непонятно, какими источниками пользовался здесь и далее автор для определения демографической ситуации в Японии и Китае. Основанные на изучении данных переписей современные оценки населения Японии таковы: период Нара — около 5,5 миллиона человек, период Токугава (начало XVIII в.) — около 31 миллиона.

366

Используемые ныне датировки периодизация истории Китая обычно таковы: династия Ранняя Хань (206 г. до н.э. — 25 г. н.э.), Поздняя Хань (25 г. до н.э. — 220 г. н.э.), Троецарствие (220—280), Цзинь (265—420), Северная и Южная династии (420—589), Суй (589—618), Тан (618—907), Сун (960—1279), Юань (1271—1368), Мин (1368—1644), Цин (1644—1911).

367

В «Даодэцзин» (№ 26) говорится (пер. с кит. Ян Хин-шун): «Покой есть главное в движении» (Древнекитайская философия.― М.: Мысль, 1973. Т. 1. С. 122).

368

«В жарком климате рано гибнут, а в холодном — живут долго» (Философы из Хуайнани. Хуайнаньцзы / Пер. с кит. Л.Е. Померанцевой.— М.: Мысль, 2004. С. 78).

369

Европейцев в то время часто именовали «красноволосыми», в особенности это прозвище относилось к голландцам. В традиционной японской демонологии «черти» (они) обладали красными волосами.

370

御歯がため — имеется в виду китайская придворная церемония 歯固 (хагатамэ), проводившаяся в 3-й день 1-й луны. Сочетание «хагатамэ» может значить как «укрепление зубов», так и «укрепление лет», т.е. продление жизни. В этот день употребляли, в частности, мясо кабана и другую животную пищу, но в конце периода Хэйан под влиянием буддизма «скоромное» сменили вегетарианские блюда.

371

Под «средними веками» имеется в виду временной промежуток, соответствующий правлению сёгунов.

372

Святилище Кумано — одно из самых известных в Японии. Расположено в городе Мацуэ, префектура Симанэ.

373

Провинция Синано (Синсю) — современная префектура Нагано.

374

Нанкайдо: — один из семи крупных регионов, на которые была разбита Япония в VIII в. В него входили провинции Кии, Авадзи, Ава, Сануки, Иё и Тоса.

375

韓魏 (1008—1075).

376

Источник этого предания остался нам неизвестен.

377

Оота До:кан ню:до Мотисукэ 大田道灌入道持資(1432—1486) — строитель замка Эдо, прославленный воин, поэт. Считался образцом мужества, ибо, будучи оклеветанным, со спокойствием принял смерть от руки убийцы, подосланного его господином Уэсуги О:гигаяцу.

378

五雑組 — китайское сочинение энциклопедического характера, в Японии впервые опубликовано в 1616 г.

379

皇明通紀 — история династии Мин, составлена в 1555 г.

380

Цзе и Чжоу — последние правители династий Ся и Ин. Символы жестокого и неправедного правления.

381

«Тогда ван спросил: “Допустимо ли, чтоб слуга умерщвлял своего государя?” Мэн-цзы ответил: “Тех, кто губит [чувство] нелицеприятности, я называю грабителями; тех, кто губит справедливость по отношению к людям, я называю злодеями. Губителей и злодеев я называю отщепенцами. Я слышал, что был казнён отщепенец Чжоу-Синь, но не слыхал, чтоб умерщвляли своих государей…”» (Мэн-цзы / Пер. с кит. В.С. Колоколова.— СПб.: Петербургское востоковедение, 1999. С. 37).

382

Имеется в виду император Готоба (1180—1239, на троне в 1183—1198 гг.), сосланный сёгунатом на остров Оки.

383

Указание на Юаньскую (монгольскую) династию.

384

欽明啓運俊徳成功統天大孝高皇帝.

385

体天弘道高明広運聖武神功純仁至孔文皇帝 — на троне в 976—997 гг.

386

Юй — основатель династии Ся, Чэн-тан — основатель династии Шан-Инь, Вэнь-ван — предок династии Чжоу, У-ван — его сын, основатель династии Чжоу.

387

三皇五帝 — легендарные правители в древнем Китае. Набор имён может в источниках различаться.

388

За Цинь Шихуанди (на троне в 246—208 гг. до н.э.) прочно закрепилась дурная слава тирана и гонителя конфуцианцев, книги которых были преданы огню.

389

«Ицзин», «Шицзин», «Шуцзин», «Чжоу ли», «И ли», «Лицзи», «Цзо чжуань», «Гунъян чжуань», «Гулян чжуань», «Луньюй», «Сяоцзин», «Эрья», «Мэн-цзы».

390

Имеется в виду маньчжурское завоевание и основание династии Цин, которую в Японии отказывались признать наследницей «настоящего» Китая.

391

Имеется в виду, что с установлением сёгуната Минамото (Камакура) императорский род (двор) терял всё больше распорядительных полномочий.

392

Имеется в виду могольское завоевание Индии.

393

Положение о том, что каждый может стать Буддой в этой жизни (сокусин дзё:буцу 即身成仏), разделялось многими буддийскими школами в Японии.

394

Подобная аргументация относительно размеров Японии содержится и в другом трактате Нисикава Дзёкэн — «Суйдоко:». См.; Нисикава Дзёкэн. Нихон суйдо ко. Суйдо кайбэн. Каи цусё ко.— Токио: Иванами, 1988. С. 18-26. В традиционных японских географических представлениях Японский архипелаг был вытянут в направлении восток-запад.

395

«Дом», или созвездие (кит. сю, яп. Сюку 宿), — одно из семи созвездий, расположенных в каждой четверти неба. Созвездие Ко:сэй, или Амибоси (кит. Кансю 亢佰, созвездие «Шеи», второе зодиакальное созвездие в восточном секторе неба), частично соответствует созвездию Девы. Каку (кит. Цзюэ 角, созвездие Рога, первое созвездие в восточном секторе неба) частично совпадает с созвездием Девы.

396

Ко:рё: (ко:рю:) 蛟滝 — змей, который имеет потенции стать драконом. Скрывается в воде, с началом дождя поднимается на небо.

397

Санскр. сиддхам. См.: Маранджян К.Г. Письменность сиддхам (яп. ситтан). Кэйтю:. Вадзисё:рансё: (Исправление царящего в нашей азбуке беспорядка). Введение.— М.: Восточная литература, 2015. С. 112-121.

398

Видимо, речь идёт о лигатурах.

399

日あかし (日赤し).

400

Непонятно, о какой стране идёт речь. В другом сочинении Нисикава Дзёкэн подтверждает существование этой страны, в которой вместо «нормальной» письменности используется узелковое письмо, а её язык похож на китайский, потому что не является фонетическим (Нисикава Дзёкэн. Нихон суйдо ко:. Суйдо кайбэн. Каи цу:сё: ко:.— Токио： Иванами, 1988. С. 183-184).

401

Фу Си — мифологический первоимператор. Чэнь Цзыан (661—702) — знаменитый поэт, чиновник. Умер в тюрьме по сфабрикованному обвинению.

402

日本の語は体用とつらなり、唐土の語は用体とつらなねり (Нихон-но котоба ва тайё: то цуранари, морокоси-но котоба ва ё:тай то цурананэри).

403

君につかふる、子をいっくしむ (кими-ни цукафуру, ко-о ицукусиму).

404

事ふる君といひ、愛しむ子といひて (цукафуру кими то ихи, ицукусиму ко то ихитэ).

405

Ситиё: 七曜. Солнце, луна и «пять звёзд» (五星 госэй) — Марс, Меркурий, Юпитер, Венера, Сатурн.

406

五声十二律 — концепция, лёгшая в основу китайской и японской музыки. См. статьи «гоин» и «дзюнирицу» в: Есипова М.В. Традиционная японская музыка.— М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2012.

407

Кит. Шэньчжу, яп. синсю 神主.

408

戸 (形代).

409

Синтай 神体.

410

御幣.

411

牌子.

412

Ирэко ихай 入子位牌. Вероятно, имеется в виду нечто похожее на буддийский алтарь для поклонения предкам (буцудан), представляющий собой шкаф с дверцами, за которыми на полках хранятся культовые предметы и таблички с именами предков.

Content

Кайбара Экикэн. Поучение в радости
Нисикава Дзёкэн. Мешок премудростей горожанину в помощь

А.Н. Мещеряков Японские мыслители о красоте природы и радости жизни, о долге и мудрости, об истинном и ложном

Кайбара Экикэн Поучение в радости Раккун 楽訓

Свиток первый Общие соображения

Свиток второй Слово о временах года

Свиток третий О чтении

Послесловие

Нисикава Дзёкэн Мешок премудростей горожанину в помощь Тёнин букуро 町人袋

Мешок премудростей горожанину в помощь

Предисловие

Свиток первый

Свиток второй

Свиток третий

Свиток четвёртый

Свиток пятый

Мешок премудростей горожанину в помощь. Выбивая последнюю пыль

Свиток первый

Свиток второй

Примечания

Комментарии