Мария Тендрякова

Охота на ведьм:

исторический опыт интолерантности

© Тендрякова М.В., 2006, 2019

© Издательство «Смысл», 2006, 2019

* * *

…И каждому по его вере

Перед вами новая книга с интригующим названием «Охота на ведьм: исторический опыт интолерантности». Когда встречаешься с таким названием, то сразу возникает множество вопросов. К какой сфере исследований относится подобного рода работа? Какая наука осмелится заявить, что она сможет рассмотреть сложнейший феномен, связанный с проявлением социальной агрессии, жестокости, нетерпимости и фанатизма в разные периоды истории человечества? Какие средства анализа необходимы для решения всех этих вопросов?

На мой взгляд, на сегодняшний день ответы на эти вопросы лежат в области совершенно особого жанра, имя этого жанра – научная публицистика. Научная публицистика – это вовсе не литература, которая стремится просто и популярно объяснить многообразие окружающих нас миров. Она выполняет особую миссию – миссию прорыва к целостному пониманию действительности, движения мысли «поверх барьеров» (Б.Л. Пастернак). Блестящими образцами научной публицистики являются книги К.А. Тимирязева «Клетка», И.И. Мечникова «Этюды оптимизма», А. Эйнштейна и Л. Инфельда «Эволюция физики». Я обращаюсь здесь к святой галерее этих имен только для того, чтобы мы поняли, что существующий стереотип научной публицистики как литературы при, около, рядом с наукой не соответствует реальности. Научная публицистика в собственно культурном значении этого жанра – это всегда зона прорыва к тем проблемам, на которые замкнутые в своих комнатах науки ищут и не находят ответа.

Исследование М.В. Тендряковой по жанру – научная публицистика, а по принадлежности к области научного знания – это ярко выраженное междисциплинарное исследование. Эта работа рассматривает под лупой один из самых неоднозначных феноменов в истории человечества, феномен, связанный с пониманием социальной группой «странных людей», непонятных людей, людей как носителей неопределенности.

Явление охоты на ведьм в широком смысле этого слова непосредственно связано с двумя парадигмами понимания мира: парадигмой конфликта и парадигмой толерантности. Парадигма конфликта, озвученная тремя великими конфликтологами – Ч. Дарвином, К. Марксом и З. Фрейдом, – утверждает, что конфликт – это движущая сила развития мира. Парадигма конфликта не только вошла в научное мышление XX–XXI веков. Она буквально была воплощена в философии, в истории, в литературе и даже воспета поэзией. Мы так привыкли думать, что конфликт движет миром, что при этом забыли простую вещь: каждая наша концепция во многом определяет реальность. В этом плане вложенные в уста Воланда слова М.А. Булгакова: «Каждому по его вере» – имеют огромный исторический смысл. Каждому по его вере. Кто верит в конфликт, тот рано или поздно получит общество, в котором всем правит именно конфликт, приводящий в конечном итоге к разрыву, боли, агрессии, охоте на инаковерующих, инакомыслящих и на самых разных странных людей, в том числе на ведьм, диссидентов, трикстеров, шутов, донкихотов.

Но есть и другая парадигма, по отношению к которой парадигма конфликта занимает, на мой взгляд, более частную позицию. Это парадигма толерантности.

Сегодня существуют совершенно разные интерпретации толерантности, иногда сводящие толерантность к дихотомии «терпимости-нетерпимости». Понятие же «толерантность» значительно объемнее. Толерантность – это прежде всего особая цивилизационная норма. Как цивилизационная норма толерантность выполняет следующие функции:

1) обеспечение устойчивого развития человека и социальных групп в мире разнообразия;

2) право каждого человека быть иным. На этом я делаю особый акцент. Право, если отнести это свойство толерантности к исследованию М.В. Тендряковой, быть «ведьмой»;

3) толерантность как баланс противоборствующих сторон в экономике и политике;

4) толерантность как возможность диалога и накопления согласия различных мировоззрений, религий, культур, различного рода образов миропонимания.

Вот те грани толерантности, которые выступают, когда мы обращаемся к парадигме толерантности, в гегелевском диалектическом смысле слова снимающей парадигму конфликта.

Именно в свете парадигмы толерантности совершенно по-иному раскрываются такие явления, как тоталитарная культура, террор, доносы, борьба с инакомыслием – все это видится не исключениями, не социопатологией, а средствами погашения разнообразия, которыми пользуется та или иная авторитарная система в определенные отрезки времени.

Что такое ведьма? Что такое шут? Что такое диссидент? По сути дела, как только в культуре начинает нарастать разнообразие, а разнообразие – один из ключевых критериев прогресса, подключаются иные механизмы, работающие на элиминацию, на погашение разнообразия. Тут и появляются те фигуры, которые должны гасить разнообразие. Если угодно, диссидентами, ведьмами, евреями в ситуации Холокоста и другого рода жертвами – назначаются. Они назначаются теми, кто отстаивает и несет идеологию общества фанатичного, фундаменталистского, тоталитарного толка.

Именно с этой точки зрения для нас представляет интерес широкое по своей палитре исследование М.В. Тендряковой. Заметьте, подзаголовок книги М.В. Тендряковой – «исторический опыт интолерантности», а не исторический опыт деструкции, конфликта, агрессии.

Каждый раз, когда пытаешься постичь подобного рода феномены, невольно хочется задать вопрос: а почему те или иные люди получают атрибуцию «ведьм»? Почему те или иные люди получают атрибуцию «диссидентов»? И ужасно хочется, следуя традиции рационального мышления, найти единственную и главную причину, которая все объяснит и поставит все на свои места. Вслед за М.К. Мамардашвили напомню, что понимание истории культуры не укладывается в рамки классического идеала рациональности. Явления культуры невозможно объяснить одной лишь адаптацией. Объяснение исторических событий невозможно свести к одной-единственной, даже самой весомой причине.

Можно ли объяснить некоторые грани феноменов интолерантности экономическими причинами? Безусловно. Можно ли феномены интолерантности объяснить культурологическими причинами? Безусловно. Можно ли чувствовать себя более или менее уверенно, объясняя интолерантность в духе этнопсихологии, исторической психологии, психологии личности, поднимая на щит тем самым психологическую детерминацию? Почему бы нет. Казалось бы, «эклектика без границ». Нет, не эклектика. Если мы исповедуем вслед за М.К. Мамардашвили идеологию неклассического понимания реальности как множественности с ее разными адаптивными и неадаптивными формами, мы должны сказать, что у каждого феномена существуют разные основания. И вопрос, какое основание мы возьмем за отправной пункт в ходе историко-эволюционного анализа, подбираясь к пониманию этого феномена, какую шкалу для его объяснения выберем, какой масштаб для его видения и понимания мы установим, – это определит не только наш исследовательский ракурс, но и суть предмета самого исследования. Исследуемой реальности небезразличен тот методологический инструментарий, посредством которого мы ее препарируем. В конечном счете это и определяет один из возможных «правильных» ответов на поставленные вопросы.

Я начал с того, что существуют две полярности: полярность конфликта и полярность толерантности, но, может быть, это и прозвучит с иронией, даже между этими двумя подходами необходима коммуникация через идею толерантности. Точно так же она необходима для понимания мира через экономическую детерминацию, социокультурную детерминацию и, наконец, психологическую детерминацию.

Вместе с тем все мы пленники своей науки. И из стиля мышления, который сформировался за жизнь в той или иной профессии, невероятно трудно выпрыгнуть.

Но можно слегка приподняться над морем фактов, если наберешься дерзости, наглости и окаянства претендовать на жанр научной публицистики. Трудность этого жанра еще и в том, что он предполагает многоролевость того, кто его избирает: роль ученого, роль человека, которому дано перо и который к тому же должен быть носителем мифопоэтического мышления. Я использую этот термин, еще раз утверждая, что к логическому мышлению, к рациональному мышлению не может быть сведено понимание окружающей нас разнообразной реальности.

Поэтому для тех, кто хочет увидеть самые разные перепады культуры, для тех, кто готов понять, что наивно сводить к концепциям заговора те или иные исторические события, а также для тех, кто наберется мужества осознать, что тоталитарная культура – это не культура, ушедшая в историю, а культура, сосуществующая с либеральной культурой, как и культура полезности сосуществует с культурой достоинства, – для всех тех будет интересно прочесть публицистическую яркую работу М.В. Тендряковой. И может быть, задать себе вопрос: «А не являюсь ли я той самой "ведьмой" или "диссидентом", которых социальная система назначит или изберет завтра на эту драматическую роль в спектакле истории?»

А.Г. Асмолов,

зав. кафедрой психологии личности

МГУ им. М.В. Ломоносова,

доктор психологических наук

От автора

Эта работа выросла из доклада, сделанного много лет назад в Институте всеобщей истории РАН на семинаре по истории ментальности, возглавляемом блистательным медиевистом А.Я. Гуревичем. Несомненная дерзость автора, не историка по образованию, – прийти и рассказывать об охоте на ведьм «самому Гуревичу» – была удостоена внимания и добрых критических замечаний. С теплом и благодарностью к коллегам по семинару вспоминаю этот опыт совместного обсуждения научной проблемы.

Особая моя благодарность С.А. Арутюнову и А.Г. Асмолову за участие в этой книжке и за продолжение разговора об истории гонений на страницах предисловия и послесловия.

Я также бесконечно признательна за помощь и поддержку своим друзьям и коллегам из Института этнологии и антропологии РАН: О.Ю. Артемовой, Н.Л. Жуковской, М.К. Любарт, С.В. Чешко. И еще, спасибо моей семье – Н.Г. Асмоловой, Е.Г. Аксенову, А. Аксеновой, без них этой работы не было бы.

Введение

У новой эры – новые химеры,

За будущее чувствую я стыд,

Иная, может быть, святая вера

Опять всего святого нас лишит…

Микеланджело

Ушедший XX век оставил память о беспрецедентно массовом, многомиллионном истреблении людей. И в сталинском Советском Союзе, и в гитлеровской Германии был отлажен репрессивный механизм. Лагеря по «производству трупов» назывались исправительно-трудовыми или концентрационными, а идеология услужливо оправдывала и логично обосновывала устранение из жизни тех, кто попадал в категорию врагов, тех, кого не следовало брать в светлое будущее по причинам «социальной чужеродности» или «расовой неполноценности». Это был всеохватывающий, тотальный террор. Как такое было возможно? Что породило этот террор? Почему десятки тысяч людей стали палачами, а миллионы – жертвами и молчаливыми свидетелями? На эти вопросы пытались ответить современники страшных событий. На эти вопросы более полувека ищут ответа историки, социологи, политологи, писатели…

Сталинизм и гитлеризм. На исторической арене они выступали как противоборствующие силы, декларирующие прямо противоположные ценности. Интернационализм, всеобщее равенство и братство, провозглашаемые большевиками, официально противостояли сегрегации людей и народов по расово-этническому признаку, которая была краеугольным камнем нового миропорядка у фашистов. Но при всем различии исторической конкретики и идеологических лозунгов эти режимы оказываются удивительно похожими по своей сути, и каждый из них приходит к террору.

Для многих исследователей И. Сталин и А. Гитлер выступают не только как символическое олицетворение этих режимов, но и как их реальное воплощение. И тогда вопрос о том, как складывается тоталитарный режим, становится вопросом о личности самого тирана/деспота/диктатора. Многие выдающиеся психоисторики, начиная с Эрика Эриксона, за вектор исследования взяли направление от истории личности к глобальной истории; от анализа биографии к пониманию масштабных общественных явлений. Чтобы понять тоталитаризм и террор, надо «заглянуть в душу» тех, кто стоял у кормила власти. Как самые обычные человеческие недостатки и пороки, а также провоцирующие обстоятельства детства и последующего жизненного пути могут обернуться кровавыми политическими режимами? Создание психологического портрета выдающихся исторических личностей и изучение «сложного механизма взаимодействия психологических мотиваций с политическими целями и идеями», как представляет суть этого подхода Роберт Такер, – это один из возможных путей проникновения в «ткань истории» (Такер, 1990, с. 13).

Ему противостоит другой подход – это исследование самой социально-политической реальности, в данном случае тоталитарных режимов как самоорганизующихся общественных систем. Именно в этом ключе написана монография Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма» – одно из наиболее фундаментальных исследований феномена террора в тоталитарных обществах.

Ханна Арендт, всемирно известный философ и политолог, ученица М. Хайдеггера и К. Ясперса, исследует террор в тоталитарных обществах, представленных режимами интернационал-большевизма Сталина и национал-социализма Гитлера. При этом (в отличие от психоисториков) она исследует тоталитарные режимы ХХ века как безличные системы, пытаясь выяснить наиболее общие закономерности их развития. Не важно, кто стоит во главе тоталитарного режима, Сталин, Гитлер или N, сам режим выталкивает на поверхность своих лидеров, их личные качества заданы системой; в какой-то момент сам лидер и вождь становится «заложником» такой системы, превратившись в «подставное лицо», персонифицирующее могущество власти, но на деле ограниченное в свободе манипулирования властными ресурсами системы. Сама же тоталитарная система живет и развивается по своим законам, и террор – одно из ее закономерных порождений.

В книге Х. Арендт дается глубокий анализ природы тоталитаризма, какими бы названиями он ни прикрывался, какими бы лицемерно прекраснодушными или псевдосправедливыми ни были заявления вождей. Прежде всего, обе эти системы, сталинизм и гитлеризм, претендовали на мировое господство, которое должно было быть результатом победы в мировой войне или итогом «перманентной революции». Оба тоталитарных режима, как это было аргументированно доказано Х. Арендт, порождают такое явление, как вождизм, – они создают культ могучего и непогрешимого центра. Этот центр – вождь, который в принципе не может ошибиться, ему делегируется вся власть и ответственность за принимаемые решения и их претворение в жизнь. И режим Сталина, и режим Гитлера опирались на массы разобщенных людей, которых убедили «сбросить с корабля истории» мировую культуру и заставили безоглядно поверить вождю, тем самым создав условия, «при которых совесть умолкает» и человек освобождается от нравственных исканий и личной ответственности. Зачем все это, когда есть фюрер, вождь и учитель, вам повезло, он лучше вас знает, что правильно, а что нет. И наконец, тоталитарные режимы порождают удивительно похожие мифы о врагах и заставляют поверить в эти мифы всех добропорядочных граждан, пламенных патриотов и вечно напуганных обывателей (Арендт, 1996, с. 460–509, 528–546, 585–615). И не важно, кого зачислят во врагов, евреев, коммунистов, шпионов или оппозиционеров. Важно, что все эти страхи и культ вождя освобождают от личной ответственности и готовят почву для террора.

Террор – это закономерный этап существования тоталитарного государства, когда оно утвердилось в своих позициях и одержало победу над своими реальными противниками, к такому выводу приходит Х. Арендт в своем исследовании. Тоталитарные общества не могут жить без врагов; покончив с реальными врагами, они создают мифических. Враги – оправдание жесткой политики, идея врага мобилизует общество: «все как один на борьбу с…». Могучий потенциал тоталитарного государства направлен на борьбу с эфемерным противником.

Удивительная закономерность обнаружена социологами: достижение реальных конкретных целей – недолговечный фундамент для человеческого объединения. Конкретная цель, если она достижима, оказывается преходящей: как только она будет достигнута (или необходимость в ее достижении исчезнет), общность, всецело ориентированная на достижение результата, – распадется. Для серьезного продолжительного сплочения людей важна не только, а может быть, и не столько общность целей, но и то, как эти цели будут достигаться, какие средства будут использованы, какие ритуалы и традиции будут в эту деятельность вплетены (Шрейдер, 1979, с. 11—113). То есть важна некая не прагматичная, даже, пожалуй, иррациональная составляющая человеческого поведения. Живой исторический материал снабжает нас примерами, когда именно смутные, нереальные, гиперабстрактные цели сплачивали воедино и надолго большое число людей. Такие цели подолгу удерживали внимание, заманивали в свое «силовое пространство» и сводили воедино множество разного народа, новаторов и ретроградов, пастырей и паству. Поиски священного Грааля были целью и высшей миссией всех орденов европейского рыцарства в течение нескольких веков. У социальных мифов, таких как напиток вечной молодости, или философский камень, или золотой век, есть свое могучее непреходящее обаяние. Более того, в опытных руках подобного рода ирреальные или утопичные цели могут превращаться в надежный инструмент манипулирования человеческими массами.

И террор тоже черпает вдохновение в смутных целях и социальных мифах, а точнее, у террора свое мифотворчество. И мифы о врагах в мифотворчестве террора занимают одно из первых мест. Враги народа и враги рейха рисовались одними и теми же красками, обвинялись в несуразных преступлениях и преступных пороках.

Мифы о врагах – давний спутник истории человечества. Они могут рождать самые различные социальные фобии. Роль мифа в истории – эта тема не так давно стала предметом серьезных научных исследований (Юнг, 1994; Дружников, 1988; Леруа, 2001).

Социальные мифы не только отражают или искажают реальность, но и вносят свою лепту в происходящее. Каждая историческая эпоха порождает свои мифы, такие как, например, описанные К.Г. Юнгом средневековые истории об эпифаниях (богоявлениях) и современные мифы о летающих тарелках (Юнг, 1994). Во власти мифа заставить людей во всем необычном видеть знаки божественного присутствия или напряженно ожидать контактов с внеземной цивилизацией. С течением времени мифы перестают иметь дело только с богами и героями, как это делали мифы древности. В современном мире социальные мифы чаще всего конструируют некие стереотипы общественного сознания, названные Х. Арендт «идеологическими предрассудками».

Шовинизм, который владел умами гитлеровских наци, – это тоже один из «идеологических предрассудков», построенных на мифе. Шовинизм густо замешан на фанатичном патриотизме, его любовь ко всему «своему» насыщена агрессией и ненавистью ко всему «иностранному». Имя этому разжигающему рознь между народами и людьми чувству дано в честь Никола Шовена, героя Гражданской войны, сражавшегося за Республику и Империю, яростного приверженца Наполеона I. Объясняя, что такое шовинизм, все энциклопедии ссылаются на рядового Никола Шовена, известны его патриотические речи, крестьянская прямота суждений, мужество на поле боя, его семнадцать ранений в грудь, только в грудь, ни одного в спину. Он стал олицетворением патриотизма простого француза, солдата и землепашца, он очень много сделал, оставив глубокий след в истории, но… он никогда не жил. Историкам не удалось найти реального Никола Шовена (де Пюимеж, 1999, с. 15–41). Н. Шовен – патриотический миф, который скромно отошел в тень, уступив место абсолютно реальному шовинизму, ставшему воплощением самого агрессивного национализма.

Тоталитарные системы, как было показано Х. Арендт, рано или поздно приходят к террору. Но террор – отнюдь не изобретение XX столетия. Просто тоталитарные режимы ушедшего века, опираясь на средства массовой информации, на административные ресурсы, на достижения технического прогресса, вывели репрессии на уровень своего рода отлаженного производства, тем самым достигнув небывалых для тираний, деспотий и удельных диктатур количественных показателей.

Исторические лики террора разнообразны. Наверно, наиболее давний террор, по крайней мере в истории Европы, связан с охотой на ведьм.

Настоящая работа – это не историческое исследование явления, которое вошло в науку под названием «охота на ведьм». Это, скорее, исследование мифа о ведьмах и злокозненном заговоре против всего человечества и его функционирования в обществе. Поколение за поколением историков пытается понять, что было началом охоты на ведьм, в какой среде она зародилась, как воспринимались гонения их современниками. Только отдельным аспектам охоты на ведьм посвящены целые монографии (Macfarlane, 1970; Thomas, 1971; Тревер-Ропер, 1982; см. также: Шверхофф, 1996, с. 306–330). Здесь же очень кратко рассказывается об основных вехах развития идеи еретического колдовства и приводятся некоторые поражающие воображение подробности преследований ведьм и эпидемий одержимости. Данная работа – это попытка различить в описаниях той давней охоты за ведьмами наиболее общие механизмы перехода общественного сознания от мифа к социальной фобии, от толерантности к террору.

«Охота на ведьм» – это выражение уже давно стало идиомой, именем нарицательным, синонимом террора, репрессий, маниакальных преследований. «Охота на ведьм» – это эпоха всеобщего страха, постоянный поиск виновных и разгул карающего молоха, равно опасного и для жертв, и для палачей. Это синоним кровопролития, которое, как показывает опыт истории, ни к чему не ведет, кроме разрухи и развращения общества.

Сама иллюзия существования и поиска «ведьм» – это своего рода «навязчивая идея» всей истории человечества. Есть такой враг, которого надо уничтожить любой ценой, уничтожить – и всем сразу станет легче. Эта идея красной нитью пронизывает различные исторические эпохи, органично вплетается в трактаты демонологов, спокойно сосуществует с прогрессивными научными и просветительскими идеями, следует по пятам различных социальных утопий и расцветает пышным цветом в атмосфере революционных преобразований. Протестанты охотились за католиками, католики – за протестантами всех мастей; инквизиторы – за еретиками; карбонарии Великой французской революции охотились за роялистами; большевики – за «гидрой мировой контрреволюции»… В разное время в роли «ведьм» выступали и выступают гугеноты и иезуиты, иноверцы и нацменьшинства, враги народа и евреи, космополиты и «лица кавказской национальности»…

У истоков любой «охоты на ведьм», в какую бы эпоху она ни разворачивалась, всегда стоит нетерпимость общества в целом по отношению к какой-либо социальной группе, или, иными словами, интолерантное отношение к тем, кого признали «ведьмами».

* * *

Понятие толерантности объемно и многопланово. Можно говорить о политической толерантности как о терпимости властей к инакомыслию и об этнической толерантности, проявляющейся в мирном сосуществовании различных этнических групп. Можно говорить о толерантности как о норме повседневного общения (Асмолов, Солдатова, Шайгерова, 2001, с. 8—18).

«Толерантность-интолерантность» оказывается одновременно и «мерилом» человеческих отношений, и универсальным историческим параметром, который в равной степени подходит и для исследования повседневности с ее стереотипами восприятия и предрассудками, и для анализа разного рода конфликтов, войн, геноцидов, погромов. Толерантность может выступить как критерий открытости общества контактам с иными культурными мирами, как признак готовности к восприятию инноваций и к преобразованиям, а следовательно, и как признак жизнеспособности самой социокультурной системы.

В толерантности также можно увидеть особую самостоятельную культурную ценность: как показали исследования американских антропологов, в одних культурах уживчивость, стремление любым способом избежать открытого конфликта, неагрессивное поведение поощряются, воспитываются, считаются главной добродетелью и знаком высокой мудрости; в других обществах, напротив, то же самое расценивается как признак малодушия, трусости, личностной несостоятельности (Мид, 1988; Эйбл-Эйбесфельд, 1982). Но во всем многообразии своих проявлений толерантность выступает как готовность общества терпимо относиться к чему-либо отличному от него самого и признавать право на существование иных людей и иных образов жизни.

Любая культура, если вглядеться в нее попристальнее, – явление неоднородное, представленное множеством разнообразных локальных «миров»: город, деревня, различные профессиональные и социальные круги, классы, сословия, страты, поколения, конфессии, группы. С изрядной долей условности можно говорить о «богатых» и «бедных», об элите и «низах». Также существует бесконечное множество самых разных объединений, от английского клуба, общества филателистов, юных техников и партии любителей пива до гитлерюгенда, ку-клукс-клана или Аль-Каиды… Каждое сообщество, каждая субкультура по-своему воспринимает, представляет и реализует нормы и ценности доминирующей культуры, а также предлагает что-то свое, свои идеалы, свои ценностные ориентиры и нормы поведения, свой образ жизни.

Среди субкультур есть и те, что вполне воинственно настроены против общественных устоев. Совсем не обязательно это какие-то экстремистские течения, последние возникают и распадаются, они могут быть и могут отсутствовать. У традиции, в широком смысле этого слова, есть куда более постоянные оппоненты, чем разного рода горящие ненавистью экстремальные группировки. Речь идет о субкультурах, которые неотделимы от жизнедеятельности самой культуры и органично вплетены в ее ткань. К таким «возражающим» субкультурам можно отнести и смеховой мир, и полукриминальный образ жизни низов общества, и бунтующую молодежь, которая вечно испытывает традиционный уклад жизни на прочность, то облачаясь в одежды менестрелей и вагантов, то в «прикиды» хиппи или рокеров…

Всегда, во всех уголках земли были и будут люди, которые возмущают спокойствие мирных обывателей, к ним прежде всего относятся святые странники и нищие, шуты и юродивые, пророки и прорицатели, бродячие музыканты и поэты… Иногда их называют социальной периферией, иногда социальными неформалами. Кроме того, всякое общество содержит в себе некие маргинальные элементы – такие как иноэтничные группы, различные религиозные течения, секты, общины… За каждой субкультурой, за каждым бунтующим персонажем, как это было показано в историко-эволюционном подходе, проступают потенциально возможные направления развития культуры в целом (Асмолов, 1996, с. 450–465).

Во все времена в отношении к подобным маргинальным персонажам и социальным группам присутствует некая доля настороженности – не такие как все, другие, «чужаки», они-то чаще всего и оказываются первыми претендентами на роль «ведьм». Именно они испытывают на себе все превратности толерантности. Но в какой-то момент «чужак», ранее вполне приемлемый и достойный сосед, начинает превращаться в реального врага. Он видится столь ужасным, что противостояние сменяется открытым противоборством, которое может обернуться преследованиями и физической расправой. Эдакий социальный «перевертыш».

Историкам, психологам, социологам стоит попристальнее всмотреться в этот перевертыш. Все «охоты на ведьм» начинались с подобных перевертышей – от настороженности к тотальной ведьмомании. Где искать точку бифуркации, в сфере ли общественного сознания или в объективных противоречиях, накопившихся в процессе взаимодействия между маргинальными группами (или маргинальными персонажами) и «социальным центром»? Этот исследовательский ракурс чрезвычайно важен для понимания динамики социальных конфликтов разного рода.

«Охота на ведьм» не сводится к одним лишь репрессивным действиям, это прежде всего некий социально-психологический комплекс, в который входят и общественные идеалы, и глобальные представления о добре и зле, и образ врага, и многочисленные защитные механизмы, и механизмы социальной казуальной атрибуции, а также особенности выживания личности в экстремальных стрессовых условиях (то, что принято относить к сфере психологии личности)… Спутниками «охоты на ведьм» становятся навязчивые страхи, глухота к здравому смыслу, невосприимчивость к рациональным доводам, доносы, оговоры, самооговоры, массовые психозы… «Охота» накладывает свой отпечаток на все стороны жизни общества.

Предлагаемая работа представляет собой попытку исследовать (описать) «охоту на ведьм» как социально-психологический синдром интолерантности: что должно происходить в обществе, чтобы обычное отчуждение превратилось в террор, сметающий на своем пути все юридические, психологические, моральные и этические барьеры?

В качестве основного материала для разработки этих вопросов выбор автора останавливается на охоте на ведьм (уже без кавычек). Пожалуй, это самые продолжительные репрессии в истории человечества. В течение нескольких столетий, то затихая, то разгораясь с еще большей силой, охота на ведьм бушевала во враждующих лагерях католиков и протестантов. Ею были охвачены многие государства, но причины ажиотажа охоты на ведьм в одних государствах и отсутствия ее в других невозможно свести к какому-либо «общему знаменателю». Пережидая военные действия, подстраиваясь под перемены в светской и духовной власти, охота на ведьм оказалась удивительно живуча.

Выбор столь удаленных во времени событий для исследования одной из самых актуальных в наши дни проблем, проблемы толерантности общественного сознания, вполне уязвим для критики, надо отдавать себе в этом отчет. Вопрос о правомерности обобщения и переноса данных с одной исторической почвы на другую (полученных на различных исторических материалах), конечно же, «ахиллесова пята» любого подобного исследования. Но, по словам Ю.М. Лотмана, «вечное всегда носит одежды времени» (Лотман, 1994, с. 9). Процессы над ведьмами, если отвлечься от исторического колорита, навязчиво напоминают подробности репрессий в тоталитарных обществах, описанных Х. Арендт.

«Ведьмомания» – явление, в разных масштабах и «одеждах» периодически повторяющееся в истории человечества. В ней должно быть некое инвариантное «вечное» ядро, и его стоит попытаться проанализировать на любом материале, в том числе и на покрытых вековой пылью ведовских процессах.

Основным источником для этой работы стала «Энциклопедия колдовства и демонологии», созданная американским историком Расселом Хоупом Роббинсом, в которой приведено и систематизировано огромное количество материалов, связанных с преследованиями колдовства: сведения о судебных процессах и протоколы допросов; выдержки из демонологических сочинений и памфлетов; письма современников и практические руководства для палачей; а также редкие иконографические материалы. По признанию самого автора «Энциклопедии», в ней собрана квинтэссенция более чем из тысячи первоисточников. Приверженность Р.Х. Роббинса тем или иным гипотезам или концепциям уступает место строгому изложению фактов и максимально точному воспроизведению архивных первоисточников.

Пристрастность же самого Р.Х. Роббинса проявляется прежде всего в его позиции историка и человека, переживающего этот «величайший позор западной цивилизации», и в его стремлении «…показать современному читателю, сколь велика опасность фанатизма и ограниченности мировоззрения и сколь необходимо движение мысли во всех сферах человеческой культуры» (Роббинс, 1996, с. 7).

Слово историкам и очевидцам

Ведьмы не канули в Лету, а «…снова появились… Горе и несчастье всем нам! В городе их уже почти 400… Здесь, очевидно, и многие люди Его милости, князь-епископа, которые должны быть казнены: клирики, советники и врачи, должностные лица города, судебные исполнители… …из более чем сорока студентов… которые должны были вскоре стать священниками, 13 или 14 объявлены колдунами. Несколько дней назад был арестован декан. Нотариус… очень образованный человек, вчера был арестован и подвергнут пытке… вовлечена, наверное, третья часть города. Самые богатые, самые привлекательные, наиболее известные из духовенства уже казнены. Неделю назад была сожжена девушка девятнадцати лет, о которой говорили, что она была самой прекрасной во всем городе и считалась девушкой исключительной порядочности и чистоты. Через семь или восемь дней… последуют другие, лучшие и наиболее привлекательные. Такие люди идут в пламя, надев чистую одежду и не испытывая страха…Напоследок скажу о 300 детях, 3-х и 4-х лет, которые говорят, что имели связь с дьяволом. Я видел семилеток, отправлявшихся на смерть, и храбрых маленьких школьников… Существуют личности более высокого положения, которых вы знаете и которыми восхищаетесь и едва ли поверите в правдивость происходящего с ними, но суду виднее».

Из письма канцлера архиепископа Вюрцбурга, август, 1629 год

Долгое время охота на ведьм представлялась наследием «темного» средневековья, следствием засилия невежества и суеверий. Известный отечественный медиевист и историк ментальности А.Я. Гуревич отмечает, что парадоксальным образом дело обстоит совсем не так. Самый большой подъем демономании и гонений на ведьм приходится на период Позднего Возрождения и начала Просвещения. Именно тогда начинается качественно новый этап ведьмомании, который нельзя рассматривать как прямое продолжение более ранних преследований (Гуревич, 1987, с. 12–13). Ведьмы преследовались не более, чем остальные еретики, и только в конце XVI века они превратились в объект маниакальной охоты и репрессий.

Размах репрессий, начавшихся во второй половине XVI века, уничтожение светскими и церковными карательными структурами своих же собственных сограждан и прихожан неимоверны не только для того времени, они поражают и нас, перешагнувших в XXI век и искушенных своей кровавой историей.

Питер Брейгель. Правосудие (1559–1560). Гравюра. Фрагмент

Преследования еретиков начались еще в XII веке и обрели силу закона, когда в 1184 году папой Луцием III была введена епископская инквизиция. Вначале эти преследования только косвенно могли затронуть тему колдовства. Еретиками считались вальденсы, катары, альбигойцы, а также все те, кто позволил себе усомниться в католической догматике, но отнюдь не деревенские ведьмы. Хотя обвинения в вероотступничестве в адрес конкретных еретиков порою могли наряду с другими провинностями упоминать и обвинения в колдовстве.

Более века инквизиция искореняла еретические секты и процветала, конфискуя имущество еретиков. Но успешное искоренение ереси подорвало ее же источники финансирования. В 1375 году инквизитор Оймерик писал: «В наши дни не осталось богатых еретиков, так что принцы, не ожидая получения больших денег, не хотят вводить себя в расходы, очень жаль, что столь полезному учреждению, как наше, следует быть столь неуверенным в будущем» (Роббинс, 1996, с. 12).

В XIV веке успешно искоренили еще одно «зло» – изгнали из городов евреев, которые в течение нескольких столетий были виновны то в засухе, то в чуме, то в порче. Лавина еврейских погромов началась в 1348 году после большой вспышки чумы. К концу средневековья евреев в Европе почти не осталось (Groh, 1987).

Для социально-психологической атмосферы XIII–XIV–XV веков свойственны повышенная тревожность населения, коллективные фобии, страх перед жизнью, полной боли и лишений, страх смерти, страх перед загробным воздаянием… Страхи порождали образы «пляски смерти», пророчества скорого конца света, а также представления о силах зла, которые постоянно вмешиваются в жизнь человека. Трансформация представлений о соотношении сил добра и зла в картине мира людей той эпохи, смутные страхи, поиск инквизицией новых врагов, а также двойственное отношение к колдунам в народной культуре – все это могло стать благоприятным социально-историческим фоном для изменения отношения к ведьмам (Гуревич, 1987).

Идея приравнять занятия колдовством к ереси впервые, может быть, была высказана в 1258 году, когда инквизиция запросила папу Александра IV, «следует ли принимать во внимание чары и колдовство». Тогда, в середине XIII века, понтифик не дал прямого согласия, но оговорился, что преследованиям подлежат те чародеи, чье искусство вступает в противоречие с догматами веры. Позже суеверный папа Иоанн XXII, одержимый мыслью, что его пытаются околдовать, в булле от 1326/27(?) года признал реальность преступлений ведьм и призывал к борьбе с ними. Но и эта булла, и другие обращения Иоанна XXII к инквизиторам мало что изменили в отношении церкви к колдовству (Роббинс, 1996, с. 12, 181, 190–191, 220). О кардинальных изменениях в оценке колдовства свидетельствует поддержка Базельским собором и понтификатом папы Феликса V инквизиции против колдовства.

Немецкий исследователь В. Берингер показывает, что первые локальные волны преследований ведьм, прослеживающиеся уже в конце XV века, тесно связаны с эпидемиями чумы и другими социальными кризисами[1]. При этом многие зачинщики преследований были одновременно реформаторами церкви, так что поиск виновников всех бед и несчастий происходил под знаменем борьбы против примесей «суеверия» в христианской вере (Шверхофф, 1996, с. 310). С позиций христианства, ведьма представляла собой воплощение древних языческих традиций и являла «предельный случай нонконформизма» (Томас, 1982, с. 98–99).

Ведьмы, вызывающие бурю. Из книги Ульриха Молитора «De Lamiis» (1489) (перепечатка из: Роббинс, 1996)

Но ни эти ранние преследования ведьм, ни упомянутые папские буллы не имели непосредственной связи с тем пожаром, который охватил Европу во второй половине XVI века. И дело не только в массовости репрессий или количестве смертных приговоров. На первых ранних процессах выдвигались обвинения во вредоносном колдовстве, но и речи не было о ведьме как о пособнице дьявола. Пособницей дьявола ведьма станет значительно позже, к тому времени, когда в корне изменится само отношение к дьяволу. Если на протяжении всего средневековья дьявола просто страшились, он строил козни и обманывал людей, но был «обезьяной Господа» и мог действовать лишь в «очерченных божьей волей пределах», то к концу XV – в XVI веке Сатана уже мыслится как «Князь Тьмы», «всесильный соперник Бога», Антихрист (Гуревич, 1987, с. 21).

Однако основные положения колдовства как ереси вызревали еще около столетия, и главным среди них была идея союза ведьмы и дьявола.

Вехами в разработке идеи еретического колдовства, идеи, которая владела умами на протяжении почти что трех веков, были булла папы Иннокентия VIII от 5 декабря 1484 года и брошюра «Молот ведьм» (первое издание – 1486 год), сочиненная инквизиторами Яковом Шпренгером и Генрихом Крамером (латинизированное Инститорис). Именно в этих документах древние легенды о черной магии соединяются с церковной догмой о ереси. В них оформляется идея колдовства как договора с дьяволом.

Булла от 5 декабря 1484 года документально закрепила переворот в христианской теологии: ранее вера в колдовство рассматривалась как язычество и, с этой точки зрения, была элементом ереси, что было отражено в Епископском каноне начала Х века; теперь же факт существования колдовства признается и оно квалифицируется как ересь (Роббинс, 1996, с. 189, 208–210).

Раннее изображение дьявола (1484) (перепечатка из: Роббинс, 1996)

«Не без мучительной боли недавно мы узнали, что в некоторых частях Германии… очень многие лица обоего пола пренебрегли собственным спасением и, отвратившись от католической веры, впали в плотский грех с демонами, инкубами и суккубами и своим колдовством… насылают порчу… …сверх того, они кощунственными устами отрекаются от самой веры, полученной при святом крещении, и что они, по наущению врага рода человеческого, дерзают совершать и еще бесчисленное множество всякого рода несказанных злодейств и преступлений, к погибели своих душ, к оскорблению Божеского величия и к соблазну для множества людей» (Булла, 5 декабря 1484 года) (цит. по: Лозинский, 2001, с. 26). В связи с этим церковь встает на защиту веры, и инквизиторам вручаются чрезвычайные полномочия: «Но мы устраним с пути все помехи, которые могут каким-либо образом препятствовать исполнению обязанностей инквизиторов… …дабы названные местности не остались без должного обслуживания инквизицией, мы, нашей апостольской властью, постановляем: да не чинится никакой помехи… инквизиторам, да позволено будет им исправлять, задерживать и наказывать лиц, совершивших указанные преступления, как если бы в полномочной грамоте были точно и поименно названы округа, города, епархии, местности, лица и преступления» (там же, с. 27).

Булла Иннокентия VIII была взята Яковом Шпренгером и Генрихом Крамером в качестве предисловия к «Молоту ведьм». В «Молоте ведьм», наряду с дальнейшим обоснованием гнусности ведовства именно в силу его связи с дьяволом, содержится «практическое руководство», как бороться с разными видами колдовства, как возбуждать суды против ведьм, как добиваться от них признаний…

Но ни буллу, ни «Молот» историки не связывают напрямую с дальнейшими еще более ужасающими преследованиями ведьм. Напротив, к концу XV века число процессов сократилось. В первой половине XVI века отмечены лишь отдельные случаи преследования ведьм (Шверхофф, 1996, с. 310). «…Момент появления папской буллы и "Молота" отделен целым столетием от времени, когда развернулась массовая охота на ведьм. Иными словами, теоретическая подготовка преследователей ведьм на несколько поколений опередила эти преследования» (Гуревич, 1987, с. 35).

Понадобилось более века, чтобы идея еретического колдовства обрела энергию «запала» европейского масштаба.

С 1550—60-х годов количество процессов начинает расти, преследования ведьм обретают черты массовых репрессий и террора.

Историки Робер Мюшембле, Кит Томас и Алан Макфарлен связывают это с нарушением традиционного уклада жизни в западноевропейской деревне XVI–XVII веков: обострение антагонизма сельской зажиточной верхушки и бедноты; желание отвлечь внимание крестьян от имущественных и социальных противоречий; распад традиционных отношений взаимопомощи; кризис мировоззрения в связи с активным наступлением христианства на народную культуру и народную трактовку веры в Христа. Тогда суть массовой охоты на ведьм «можно трактовать как один из актов длительной борьбы церкви против народной культуры» (Гуревич, 1987, с. 41–45; Шверхофф, 1996, с. 320).

Для основной массы крестьянства в обстановке серьезных социальных потрясений ведьма, по замечанию А.Я. Гуревича, оказывается удобной фигурой, на которую можно возложить ответственность за все неурядицы и страхи. То есть деревенская колдунья оказывается тем «козлом отпущения», наказание которого создает иллюзию восстановления порядка (Гуревич, 1987, с. 42).

В. Берингер считает, что питательной средой для всплеска ненависти к ведьмам стал «общий кризис» конца XVI века: изменение климата привело к аграрным кризисам; стихийные бедствия и неурожаи сами по себе объявлялись результатом колдовства, к тому же они вели к росту заболеваемости и смертности, что в свою очередь тоже приписывалось ведьмам (см.: Шверхофф, 1996, с. 311). В. Берингер утверждает, что есть четкая связь между неурожаями, ростом цен и вспышками преследований ведьм. Однако Алан Макфарлен, проанализировав 500 судебных дел по ведовству, проходивших в графстве Эссекс в 1560–1680 годах, пришел к выводу, что никакими экономическими факторами невозможно объяснить преследования ведьм. Непосредственной связи между охотой на ведьм и увеличением давления населения на экономические ресурсы нет (Макфарлен, 1982, с. 129–130).

Как бы то ни было, на сегодняшний день нет исчерпывающего объяснения причин охоты на ведьм.

Только Германии охота на ведьм обошлась в 20 000 человеческих жизней. Немецкие историки рассматривают это как «…самое крупное после Холокоста не связанное с войной уничтожение людей в Германии» (Шверхофф, 1996, с. 311).

Сохранившиеся свидетельства современников и цифры говорят сами за себя. Реестр ведьм только из одного бенедиктинского аббатства Св. Максимина (Трир), обладавшего юрисдикцией над десятью деревнями, содержит сведения о 306 осужденных за колдовство с 1587 по 1594 год, чье разоблачение привлекло к ответу еще 1500 человек. Известный судья Никола Реми на первой же странице своего демонологического трактата хвастается, что с 1581 по 1595 год он сжег в Лотарингии за колдовство 900 человек. Одно из самых больших сожжений состоялось в 1589 году в Кведлинбурге (Саксония) – в городке с населением 1200 человек в один день были казнены 133 ведьмы (Роббинс, 1996, с. 109, 370–371, 447).

В курфюршестве Майнцском только в XVII веке было послано на костер более двух тысяч человек. В маленьком княжестве Эльвангене за 1611–1618 годы было осуждено более четырехсот человек (Шверхофф, 1996, с. 311, 313).

Вюрцбургское и Бамбергское епископства прославились в веках расправами над ведьмами.

С именем князя-епископа Филиппа Адольфа фон Эренберга связаны самые массовые казни в Вюрцбурге. За годы своего правления, с 1623 по 1631 год, он сжег 900 ведьм. Примерно с 1629 года колдовская истерия пошла на убыль. Р.Х. Роббинс склонен объяснять это тем, что в водоворот репрессий был втянут единственный наследник князя-епископа, его юный племянник – студент Эрнест фон Эренберг. Дело было организовано окружением Филиппа Адольфа, сам же он, очевидно, не захотел расставаться с репутацией бескомпромиссного борца с ересью и лично подтвердил приказ о казни племянника. Этот поступок не прошел для князя-епископа бесследно – введены были поминальные службы по жертвам ведовских процессов.

Личная ли трагедия стала причиной спада волны репрессий или это результат стечения многих обстоятельств – до конца неясно. Примерно в это же время к Вюрцбургу подступила шведская протестантская армия, что временно отвлекло внимание от ведьм и приостановило казни (Роббинс, 1996, с. 96–99). В 1630–1631 годах вышло распоряжение императора, запрещающее судам присваивать имущество жертв (там же, с. 13). И это в свою очередь могло отразиться на рвении судебных чиновников. Экономическое же положение населения нисколько не улучшилось, эти годы, особенно 1628-й, были неурожайными.

Что было пусковым механизмом репрессий и что стало главной причиной их спада, так и остается неясно даже в пределах одного Вюрцбурга.

В это же время пошли на убыль репрессии в Бамберге, где правил двоюродный брат Филиппа Адольфа – «ведьминский епископ» Годфрид Иоганн Георг II Фукс фон Дорнхейм (1623–1633). С 1626 по 1629 год в этом городе в среднем сжигалось ежегодно по 100 человек, в 1630 году – 24 человека, а в 1631-м – ни одного (там же, с. 47–49).

Что было причиной столь резкого изменения? Что именно могло переломить отношение к казням: от одобрения к ужасу и протесту?

Общая глобальная картина охоты на ведьм в XVI–XVII веках при более пристальном рассмотрении предстает в виде локальных всплесков репрессий и очагов преследований. Роль отдельных личностей в этих локальных гонениях на ведьм нельзя недооценивать.

Очень частный, но показательный пример. В деревне Рейнбах (около Бонна) до 1631 года не было ни одного случая смертной казни заключенных. Но все изменилось с появлением в этой местности известного охотника на ведьм Франца Бюирмана. Во время его визитов в 1631 и 1636 годах в Рейнбахе и двух соседних деревнях из 300 жителей 150 человек было сожжено живьем. Герман Лоэр, судебный чиновник Рейнбаха, и еще двое других чиновников безуспешно пытались ему противодействовать[2]. Бюирман же вошел во вкус. Он даже обнаружил по ходу следствия в Зальцбурге в 1636 году, что его собственный палач – колдун. Бюирман немедля сжег и палача (Роббинс, 1996, с. 68–70).

Те «поборники справедливости и наказания порока», что неотступно следовали канонам своего времени и искореняли ересь, играли роль катализаторов в преследованиях ведовства.

Другие, чье милосердие и здравый смысл оказались сильнее, чем всеобщая демономания, как могли, препятствовали репрессиям, временами даже успешно.

Одним из первых, кто усомнился в справедливости охоты на ведьм и встал на защиту жертв, был личный врач герцога Вильгельма Иоганн Вейер (1515–1588). Благодаря его авторитету Клевское и Юлисбергское герцогства были относительно свободны от колдовской истерии (там же, с. 82–84).

Известный теолог, почетный профессор Трирского университета Корнелиус Лоос (1546–1595), пытаясь остановить поток судов и казней, писал письма гражданским и духовным властям, выступал в защиту осужденных. Дважды К. Лоос сидел в тюрьме, подвергался пыткам, дважды коленопреклоненно публично отрекался от своих убеждений, умер в ссылке и был похоронен, согласно его воле, в маленькой часовне под фигурой Христа, несущего свой крест[3].

Один из самых громких протестов против безумия охоты на ведьм прозвучал из рядов самих гонителей. Фридрих фон Шпее (1591–1635), иезуит, профессор теологии, всю жизнь провел в эпицентре немецких судов над ведьмами; в течение нескольких лет его обязанностью было исповедовать перед казнью обвиненных в колдовстве, и милосердие взяло верх над догматами веры. Его трактат «Предостережение обвинителям», в котором он предельно откровенно описывает беззаконие судов, обреченность жертв, садизм и ужас пыток, а также теологическую несостоятельность теории колдовства, стал вехой в борьбе с ведьмоманией. Сам же отец Шпее подвергался гонениям, сидел в тюрьме. Умер, заразившись чумой в Трире, будучи приходским священником у прокаженных (там же, с. 512–517).

Перечень имен можно было бы продолжить. Судьба каждого заслуживает самостоятельного исследования. Путь их прозрения, их противостояние общепринятому пониманию богоугодности, добра и зла – все это сквозь века перекликается с самыми болезненными темами нашего времени. Они скорее готовили будущее, проторяли ему дорогу, чем влияли на окружающую действительность. Хотя последнее вовсе не исключает их вмешательства в решение отдельных судебных процессов.

Каждую локальную вспышку преследований можно более или менее рационально объяснить исходя из конкретных исторических (микроисторических) обстоятельств: неурожай, война, нашествие улиток, саранчи, мышей, рецидив чумы или же личное участие какого-нибудь облаченного властью лица. Но эти выводы нельзя обобщить и понять причины охоты в ее глобальном масштабе. Наличие вышеназванных причин в совокупности с самыми рьяными инквизиторами вовсе не обязательно приведет к вспышке охоты на ведьм. Причинно-следственная связь, кажущаяся прозрачной и очевидной в одном случае, в другом – отсутствует. В сходных ситуациях одни города и деревни приглашали к себе «выдающихся специалистов» по поиску ведьм, а другие – выражали свое недоверие обвинителям и противодействовали преследованиям.

Далеко не всегда неурожаи и бедствия вели к паническому поиску виновных. Также неоднозначно и с военными действиями: когда реальный враг у стен города, ведьмам уделяется мало внимания и число их резко сокращается, но сама атмосфера войны и жестоких расправ питает всевозможные страхи, разоряет население и в свою очередь заставляет искать виновника несчастий.

Каждый сюжет в истории охоты на ведьм, каждая вспышка имеет подъем, пик, спад, независимо от того, длится ли она месяцы или годы. Так было и в течение годового разгула знаменитого генерал-охотника за ведьмами Мэтью Хопкинса. Со своими подручными он колесил по дорогам Англии, выискивая и разоблачая ведьм. Его умением восторгались, ему верили, его приглашали как эксперта и знатока в различные графства. В какой-то момент (точнее, с апреля 1646 года) его популярность резко упала, судьи заинтересовались его честностью и доходами, некий священник Джон Гоул осмелился выступить против него с проповедью. Хопкинс вынужден был отойти от дел (Роббинс, 1996, с. 481–484).

Возмущение населения, вызванное повальными арестами, с одной стороны, понятно: неужто все жители – ведьмы; с другой же стороны, в нем есть нечто совсем не очевидное. Какое количество ведьм приемлемо, а какое заставляет усомниться в обоснованности самой ведьмомании? Кого приемлемо видеть колдуном/ведьмой, а кого недопустимо? От чего зависит последнее, от социального статуса, от личных качеств, от общего накала репрессий?

Все в том же Бамберге были осуждены и сожжены канцлер князя-епископа, пять бургомистров, большинство городской знати, в том числе те, кто пытался препятствовать процессам. Все это происходило на фоне медленно растущего недоверия к инквизиторам и жалости к жертвам. Сходная картина в Трире, Вюрцбурге и некоторых других городах. В Норлингене только в 1590 году были сожжены 32 женщины, известные, уважаемые, занимавшие высокое положение. Тюрьмы не вмещали обвиняемых, но волна репрессий продолжала нарастать. А в 1594 году арест некой Марии Холлин, владелицы таверны «Корона», вызвал протест. Спустя 11 месяцев, пройдя через 56 пыток (зарегистрированный максимум, когда жертва выжила), не признав вины, М. Холлин была освобождена. Это стало переломом, и гонения на ведьм в данной местности приостановились (там же, с. 239–241).

Весьма показательно описание колдовской истерии каноником трирского собора Иоганном Лиденом: «Все настолько поверили, что продолжающийся в течение многих лет неурожай вызван ведьмами по наущению Дьявола, что вся страна поднялась, чтобы уничтожить ведьм…От суда до суда, по городам и деревням всей епархии стремительно передвигались специальные обвинители, инквизиторы, нотариусы, судьи, присяжные заседатели, констебли, тащившие на пытки и суд существа обоих полов и сжигавшие их в огромных количествах. …Безумие людской злобы и судов, алчущих крови и добычи, распространилось так широко, что едва ли остался кто-либо, не затронутый подозрением в этом преступлении. …Пахари и виноградари терпели банкротство, вследствие чего снижалось производство продуктов. Едва ли суровая чума или самый безжалостный захватчик смогли бы подвергнуть такому разрушительному воздействию территорию Трира, как данная инквизиция и преследования, не знающие границ. …Подобные преследования продолжались несколько лет. Наконец… население впало в нищету, были введены законы и усилены ограничения стоимости расследований и доходов инквизиторов, и неожиданно, как будто их боевой пыл вдруг иссяк, жажда преследований сошла на нет» (Роббинс, 1996, с. 447–448).

Жизнь стала хуже, разорившихся и нищих еще больше, а охота пошла на спад. Причем спад этот был во всех слоях и сословиях, иначе ограничения не вводились бы в юридическом порядке или имели бы место самосуды и расправы.

Возникает ощущение некой пропорции добра и зла, жестокости и милосердия, грубое нарушение которой заставляет снова выровняться чаши весов, восстанавливая это никому не ведомое соотношение.

* * *

Так все же почему и как традиционно настороженное отношение к ведьме из общих религиозных и социальных установок переросло в руководство к действию и террор?

Каким образом колдовство из нежелательного народного суеверия стало превращаться в самый страшный для христианина грех – в ересь? Ведь церковь мирно уживалась и взаимодействовала с народной культурой и пережитками язычества на протяжении многих веков.

Как ренессансная культура с ее интересом к человеку, к просвещению, к научным знаниям о мире могла породить такой всплеск охоты на ведьм, какой был в конце XVI – первой половине XVII века?

Христианский образ антимира и еретическое колдовство

Лицо врага пугает меня, когда я вижу,

как оно похоже на мое собственное.

Потусторонний мир подчиняется законам,

действующим по сю сторону.

Станислав Ежи Лец

Реформация, движение за религиозные реформы, одной из главных своих целей видела восстановление первоначального апостольского христианства во всей его чистоте, искоренение остатков язычества и утверждение жестких требований к нравственному облику и образу жизни истинного христианина. Обмирщению и роскоши Римской церкви противопоставлялся идеал бедности, отречения от земных благ, пренебрежения плотскими утехами. Идея чистоты веры перерастала в религиозную нетерпимость и становилась воинствующим идеалом.

Ответное движение – Контрреформация, – породившее орден иезуитов с его строгой дисциплиной, аскетизмом и отречением от земных радостей «К вящей славе Господней!», по сути, в отношении человека выдвигало требования почти что те же, что и Реформация: безоглядная вера, нестяжательство и беспощадность к тем, кто осмелился возроптать на римско-католическую церковь. В плане ужесточения нравов и воинственного неприятия всего того, что хоть как-то не вписывается в провозглашенные идеалы, крайности сошлись. И Реформация и Контрреформация в своей «антропологической части» стремились к созданию нового человека, своего рода Homo religicus, свободного от скверны язычества, произвольных трактовок догматов веры и принятия собственных решений на тему, что есть благо.

Строго говоря, стремление к тотальному контролю над всеми сферами жизни добропорядочных мирян дает о себе знать несколько раньше, до Реформации и Контрреформации. Еще в XIII веке на юге Франции, в Провансе инквизиторы-доминиканцы не только огнем и мечом искореняли еретиков-сектантов, но и с великим рвением взялись следить за обыденной жизнью своей паствы. Так, в городе Монтобане запрещаются игры и песни, жонглеры и шумные праздники, регламентируются такие стороны быта, как сон и еда – все в строго установленное время, а также обстановка дома и одежда. Обязательным становится ношение одежды определенного покроя, оговаривается допустимая длина шлейфа и строжайше запрещается ношение украшений из золота, серебра и драгоценных камней – не должно быть ни намека на роскошь и щегольство: «…не дозволяется употреблять парчовых или шелковых одежд и мехов; вместо них следует носить простые суконные с отделкою из красной кожи… Гражданки не должны носить булавок и застежек на платьях и корсетах; взамен их нашивать по 10 пуговиц ценою не более 3 солидов… Мужья, граждане Монтобана, обязаны наблюдать, чтобы их жены не носили запрещенных вещей». Ограничения вводятся даже на разговоры соседки с соседкой и на приглашение гостей в частный дом на семейный праздник… И все это оформляется в виде законов, уставов и штрафов за нарушения (Кадмин, 2005, с. 95–98). Но в XIII веке подобные строгости представляются исключительными мерами и произволом местных властей. В XVI же веке нечто похожее происходит уже во множестве городов.

Скульптура из г. Кутна-Гора, Чехия

В связи с развитием производства и миграцией населения в города приблизительно в это же время прослеживаются процессы сегрегирования маргинальных элементов населения от «благопристойного общества». Городские власти на рубеже XV–XVI веков создают предписания для поведения нищих, вводят знаки отличия «своих» нищих и «пришлых», также знаки отличия для уличных проституток, а общий контроль за всем маргинальным сообществом поручают палачу как представителю городских властей. Из городов выдворяются бродячие музыканты, фокусники, лицедеи. В начале XVI века в Кельне выделяется своеобразная «элита» маргиналов – цирюльники, банщики, хирурги. Они создают общий цех врачей, который, хоть и признается официально, частично все же «поражен в правах» (Ирзиглер, Лассота, 1987, с. 205–219).

Прослеживаются последовательная тенденция к упорядочению социальной структуры общества и стремление избавиться от многоликости и многоплановости культуры, унаследованной от средневековья.

В середине XVI века ограничения и прямые запрещения народных гуляний, связанных с календарной обрядностью, сопровождавшихся танцами, весельем, ряженьем в маски зверей, вводятся уже повсеместно. Та же участь постигает праздники «дураков» и карнавалы. Не поощряются, а порою и караются любые развлечения, музыка, игры (Гуревич, 1987, с. 24, 30; Даркевич, 1988, с. 220–224).

Рыцарские возвышенные ценности, с присущими им элементами «донкихотства» и узаконенного безумия, сменяются предпринимательским духом; народные традиции подвергаются преследованиям: смеховая культура с карнавалами, священными пародиями и веселыми проповедями оказывается под запретом (Лотман, 1992, с. 79–82).

Под знаменами восстановления первоначального христианства и борьбы за непререкаемость основ веры создавалось новое общество.

«Старый мир, в котором смешивались воедино смех и религия, труд и праздник… – этот старый мир разрушался» (Р. Мешумбле – цит. по: Гуревич, 1987, с. 31).

Торжествуют фанатизм и духовная цензура. В новом мире царит атмосфера интолерантности ко всему, что не соответствует образу рационального и глубоко религиозного богобоязненного человека. Утверждается единообразие во всем.

Но неоднократно подчеркивалось в работах по семиотике, по антропологии, по истории, что внутреннее многообразие культуры, ее неоднородность и сосуществование в ней различных семиотических систем – не излишество и «роскошь», а жизненная необходимость и одна из универсальных закономерностей ее существования. Это та самая избыточность, за счет которой социокультурная система может меняться и развиваться, а значит, быть жизнеспособной.

Ю.М. Лотман писал, что способность саморазвития культуры как сверхсложной системы связана с тем, что в ее строго детерминированной организации должен присутствовать «механизм для выработки неопределенности» (Лотман, 1973, с. 90–93). Сфера непредсказуемости – сложный динамический резервуар в любых процессах развития. Благодаря этой сфере, культура становится более подготовленной к разного рода кризисам, когда эволюционное поступательное развитие невозможно. Тогда из «запасников» востребуются те наработки, изобретения, идеи, умения, навыки и стереотипы поведения – то есть то, что было на периферии еще вчера, а сегодня врывается в жизнь, реализуясь в порядке «культурного взрыва» и утверждаясь в качестве новой культурной нормы (Лотман, 1992, с. 17–34, 96–97, 128).

Сфера непредсказуемости с ее отказом от тривиальной нормы постоянно исследует границы дозволенного, порою штурмуя их и проверяя на прочность[4].

В этом ключе рассматривалась роль смеховой культуры не только Ю.М. Лотманом, но и Д.С. Лихачевым, а еще раньше М.М. Бахтиным. Смеховая культура предстает формой осмысления реальности, взглядом со стороны, позволяющим усомниться в правомерности господствующих идеалов и отношений. «Свобода в смехе» – это свобода оценки окружающего, а также свободное нетрадиционное обращение со знаковыми системами (Лихачев, Панченко, Понырко, 1984, с. 7). Спутанность знаковых систем в смеховом мире создает новые образы, новую реальность. Внутри смехового антимира пересматриваются ценности, опровергаются святыни, рефлексируется то, что в повседневности остается незамеченным.

Иероним Босх. Искушения св. Антония (конец XV века). Фрагмент

«Смех нарушает существующие в жизни связи и значения. …Показывает бессмысленность и нелепость… условностей человеческого поведения и жизни общества. Смех "оглупляет", "вскрывает", "разоблачает", "обнажает". Он как бы возвращает миру его изначальную хаотичность. Смех создает мир антикультуры. …Тем самым он готовит фундамент для новой культуры – более справедливой» (там же, с. 3).

Смеховой антимир оказывается источником самопознания культуры и общества, своеобразным «зеркалом», заглядывая в которое человек лучше понимает себя и свое время.

И вот подобная «мастерская духа», карнавально-праздничная, народно-языческая, дурашливо-богохульная, закрывается Реформацией и Контрреформацией. Но культура не может без мира антикультуры, без инверсий знаковых систем и моментов дестабилизации социальной структуры.

Если есть представления о порядке, о правильном и богоугодном, и это и есть «мир», то должен быть и «антимир», где все неправильно и перевернуто вверх дном. Причем, как отмечается Д.С. Лихачевым, антимир далеко не всегда является миром смеховым, картина, в нем нарисованная, может служить возвеличиванию христианских представлений (там же, с. 45).

Это-то в крайней степени и проявилось в антимире эпохи Реформации. Фанатизм, не терпящий усмешки, и стремление стереть с лика культуры все, не относящееся к христианству, породили антимир ереси, которым заправляют дьявол и демоны.

Образ идеального всегда подразумевает нечто, что является его антиподом. Вера Нового времени конструировала свои идеалы через антиидеалы. Последние становились своего рода «инструментом», при помощи которого рельефно и наглядно оттенялся божественный образ мира истинного христианина. Аргументация в споре об утверждении христианских идеалов выстраивалась как «доказательство от противного»: вот они каковы, дьявол и его приспешники, ужаснись им и отврати от них свое лицо.

Вглядимся в черты мира дьявола, которому принадлежала ведьма, – они получились путем инверсии христианских идеалов и норм поведения.

Все языческие образы переосмысливаются как враждебные христианскому миру. Народные празднества – хороводы, пляски до упаду, игры представляются как собрание ведьм, славящее дьявола. Впервые такое собрание упоминается в 1335 году на суде в Тулузе. Позже идея ночных сборищ слуг дьявола воплощается в виде шабаша, а уже в XVIII–XIX веках тот же мотив в значительной мере реализуется в образе черной мессы, богохульной пародии на католическое богослужение (Роббинс, 1996, с. 494–496, 498).

Все атрибуты шабаша ведьм антихристианские по своей сути – ночное время суток, обнаженные тела в свете костров или черных свечей, обжорство и похоть, убиение младенцев и приготовление снадобий… «Заканчивая танцевать, ведьмы предавались копуляции, сын не избегал матери, брат сестры, отец дочери – кровосмешение было повсюду…» «По субботам они оскверняли себя грязными совокуплениями с… суккубами и инкубами, по четвергам они оскверняли себя педерастией, по воскресеньям… развратничали, совершая скотоложество, в другие дни они пользовались обычным способом…» (там же, с. 505–506). То есть это воплощенное антиповедение.

Питер Брейгель. Невоздержание, или Роскошь (1557). Гравюра. Фрагмент

Как антиповедение читаются и пиры дьявола, и ритуал верности, которым ведьмы выражали ему свою преданность. Дьявол, заправляющий оргией, представлялся чаще всего в обличии козла восседающим на троне. Ему-то и поклонялись все участвующие в шабаше. Посвящение неофитов и ритуал верности заключались в символическом смывании священного елея и «поцелуе стыда», когда ведьмы приближались к своему господину, взбрыкивая ногами, пятясь спиной или еще каким-нибудь неподобным образом, и уничижительно целовали его в голый зад (там же, с. 143–145, 501–503). В угощении, предложенном дьяволом, «…блюда мерзостны или по внешнему виду, или по запаху… на столе есть все, кроме хлеба и соли»; часто фигурирует потчевание человеческим мясом. «Они не используют ножей за праздничным столом из страха положить их… в форме креста, у них нет соли, которая символизирует мудрость и понимание…» и которая входит в инструментарий экзорцистов (там же, с. 504).

При всем разнообразии изощренной фантазии в картинах шабаша и представлениях о ведьмах всегда выстраивается образ антихристианского еретического мира. Во всем, что связано с дьяволом, всегда присутствуют знак или знаки инверсированного мира, антикультуры, антиповедения.

Концепция ереси и колдовства создается по законам антимира с его спутанностью знаковых систем.

Истая вера с ее аскетизмом, строгостью, признанием единой правды сотворила свою антикультуру по антиобразу и неподобию своему. Католичество, протестантизм, англиканство при всех их противоречиях и разночтениях вполне сошлись в понимании антимира.

При вытравливании из повседневной жизни всего, что можно отнести к миру «смеховой антикультуры», освободившееся место занимает и выдвигается на первый план еретический антимир, чужой, злокозненный и опасный, населенный врагами рода человеческого. Образ антимира демонизируется. Если смеховой мир привносил в жизнь шутовство, осмеяние, карнавальность, то другой, демонический, неразрывно связан с охотой на ведьм.

Ведовской антимир с дьявольским заговором против всего человечества – это вымышленная, или, словами Л.С. Выготского, «мнимая» реальность. Но в то же время это реальность ментальности той эпохи, то есть совокупность представлений, образов, предрассудков, стереотипов восприятия и понимания причинно-следственных связей – всего того, из чего прорастают мотивы человеческих поступков. Так что, будучи частью картины мира людей той эпохи, ведовской антимир, при всей иллюзорности и субъективности, обладает своим совершенно реальным «потенциалом действия». А с этим уже надо считаться как с одной из действующих сил истории. Такие мифические персонажи, как ведьмы, оборотни, демоны, суккубы и инкубы, может, и не жили, но «действовали», «принимая участие» в жизни людей, влияя на их поступки и восприятие ими действительности.

Так демономания породила свой образ врага – ведьму-еретичку, которая вступила в сговор с дьяволом и является его сподручной в деле уничтожения всего христианского мира.

Ведьма – это уже не старая деревенская колдунья, которая бормочет себе под нос проклятья, это дьявольское отродье, которое несет на себе печать антимира. Ведьмы читают молитвы наоборот или путают в них слова. Во время шабаша, когда их демоническая природа расцветает, ведьмы обнажаются, двигаются задом наперед или каким-то необычным образом, совершают множество непристойностей, крестятся левой рукой, попирают священные реликвии, пьют кровь вместо вина… Один из немногих сохранившихся договоров с дьяволом, представляемый источниками как «подлинник», писан справа налево.

Самая идея существования дьявольского антимира плодит врагов, так как без них не может существовать. Так возникает социальный заказ на поиск ведьм в обществе, стоящем на пороге великих преобразований.

* * *

Силу мифа опасно недооценить.

Миф о тайном заговоре время от времени появляется на сцене исторических действий. Он узнаваем во все времена, «однообразный и вечно твердящий одно и то же», бедность и схематичность самого сюжета о заговоре тайных сил сообщает ему большую гибкость и позволяет ему принимать самые разные формы в зависимости от политического, религиозного, философского контекста (Леруа, 2001, с. 435). «…Миф вербует себе сторонников под тем предлогом, что он способен объяснить все события истории и разгадать все тайны общества… Сила мифа о заговоре – в том, что он способен объективировать зло, наделять его лицом и именем» (там же, с. 417).

Одной из таких персонификаций зла стали ведьмы. Не успеют ведьмы уйти в прошлое, как снова появится миф о заговоре тайных сил, и Западная Европа заболеет новой фобией, во всем происходящем будут видеть козни иезуитов, чуть позже миф о заговоре выведет в роли «ведьм» масонов, на роль «ведьм» в европейской истории постоянно попадают евреи. При совершенно очевидной секуляризованной природе этих мифов, порой то иезуитов, то масонов, то евреев, возможно по старой традиции, обвиняют в союзе с дьяволом.

Один из важнейших аспектов привлекательности социальных мифов состоит в том, что мифы делают запутанную и сложную картину мира предельно ясной, «миф убеждает общество в необходимости истребить зло ради торжества добра» (там же). Вряд ли у кого-нибудь этот тезис сам по себе может вызвать возражения. К тому же, что или кто есть зло, называется во всеуслышание. «Могущество мифа заключается не столько в его вымышленных элементах… сколько в его огромной, даже чрезмерной рациональности… Всякое событие миф объясняет совершенно определенным намерением неких сил, намерением тем более порочным, что оно хранится в тайне» (Леруа, 2001, с. 421–422). Причина установлена, виновник указан, ату его! Миф рационализирует коллективные фобии, сложные и многогранные явления он сводит к упрощенным причинно-следственным связям.

Но, как это уже было замечено на трудном опыте ошибок поколения революционеров и реформаторов в нашей стране – «…чаще всего приводит людей к беде слишком простая логика» (В. Тендряков. «Шестьдесят свечей»).

Ведьма как представитель дьявольского антимира

Самый кровавый бой – бой призраков.

Станислав Ежи Лец

Образ ведьмы-еретички складывался в течение XV – первой половины XVI века, по мере оформления идеи еретического колдовства и переосмысления в духе Нового времени традиционной народной культуры.

Традиционной народной культуре всегда было присуще двойственное отношение к людям, которые имеют дело с потусторонними силами и обладают сверхъестественными возможностями – к колдунам, знахарям, магам, шаманам, чародеям, ведьмам… Не важно, как именно их называли у различных народов в различные исторические эпохи. Сфера деятельности этих людей всегда была опутана домыслами и тайнами. Официальное признание их и место, занимаемое ими в обществе, менялись со временем. В наиболее архаичных традиционных обществах в них видели посредников между мирами профанного и сакрального, их обязанностью было гармонизировать отношения между этими сферами и обеспечить нормальное течение жизни. В силу этого маги были духовным, культовым, религиозным центром общества. Позже их положение становилось все более маргинальным, стена предрассудков и домыслов отделяла их от «благопристойного» общества. Тем не менее к этим людям всегда обращались за помощью, хотя их и побаивались и недолюбливали (Гуревич, 1990, с. 279–307; Шервуд, 1996, с. 36–39).

Благодаря богословской казуистике старинные представления о домашних дьяволах и духах, которые могут и вредить, и помогать своим хозяевам, постепенно превращаются в заговор темных сил против всего человечества. Идея глобального управляемого дьяволом заговора культивируется и набирает силу. В свете этой идеи выкристаллизовывается и обрастает подробностями концепция связи дьявола и ведьмы; разрабатывается учение о признаках, по которым угадывается присутствие дьявола, ведьминские знаки, клейма, метки; подробно «исследуются» левитация и ликантропия. Предметом научных споров становятся нюансы сексуального контакта людей с суккубами и инкубами; происхождение и плодовитость дьявольского семени; способы обретения демонами человеческого тела путем сгущения (конденсации) воздуха или путем оживления мертвых. (Роббинс, 1996, с. 183–188, 405–413, 438–439).

Договор с дьяволом. Отречение от христианской веры и попрание креста. Иллюстрация из энциклопедии Гваццо «Справочник о ведьмах» (начало XVII века) (перепечатка из: Роббинс, 1996; далее – Гваццо)

Демонологические изыскания богословов переходят со страниц ученых трактатов в памфлеты и проповеди, проникают во все сословия, внедряясь в сознание людей. Суккубы, инкубы, ведьмы и их сподручные бесы – все это становится частью повседневной картины мира людей позднего средневековья. Во всем происходящем усматриваются козни ведьм. Порча становится универсальным объяснением всех бед, включая неурожаи и войны, болезни и смерти, прокисшее вино и опрокинувшуюся телегу. Обвинение в колдовстве превращается в безотказное оружие против несговорчивого соседа и всякого, кто чем-то не симпатичен.

Договор с дьяволом. Стирание со лба ведьмы священного елея. Гваццо

Во время разгара репрессий преследовались вовсе не те, кто был сведущ в приемах магии и колдовал. Жертвой мог стать любой: старуха и молодая девушка, мужчина и женщина, богатый и бедный, бургомистр и бродяга… Знахарки, ворожейки, повитухи, то есть женщины, владеющие некими эзотерическими знаниями и магическими практиками, составляют ничтожную часть обвиняемых (Шверхофф, 1996, с. 321). Они могли оказаться на костре, но так же как и любые другие жители данной местности. Вероятность резко возрастала, если только об их занятиях было широко известно всей округе.

Преследования ведовства как одной из самых страшных ересей имеют лишь косвенное отношение к колдовству, эзотерическим знаниям и культам.

Ведьмы заново крестятся во имя дьявола. Гваццо

Одно попутное замечание в связи с охотой на ведьм. Никакое провозглашение колдовства ересью и «вытравливание» его из культуры Нового времени не затрагивало его глубинных корней. Колдовство, магия, ведовство – это не только наличие в обществе некоторых социальных функций, закрепленных за определенной категорией людей, но прежде всего это особый образ мышления и логика понимания причинно-следственных связей. Для этой логики характерно неприятие случайности как объяснения тех или иных событий. То, что рациональное мышление считает сверхъестественным и потому оставляет за пределами познаваемой реальности, для магического миропонимания как раз является объектом познания (Юнг, 1994, с. 160–184). Магическому мышлению присуща убежденность, что за случайностью скрываются иные таинственные, но совершенно реальные мощные закономерности[5]. Это те самые силы, что правят миром и определяют порядок вещей. Эзотерические знания об этих тайных силах открываются лишь тем, кто удостаивается посвящения в маги.

Имена присягнувших дьяволу вычеркиваются из Книги Жизни и вписываются в Книгу Смерти. Гваццо

Подобное магическое миропонимание было частью ментальности того времени, и во времена охоты на ведьм оно продолжало процветать. Сплошь и рядом «пострадавшая» от ведьмы сторона упоминала в суде, что пыталась своими силами справиться с колдовскими чарами, то есть предпринимала аналогичные магические контрмеры (Роббинс, 1996, с. 417). Более того, большинство методов, которыми священники боролись против ведьминских чар – царапанье[6], использование амулетов, бичевание, – имеют свои прототипы среди древнейших магических приемов (см. об этом: Фрезер, 1980).

И инквизиторы и их жертвы, рассматривая причинно-следственные связи между событиями, прибегали к магическим по сути своей объяснениям, в частности к вмешательству потусторонних сил и козням дьявола. К.В. Томас пишет о «субъективной реальности» ведовства, в которой пребывали все люди, в том числе и наиболее просвещенные умы той эпохи (Томас, 1982, с. 97). Это-то как раз и заставляло верить в существование ведьм, в порчу и в необходимость преследований. Христианство переосмыслило дохристианские магические представления о тайных силах в категориях «божественного» и «демонического»[7], принципы же взаимодействия этих начал оставались теми же. Так что борьба с еретическим колдовством никак не подрывала корней древней магии.

Тогда кого же и за что обвиняли в ведовстве?

Подписание договора с дьяволом. Гваццо

Во времена всеобщей демономании ведьму стали привлекать к суду даже не за тот вред, который она приносит, но только за одно ее послушание дьяволу, который избрал ее своим орудием. Эссексский проповедник Дж. Гиффорд в конце XVI века писал: «По слову Божьему, ведьма должна умереть не за то, что она убивает людей – она не может этого сделать, если только она не из ведьм, убивающих ядами, которые они получают от дьявола или делают по его наущению; но уже за то, что она общается с дьяволами» (Роббинс, 1996, с. 139).

Обвиняемые, как это было сказано выше, отнюдь не обязательно должны были быть колдунами/ведьмами или «людьми знания». В разгар репрессий в них вовлекались самые разные слои общества и возрастные группы, к ответу привлекались не только женщины, но и лица мужского пола, а также богатые, знатные, почтенные, нищие и обедневшие, молодые и старые, красивые и уродливые. Портреты «типичных ведьм», которые не раз выводились в локальных исследованиях, обычно характерны только для определенной местности. Эти портреты разнообразны и противоречивы, среди них и пожилые овдовевшие женщины, ведущие уединенный образ жизни, и нонконформистки, известные своим сварливым норовом, и бедные презираемые всеми существа, не имеющие средств для жизни. «Устранение докучливых маргиналов с помощью обвинения в ведовстве – схема убедительная…», (Шверхофф, 1996, с. 322) но и это обобщение не обходится без своих «но».

Была сделана попытка реконструировать девиантное поведение обвиняемых. Р. Вальц, проанализировав материалы деревенских судов, пришел к неожиданному заключению – те, кто был обвинен в колдовстве, не отличались ранее какими-либо выраженными особенностями поведения, а те, кто постоянно привлекался к суду за всяческие нарушения порядка, не обвинялись в колдовстве (Р. Вальц)[8].

Конечно, «докучливые маргиналы» – это «группа риска», но в охоте на ведьм присутствует некий иррациональный момент. Когда вина человека очевидна, он отвечает за нее по закону. Обвинение же в ведовстве, в порче и тому подобном имеет место, когда нет никаких очевидных прегрешений. Враг создается из ничего, а точнее, из мифа, утверждающего идею существования зла во плоти и крови. Миф только называет противника, но никогда не определяет его слишком четко. Излишняя конкретизация делает врага менее опасным (Леруа, 2001, с. 418). В этом смысле все попытки реконструировать социально-психологический портрет «типичной ведьмы» обречены на неудачу.

Миф создает общую установку на поиск врага, а интолерантность, растворенная в обществе, может кристаллизоваться в обвинение, направленное на любого и каждого, и тогда уже в зависимости от эпохи, страны, от конкретных исторических обстоятельств жертву назовут ведьмой, гугенотом, врагом народа, жидомасоном, коммунистом…

Со второй половины XVI века под стереотип ведьмы-еретички стали подгоняться все, кто попадал в водоворот преследований. Прокладывая путь идеалам Нового времени, общество в лице инквизиции, по выражению К.В. Томаса, «навязывало роль ведьм своим жертвам» (Томас, 1982, с. 98–99).

Охота велась не на «настоящих» ведьм, а на искусственно созданный призрак – призрак еретика, вероотступника и подданного Князя Тьмы. Воистину: «Самый кровавый бой – бой призраков». История, в особенности история нашего ХХ века, щедро снабжает нас тому примерами.

Вино для тюремщиков

Какой смысл имеет понятие убийства, когда мы сталкиваемся с массовым производством трупов?

Ханна Арендт. «Истоки тоталитаризма»

Охоту на ведьм можно назвать террором, массовым безумием, мракобесием, но ее никак нельзя назвать беззаконием. Юридическая сторона преследований была четко продумана, все было обосновано и предусмотрено.

Уже в «Молоте ведьм» последовательно проводится мысль, что исключительность преступления, совершаемого ведьмой, требует введения особого порядка судебного разбирательства с нею.

Питер Брейгель. Правосудие (1559–1560). Гравюра. Фрагмент

Ко второй половине XVI века, когда преследование еретиков перерастает в массовые репрессии, законодательство «совершенствуется», все зацепки, которые могут дать ведьме хоть какой-то шанс остаться безнаказанной, убираются. Судебный произвол возводится в ранг закона.

Дела о ведовстве могут рассматриваться во всех судах, инквизиторских, епископских, светских.

Исключительно для судов над ведьмами вводятся новые юридические нормы и приглашаются свидетели, которых к любому другому суду и близко бы не подпустили.

Принимаются показания лиц, ранее осужденных за лжесвидетельство, лишенных гражданских прав, отлученных от церкви; принимаются показания малолетних детей, а также принимаются во внимание так называемые призрачные показания. «Призрачные показания» – это свидетельства честных граждан, что те точно видели дух или призрак подозреваемого, который мучил их или отплясывал на шабаше (Роббинс, 1996, с. 176–183, 350–351).

Питер Брейгель. Правосудие (1559–1560). Гравюра. Фрагмент

Защита обвиняемого не допускается, дабы не вынуждать адвоката впадать в грех, защищая ересь.

Охота на ведьм ведется всецело в рамках закона. При этом рамки закона специально подгоняются и расширяются под нее.

И еще одна интересная подробность. Есть правило, которому неукоснительно следовали гонители во всех странах, – издержки судопроизводства оплачиваются из имущества осужденных ведьм и их семей. Сохранились расценки и подробные счета, где во франках, шиллингах, флоринах, рейхсталлерах, в английских и шотландских фунтах аккуратно прописываются цены на обезглавливание, удушение, сожжение, колесование, выжигание клейма, выставление к позорному столбу и на другие «услуги», которые страшно называть… Здесь же указываются сопутствующие накладные расходы, такие как стоимость установки столба, цены на пеньковую веревку, которой скручивали жертву, на торф и деготь для костра и даже во что обошлось вино для тюремщиков… (там же, с. 430–435).

Все строго по установленному прейскуранту, никакого произвола. Склоните головы перед законом!

Юридическая сторона преследования ведьм неотделима от нравственных оправданий жестокости и репрессий.

Наказание ведьмы представляется не жестокостью, а «вынужденной самозащитой» общества от дьявольских происков и актом спасения заблудшей души. «Лишение закоренелых еретиков жизни в конечном счете идет им на пользу, ведь чем дольше они живут, пребывая в своем заблуждении, тем больше людей совращают и тем на бо́льшие проклятия себя обрекают» (кардинал Беллармино – цит. по: Роббинс, 1996, с. 204). Казнь ведьмы – единственный способ воспрепятствовать дьявольским проделкам и спасти душу раскаявшейся грешницы.

На ведовских процессах разрабатывается и выстраивается изощренная апология применения пыток.

Ведьма обязательно должна сама чистосердечно сознаться в своих прегрешениях. А, по мнению инквизиции, только признание, сделанное под пыткой, идет от сердца и является подлинным, без пытки ведьма или вовсе не признается, или признается, только чтобы избежать последующих мучений (Роббинс, 1996, с. 356). Так что не пытать нельзя, и пытка становится неизбежным спутником ведовских процессов.

«Какое бы наказание мы ни назначили ведьмам, – писал в XVI веке просвещенный юрист и экономист Жан Боден, – …это ничто по сравнению с мучениями, которые уготовил им Сатана, не говоря уж о вечной агонии, которая приготовлена для них в аду, поскольку земной огонь не может гореть более часа или около того, пока ведьма не умрет» (цит. по: Роббинс, 1996, с. 204).

Даже в Англии, где пытка запрещалась обычным правом, в судах над ведьмами практиковались различные издевательства, по сути являвшиеся пытками.

Самая изысканная и технически совершенная пыточная система была в Германии. Пытки педантично подразделялись на предварительные, заключительные и дополнительные, а также на обычные и чрезвычайные, причем существовали инструкции, где каждому виду дознания рекомендовался наиболее подходящий пыточный инструмент. Помимо этого практиковались всяческие истязания, не считавшиеся пытками, вроде многодневного лишения сна, кормления только соленой пищей, привлечения к ответу родственников и т. п. (Роббинс, 1996, с. 341–346).

Для удобства судопроизводства бредовые показания, вырванные под пытками у обезумевших от боли жертв, унифицировались. Для этого был разработан список вопросов, которые инквизиторы обязаны задать ведьме на дознании. Один из таких стандартных листов, включавший 29 вопросов к ведьме, использовался судьями Кольмара (Эльзас) год за годом на протяжении трехсот лет: «…Как ты стала ведьмой?.. Как имя твоего хозяина из числа злых демонов?.. Кто тот, кого ты выбрала своим инкубом?.. Кто твои сообщники по злым делам?.. Как был организован банкет на шабаше?.. Какие бури ты вызывала и кто помогал тебе их вызывать?..» (там же, с. 14, 348–349).

Регламентировались также способы казни и последние «милости», такие как удушение перед сожжением или замена сырой медленно горящей древесины в костре на сухую. В Нейссе (Силезия) палач настолько усовершенствовал технологию казни, что лет на триста опередил свое время и предвосхитил фашистские Освенцим и Дахау: он сконструировал особую печь, в которой только за 1651 год сжег 42 женщины (там же, с. 107).

Питер Брейгель. Правосудие (1559–1560). Гравюра. Фрагмент

Бесспорно, опыт преследования ведьм внес свою лепту в пыточное мастерство» всех последующих «охот на людей».

* * *

Сквозь толщу времени проступают узнаваемые черты юридической практики беззакония.

Прежде всего, само понятие преступления, совершая которое любой и каждый становится врагом рода человеческого (врагом народа или нации), должно стать «резиновым» и предельно аморфным. Никто точно не скажет, какие именно правонарушения квалифицируются соответствующим образом. «Никогда нельзя составить некий полный перечень "опасных для государства" действий, поскольку никогда нельзя предвидеть, что может угрожать руководству и народу когда-либо в будущем» (Nazi conspiracy, vol. 4, p. 881 – цит. по: Арендт, 1996, с. 555). Это цитата не из ведовских процессов XVI–XVII веков, это высказывание нацистского теоретика и губернатора Польши Ханса Франка.

Далее, по логике террора, обвиняемый «уничтожается как юридическое лицо» (Арендт, 1996, с. 580), он не может оправдаться, у него нет адвоката, а судопроизводство сводится к формальностям. Неформальны только муки и пытки.

Экономическая составляющая террора также удивительно постоянна. Три века охота на ведьм «питалась» конфискацией имущества осужденных. Конфискация имущества осужденных была обязательной практикой как во времена борьбы с еретиками, так и во времена сталинизма и гитлеризма. Конфискация имущества – надежная «смазка» для бесперебойной работы репрессивного механизма и активного поиска все новых и новых жертв во все века.

И что существенно, государство никогда не нападает, оно всегда защищается, защищается от всех видов инородности и инакомыслия, от ведьм, от коммунистов, от евреев и от врагов народа. «Посредством уничтожения опасных лиц служба безопасности хочет отвратить опасность, угрожающую нации, независимо от того, какое преступление могли бы совершить эти люди» (Th. Maunz – цит. по: Арендт, 1996, с. 551), – эта формула тотальной защиты выдвинута еще одним нацистским теоретиком Теодором Маунцем.

Врага народа или врага рейха в силу исключительности его преступления можно расстрелять без суда и следствия, судьбу таких преступников решают специальные «тройки», как это было в Советском Союзе, или особые приговоры, практиковавшиеся в фашистской Германии. С обычным вором-грабителем-убийцей – так нельзя; а с преступником, возведенным в статус «ведьмы», который ставит его вне закона, – можно.

Идея чрезвычайно опасного преступника или преступления, ради которого стоит подправить законодательство, сделать его более быстрым на расправу, более радикальным и суровым, осеняет все репрессии. Сейчас, в начале XXI века, самым страшными преступниками признаны террористы. В нашей стране на роль особого преступления претендует коррупция. И вот первая поспешная попытка защититься. Солидные юристы и общественные деятели берут на себя роль «государственных защитников». Они выступают с предложением о введении нового законодательства, на всех уровнях власти дискутируется предложение об отмене презумпции невиновности и введении в Уголовный кодекс положения о конфискации имущества, причем при существующем определении коррупционеров и террористов мера наказания станет значительно более суровой по нескольким десяткам видов преступлений. При этом само понятие особо опасного преступления неизбежно расширится.

Реальность терактов и коррупции не ставится под сомнение. Эти преступления – беда нашего времени. Но любые радикальные меры в масштабах целой страны есть не что иное, как ужесточение режима, которое затронет права и свободы всех граждан. Отмена презумпции невиновности разрушает элементарные основы безопасного существования личности. Теоретически каждый может оказаться в «зоне безответности», когда ты можешь быть обвинен, а дальше – оправдывайся, если сможешь.

Конфискация же имущества по десяткам статей Уголовного кодекса слишком большой соблазн. Мало того, что «могут конфисковать все оптом, имущество и преступника, и его родственников, что на практике частенько и случается» (Латухина, Родин, 2004). Тут еще стоит вспомнить сетования инквизитора Оймерика в XIV веке, что перевелись богатые еретики и на что же жить бедной инквизиции. Материальная заинтересованность – великий стимул для того, чтобы список подозреваемых всегда пополнялся. А в нашей стране при сегодняшнем социальном расслоении на «принцев» и «нищих» конфискация может стать не наказанием за преступления, но самоцелью и даже иллюзией восстановления справедливости, по известной формуле «экспроприируй экспроприаторов».

Так что отмена презумпции невиновности для некой категории лиц плюс конфискация суммируются в уже знакомую нам по далекой и недавней истории предпосылку для всевозможных преследований, переходящих в «охоту на ведьм».

Карнавал на крови

…Миф порождает события.

Мишель Леруа. «Миф об иезуитах»

Когда миф превращается в действительность, чья это победа – материалистов или идеалистов?

Станислав Ежи Лец

Одним из ликов охоты на ведьм оказывается нечто, весьма напоминающее странный карнавал, карнавал на крови. Террор и маниакальная подозрительность оказываются благодатной почвой для почти что карнавальных искажений социального порядка. Законы мирной жизни теряют силу. Вековые ценности опровергаются. «Верх» и «низ» легко меняются местами. По принципу «Кто был никем, тот станет всем». Этот лозунг революционных преобразований, поднятый на щит в ХХ веке, универсален по своей сути, как формула насильственного внедрения в жизнь нового социального порядка. Она программирует гонения, и в любом веке, будь то XVI, XVII или XX, она проявляется в карнавальном и абсурдном разрушении незыблемых в обычных условиях сословных границ и привилегий. Наверху социальной пирамиды оказывается гонитель, охотник, ярый блюститель нового порядка, ибо только эти качества востребованы во времена репрессий.

Откровенное и циничное письмо жене одного из преследователей ведьм, вознесенных потоком репрессий на высшие ступени общественной иерархии, наглядно демонстрирует новый социальный порядок: «Лиза, благодари Господа за то, что ты принадлежишь мне, поскольку выше, чем я взобрался, взобраться уже невозможно. Я обладаю всей полнотой власти над богатым и бедным, над молодым и старым, над мужчиной и женщиной, мальчиком и девочкой, слугой и служанкой, горожанином и крестьянином, рыцарем и дворянином, врачом и лиценциатом, мастером и бакалавром. Я знаю все их хитрости, и ты должна благодарить Господа за это» (цит. по: Роббинс, 1996, с. 271).

Питер Брейгель. Фрагменты из гравюр: Зависть (1557)

Питер Брейгель. Фрагменты из гравюр: Обжорство (1557)

Питер Брейгель. Фрагменты из гравюр: Гордость (1557)

Упоение собственным величием, желание унизить, морально уничтожить, воспользоваться нечаянным «подарком судьбы» и взять реванш за собственную бездарность у эсэсовца, глумящегося над профессором в нацистском концлагере, звучат еще более убого: «Вы привыкли быть профессором. Ну а сейчас вы больше не профессор. Вы уже не шишка. Сейчас вы всего лишь карлик. Самый маленький. Сейчас я большой человек» (цит. по: Арендт, 1996, с. 588).

Иероним Босх. Страшный суд. Фрагменты

Любая охота на ведьм открывает путь «наверх» тем, кто в обычное время был бы обречен на прозябание на дне общества. Нерадивые, ленивые, не стремящиеся отличиться на поле брани, но честолюбивые и алчные имеют возможность стать преследователями и тюремщиками. При новых обстоятельствах то, что они делают, уже не будет называться ни зверством, ни жестокостью, но просто выполнением своего служебного и даже гражданского долга усердно и со рвением. Теоретически каждый может стать разоблачителем ведьм, в XVI веке для этого стоило только объявить, например, что получил от самого дьявола список всех ведьм (как это сделал вышеупомянутый Мэтью Хопкинс).

Подобную инверсию социального статуса можно увидеть на примере фигуры палача. Палач, хоть и был представителем власти, имел особый статус, он не принадлежал ни к «добропорядочному обществу», ни к городским низам. Палач был маргинальной личностью: церковный брак с ним был запрещен; он жил в определенном районе города; с самим палачом и членами его семьи никто не водил дружбы; контактировали с ним главным образом его сподручные и судебные чиновники. Более того, палач был человеком без имени: не принято было публично обращаться к нему по имени; в официальных документах, в приватных хрониках и судебных протоколах он фигурирует под безликими обобщающими прозвищами – «мастер Ганс», «мастер Штоффель», «Бенц-Черт»… (Ирзиглер, Лассота, 1987, с. 209–217). Своеобразный престиж профессии палача строился на негативных эмоциях – его презирали и побаивались.

Исхиапод. Нюрнбергская хроника (XV век)

И вот этот персонаж, в котором табуированность маргинала соединяется с невысоким статусом «чернорабочего» судопроизводства, во времена охоты на ведьм становится важной и влиятельной персоной. С ним стоит считаться, в невнятном бормотании истязаемой жертвы он может расслышать имя любого жителя города. Охота обогащала и возвеличивала всех преследователей. Современник, описывая общий упадок жизни в Трире во время колдовской истерии, отмечает: «Палач, разодетый в золото и серебро, ездил на породистой лошади, как придворный вельможа, его жена соперничала богатством нарядов с дворянками» (Роббинс, 1996, с. 448).

Демономания и преследования создавали свой альтернативный социальный порядок, пренебрегающий устоями общества. Возвышения, основанные на охоте и разоблачениях, чаще всего были временными, уважение питалось страхом, почести соседствовали с презрением. Удачливый гонитель, поднимаясь по лестнице социальной иерархии, достигал не верхушки общества, а «верха» только в координатах той системы, которую породили преследования ведьм. Новая система социальных статусов порождалась миром антикультуры и вносила в жизнь момент энтропии, аналогичной карнавальной, когда размываются понятия «верха» и «низа», «добра» и «зла», «порядка» и «хаоса».

Само наличие демонического антимира, а тем более инициированная им охота на ведьм бросали вызов незыблемости социального порядка.

В образах шабаша и черных месс представлялась альтернативная социальная система; средневековые карнавальные вольности сменились непристойными корчами одержимых; символические преображения и маски – зловещими образами ведьм с их двойственной человеческой и дьявольской сущностью; относительная терпимость к варьированию культурных и религиозных форм сменилась кровавыми гонениями.

Демонический антимир, ставший воплощением вселенского зла, должен был запугать и показать, что христианство – единственный путь спасения, единственная защита и убежище. Но в то же время он был образом иного, противоположного мира. С одной стороны, на фоне этого еретического антимира христианские нормы и ценности представали более рельефно; с другой стороны, – пусть и в искаженном виде, но он хранил память о языческих традициях, непохожестью своей он давал простор для фантазии на тему иного мироустройства. Стоит вспомнить изощренность описаний дьявольских искусов и иконографию дьявола и его приспешников, где художники стремились изобразить нечеловеческие существа. Подобные существа отталкивающе уродливы или коварно привлекательны, исчадия ада и многоголовые монстры, коварно принимающие облик людей или домашних животных. Это ожившие трупы или тела, сконденсированные из воздуха, пламенно горячие или ледяные, хвостатые, рогатые, с металлическими конечностями. Они всегда живут и действуют по своим особым законам, так как порождены иной, нехристианской реальностью.

Вместо того чтобы запугивать и отвращать, демонический антимир стал объектом сверхпристального внимания, более того, стал притягательно заманчив.

Иероним Босх. Искушения св. Антония (конец XV века). Фрагмент

Призывы к строгости нравов и аскезе на «территорию» антимира не распространялись. Представители антимира действовали как раз так, как нормальным людям поступать нельзя. Под своими «знаменами» антимир давал право на существование девиантным или нестереотипным проявлениям социальной жизни и в силу этого обретал своих адептов. То есть в культуре создавалась некая «ниша», в которой отступление от канонов и пренебрежение существующими порядками выглядело вполне приемлемо.

Призванный помочь сгладить многогранность и многоликость постсредневековой культуры, он сам стал субкультурой и источником маргинальности.

Демонический антимир соединил в себе и назидательное начало, и бунтарское. Как анти-идеал, своими отталкивающе неприглядными образами он, конечно же, способствовал утверждению христианских канонов, но в то же время он нагляднейшим образом демонстрировал отступление от них. Из блюстителя чистоты нравов демонический антимир и спровоцированная им охота на ведьм отчасти перерождаются в свою противоположность, они начинают играть роль лотмановского механизма для выработки неопределенности в культуре.

Построенный трудами демонологов антимир стал жить своей жизнью. Он конкретизировался и обрастал подробностями: как именно выглядит дьявол, как он метит своих приспешников, чем соблазняет и заманивает в сети… Он не только плодил врагов в образе еретиков, колдунов, пособников дьявола, но также прямо или косвенно вызвал к жизни ряд явлений, перед которыми пасует любая попытка рационального понимания истории. Речь идет о самооговорах, об одержимости и о детях-обвинителях.

Одержимость

[Душа] ставит западни и капканы, чтобы человек пал, спустился на землю, жил на ней и был к ней привязан… Иметь душу – значит подвергаться риску жизни, ведь душа есть демон – податель жизни, эльфическая игра которого со всех сторон окружает человека…

Небеса и ад – вот судьба души…

Карл Густав Юнг

Одержимость, то есть вселение в человека демонов или дьяволов, которые подчиняют его своей воле, как и идея еретического колдовства, прорастала из уверенности, что дьявол всеми способами стремится завладеть душами и телами людей. Но, как показал историк Джордж Барр, между одержимым и колдуном существует принципиальное различие: первый – это невольная жертва дьявола, последний же – его сознательный и находящийся в здравом уме союзник (цит. по: Роббинс, 1996, с. 298).

Одержимому позволено безнаказанно вытворять то, что обычно карается строжайшим образом, он свободно манипулирует христианскими святынями, так как принадлежит иному миру. Асоциальное богохульное поведение одержимых становится стереотипом ненормальности, атрибутом присутствия дьявола (или демонов), а также знаком антимира.

Это совершенно очевидно для современников. В двух трактатах середины XVII века, написанных «по горячим следам», среди главных симптомов одержимости перечислены дословно: жизнь вне законов общества; порочный образ жизни; постоянные неприличности и богохульства; боязнь священных реликвий и причастия; яростные ругательства при любой молитве; похотливое поведение… (Роббинс, 1996, с. 296). Так демонология квалифицирует и теоретически обосновывает ненормальное девиантное поведение как одержимость злыми духами. Таким образом квалифицируются и узакониваются проявления недозволительного и крамольного в рамках существующей социальной системы.

Массовые вспышки одержимости по своему характеру напоминают эпидемии: стоит только какому-нибудь подростку или монахине объявить о том, что в них вселился злой дух, и начать биться в конвульсиях, как в скором времени те же симптомы «болезни» обнаруживаются среди их окружения. Особенно одержимость процветала в монастырях, по 30–50–80 монахинь одновременно вдруг начинали карабкаться на деревья, лаять, блеять, рвать простыни, срыгивать булавки и гвозди, галлюцинировать сценами шабаша, описывать соблазнивших их инкубов и подробности коитуса с ними. При этом они называли колдуна или ведьму, навлекшего на них эти напасти.

Иероним Босх. Искушения св. Антония (конец XV века). Фрагмент

Случаи одержимости монахинь в Экс-ан-Провансе, Лудене и Лувьере были одними из самых громких и широко обсуждавшихся процессов начала XVII века.

В Экс-ан-Провансе в 1609 году у молоденькой сестры Мадлен (а за нею и у других послушниц) начались странные конвульсии. Мадлен объявила, что одержима 6665 дьяволами, которых наслал на нее ее бывший духовник, отец Гофриди, и также обвинила его в тайном сожительстве с нею. Она билась в истерике, впадала в ступор, пела любовные песни, разбивала распятия, рвала ризы, мешала проведению мессы, сдергивала со священников головные уборы и говорила им непристойности… Экзорцизмы не помогли. Отца Гофриди заключили в подземелье, и за него взялась инквизиция. Сестра Мадлен выздоровела только после того, как отца Гофриди, явно тронувшегося рассудком от пыток, в 1611 году казнили самым мучительным образом (Роббинс, 1996, с. 538–543).

Знаменитые луденские монахини[9], одержимые дьяволами, насланными отцом Урбеном Грандье, даже после его смерти продолжали свои припадки и безумные выходки. Одна из них упрашивала приора стать ее любовником: «Богохульствуя, она упала на землю в конвульсиях, задирая вверх нижнюю юбку и рубашку… Ее жесты были настолько неприличными, что аудитория отводила взгляд. Она выкрикивала снова и снова, оскверняя себя руками: "Приди, ну приди же, возьми меня!"» (там же, с. 261). Другие монахини «…ударяли себя по груди и спине головами, как будто у них были сломаны шеи… Их языки неожиданно вываливались изо рта… черные, твердые… Они опрокидывались назад, пока их головы не доходили до ног, и ходили в таком положении с удивительной скоростью и длительное время… Они пользовались неприличными выражениями, которые могли заставить покраснеть самых развращенных мужчин, и столь развратно обнажались и предлагали себя присутствующим, что могли бы удивить обитательниц худшего в стране борделя» (там же, с. 261–262).

Питер Брейгель. Зависть (1557). Гравюра. Фрагмент

Послушницы монастыря терциариев в Лувьере (1642 год) удивили мир, поведав о необычных порядках, царивших за монастырскими стенами: о причастиях обнаженных монахинь, об оргиях и распутствах, которым они предавались по настоянию капелланов, о полетах на шабаш и осквернении церковных святынь. Монахини обвинили в своей одержимости умершего отца Пикара, отца Буле и сестру Мадлен Бавен (последняя, возможно, была одной из зачинщиц этой истории). Эксгумированное тело отца Пикара было публично сожжено вместе с живым отцом Буле, а М. Бавен умерла в тюрьме, записав свою фантастическую исповедь о жизни в монастыре и о шабашах, устраиваемых духовенством (Роббинс, 1996, с. 254–258). Была ли в показаниях монахинь доля правды и что было поводом для вымыслов подобного рода – вряд ли возможно понять спустя века. Для нас это еще один пример, когда фантазии на тему антимира влекут за собой цепь реальных и трагичных событий, вписавших особую страницу в историю демономании во Франции.

Признания в богохульном поведении и россказни о своих связях с дьяволом и демонами такого рода были вовсе не безопасной игрой воображения. При желании на основании одних и тех же показаний судьи могли вынести различные вердикты, в зависимости от того, насколько добровольно обвиняемая соглашалась подчиняться дьяволу. Еще «Молот ведьм» в 1486 году уточнял категории, к которым относятся женщины: 1) те, кто подчиняется инкубу добровольно (ведьмы); 2) те, кого ведьмы заставляют спать с инкубами против их воли; 3) те, кого инкуб изнасиловал (Шпренгер, Инститорис, 2001, с. 307). Степень грехопадения и наказание зависели от трактовки отношений женщины с дьяволом.

Одержимые часто балансировали на тонкой грани, отделяющей одержимость от колдовства. Вышеупомянутую Мадлен Бавен, одну из одержимых лувьерских монахинь, судьи не признали жертвой дьявольских проделок, вменив ей в вину бесовский разгул в стенах монастыря. Описанные ею фантастические оргии и соития с инкубом в облике большого черного кота – все трактовалось против нее. Остаток своих дней М. Бавен провела в одиночном заключении, не раз пытаясь покончить с собою (Роббинс, 1996, с. 255–258).

В другом случае дело об одержимости обернулось фарсом. Молоденькой служанке Анне Торн, обвинившей старуху Ванхейм в околдовывании ее, строго-настрого рекомендовали почаще умывать лицо и руки и чтобы во время ее выздоровления за ней присматривал «молодой парень, охочий до девок». В данном случае лекарство подействовало как нельзя лучше. Это был последний официальный ведовской процесс в Англии. Шел 1712 год (там же, с. 86–87).

Изредка попытки спасения одержимых сталкивались с неожиданными трудностями: одержимые не желали избавляться от демонов. Некий священник с изумлением повествует: «В 1643 году… церковное начальство приказало мне провести экзорцизм у молодой девушки двадцати лет, которую преследовал инкуб, она призналась без оговорок во всем, что этот проклятый дьявол делал с ней. Но после того, как она все рассказала мне, я пришел к выводу, что она все же косвенно поощряла дьявола, хотя и не желала в этом признаться. Действительно, сильное возбуждение в половых органах всегда возвещало ей о его приближении; но, вместо того, чтобы предаться молитве, она бежала прямо в свою комнату и бросалась на кровать, Я попытался пробудить в ней чувство веры в Господа, но не преуспел, и казалось, что одержимость дьяволом доставляет ей удовлетворение» (там же, с. 187).

При всей курьезности создавшейся ситуации она могла легко обернуться еще одним судом над ведьмой.

Если бы судьи всерьез отнеслись к непротивлению инкубу, красочные рассказы об одержимости демонами обернулись бы самооговором, добровольным признанием своей греховности. В этом случае пытки и казнь были бы неизбежны.

Самооговор, или «заказ на самоубийство»

…При встрече с фанатиком срабатывает механизм психологической защиты— «механизм отчуждения», вследствие которого люди рядят фанатика в безумца, списывают мерзость нормы за счет патологии…

Люди, творящие безумства, вовсе не обязательно безумны.

А.Г. Асмолов. «Психология обыкновенного фанатизма»

Демономания и охота на ведьм породили добровольный самооговор – явление редчайшее даже для эпох террора и преследований инакомыслия.

Историки с изумлением отмечают многочисленные случаи добровольных признаний о договоре с дьяволом, о тайной связи с инкубами (или суккубами), о насылавшейся порче… О тайной связи с дьяволом и полетах на шабаш с воодушевлением рассказывали старухи и молодые монахини, замужние женщины и девочки 8-12-13 лет. Последние при проверке обоснованности признаний весьма часто оказывались девственницами (Гуревич, 1987, с. 20).

В монастырском приюте в Лилле (Северная Франция) в 1658 году 32 послушницы в возрасте от 8 до 22 лет заявили, что «.имели ежедневные плотские сношения с дьяволом, ездили на сборища, где ели, пили, танцевали и совершали другие распутные и сладострастные действия» (Роббинс, 1996, с. 250). Для этих сирот их демонические фантазии были всем сразу: и способом избежать порки за кражу чего-то съестного, и феерическими грезами о красивой и богатой жизни. 12-летняя девочка рассказывала, как «…к ней явился возлюбленный на маленькой лошади, взял ее за руку и спросил, будет ли она его госпожой. И только она сказала: "Да", как была поднята в воздух с ним и другими девушками, и все они вместе полетели в большой замок, где играли на инструментах, танцевали, пировали и пили вино» (там же).

В знаменитом Моровском деле (Швеция, 1669 год) самооговоры сыграли чуть ли не решающую роль. Среди населения распространились слухи, что дьявол сделал сотни людей «покорными своей воле». Король Карл XI, чтобы приостановить цепочку обличений, вынужден был послать комиссию, предписав ей обойтись без заключений в тюрьму и пыток. Но многочисленные добровольные признания заставили комиссию провести серьезное следствие. 23 «ведьмы» добровольно признались, были осуждены и сожжены. Вопреки изначальному пожеланию короля, Моровский процесс стал одним из самых кровавых – было сожжено 85 человек, и среди них 15 подростков (там же, с. 275–278). Моровская охота еще некоторое время давала рецидивы в соседних провинциях и затихла только к 1675 году.

Маркантонио Раймонди. Шабаш (1518–1520) (перепечатка из: История красоты, 2005)

Десятилетия спустя английский епископ Ф. Хатчинсон вопрошал: «…зачем люди запугали детей таким множеством сказок, что им уже не снилось ничего, кроме дьявола; и что, кроме того, заставляло бедных женщин города подтверждать то, что дети говорили о них?» (там же, с. 275). Самооговоры в Море и его окрестностях имели место и после этого процесса, причем среди людей почтенных и образованных: школьный учитель, позже декан Моры, утверждал, что дьявол носил его на остров Блокула; а профессор и советник из Упсалы верили, что дьявол являлся к ним трижды за ночь (Роббинс, 1996, с. 275).

Не стоит торопиться списать самооговоры на массовое безумие. Безумие и безумцы есть во все времена, но не во все времена психопатология выходит за пределы психиатрии. Когда безумие становится массовым – это уже дело не только врачей, пора подключаться историкам и социологам.

Как возникает самооговор? Какие внешние обстоятельства и внутренние причины порождают это странное явление? Что такое самооговор для человека верующего – самообман, «искупляющее страдание» или нечто иное?

В эпоху демономании, как и во времена любых преследований инакомыслия, подозрительность становится своего рода этосом или лейтмотивом культуры. При этом настойчиво подчеркивается греховность, тайная порочность человеческой натуры, готовность любого и каждого превратиться в послушное орудие дьявола. Такого рода глобальная социальная установка делает из обычного «среднего» человека перманентного подозреваемого. Он оказывается в позиции постоянного вынужденного самооправдания. И эта позиция выступает как некий поляризующий фактор: в данном контексте человеку отводятся лишь две роли – подозреваемого и подозревающего, жертвы и гонителя, что, в свою очередь, «обратной связью» подхлестывает «охоту на ведьм».

Недоверчивая настороженность дает соответствующую установку не только по отношению к окружающим, но и в отношении себя самого. Наш «образ Я» есть не что иное, как производная от социальных отношений, от представлений «Я глазами других». Это один из законов развития личности и формирования «образа Я». Если, с одной стороны, тебе постоянно твердят, что ты греховен и отвратителен, а с другой стороны, множество знатнейших и уважаемых людей оказываются пособниками дьявола, человек искренне верующий может усомниться в себе самом. Призывы к бдительности в отношении любого вероотступничества могут парадоксальным образом обернуться добровольным самооговором.

Известны самооговоры, когда травля и жесткий прессинг со стороны окружающих убеждали жертву в ее греховности и причастности к бедам. В отдельных случаях самооговор оказывался следствием сложившейся в силу каких-то обстоятельств репутации ведьмы. Женщина начинала искренне верить, что в ней причина несчастий и болезней окружающих людей, а значит, она – ведьма. Она оговаривала сама себя, и тогда уже на основании собственных признаний попадала в руки инквизиторов. И тому есть исторические примеры.

Пожилая Алиса Семуэл в течение двух лет стойко отрицала все обвинения одержимых дочерей сквайра Трокмортона, называя все «детскими проказами». А девочки издевались над ней, бились в конвульсиях, успокаивались только, когда она их просила об этом, и заставляли Семуэл все время находиться при них. Но как-то раз леди Кромвель во время визита вежливости к Трокмортонам увидела жившую у них старуху, обозвала ее ведьмой, сорвала с нее чепец, отрезала прядь волос и велела сжечь. Алиса Семуэл возмутилась: «Мадам, почему вы так обращаетесь со мной? Я не причинила вам никакого вреда!» Последующее нездоровье леди Кромвель и ее смерть спустя 15 месяцев в 1592 году увязали с этим эпизодом, да так, что Алиса Семуэл потеряла веру в собственную невинность. Она признала, что была причиной несчастий с детьми и что повинна в смерти леди Кромвель, назвала имена домашних духов, признала «плотскую связь с дьяволом». Вместе с Алисой Семуэл были признаны причастными к колдовству, подвергнуты пытке и повешены ее муж Джон и дочь Агнесс (там же, с. 449–452).

Одна из медсестер Кемптенского (Бавария) дома для душевнобольных убедила некую молодую женщину, Анну Марию Швагель, что та связана с дьяволом. Причем в данном случае под дьяволом подразумевался конкретный человек – кучер Анны Марии, который не только соблазнил и бросил фройлен Швагель, но также заставил ее сменить веру и принять лютеранство. Окончательно же подорвало душевные силы А.М. Швагель то, что священник, у которого она в раскаянии исповедалась и который отпустил ей грехи, вскоре сам был обращен в протестантство. Свои беды Швагель объясняла тем, что попала во власть дьявола. Суд обвинил ее в договоре с дьяволом и приговорил к обезглавливанию. Это была последняя смертная казнь за колдовство в Германии, и это была вторая половина XVIII века (апрель 1775 года) (Роббинс, 1996, с. 507).

Наряду с подобными случаями самооговора «с чьей-то подачи» известно немало примеров, когда самооговор происходил вопреки внешним обстоятельствам и был шоком для окружающих.

Так, в 1662 году немолодая, вполне благопристойная жительница Олдерна (Шотландия) Изобель Гоуди сделала несколько неожиданных добровольных признаний о своей многолетней службе дьяволу: она описала ритуал посвящения в ведьмы, ведьминские уловки и взаимоотношения внутри ковена, свои превращения в различных животных и заговоры против людей. На суде она обращалась к присутствующим: «Я совершила так много злых поступков, убивала людей. …Я хочу быть разорвана железными щипцами и даже претерпеть еще более злую муку, если ее можно назначить» (там же, с. 120–121, 346).

Некий Жиль Финдерлен (середина XVII века, Англия), осужденный за колдовство, в ночь перед казнью продолжал настаивать, что ему досаждают чертенята и домашние духи, стражники пытались его успокоить, но он отвечал им: «Хотя вы ничего не видите, я уверен, что чувствую это. …Я в здравом уме и понимаю, что делаю и говорю, столь ясно, как никогда в жизни» (там же, с. 346).

Р.Х. Роббинс упоминает о «ведьме», которая призналась в краже и убийстве ребенка – ребенок же в это время находился у матери. Тем не менее эта женщина была повешена за лжесвидетельство под присягой (там же, с. 345).

Но одна история заслуживает особого внимания.

Весной 1670 года Эдинбург был поражен ужасающими признаниями 70-летнего майора Томаса Вейра, бывшего командира эдинбургской гвардии, выдающегося парламентария, всеми признанного столпа местной секты протестантов евангелистов. «Он пользовался таким уважением в строгой секте пресвитерианцев, что, если четверо встречались вместе, можно было быть уверенным, что майор Вейр был одним из них. На частных собраниях он молился, вызывая всеобщее восхищение, что заставляло многих прихожан считаться с его мнением. …Многие посещали его дом, чтобы услышать, как он молится» (там же, с. 84). И вдруг Томас Вейр начал рассказывать о многолетних кровосмесительных связях со своей сестрой Джейн и с падчерицей, о многих прелюбодеяниях, о педерастии и скотоложестве, а также о колдовстве. Вначале Т. Вейру отказывались верить, но он настаивал на правдивости своих признаний.

Мартин Шонгауэр. Искушение св. Антония. Гравюра (конец XV века)

Его 60-летняя сестра, Джейн Вейр, в прошлом учительница, последовала по стопам брата. Она рассказывала истории о домашних духах, поездках на огненных лошадях, о волшебной помощи дьявола во всем, что она делала.

И майор Т. Вейр, и его сестра были приговорены к смерти, удушены и сожжены 11–12 апреля 1670 года на основании их собственных признаний. До конца не ясно, чем были признания Т. Вейра: игрой больного воображения, присвоившего себе те грехи, с которыми Вейр боролся всю жизнь, или запоздалым искренним покаянием в двойной жизни. В любом случае это никак не калька со стандартных признаний о дьявольских искушениях.

Брат и сестра поражают сочетанием истовости веры и абсолютным вероотступничеством. И не важно, совершалась ли малая толика этих преступлений на самом деле или они имели место лишь в больной фантазии. Томас и Джейн Вейр в крайней степени выражают то, что можно разглядеть в любом самооговорщике: слав фанатика и еретика, святоши и последнего грешника.

В одном из своих признаний судьям Т. Вейр сказал, что «если бы он не ощутил этого ужаса, терзавшего его изнутри, он едва бы поверил в существование Господа» (Роббинс, 1996, с. 84, 85–86). Это путь веры через переживание ужаса вероотступничества и расплаты за свои грехи. Глубоко верующий мечтал о грядущем рае, но постоянно ощущал «ад в себе». Ощущение порочности своих тайных помыслов и чувство вины – все это прививалось прежде всего тому, кто стремился стать праведником.

Истинно верующий, как никто другой, постоянно балансировал на грани дьявольского и божественного. Какие-либо внешние обстоятельства, потрясения могли столкнуть человека в бездну самоуничижения, обернуться самооговором и признанием своей дьявольской сути.

Возможно, в основе подобных душевных метаний лежит та самая амбивалентность чувств, имманентно присущая натуре человека, открытая З. Фрейдом и ставшая одним из краеугольных камней классического психоанализа.

Сама же идея двойственности человеческой природы и религиозных чувств задолго до З. Фрейда культивировалась в христианской теологии и активно внедрялась в сознание верующих.

«Добродетель» и «греховность» в религиозности позднего средневековья и начала Нового времени идут «рука об руку». Жизнеописания святых изобилуют сюжетами о противостоянии дьявольским искусам; образ раскаявшегося и переродившегося грешника, ставшего праведником, становится хрестоматийным. В одной из подобных легенд речь идет даже о папе римском. Будущий папа Сильвестр II (999—1003), в молодости Герберт из Орильяка, дал клятву верности демону в образе молодой красавицы Меридианы, владевшей несметными богатствами. Суккуб обещала ему деньги, тайные знания и покровительство взамен верной службы. Дав согласие, Герберт начал возвышаться, стал архиепископом Равенны, затем папой, но каждую ночь он беседовал с Меридианой и обладал ею. Согласно легенде, незадолго до кончины Сильвестр II публично признался в своих грехах и в тайной связи с суккубом (там же, с. 439).

Добровольный самооговор, без внешнего прессинга, был характерен для людей глубоко верующих. Они усваивали не только спасительные идеи христианства, его идеалы и ценности, но и его апокалиптичность. Образы вечных мук, геенны огненной и постоянных искушений оживали в их сознании. Страхи рефлексировались и представлялись наиболее отчетливо: «Если картины рая оставались смутными и непроясненными (…о небесных радостях… церковные авторы писали как о "несказанных", "невыразимых", "неимоверных" и т. п.), то картины ада и народное воображение, и живопись, и литература рисовали с большой наглядностью. Ад был намного реальнее рая» (Гуревич, 1987, с. 18). Зловещее, запугивающее, возможно, имеет большую убедительную силу, чем светлые образы.

Страх загробных мук требовал спасения души во что бы то ни стало, даже жертвуя телом. Те, кто шел на самооговор, осознанно обрекали себя не только на мученическую смерть, но и на публичное моральное унижение. Чтобы избежать вечных мук, надо пройти эти муки здесь, на земле. Самооговор в этом контексте – один из путей очищения от скверны и спасения души.

Слова, с которыми Джейн Вейр обратилась к собравшимся со ступеней эшафота, демонстрируют то превосходство, какое дают полное покаяние и готовность предстать перед Богом: «Я вижу большую толпу людей, пришедших… глядеть на смерть бедного старого несчастного существа, но считаю, что немногие среди вас скорбят и плачут о поруганном Писании» (Роббинс, 1996, с. 85).

Самооговор как предельный или, точнее, запредельный случай раскаяния и искупления грехов, вырастающий из представлений о порочности человеческого существа, – одно из возможных, но далеко не исчерпывающих объяснений этого явления.

У истоков самооговора, как это уже было отмечено, может быть искренняя вера в свою способность причинять зло при помощи заговоров (Гуревич, 1987, с. 19). И тогда стремление к искуплению своих грехов может выступать не только как один из возможных механизмов самооговора, но и как своего рода субъективная реальность, в которой активизируются более частные социально-психологические механизмы. Это разного рода механизмы психологической защиты, включая отчуждение и персонификацию.

В самооговоре можно увидеть механизм отчуждения того мерзостного и низменного, что есть в самом себе, и персонификацию всего негативного в образах атакующих душу дьяволов: не столь я плох, сколь искушение сильно.

Также, говоря о механизмах самооговора, нельзя не учесть неосознанное стремление к самоутверждению, желание человека, влачащего жалкое существование, заявить о себе во всеуслышание, привлечь внимание (Гуревич, 1990, с. 319; Томас, 1982, с. 96). Последнее по сути можно отнести к защитным компенсаторным механизмам. Примеры такого рода поведения хорошо известны в современной юридической практике: когда какое-либо преступление получает широкую огласку, о нем говорят, пишут, им громогласно возмущаются – тут-то и появляется некто, кто претендует на роль главного преступника. Его непричастность очевидна и доказана, но он упорно твердит о своей вине и готов понести любое наказание за преступление, которого не совершал. Лишь бы о нем узнали, его услышали, возненавидели или испугались, но любым способом подтвердили факт его существования.

Свой вклад в массовые эпидемии самооговора и одержимости вносили механизмы заражения и подражания. Историки неоднократно замечали, что стоило только какой-нибудь монахине или юной девице начать биться в конвульсиях или же «облегчать душу» признаниями в любовных похождениях с Князем Тьмы, как у них находились последователи. И подтверждения тому не ограничиваются вышеназванными случаями в Лилле, Лудене, Лувьере, Экс-Провансе…

Наконец, можно предположить, что у самооговора есть еще один могучий источник вдохновения – это страх. Речь идет о постоянном страхе быть оговоренным, о страхе по чьему-то навету быть заподозренным в колдовстве и стать жертвой инквизиции.

Переживание атмосферы тотальных преследований, торжественные, организованные с расчетом на внешний эффект казни, неожиданные разоблачения известных уважаемых людей, слухи об огромном количестве скрывающихся ведьм и о невыносимых пытках – все это может вылиться в навязчивое чувство надвигающейся беды. Внутреннее напряжение при этом достигает той точки, когда правомерен вопрос: что тяжелее, беда или постоянное ожидание ее приближения?

В психологии известны случаи, когда в состоянии крайнего душевного напряжения при нервном истощении человек совершает именно тот поступок, которого всеми силами старался избежать. Известный французский психолог и психиатр Пьер Жане исследовал подобные случаи совершения «обратных действий» в связи со страхами, одолевающими меланхоликов. П. Жане называет этот феномен «инверсией действий и чувств»: «Вместо требуемого обстоятельствами действия… мы замечаем в таких случаях элементы, а иногда и полное осуществление абсолютно противоположного акта. Швейцарский автор Ш. Бодуэн… описывает в этой связи неопытного велосипедиста, поворачивающего как раз в направлении препятствия, которое он собирался объехать, а также испытывающего головокружение человека, который хочет идти прямо, а попадает в пропасть» (Жане, 1984, с. 198–199).

П. Жане, анализируя страхи своих пациентов, замечает, что «…не следует забывать, что болезнь всего лишь преувеличивает явления, свойственные каждому» (там же, 202). Тезис этот, взятый в масштабе глобального сопоставления психической нормы и патологии, весьма неоднозначен и спорен, но и забывать о нем нельзя, когда речь идет о конкретных механизмах поведения человека в стрессовых ситуациях. «Обратное действие» оказывается одним из возможных способов избавиться от навязчивых страхов и разрядить внутреннее напряжение.

Изживание страха может заставить делать то, чего страшишься более всего на свете. Ю.М. Лотман, рассуждая в своих «Не-мемуарах» на тему страха смерти на войне, утверждает: «…лучший способ избавиться от страха – это погрузиться в то, что этот страх вызывает. Если боишься передовой, чтобы избавиться от мучительного чувства, поезжай на передовую. …Вряд ли кто-нибудь поверит, какое облегчение охватывает, когда нечто происходит на самом деле, когда вместо того, чтобы ждать и чувствовать, приходится действовать. …По сути дела страх определяется нашим воображением и отношением реальности и привычки. …Страх рождается не объективными условиями (величиной опасности), а нашим к ним отношением» (Лотман, 1995, с. 17). Здесь тоже «обратное действие», но у Ю.М. Лотмана оно ведет к осознанному овладению ситуацией и порождению новых надситуативных смыслов. Это победа над страхом и личностный рост.

В самооговорах же «обратное действие» – никак не овладение ситуацией, напротив, это скорее своего рода «полевое поведение», так как у страха и опасности свой магнетизм. Внешне сходные поведенческие акты, мотылек, летящий на пламя свечи, в различных контекстах наполняются прямо противоположным психологическим содержанием: у Лотмана – это преодоление себя; в добровольных самооговорах – это неадекватная психологическая защита, которая не спасает, а губит.

Чудовище, пожирающее человека. Центральная капитель церкви Сен-Пьер в Шовиньи (XII век) (перепечатка из: История красоты, 2005)

Можно предположить, что в эпоху охоты на ведьм механизм «обратного действия» вполне мог «срабатывать» в атмосфере всевозможных навязчивых страхов, демономании и религиозного фанатизма. Но у самооговорщика «обратное действие» выступает как разрядка внутреннего напряжения, которое дается слишком дорогой ценой. Здесь это поражение личности, которая не справляется с внешними обстоятельствами, и личная трагедия.

Наконец, практически во всех упоминавшихся случаях самооговора и одержимости можно заподозрить некоторую долю безумия. Скорее всего, фантазии Изобель Гоуди были следствием ее умопомешательства; Анна М. Швагель тронулась рассудком от постигших ее бед и разочарований, а кое-кто из многочисленных одержимых дьяволом монахинь страдал эпилептоидными и истероидными приступами… Можно было бы сделать не требующий дальнейших исследований вывод, что самооговор и одержимость были уделом психически больных людей и не являются ничем, кроме проявления болезни. Тогда это имеет частный медицинский интерес как особые случаи шизофрении, эпилепсии, навязчивых идей…

Но если все это болезнь, то почему вдруг общество идет на поводу у болезни?

Почему психоз становится массовым?

Современники воспринимают такого рода поведение вовсе не как болезнь, но, напротив, как подтверждение атаки темных сил и дьявольских происков против человечества. Все происходящее прекрасно вписывается в картину мира времен охоты на ведьм.

Патопсихологические исследования показывают, что психические болезни и особенно формы их протекания – явление социально обусловленное, бред больного свидетельствует не только о его внутреннем состоянии, но и во многом определяется социокультурным контекстом и локальной жизненной ситуацией. Содержание бредовых образов – это воспаленное, гипертрофированное, но все же отражение той ментальной реальности, в которой существуют и здоровые и больные, и конформисты и бунтари.

В микроисторическом масштабе самооговор и одержимость – это, может быть, всего лишь истории болезни людей в эпоху охоты на ведьм. В масштабах же макроистории – это своеобразный вариант выполнения социального заказа на поиск ведьм.

Припадки, фобии, сверхчувствительность к присутствию «ведьм» распространялись как зараза. Дети и взрослые, страдающие эпилепсией, навязчивыми идеями, истероидностью или психостенией, становились примером для подражания.

Следует подчеркнуть, что, конечно, не психопатология задает ход преследований. Здесь мы имеем дело уже не с больными людьми, а с больным обществом. Ясный и емкий диагноз такого рода социальному нездоровью поставил историк и психоаналитик Э. Фромм – это патология нормальности. Нормой становится то, что нормальным считаться не может и не должно (Фромм, 1995, с. 275–290). Патология нормальности – это когда более или менее внятные границы нормы размываются окончательно, когда патология возводится в ранг добродетели, когда само понятие нормы извращается и дегуманизируется. Тогда происходит глобальная сбивка всех жизненных ориентиров и утрата основных ценностей бытия. И тогда на историческую сцену выходят эпидемии одержимости, самооговоры и массовые доносы, дети-обвинители, а также все виды человеческой деструктивности – от немотивированной агрессии до террора.

Так что фанатиков веры времен охоты на ведьм, как и политических фанатиков нашего времени, не стоит поспешно рядить в одежды безумцев и «списывать мерзость нормы за счет патологии» (Асмолов, 2001, с. 17).

Абсурдные обвинения и самообвинения, пытки, издевательства – все это ни в коей мере не является «уступками режима его преступным и ненормальным элементам» (первый раз позволю себе не согласиться с Ханной Арендт) (Арендт, 1996, с. 588). Режимы террора сами продуцируют эту патологию нормальности тем, что поощряют самые абсурдные обвинения во времена демономании, или тем, что в XX веке создают систему концентрационных лагерей, нацистских и ГУЛАГовских. Сегодня уже достаточно много сказано о том, что эти лагеря превращали обычных людей, которые устраивались работать надзирателями, в преступников и садистов с мертвой душой.

Благодаря патологии нормальности эпохи террора призывают человеческие пороки и психопатологию себе на службу. А те и рады стараться, играют свою микроисторическую роль, выстраивая свои цепочки закономерных случайностей, влияя на конкретные судьбы людей и локальные события.

Патологические отклонения находят удобоваримые социальные ниши, в которых они предстают в ином, благопристойном свете, становясь воплощением новой искаженной нормы. Садист находит себя в профессии пыточных дел мастера, тюремного надзирателя, палача или инквизитора и занимает почетное место среди самых последовательных и безжалостных борцов с дьяволом. Фанатик, одержимый манией подозрительности, становясь охотником на ведьм, обретает репутацию бдительнейшего искоренителя ереси.

Охота на ведьм – это не только преследования и казни. Это патология нормальности. Главной жертвой террора оказывается здравый смысл.

Дети-обвинители, или устами младенцев…

Сколько костров зажжено пылом приговоренных.

Станислав Ежи Лец

Образы дьявола, его свиты и скрывающихся под самыми разными обличиями ведьм – все это стало неотъемлемой частью картины мира той эпохи настолько, что идеи колдовства и ведьмомании проросли в мир детей и дали там свои пышные всходы.

В хоре обвинителей зазвучали и детские голоса. Дети самозабвенно фантазировали о ведьмах, демонах и подробностях шабаша. Они обвиняли в связи с дьяволом своих родных и соседей. Разыгрывая припадки, вдохновляясь вниманием старших, они посылали на костры и виселицы близких и далеких им людей, чаще всего тех, кого случайно невзлюбили. Порою дело доходило до самооговора. Дети утверждали, что сами состоят в связи с дьяволом и посещают развратные шабаши. Они самозабвенно фантазировали о подробностях ночных сборищ и прогулках с демонами, тем самым обрекая себя на мученическую смерть.

Охота на ведьм породила детей-обвинителей.

С одной стороны, дети искренне заражались взрослыми страхами, с другой же – они не столько искали защиты от этих страхов, сколько культивировали их и строили на них свою игру. Для детей обвинения и признания в связи с дьяволом были одной из увлекательнейших игр. Дети играли в охотников на ведьм и одержимых, но их игры оборачивались самыми настоящими расправами.

Уорбойское дело (Англия, 1589–1593) было одним из первых в череде прокатившихся по Западной Европе и даже перекинувшихся на Новый Свет судов, где обвинителями выступали дети. Четверо дочерей почтенного сквайра Р. Трокмортона из Уорбоя стали копировать припадки своей действительно больной (скорее всего эпилепсией) сестры Джейн и вслед за ней обвинили пожилую соседку, матушку Алису Семуэл, в том, что та ведьма и наслала на них порчу. Дети корчились в припадках, «видели» играющих чертенят и приходили в себя, подчиняясь только матушке Семуэл, что доказывало всем ее вину. Эти «детские проказы» продолжались более трех лет и привели к тому, что Алиса Семуэл, а также ее муж и дочь были подвергнуты пытке и казнены (Роббинс, 1996, с. 449–452). Об обвинениях подробнее говорится в главе «Самооговор…».

Иллюстрация из энциклопедии Гваццо «Справочник о ведьмах» (начало XVII века) (перепечатка из: Роббинс, 1996)

Схема, аналогичная Уорбойской, когда нездоровые детские фантазии, питавшиеся сведениями из взрослых разговоров и проповедей о разоблачениях ведьм, становились достаточным основанием для обвинения в связи с дьяволом солидных, уважаемых людей, – повторялась неоднократно.

Эта же схема просматривается в Ланкширском деле 1612 года. В суде фигурировали показания детей-обвинителей, в том числе 9-летней Джанет Девис, поведавшей о «ведьминских проделках» своей матери и бабушки и «опознавшей» большинство ведьм, участвовавших в шабаше. В результате из 20 обвиняемых 10 было повешено (там же, с. 231–233).

Ведьмино кольцо (перепечатка из: Роббинс, 1996)

Лестерский мальчик (1616 год) 13-летний Джон Смит, корчась и беспощадно избивая себя во время припадков, показал на девять «ведьм», околдовавших его. Девять женщин было казнено. Спустя несколько недель через Лестер проезжал Яков I, коронованный борец с ведьмами, автор демонологического трактата и идейный вдохновитель Уложения 1604 года, которым руководствовались суды над ведьмами не только в Англии, но и в США[10]. Король заинтересовался мальчиком, на допросе тот не посмел лгать помазаннику божьему и признался в своем обмане. Следующие шесть «ведьм», которых успел обвинить Дж. Смит, были освобождены, за исключением той, что успела умереть в тюрьме (Роббинс, 1996, с. 237–238).

Эдмунд Робинсон (1633 год), мальчик 11–12 лет из Пендела, заявил, что побывал на шабаше, видел там человек 60, но имен их не знает. Тогда, чтобы он опознал ведьм, его стали водить по окрестностям. Его появление вызывало беспокойство населения, а он обличал и указывал на ведьм. Так он «узнал» около 30 человек. По иронии судьбы, среди них оказалась Джанет Девис, та самая, что 22 года назад давала показания на Ланкширских судах. Но в силу каких-то сомнений дела были переправлены в Королевский совет, в допросах участвовал сам Карл I, и Эдмунд сознался, что действовал по подсказке отца «ради зависти, мести и в надежде обогащения». Осужденных освободили (там же, с. 291–292).

Питер Брейгель. Кермесс в Хобокене (1559). Гравюра. Фрагмент

Можно привести еще множество примеров. Только в Европе насчитывается несколько десятков известных детей-обвинителей, и это только дети, чьи имена и «подвиги» были особо отмечены и попали в анналы истории. Салемские «ведьминские сучки» обвинили в околдовывании и привели к гибели 22 человек. И в Америке Салемское дело – не единственный случай, когда охотой на ведьм заправляли подростки.

До салемских девушек были в 1688 году дети Гудвина. Они бились в конвульсиях при появлении поденщицы-ирландки, которую в итоге повесили за колдовство. А после Салема, в 1720 году в штате Массачусетс в Литтлтоне три молоденькие девушки обвинили в колдовстве своих соседей (там же, с. 133–137).

Известны случаи возмездия, когда выросших детей-обвинителей «уличали» в колдовстве подростки нового поколения. Также известны запоздалые раскаяния взрослых женщин, признававшихся, что делали это тогда от скуки, играючи…

Дети играли, а взрослые были совершенно серьезны и вершили правосудие.

Дети-обвинители – это не только далекое прошлое и не уникальное порождение охоты на ведьм. Новая эпидемия детских обвинений вспыхнула в 1930-е годы в СССР. Сталинский террор, бесконечные процессы над «врагами народа» и массовые репрессии привели к тому, что на исторической сцене снова появились дети-обвинители. Эти дети доносили на своих родителей в НКВД.

Все началось с рождения одного из самых известных советских мифов о «подвиге» Павлика Морозова. В основу его была положена трагедия, разыгравшаяся в маленькой уральской деревне. Павлик Морозов донес на родного отца, сказав, что тот помогает сосланным кулакам и препятствует созданию колхоза в деревне. Отца арестовали, судили и отправили в лагерь. Спустя полгода, 2 сентября 1932 года, П. Морозов был убит.

По официальной версии, мальчика убили родственники-кулаки за донос и сотрудничество с ГПУ. Дед П. Морозова, его бабушка, двоюродный брат и дядя были обвинены в преступлении, объявлены террористами и приговорены к расстрелу. Дело Павлика Морозова гремело на всю страну.

Эта версия не выдерживает проверки даже спустя десятилетия. В 1980-х годах оставшиеся в живых очевидцы, в том числе и учительница Павлика, рассказывали, что он никогда не был пионером, был дремуче неграмотен и ни о каких высоких революционных идеях не помышлял. Его отец ушел из семьи, и мальчик в отместку донес на него. П. Морозов был убит вместе со своим восьмилетним братом, о котором едва упоминается в печати. Убийство было жестоким и демонстративным. Убийца легко мог бы затопить тела в ближайшем болоте, но даже не попытался скрыть содеянное. Многие подробности свидетельствуют, что ни родня, ни односельчане не причастны к убийству (Дружников, 1988). Как разворачивались события на самом деле, до конца не ясно и сегодня.

Интересно отметить, что при всем воинствующем атеизме большевиков подтасовка фактов происходила в духе библейских архетипических сюжетов: сын против отца, сыноубийство, братоубийство, детоубийство. Обычная пропагандистская ложь обретала гипнотическую силу мифа. Рождался миф о непримиримой классовой борьбе внутри одной семьи.

Социальные мифы создают образы праведников и мучеников, они же порождают героев и идейных борцов, которые становятся действующими лицами реальной живой истории.

Созданный пропагандой Павлик Морозов утратил черты хмурого деревенского подростка и начал свою самостоятельную жизнь. Он превратился в пламенного борца за идеалы коммунизма и первого пионера-героя. Донос на отца был воспет как подвиг. Образ юного осведомителя был канонизирован в духе советской идеологии: о нем писали газеты, сочиняли поэмы и повести, ему ставили памятники, его именем называли улицы, пионерские отряды, корабли, его подвиг из года в год изучали школьники на уроках истории и литературы вплоть до начала 1990-х годов… Мифы живучи. Этот миф не умер и сейчас.

Павлик Морозов, подросток, донесший на отца, стал героем времени и повлиял на мировоззрение нескольких поколений советских детей.

В атмосфере маниакальных поисков врагов народа дети грезили подвигом Морозова и подражали любимому герою. Пресса, и детская и взрослая, была переполнена рассказами о его последователях: пионер донес на мать, которая собирала в поле опавшие зерна; сын на суде выступил против отца; герой «мужественно» отрекся и от отца и от матери, оставшись круглой сиротой… Классовая непримиримость должна была распространиться на все сферы человеческих отношений, включая отношения родителей и детей. Количество детей, отправивших своих родителей и близких в тюрьмы и лагеря, исчислялось сотнями. В середине 1930-х годов в Артеке состоялся слет детей, отправивших в тюрьму своих близких.

Детей не только всеми способами агитировали быть такими, как Павлик, им также подсказывали технологию доносов. В отдельных публикациях встречаются советы, как искать врагов народа, куда адресовать письма и как их отправлять, чтобы враги не перехватили. Одни юные обвинители славились на всю страну, другие, напротив, засекречивались, получали прозвища, назывались «бойцами», «красными следопытами»… (там же, с. 187–200).

Секретность, опасность, героизм… Доносительство и слежка в романтическом ореоле. Дети способны увлечься, нафантазировать, превратить в игру самые скудные материи, а здесь шпионы, враги, контрреволюция.

Детям вообще свойственно играть во взрослых, примеряя на себя их занятия и сюжеты взрослой жизни. Этот неизменный интерес детей к миру взрослых стоит у истоков ролевых игр, которые давно стали объектом пристального внимания психологов. Значение ролевых игр для развития ребенка невозможно переоценить (см. об этом: Выготский, 1983; Леонтьев, 1972; Эльконин, 1978).

Во всем мире дети, подражая взрослым, играют в дочки-матери и в войну; в наше время они играют во врачей и космонавтов; в архаичных первобытных обществах – в священные церемонии и мифических героев; в средние века и во времена борьбы католиков и протестантов детвора увлекалась играми в суд, приговор и казнь, да так правдоподобно, что порою «приговоренные» действительно лишались жизни.

Игра во взрослых – это одна из «универсалий» детской субкультуры, древняя как мир и бесконечно многоликая. Взрослые подсказывают детям сюжеты для их игр.

Питер Брейгель. Детские игры (1560). Фрагменты

Иногда они делают это совершенно сознательно.

Так, «сверху» была подсказана игра в Павлика Морозова. Эту игру представили как важнейшую социально значимую деятельность, приносящую славу и признание. В принципе то же самое было и во времена охоты на ведьм: даже спустя века за строками следственных документов вполне отчетливо проступают фигуры взрослых, которые изподтишка руководили детьми, подсказывали, чей именно призрак их сильно напугал, местного священника или нотариуса, который решил дело не в пользу семьи, или же намекали, что причина болезни – не что иное, как проклятия некой сварливой соседки.

Взрослая реальность с ее тотальным недоверием и репрессиями вторглась в мир детей и исказила детскую игру. Детская игра в обвинителей и в века охоты на ведьм, и в годы борьбы с «врагами народа» оказалась слишком реалистичной копией своего времени. Игровые фантазии затрагивали важнейшие струны эпохи, когда любой донос, даже детский, должен был быть воспринят всерьез. И это провоцировало совершенно особое явление. Граница между игрой и реальностью становилась все менее отчетливой. Детские домыслы, выйдя за рамки игрового пространства, превращались в свидетельские показания и с легкостью запускали и подхлестывали и без того отлаженный механизм репрессий. Сами же дети не в состоянии были понять, где заканчивается игра и начинается трагедия жизни.

Питер Брейгель. Детские игры (1560). Фрагмент

Пропаганда в целях воспитания нового поколения, для которого не будет существовать ни общечеловеческих ценностей, ни семейных привязанностей, превратила детскую игру в идеологическое оружие.

Игра в обвинителей не только прямо работала на репрессии, мобилизовав детей на поиск новых жертв, но и косвенно. Эта игра разрушала последнее прибежище здравого смысла, семейные, кровные, родственные связи между людьми, позволяя абсурдным обвинениям разрастаться по законам неумолимо простой логики – кто-то что-то сказал, заподозрил, а «нет дыма без огня».

Все это подчиняется единому замыслу построения тоталитарного общества. Дело в том, что для любой тоталитарной идеологии семья – это тот Карфаген, который должен быть разрушен.

Тоталитарные системы всегда стремятся к монолитности своих рядов, требуя от своих членов абсолютной, безграничной преданности. Содержание человеческой жизни должно исчерпываться тем, что предлагает тоталитарное общество, духовные запросы всецело должны удовлетворяться господствующей идеологией. Личные связи между людьми, дружеские и семейные узы, то есть все то, что соединяет людей вне идеологии и политики, несет в себе угрозу для тоталитарного мирка. Поэтому тоталитарные системы ведут наступление на так называемые вечные ценности и стремятся уничтожить живые непосредственные человеческие отношения. Эти системы стремятся провести «массовую атомизацию» общества, чтобы безраздельно владеть душами «изолированных человеческих особей» (Арендт, 1996, с. 428–430). В Советском государстве принцип классовой борьбы последовательно распространялся на отношения родителей и детей, классовый подход к любви и дружбе стеной вставал между людьми. Гитлер тоже наступал на семью, на старые понятия достоинства и чести, эпатировал немецкую публику, рекомендовал немецким девушкам отбросить ложную стыдливость и радостно соглашаться использовать свое тело по назначению при общении с отборными арийцами и рожать «государственных детей» «для фюрера», приумножать чистую расу (Эриксон, 1996, с. 481).

«Атомизация» – это не только разобщение людей, это еще и разрушение человеческой памяти. В мире, где девальвированы фундаментальные духовные ценности и прерваны традиционные социальные связи, люди легко могут исчезать в водовороте репрессий без следа. О них некому помнить. В отличие от обычного убийцы тоталитарная система не только убивает свою жертву, но и стремится «вычеркнуть [ее] из памяти живого мира… будто жертва… вообще никогда не существовала» (Арендт, 1996, с. 563–565). Кто-то из мудрецов сказал, что в мире не прошла бы ни одна тирания, если бы у людей не было семей. Невозможно вступить в неравный бой с тиранией или тоталитаризмом, не боясь за близких. Здесь речь не только о семейных связях, а о любых, где есть душа и «судьбы сплетенье». Свободу распоряжаться своей жизнью дает только одиночество. Но в абсолютной свободе от пут любви и долга иная безысходность: человек уходит из жизни, унося с собой трагедию и тайну своего ухода. Изнутри в одиночку без сопереживания не понять ни сути, ни масштабов случившегося. Сохранились свидетельства узников концлагерей, что даже на пороге газовой камеры люди отказывались верить в то, что такое возможно. Жертвам террора, увы, далеко не всегда дано разобраться в происшедшем. Эта работа не для «разрозненных индивидов», а для тех, кто болеет, боится и переживает друг за друга, и опыт этой работы сопереживания идет в копилку общечеловеческой памяти, становится достоянием истории. Так что у древней мудрости есть и оборотная сторона: если бы у людей не было семей (читай, любимых, близких, друзей, всех тех, за кого страшно), человечество рисковало бы не содрогнуться от тирании и террора, а попросту их не заметить. Каждый отвечал бы сам за себя, унося с собой за черту боль прозрения.

Святой инквизиции далеко было до подобного осознанного стремления к созданию «атомизированного» общества по той простой причине, что не «вызрела» еще тоталитарная система, способная взяться за дело десоциализации и деиндивидуализации своих граждан. Преследования врагов веры, как это уже было сказано, велись в разных государствах и разными христианскими конфессиями, в условиях политической и экономической раздробленности, культурной и религиозной разнородности. И все же те далекие вспышки охоты на ведьм при всех их локальных особенностях уже содержали в зародыше механизмы, из-за которых террор становился явлением иного порядка: масштабные репрессии переставали быть лишь карательными мерами и начинали разрушать основы общества. В детях-обвинителях заложена мощная взрывная сила. Святая инквизиция еще не пришла к тому, чтобы предложить подросткам вести слежку за своими родными и близкими, но она с готовностью прислушивалась к детским показаниям. Семейные устои уже дали трещину, взрослые были безоружны пред детскими жестокими фантазиями, здравый смысл пасовал перед грезой.

* * *

К теме детей-обвинителей не раз обращались и историки и психологи. Чаще всего в их поведении видели проявления различных психических расстройств или неустойчивость детской психики, которая не всегда способна четко отслеживать контуры реальности. Диагнозы могут быть различными, и возможно, что отклонения в психике отдельных детей играли роль триггеров во вспышках локальных эпидемий обвинений, вроде Салемских ведьм.

Но на социокультурном уровне появление детей-обвинителей и просто обращение детей в своих игровых фантазиях к теме обвинений и преследований – это особый знак беды. Знак того, что террор и «охота на ведьм» определили не только настоящее этого общества, но уже проросли в его будущее. Эпохи террора могут длиться несколько веков или несколько десятилетий, они рано или поздно проходят, но их духовное наследие надолго их переживает. И мир детей, с присущим ему подражанием миру взрослых, несет этот запал в будущее.

В последние годы, когда речь идет о взаимодействии поколений и о культурных проекциях прошлого, настоящего и будущего, одним из ключевых понятий становится понятие пролепсиса. Пролепсис подразумевает то, что будущее существует уже в настоящем, это «заданная прошлым структура будущего». И в этом смысле детская игра во взрослых – одно из проявлений этого пролепсиса, одна из форм бытия будущего в дне сегодняшнем.

Таким образом, в детских играх представлена «зона ближайшего развития» общества в целом. Во все исторические эпохи в детских играх и детских фантазиях можно разглядеть своеобразный портрет времени, портрет, в котором присутствуют и черты настоящего, и черты будущего.

В первобытном обществе дети играют в охотников или участников священных церемоний; в современных поселках рядом с местами заключения – играют в конвой и заключенных. Дети играют в то, чем живут взрослые. Игра – чуткий индикатор происходящего, улавливающий и фокусирующий в себе то главное, что происходит во взрослом «большом» мире с его политикой, идеологией, религией. И что стоит отметить особо, игра с воистину детской непосредственностью проявляет и выставляет на всеобщее обозрение истинные социальные приоритеты и даже «текущую» цену на человеческую жизнь.

«Народные инквизиторы»

Массы сорганизованных обывателей… оказались более способными на страшные преступления, чем так называемые профессиональные преступники, лишь бы эти преступления были хорошо организованы и имели вид обыкновенной упорядоченной работы.

Ханна Арендт. «Истоки тоталитаризма»

Было бы ошибкой предполагать, что волны репрессий шли на убыль и гасились из-за «благородного возмущения», которое вызвали в народе бесконечные аресты и пытки. Известно немало случаев, когда официальные власти пытались препятствовать разворачиванию крупномасштабных преследований, но под давлением населения вынуждены были возобновить судебные процессы (Шверхофф, 1996, с. 316–317).

Вышеупомянутое Моровское дело (Швеция, 1669 год) – один из ярких тому примеров. Оно поражает масштабом массовой истерии, с которой власти хотели, но не смогли справиться. Сам король Карл XI попытался приостановить цепочку обличений. Он предписал комиссии обойтись без заключений в тюрьму и пыток, обвиняемые должны были искупить свою вину молитвами. Но когда комиссия собралась, явилось три тысячи граждан, чтобы послушать проповеди и помочь следователям. Поток показаний детей, оговоров и даже самооговоров, а также «достоверные» описания шабаша и присяги дьяволу – переубедили комиссию.

Уже на излете охоты на ведьм, когда судебные разбирательства стали более мягкими и редкими, происходило множество линчеваний. В 1704 году в Питтенвиме (Шотландия) толпа линчевала самым изуверским образом бежавшую из тюрьмы Дженет Корнфут, которую обвинил в околдовывании одержимый подросток. Магистрат даже не попытался вмешаться и приостановить расправу, а священник отказал в христианском погребении (Роббинс, 1996, с. 315–317). За несколько лет до этого, в 1700 году, другая «ведьма», после пятимесячного одиночного заключения в темнице, пыток и уплаты штрафа, была освобождена. Но женщина не смогла вернуться в родной город до самой смерти, так как местное население не приняло столь лояльного решения судей (там же).

Официально последняя ведьма в Англии была казнена в 1682 году, но в 1751 году власти Тринга не смогли уберечь от самосуда толпы пожилую пару Осборнов, которых посчитали колдунами; правда, власти расследовали этот случай самосуда, и зачинщик расправы был обвинен в убийстве и казнен (там же, с. 300).

Водяная ордалия. Иллюстрация к английскому памфлету (1613)

Самосуды, доносы, лжесвидетельства, жалобы на ущерб, причиненный порчей, – это отнюдь не полный перечень инициатив, идущих «снизу».

В некоторых районах Германии (области Саара и Мозеля) в деревнях действовали особые институционально оформленные общественные органы, выявлявшие ведьм и предававшие их в руки властей. «Сельские инквизиции» вырастали из традиций деревенского самоуправления, члены этих комитетов избирались на общих собраниях мужчин, которые, как и большинство сходок, проводились под каким-нибудь деревом. Каждый мужчина, став членом такого комитета, облекался особыми полномочиями, он имел возможность и свести счеты с соседями, и показать себя борцом за чистоту веры. Задачей деревенских инквизиторов было собрать улики и свидетельства очевидцев, задержать подозреваемых, а также уладить все дела с оплатой судебных издержек (Е. Лябуви, В. Руммель – см. об этих исследованиях: Шверхофф, 1996, с. 317).

Г. Шверхофф замечает, что исследование архивных материалов, отражающих деятельность этих комитетов на всех стадиях процессов, вплоть до пыточных камер, «сильно отрезвит романтика, который видит в коммунальных традициях оплот демократии и сопротивления репрессиям властей» (там же, с. 318).

* * *

Историки, писатели, публицисты, пытаясь разобраться в трагедиях далекого и совсем недавнего прошлого, связывают их прежде всего с теми, кто стоял у кормила власти и был идейным вдохновителем репрессий, – Нерон, Иван Грозный, Робеспьер, Сталин, Гитлер, Мао Цзэдун, всех тиранов не перечислишь.

«…Но наивно думать, что Сталин сам по себе смог бы выбросить десять миллионов крестьян из своих домов, загнать их в гиблые места Сибири или же произвести кошмарно кровавую чистку по сей стране великой. Это делали опять же миллионы граждан, фатально выстроенные в своеобразный всеохватывающий механизм, способный в силу своего устройства действовать именно так, именно с такой чудовищной жестокостью» (Тендряков, 1995, с. 228).

«Фатально выстроенный механизм», который вовлекает в преследования все слои населения, – это и есть суть террора во все времена.

Выявление и преследование инакомыслия становится делом не только карающих органов, но и нормой поведения любого законопослушного гражданина.

На миллионы жертв репрессий – миллионы добровольных доносчиков, тех, кто не из страха кромешного, а искренне, по зову сердца поддерживает и одобряет самые кровавые меры – от «сельских инквизиций» до добровольных соглядатаев. («А как еще с ними, нехристями/вероотступниками/ врагами народа можно?»)

Для кого-то донос, может быть, единственная возможность вырваться из рутины обыденной жизни, почувствовать сопричастность истории, прокладывая по костям путь очередной душеспасительной идее. Для кого-то человеческое «жертвоприношение» – это способ решения своих внутриличностных проблем: стремление к власти, сверхкомпенсация, самоутверждение… Подобные, открытые еще психоанализом, механизмы развития личности и защитные механизмы порою достаточно дорого обходятся человечеству (см. работы А. Адлера о Наполеоне и Гитлере). А может быть, доносительство взращивается банальным конформизмом…

От толерантности к террору

Не бойтесь хвалы, не бойтесь хулы,

Не бойтесь мора и глада,

А бойтесь единственно только того,

Кто скажет: «Я знаю, КАК НАДО!»

Кто скажет: «Идите, люди, за мной!»

А. Галич

Механизм, по которому обычный обыватель, не фанатик, не преступник, не идейный лидер, вдруг становится доносчиком – еще ждет своих исследователей.

Но как начинается охота на ведьм? Как запускается маховик репрессий?

Все начинается с глобальной идеи спасения всего человечества, с борьбы за единую правду, с утверждения единственно верных ценностей. Это могут быть идеалы Реформации или Контрреформации, утопии коммунизма или антиутопии национал-социализма или другие увлекающие за собой в «светлое будущее» панацеи от несовершенства рода человеческого…

Идея, которая поведет за собой массы, должна быть масштабна. Это должна быть идея «всемирноисторической, вековой важности», ни в коем случае она не должна размениваться на подробности, мельчать, снисходить до разработки конкретных целей. В «Mein Kampf» А. Гитлер это ясно сформулировал: «Идеология национал-социализма должна быть священным фундаментом. Его нельзя размывать подробным объяснением». Все реальные проблемы жизни тонут в этой новой идеологии, озаряющей горизонты человечества: неурожай и голод меркнут перед грядущим царством Князя Тьмы; стыдно обращать внимание на отдельные недостатки перед лицом мировой революции и грядущей победы коммунизма; и уж вовсе не к лицу самой великой нации, истинным арийцам, сетовать на отсутствие масла и безработицу.

Когда великая идея прокладывает себе дорогу – тут уж не до интересов отдельной личности. Люди оцениваются исключительно с точки зрения их полезности для общего дела, их почетный долг – отдать себя без остатка во имя борьбы за непогрешимую истину (Асмолов, 1996, с. 589–591). Где уж считать жертвы! На идею продолжают работать даже те, кого эта великая идея и стоящая за ней идеология отвергают и лишают права на жизнь. Так в ХХ веке жертвы репрессий служили до последнего своим режимам, кто на урановых рудниках, кто на строительстве Беломорканала, а у фашистов – даже пеплом на полях, удобряя всходы будущих урожаев.

Альбрехт Дюрер. Шабаш

Обратившись к истории великих идей, можно обнаружить удивительную закономерность: идеи совершенствования и спасения человечества в целом с отдельным человеком обходились жесточайшим образом, по известной формуле: «Все для людей, и ничто для человека».

Глобальность поставленной задачи, ее размах во времени и пространстве, с одной стороны, становятся своего рода оправданием разрыва с реальностью и пренебрежения настоящим. С другой стороны, они же стоят на страже непогрешимости самой идеи: кому и как судить о правильности лучшего в мире учения, если оно принесет свои плоды только в туманной дали. «Светлое будущее» не раз фигурировало как крепкое алиби для самых разных реформаторских начинаний.

Пока великие идеи спасения всего человечества – теория, ими можно восхищаться или возмущаться. Как только они претворяются в жизнь, они плодят врагов. И дело даже не в том, что «кто не с нами, тот против нас». Просто если совершенство уже открыто и известно, то все остальное не просто несовершенно, а враждебно, ересь, антимир.

Очередная гримаса истории: террор начинается с борьбы за светлое будущее.

Образ врага конструируется как антиидеал. Строго в соответствии с запросами времени и места, врагами объявляются ведьмы, пособники мирового капитализма, коммунисты, сионисты…

Но и это еще не все. Наказание обычного преступника соизмеримо с его преступлением. На «врага идеи» данный принцип не распространяется, ему наказание отмеряется безо всякой связи с преступлением, и вообще сам факт преступления мало кого интересует, достаточно лишь допустить мысль, что он – враг, а раз враг, значит, способен на любое зло (см. об этом: Арендт, 1996, с. 554–593). Так создаются «призрачные» враги, которые подвергаются остракизму не за совершенный проступок, а только в силу обретенного ими статуса врага веры или врага народа. Объявляясь врагами великой спасительной идеи, они сразу оказываются за чертой, превращаясь из человеческого существа в нелюдя. Вот почему соседка, названная ведьмой, уже не заслуживает ни жалости, ни снисхождения, ни юридической защиты. Так включается и срабатывает механизм делегитимизации, который не только приписывает обвиняемому все возможные грехи, но сразу выводит его за пределы социальной реальности, в зону, где не действуют нормы человеческих отношений (см. о делегитимизации: Bar-Tal, 1990).

Это и есть тот самый «перевертыш» в сознании от толерантности к нетерпимости.

В этой запредельной реальности, где оказывается нелегитимное существо, возникает механизм, описанный Р. Вальцем и названный им «парадоксальной коммуникацией». Парадокс заключается в том, что любое действие жертвы обвинения, каким бы оно ни было, только подтверждает ее вину. Молчит – значит, сказать нечего, значит, признает свою вину. Возражает, спорит, защищается, – но разумные доводы и обычная логика не распространяются на нелюдя и изгоя, а разговоры только способствуют распространению слухов (Шверхофф, 1996, с. 325).

Эта же «парадоксальная коммуникация» не оставляет обвиняемому шанса доказать свою непричастность к вменяемым ему преступлениям. «Парадоксальная коммуникация» утверждает априорную виновность обвиняемого и оправдывает правомерность любого действия по отношению к нему.

И в законодательстве, и в повседневной жизни процветает логика средневековой ордалии, которая уповала на высшую справедливость. Чтобы доподлинно убедиться в виновности подозреваемого, его испытывали водой: если подозреваемый не шел ко дну, это означало, что вода его не принимает, так как ему покровительствуют темные силы, и что его вина очевидна, и его следует казнить; а если несчастный тонул сразу, значит, невиновен, и его можно оправдать. Истина превыше всего!

Любой террор поражает своей безудержной жестокостью, от костров инквизиции до сталинских репрессий: «Если враг не сдается – его уничтожают». Последняя формулировка несколько лицемерна, пусть даже враг и будет сдаваться, его все равно уничтожат, не простят, не поверят в раскаяние, сочтут все уловкой, простить можно преступника, но не нелюдя (мол, затаился, ждет своего часа, но правосудие не обманешь…).

За апологией жестокости во все времена стоит делегитимизация, она снимает последние барьеры на пути репрессий, необходимо быть беспощадным к тем, кого признали врагом человечества.

Милосердие и жалость приносятся в жертву великой идее.

Здравый смысл уступает место «парадоксальной коммуникации». На «нелюдей» не распространяются ни юридические, ни общепринятые нормы взаимоотношений. Агрессия, патология и пороки рода человеческого заступают на службу очередной утопической идее.

За террором всегда стоит столкновение различных систем ценностей, мучительное противоборство одних идеалов и норм жизни с другими. Это «война идей». Борьба за единую идеологию и признание единой для всех правды чревата преследованиями инакомыслия и репрессиями.

Вот самый грубый, самый общий «рецепт» террора.

Даже самые бездарные военные действия, направленные против внешних врагов, пусть крайне неуспешно и неэффективно, но все же уменьшают численность вражеского войска. В отличие от этого утверждение единой для всех правды оборачивается «охотой на ведьм» и не столько избавляется от врагов, сколько плодит все новых и новых.

В репрессии «встроен» своего рода механизм по созданию врагов.

Фанатичная приверженность даже самой благой идее, признанной великой единственной истиной, стоит у истоков любого террора. Насильственное внедрение в жизнь любой идеи – от проповеди «мирского аскетизма» Кальвина до воодушевляющей идеи всеобщего равенства и братства – неоднократно в истории человечества приводило к созданию тоталитарных сообществ и к террору.

Маховик репрессий запускается «сверху», трудами теологов, демонологов, идеологов, утопистов, социальных и религиозных реформаторов, а также харизмой «великих практиков», которые берутся за претворение в жизнь грез о лучшем мире и готовы положить на это свою жизнь, да и не только свою… И только потом, когда кабинетные изыскания теоретиков соединяются с инициативой населения, маховик репрессий начинает набирать обороты.

«Война идей» превращается в массовый террор. Срабатывают универсальные на все времена механизмы, и:

«Какое, милые, у нас тысячелетие на дворе?»

Вместо заключения

От созидательных идей,

Упрямо требующих крови,

От разрушительных страстей,

Лежащих тайно в их основе…

Наум Коржавин

…Дорога ведет к кострам инквизиции или к концентрационным лагерям. В наше время это стало почти что прописной истиной. И дело не в содержании самой идеи, а в том, что она объявляется главной, на нее уповают как на средство спасения, под ее знамена созывают, надеются, что она объединит людей, выведет общество из очередного кризиса. И она действительно и объединит, и поведет за собой, по той самой дороге, которая «устлана добрыми намерениями»…

Мы живем в трудное время, и трудности эти столь разнолики, что всякий перечень их был бы неполон и примитивен. И звучат голоса, призывающие к созданию национальной идеи, идеи, которая станет почвой для единения разобщенных и потерявших всякие ориентиры людей, даст силы и надежду преодолеть трудности, будет светом в конце туннеля. Эта идея расставит все на свои места, не допустит поругания святынь и попрания истинных ценностей. В свете этой национальной идеи сразу станет понятно, что вечно и нетленно, а что заблуждение… Национальная идея в наше время еще не обрела отчетливые очертания, не родилась, а лишь зародилась, но она уже несет в себе потенциальную энергию непреложной истины, одной на всех.

Окинув взглядом прошлое с порога нашего XXI века, надо постараться учесть опыт истории. Не повторить бы до боли знакомых ошибок.

Литература

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996.

Асмолов А.Г. Культурно-историческая психология и конструирование миров. М.; Воронеж: НПО «МОДЭК», 1996.

Асмолов А.Г. Психология обыкновенного фанатизма // Век толерантности. Научно-публицистический вестник. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2001. С. 13–22.

Асмолов А.Г., Солдатова Г.У., Шайгерова Л.А. О смыслах понятия «толерантность» // Век толерантности. Научно-публицистический вестник. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2001. С. 5–8.

Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1990.

Выготский Л.С. Собрание сочинений. М.: Педагогика, 1983. Т. 3.

Гуревич А.Я. Ведьма в деревне и перед судом (народная и ученая традиция в понимании магии) // Языки культуры и проблемы переводимости. М.: Наука, 1987. C. 25–26.

Гуревич А.Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М.: Искусство, 1990.

Даркевич В.П. Народная культура средневековья. М.: Наука, 1988.

Дружников Ю. Вознесение Павлика Морозова. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1988.

Жане П. Страх действия как существенный элемент меланхолии // Психология эмоций. Тексты / Под ред. В.К. Вилюнаса, Ю.Б. Гиппенрейтер. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. С. 192–202.

Ирзиглер Ф., Лассота А. Нищие и фигляры, шлюхи и палачи: маргинальные группы и аутсайдеры в Кёльне 1300–1600 (обзор). // Культура и общество в средние века: методология и методика зарубежных исследований. Вып. II / Под ред. А.Л. Ястребицкой, А.Я. Гуревича. М., 1987. С. 204–221.

История красоты / Под ред. У Эко. М.: Слово, 2005.

Кадмин Н.Я. Философия убийства. М.: Грифон, 2005.

Латухина К., Родин И. Дума восстановит конфискацию имущества // Независимая газета. 1 октября 2004.

Леви-Строс К. Первобытное мышление. М.: Республика, 1994.

Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. 3-е изд. М.: Издво Моск. ун-та, 1972.

Леруа М. Миф о иезуитах: от Беранже до Мишле. М.: Языки славянской культуры, 2001.

Лихачев Д.С., Панченко А.М., Понырко М.В. Смех в Древней Руси. М.: Наука, 1984.

Лозинский С.Г. Роковая книга средневековья // Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм. СПб.: Амфора, 2001. С. 5–42.

Лотман Ю.М. Статьи по типологии культуры. Тарту, 1973.

Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М.: Гнозис; ИГ «Прогресс», 1992.

Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб.: Искусство-СПб., 1994.

Лотман Ю.М. Не-мемуары // Лотмановский сборник. М.: Изд-во «ИЦ – Гарант», 1995. Т. 1. С. 5–53.

Макфарлен А. Ведовство в Англии при Тюдорах и Стюартах: локальное и сравнительно-историческое исследование // Культура и общество в средние века: методология и методика зарубежных исследований / Отв. ред. А.Л. Ястребицкая. М., 1982.

Мид М. Культура и мир детства. М.: Наука, 1988.

Пюимеж Ж., де. Шовен, Солдат-землепашец. М.: Языки русской культуры, 1999.

Роббинс Р.Х. Энциклопедия колдовства и демонологии. М.: МИФ; Локид, 1996.

Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929. История и личность. М.: Прогресс, 1990.

Тернер В. Символ и ритуал. М.: Наука, 1983.

Тендряков В.Ф. Неизданное. М.: Художественная литература, 1995.

Томас К.В. Религия и закат магии: исследование народных верований в Англии XVI–XVII столетий // Культура и общество в средние века: методология и методика зарубежных исследований / Отв. ред. А.Л. Ястребицкая. М., 1982. С. 90–105.

Тревор-Ропер Х. Одержимость ведовством в Европе в конце XVI-начале XVII вв. // Культура и общество в средние века: методология и методика зарубежных исследований / Отв. ред. А.Л. Ястребицкая. М., 1982. С. 80–90.

Фрезер Дж. Золотая ветвь. М.: Изд-во политической литературы, 1980.

Фромм Э. Здоровое общество // Психоанализ и культура. М.: Юрист, 1995. С. 273–596.

Шверхофф Г. От повседневных подозрений к массовым гонениям. Новейшие германские исследования по истории ведовства в начале нового времени // Одиссей. М.: Coda, 1996. С. 306–330.

Шервуд Е.А. Ведьмы, оборотни и другие. М.: ИЭА РАН, 1996.

Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм. СПб.: Амфора, 2001.

Шрейдер Ю.А. Ритуальное поведение и формы косвенного целеполагания // Психологические механизмы регуляции социального поведения. М.: Наука, 1979. С. 103–127.

Эйбл-Эйбесфельд И. Поведение детей: культуры народов косан, яномами, химба и эйпо // Культуры. 1982. № 4. С. 5–29.

Эльконин Д.Б. Психология игры. М.: Педагогика, 1978.

Эриксон Э. Детство и общество. СПб.: Ленато; АСТ; Фонд «Университетская книга», 1996.

Юнг К.Г. О современных мифах. М.: Практика, 1994.

Bar-Tal D. Causes and conséquences of delegitimation: Models of conflict and ethnocentrism // Journal of Social Issues. 1990. Vol. 46. P. 65–82.

Groh D. The temptation of conspiracy theory, or Why do bad things happen to good people? // Changing conceptions of conspiracy / Ed. by C.F. Graumann, S. Moscovici. N.Y.: Springer, 1987. P. 1–37.

Macfarlane А. Witchcraft in Tudor and Stuart England: A regional and comparative study. N.Y.: Harper and Row, 1970.

Thomas K. Religion and the decline of magic: Studies in popular beliefs in XVIth and XVIIth century England. London; N.Y.: Charles Scribner's sons, 1971.

И все-таки корень всех зол в экономике…

Реплика-послесловие

Все это, конечно, очень интересно. Собран богатый, увлекательно изложенный материал. Но на один вопрос я так и не нашел там ответа: а почему все это происходило?

Ведь и в исламе были гонения на неверующих и на инаковерующих, но они носили несравненно более мягкий характер, их даже нельзя назвать гонениями, это была скорее дискриминация. Появлялись и ереси, и еретики, и с ними расправлялись мечом, но не огнем все-таки. В России – да, иногда людей сжигали, было такое дело, нечасто, правда, это происходило, чаще люди сжигали сами себя. Преследовались те, кто, с точки зрения церкви, был еретиком, но не колдуном, не антихристом, не противником божественного, а всего лишь неправильно верующим. Верующим не в Сатану, не в какие-нибудь адские темные силы, а в того же Бога, но верующим искаженно.

Все исследования, весь анализ, проведенный М.В. Тендряковой, разворачивается исключительно в плоскости идеологии, социально-экономическая база событий едва затрагивается, тогда как, на мой взгляд, взгляд историка-марксиста, это и есть самое важное.

Всякого рода коллизии и бурные социальные процессы в периоды смены общественных формаций, что бы ни понимать под этим словом (его можно толковать предельно расширительно, не обязательно в форме так называемой марксистско-ленинской пятичленки), в конце концов реализуются в виде столкновений интересов различных групп людей. Одни люди судорожно цепляются за прошлое, прежде всего стараясь сохранить от оскудения и исчезновения свой кошелек, а другие так же стремительно и агрессивно пробиваются в будущее, не обязательно в светлое будущее, но все-таки в объективное будущее, также в надежде и стремлении заполнить свой дотоле не слишком полный кошелек. На столкновении этих двух разных волн возникает полоса пены, мутной, грязной, иногда и кровавой. В случае особо сильных коллизий социального плана эта пена принимает форму воинствующих ересей или широко распространенных поверий, аберраций, которые в свою очередь вызывают ответную агрессию.

Такого рода процессы перехода от феодализма к буржуазному обществу в полной мере разворачивались в Западной Европе, чем, по существу, и была эпоха великих географических открытий, эпоха Реформации, а также, соответственно, эпоха инквизиции. Эти процессы не имели аналогов в других частях света, потому что там не было столь четко оформленного феодализма, не было столь четко оформленных буржуазных тенденций, скажем, вольных городов, купечества со своими ярко выраженными интересами, и не было перехода от феодального к буржуазному способу не только производства, но и всего общественного бытия. Поэтому мне думается, что в других местах такого явления, как охота на ведьм, в такой острой форме не возникало.

За одним исключением. Япония. Японский феодализм был точным сколком, конвергентным, конечно, европейского феодализма, почти что синхронным. И развитие буржуазных отношений в Японии не только сильно не отставало от Европы, но в ряде отношений и перегоняло Европу. Во всяком случае, такие явления, как универмаги, торговые компании, банковское и страховое дело, сетевые коммерческие организации, а также пресса, печатная литература (ксилографическая, разумеется) и издательства, специализирующиеся на той или иной форме литературы, – там были уже в XVIII-м, а частью уже в XVII веке, в начале же XIX века они были уже чрезвычайно развиты. Не хватало лишь машинной технологии, и когда в середине XIX века в Японию наконец проникла машинная технология, то она там нашла абсолютно готовую инфраструктуру, к которой могла быть привита. И Япония быстро вырвалась вперед. Ничего подобного столь бурными темпами не происходило ни в Китае, ни в Корее, ни в Таиланде, ни в Иране, ни даже в Оттоманской империи или других странах Азии, которым удалось избежать колониального господства. В силу каких-то закономерностей их внутреннего развития у них не было такого противостояния прошлого и будущего, не было такого противостояния капитализма и нарождающегося феодализма. А в Японии – было. И именно в Японии на Востоке мы находим наибольшую религиозную нетерпимость и нечто похожее на охоту на ведьм.

Надо сказать, что буддийская религия внешне во многом похожа на католическую. И когда португальцы попали на Восток и увидели буддийские храмы, буддийское монашество, буддийскую иконографию, они были поражены сходством. Они прямо писали, что дьявол подсказал этим язычникам такие формы культа, которые выглядели бы карикатурой на нашу истинную католическую религию. Очень похожей карикатурой. И сами японцы, глядя на этих красномордых, рыжеволосых, носатых варваров, которые вдруг появились у их берегов, изумлялись такому сходству. Но очень многие князья Южной Японии быстро сориентировались, что в христианстве можно найти союзника в борьбе против центрального режима, насаждаемого Токугавским сегунатом в XVII веке.

Так вот, с появлением португальских католических миссионеров многие князья Южной Японии принимали христианство и способствовали переходу в христианство своих подданных. Что, конечно, возмущало японское правительство и значительную часть добрых верующих буддистов. Поэтому родилась ответная реакция на это христианское движение, оно сперва ограничивалось, потом стало подавляться, потом стало искореняться, и искореняться самыми жестокими формами.

Заподозренных в тайном христианстве преследовали так же, как в Европе пособников Сатаны или врагов народа. Их пытали, их распинали, не жгли, правда, но распинали, и было очень много жестких форм борьбы с этой ересью, с этим чудовищем – католическим христианством. При всем при том кое-где в Южной Японии, особенно на мелких островах, сохранились до середины XIX века так называемые какуре каристан, то есть прятавшиеся христиане. Они действительно ушли в подполье, они внешне исповедовали буддизм, но на самом деле даже своим буддийским изображениям старались придать какие-то не слишком заметные маленькие знаковые черточки, которые позволяли им молиться Богоматери, делая вид, что они молятся Бодхисатве. А так как Бодхисатва Авалопитешвара в восточном буддизме имеет женский облик, то ее иконы воспринимались как иконы Богоматери.

Оторванные от духовных наставников, оторванные от Ватикана, японские христиане в течение пары веков спонтанно исказили свое католичество так, что когда уже где-то в 1870-е годы запрет на христианство был снят и туда приехали католические миссионеры, то они пришли в ужас. Пришлось какуре каристан крестить и обращать заново. Но надо сказать, не все и обратились, часть осталась при своей форме христианства, пусть это были и очень немногие деревни, точнее, группы деревень.

Во времена расцвета преследований христиан был такой своеобразный очень обычай. Изготавливались металлические латунные иконы Богоматери и Христа. Металлические – чтобы они выдерживали тяжелые нагрузки. Время от времени какой-то группе людей, какому-то селу предлагалось продемонстрировать свою неприязнь или отказ от христианства путем попрания этих изображений. Их клали на землю, и все истовые буддисты всей деревней должны были с топотом по ним пройтись. Обряд этот назывался фуми-э, то есть топтание картины.

Токугавский сегунат был очень хорошо организованным полицейским государством, почти что полностью изолированным от внешнего мира. Только в порт Нагасаки допускалось строго ограниченное в год число китайских кораблей и один голландский корабль, и там была голландская фактория, но не в городе, а на отдельном островке, и голландцы, что бы выйти с этого островка в город, должны были получать каждый раз специальный пропуск. Всем заправляла государственная тайная полиция, не очень даже и тайная, потому что официальные прокуроры были назначены к каждому князю в каждую провинциальную столицу, назывались они меджете, то есть глаз прикрепленный. Они должны были следить, чтобы князья там не зарывались, ну и соответственно у этих меджете была своя очень разветвленная сеть тайной полиции. Непосредственный же надзор над гражданами был возложен на буддийские приходы, при этом не имело значения, какую школу буддизма данный приход представляет. И вот эти буддийские священники, без регистрации которых человек не мог ни родиться, ни жениться, ни умереть, ни похорониться, следили за нравственностью местного населения. Если кому-либо надо было выехать за пределы уезда, то тот получал как бы паспорт или подорожную в соответствующем буддийском приходе и некое такое свидетельство о своей благонадежности и благонравности. Только при наличии таких документов, подписанных настоятелем, он мог отправиться в путешествие. Такую плотную зарегламентированную опеку и искоренение всяких вольностей в какой-то мере можно считать «буддийской инквизицией».

Тут еще дело в том, что в Японии не было никакого папы. Школ буддийских было много, в каждой из них был свой патриарх, но ничего сравнимого с властью папы римского у этих патриархов не было. Поэтому буддийские священники напрямую подчинялись в отношении своих полицейских функций, с одной стороны, княжеским властям, с другой же стороны, сегунским прокурорам, которые сидели в центре каждого княжества. Так что японские буддийские священники в этой ситуации как бы срастались с властными структурами и вынуждены были выполнять функции религиозно-полицейского надзора и с подозрением относиться ко всяким формам девиантного поведения. Как и католические инквизиторы или даже как большевистские идеологи на уровне какого-нибудь комиссара или секретаря партячейки, когда большевистская вера стала государственной верой, они на всякий случай считали, что народ нужно держать в страхе божьем, что народ должен не только повиноваться властям, но и вербально и поведенчески всячески эту лояльность подчеркивать. Вся наша советская жизнь была иллюстрацией этого, и не только советская, и многие другие Поэтому всякое проявление вольности, всякое девиантное поведение решительно подлежало искоренению.

Аналогичные социально-экономические процессы в Западной Европе и в Японии, централизация власти, выстраивание закрытого государства с единой религией и идеологией, а также противоборствующие этому центробежные тенденции, местнические интересы, отклонения от религиозного канона, революционные трактовки учения Будды, крестьянские восстания, которые проходили под знаменами разного рода еретических движений, – порождают аналогичные явления, а именно жестокие расправы властей с любыми формами девиантности. Все это та самая питательная среда, которая порождает в разном масштабе гонения и террор. Так что и далекая от Европы Япония на сломе формаций в период бурных экономических потрясений устроила нечто, весьма напоминающее охоту на ведьм.

Религиозная нетерпимость, коллективные фобии и социальные мифы, психологические механизмы, толерантность и интолерантность – все это «кроны деревьев», там есть, безусловно, свои причинно-следственные отношения и закономерности, но causa affitionis – она всегда в корнях, в базисе, в сфере экономических интересов, которые, не прямо, конечно, но косвенно, многократно опосредованно влияют на умонастроения, заправляя войной и миром.

С.А. Арутюнов,

член-корреспондент РАН,

зав. Центром народов Кавказа

Института этнологии и антропологии РАН

Продолжение разговора

Ведьмомания в новостной ленте

Первое издание книги «Охота на ведьм: исторический опыт интолерантности» вышло в свет много лет назад. В 2018 году эта книжка была опубликована на немецком языке[11], пополнив собой ряды штудий, не столько о ведьмах, сколько о механизмах террора. Тема «охоты на ведьм» никак не отпускает, более того, перерастает свои исторические рамки, а ее знаки и фигуры пугающе проступают в событиях наших дней. Жизнь не перестает подкидывать материал, который подверстывается к написанному.

Обращение к материалам тех далеких репрессий, штудирование истории вооружает аналитическим «инструментарием», или, если прибегнуть к терминологии Г.В. Лейбница и В. Вундта, «апперцепцией», которая встраивает в акт восприятия окружающего мира и настоящего момента прошлый опыт. Только история и незабвение прошлого дают скромный шанс на предвидение. История помогает различить в череде повседневных событий общие тенденции грядущих (а иногда и грозящих) перемен.

Читая новостную ленту событий, из исследователя истории гонений я превращаюсь в современника и очевидца того, как в очередной раз в обществе формируется образ врага, как предлагаются новые претенденты на роль «ведьм», как происходит перевертыш от мирного сосуществования разных мнений, позиций и фракций к оголтелой ненависти. Череда разномасштабных и разномастных происшествий, случайных и нелепых, настораживающе напоминает атмосферу ведьмомании века эдак шестнадцатого.

Например, из ряда вон выходящий случай. В маленьком поселке под Ярославлем, где местные жители летом поглощены своими приусадебными участками, мирно выращивают овощи, фрукты и разводят кур, произошло убийство. Во время застолья два соседа-приятеля, оба военнослужащие, только один в отставке, а другой моряк, вернувшийся из дальнего плавания, заспорили на политические темы. Видимо, моряк позволил себе критику российской власти, и на почве политических разногласий возникла ссора. Ссора закончилась убийством. Казалось бы, это рядовое преступление на бытовой почве – по пьянке. Везде такое может случиться. Но есть в этом обыденном сюжете трагичная специфика, соответствующая строго определенному историческому моменту, проявляющая, в какое именно время мы живем. Горе-убийца сам звонит в полицию и честно рапортует, что им обезврежен американский шпион[12].

Свое слово обязательно скажет психиатрическая экспертиза. Это будет решающим для приговора, статьи, срока…

Но для диагноза состояния нашего общества это не важно. Важно, что преступление или безумство рядится в одежды спасения отечества, а нелицеприятное высказывание расценивается как госизмена. Так оно и в голове укладывается, и облагораживается. Местное население к убийце относится с большим сочувствием, мол, сорвался парень, не выдержал того, что моряк про нашу армию и политику сказал.

Стоит ли внимания этот исключительный, почти что гротескный случай?

Стоит. Есть события вне статистики, которые специфичны даже для case studies, – но по капле воды можно судить о водоеме.

Гротеск – это форма концентрированного отражения смыслового содержания повседневности.

В другие времена сосед соседа обвинил бы не в госизмене, а в связи с дьяволом. Тогда тоже все неурядицы жизни и ссоры с соседями сводились к «ведьминским проделкам». Вино ли скисло, корова ли сдохла, урожай плохой – ясное дело, ищите ведьму.

Узнаваемо во все века, – когда общество заболевает террором и «охотой на ведьм», все, что не любо, становится происками врагов. А с ними можно не церемониться.

И «охота на ведьм» – уже не преступление и/или безумство, а «гражданский подвиг».

Опасные признаки заболевания общества «ведьмоманией» легко перекочевывают из XVI в начало XXI века.

Прямо на глазах вычерчивается образ новой «ведьмы». В ее роли рискует оказаться любой «опасный чужак»: тот, кто не чтит «скрепы», не радуется вместе со всеми, чем-то недоволен, высказывается критически… Конкретнее?

Конкретнее нельзя, образ врага должен быть достаточно смутным, чтобы его как безразмерную одежку можно было напялить на любого, кто чем-то не пришелся ко двору. Будь то мигранты-гастарбайтеры или оппозиционеры, в которые мгновенно зачисляются и интеллектуалы-либералы, и крайне левые коммунисты, и крайне правые консерваторы… А вместо дьявольской конспирологии – заговор мировых элит. Все, что не укладывается в благостную картинку, – протест, митинг – все определяется как провокация и происки иностранных агентов.

Помимо конфискации имущества по десяткам статей Уголовного кодекса (уже говорили об этом, см. главу «Вино для тюремщиков»), некоторые текущие реформы болезненно напоминают экономические приводы, запускающие «охоту на ведьм».

Государственной думой принят и Советом Федерации одобрен (июнь 2015 года) Федеральный закон о пенсиях для тайных агентов правоохранительных органов[13]. Это не программа по защите свидетелей в уголовных делах. Это признание в государственных масштабах профессии тайного осведомителя с гарантированной пенсией. А из уст государства – это и призыв к такого рода деятельности. Какие надежды государство возлагает на подобного рода секретных сотрудников? Какая информация от них будет достойна награды? За что будут попадать в категорию обвиняемых и кем судимы будут? Кто знает, на то они и «тайные».

Случайное ли это совпадение или чуткая реакция молодого поколения на призыв к осведомительству, но в то же самое время в Петербурге активисты движений «Народный Собор» и «Штаб Антимайдан» провели акцию «Сдай врага народу!». Активисты раздавали листовки с фотографиями «национал-предателей, явившихся на поклон к послу США Джону Теффту»: «…на тайную встречу, прибыло более 60 представителей петербургской общественности. Большинство из них нам не удалось распознать по фотографиям. А тех, кого мы опознали, – это представители "пятой колонны" неолибералов, русофобов и национал-предателей… <…> Возможно, эти люди работают рядом с вами, возможно, живут. В случае их идентификации просим граждан сообщить сведения о них руководству движения "Штаб Антимайдан"»[14].

Стоит обратить внимание на отработанный лексикон ненависти для тех, кто отнесен к категории врагов: «пятая колонна», «неолибералы», «русофобы», «национал-предатели», «иностранные агенты»… И еще много разных слов, с той или иной силой маркирующие исторгаемых из своих рядов чужаков. Эти слова входят в обиход, становятся частью наративной традиции текущего момента, употребляются почти автоматически, в том числе и людьми, которые считают себя просто патриотами, никак не радикалами и не политически ангажированными активистами. Появляются своего рода слова-изгои, вроде слов «либералы» и «демократы», им приписывается негативный смысл, и маргинализация их идет дальше, от них производится ряд неологизмов-ругательств. Изощренное словообразование должно точно указать на новую категорию врагов, приверженцев либерально-демократических ценностей.

Подобные лингвистические процессы как предтечу террора описывает Виктор Клемперер, говоря о «Языке Третьей Империи» 1930-х годов: тогда все повторяли слова «расово чуждый», «чистокровно германский», «расово неполноценный», «нордический», «осквернение расы», не особо вникая в их смысл. Тем временем расовая идеология вместе со словами проникала в сознание добропорядочных обывателей, которые искренне возмутились бы, если бы кто-либо уличил их в человеконенавистничестве: «Язык, который сочиняет и мыслит за тебя…»[15]

Об еще одном тревожном признаке готовности общества к «охоте на ведьм» свидетельствует серьезное оскудение социальной палитры: многообразие течений, обществ, партий, групп, мнений, общественных организаций сворачивается, обесцвечивается и поляризуется по принципу «если вы не с нами, то – против нас». И объясняются стороны, уже прибегая к вышеупомянутому лексикону ненависти. Вместо многоголосья мнений есть только «правильное» и «вражеское».

Побеждает риторика очень коротеньких и простых истин: «надо быть патриотами», «фашизм не пройдет», «возродим истиные ценности» или «славянское братство». Конечно же, есть те, кто не мирится с примитивной картинкой, они говорят и пишут в СМИ: позвольте, давайте разберемся, что такое «патриотизм в текущей ситуации», и на кого там сгоряча навесили ярлык «фашиста», и кто, собственно, сказал, что патриотизм обязательно должен носить военную форму?.. Но оказывается, что читать длинные статьи, вникать в полемические выступления – удел меньшинства. А мысли-слоганы работают с массами.

И все это хорошо узнаваемые составляющие зелья, которое называется «охотой на ведьм» – в каком бы веке оно ни заваривалось, кого бы ни назначило общество на роль «ведьмы». И всеми этими подробностями переполнены новостные ленты России. Но когда такая не маленькая страна уже в который раз вступает на путь «священной войны», заболевает шпиономанией или «ведьмоманией», делит мир на «своих» и «врагов», она увлекает в эту черную дыру и других. И вот уже и в Европе, и Америке консерваторы всех мастей чувствуют себя уверенней, поднимают на щит свой местный патриотизм, возмущаются засильем мигрантов, требуют чистоты национальных ценностей, требуют суровых мер к… Все – то же самое, в разных масштабах и разнообразных культурных интерьерах, не стоит повторяться.

Можно разыгрывать национальную карту, можно – религиозную. Интолерантность – это не позиция, это дорога, которая ведет в «Исламское государство».

Новости на злобу дня рассматриваются сквозь «очки» истории. То, что происходит на улице за окном, – это тоже история, но история несвершившаяся. В отличие от истории в плюсквамперфекте, эта история не чужда сослагательного наклонения. У настоящего есть шанс измениться и изменить будущее.

Но для этого надо как минимум пропустить настоящее через опыт прошлого и опознать в сиюминутном вечное, в том числе и вечные заблуждения.

В эпоху глобализации любая «охота на ведьм» особенно заразительна и опасна.

М. Тендрякова

27 августа 2015 года – 2019 год

Москва

Примечания

1

По последним данным, более ранние свидетельства о процессах против колдунов на юге Франции начиная с 1320 года оказались фальшивкой. Сообщения же о подобных процессах, проходивших около 1400 года, в настоящее время квалифицируются как обратные проекции хронистов, писавших в более позднее время (см.: Шверхофф, 1996).

2

Сам Лоэр с семьей едва спасся, бежав в Амстердам. Там он написал книгу, в которой описал подноготную судебных процессов над ведьмами и судей-убийц, в частности Ф. Бюирмана. Опасаясь репрессий, Лоэр не публиковал свою книгу, пока ему не исполнился 81 год (Роббинс, 1996, с. 53—254).

3

В историю К. Лоос вошел как автор трактата, осуждающего демономанию и обосновывающего несостоятельность охоты на ведьм. Этот трактат в 1592 году был уничтожен инквизицией прямо в типографии. В течение трехсот лет эта работа считалась погибшей (пока не была в конце XIX века частично обнаружена), но все годы о ней помнили, на нее ссылались, с ней полемизировали. Одна лишь память о трактате К. Лооса вела войну с мракобесием (см.: Роббинс, 1996, с. 250–251).

4

Лотмановские идеи перекликаются с введенным английским антропологом В. Тернером понятием «коммунитас». По В. Тернеру, коммунитас – это моменты нарушения социального порядка, это особое недифференцированное состояние общества, которое противопоставляется стабильной социальной «структуре». «Коммунитас» и «структура» – два параметра, две противоположности, существующие как диалектическое единство. Ни одно общество не может нормально функционировать без этой диалектики (см.: Тернер, 1983, с. 170, 197–199).

Понятие «коммунитас», так же как и понятия «непредсказуемость», «неопределенность», подразумевает любое отступление от канонов, любое нарушение абсолютной незыблемости установленного порядка: новаторские идеи, нетипичные поступки личностей, субкультурные течения и веяния моды, семиотические игры и спутанность знаковых систем…

В историко-эволюционном подходе к пониманию психики человека (разрабатывается в психологии А.Г. Асмоловым) предполагается, что во всякой социокультурной системе должны присутствовать некие формы активности, которые идут вразрез с тем, что считается нормой. Смысл такой сверхнормативной активности в том, что в ней проигрываются различные варианты будущего (Асмолов, 1996, с. 461). Таким образом, и неопределенность, и коммунитас, и сверхнормативная активность обеспечивают выживание социокультурной системы при различных катаклизмах, то есть при резких изменениях условий существования, когда постепенное развитие невозможно.

5

К. Леви-Строс, вслед за Р. Юбером и М. Моссом, называет магическое мышление «гигантской вариацией на тему причинности», которое «отличается от науки не столько незнанием или пренебрежением детерминизмом, сколько требованием более властного и более прямолинейного детерминизма, который наука может счесть безрассудным или поспешным» (Леви-Строс, 1994, с. 121; см. также: Лотман, 1992, с. 92–94).

6

Царапанье – для исцеления от порчи околдованного человека на теле ведьмы делали надрез. Считалось, что чертенок или демон, вселенный в тело больного, выйдет наружу, чтобы пососать крови своей хозяйки (Роббинс, 1996, с. 485).

7

Подробно о взаимодействии и взаимовлиянии языческого и христианского миропонимания см.: Гуревич, 1990, с. 279–307.

8

Об исследовании Р. Вальца см.: Шверхофф, 1996.

9

Луденское дело связано с именем Урбена Грандье. Красавец-священник славился своими любовными похождениями и независимым нравом. Противники Грандье свели с ним счеты, призвав на помощь монахинь. Те, продемонстрировав все признаки одержимости, обвинили его в колдовстве. До последнего момента Грандье не принимал всерьез обвинений и не защищался. Ему не помогли запоздалые раскаяния некоторых монахинь. В том числе матушки-настоятельницы, явившейся на суд с петлей на шее и угрожавшей повеситься, чтобы искупить лжесвидетельство. Все попытки заступиться были признаны уловками дьявола, и отец Грандье после пыток был сожжен живьем в 1634 году (Роббинс, 1996, с. 261–262).

10

Яков I известен тем, что в начале своего правления был активным преследователем еретического колдовства, которое находил везде и во всем, а в конце – превратился в скептика. Благодаря его личному участию были разоблачены несколько обвинителей ведьм, а их жертвы оправданы. Лестерский мальчик – один из таких случаев.

11

Maria Tendryakova Jagd auf «Hexen»? Eine historische Erfahrung der Intoleranz. Bochum; Freiburg: Projekt Verlag, 2018.

12

«Как офицер запаса убил соседа, приняв его за американского шпиона» [Электронный ресурс] // Дождь: [телеканал]. URL: http://tvrain.ru/teleshow/reportazh/kak_ofitser_zapasa_ubil_soseda_prinjav_ego_za_amerikanskogo_shpiona-392460/

13

Сайт Президента России. URL: http://kremlin.ru/acts/news/49804

14

В Петербурге прошла акция «Сдать врага народу» // ЗакС.ру. Политическая жизнь Северо-Запада. 24.06.2015. URL: https://www.zaks.ru/new/archive/view/141427

15

Klemperer V. LTI. Notizbuch eines Philologen. Leipzig: Reclam, 1968. Издание на русском языке: Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха: Записная книжка филолога / пер. с нем. А.Б. Григорьева. М.: Прогресс-Традиция, 1998.

Content

Мария Тендрякова
Охота на ведьм:
исторический опыт интолерантности

…И каждому по его вере

От автора

Введение

Слово историкам и очевидцам

Христианский образ антимира и еретическое колдовство

Ведьма как представитель дьявольского антимира

Вино для тюремщиков

Карнавал на крови

Одержимость

Самооговор, или «заказ на самоубийство»

Дети-обвинители, или устами младенцев…

«Народные инквизиторы»

От толерантности к террору

Вместо заключения

Литература

И все-таки корень всех зол в экономике… Реплика-послесловие

Продолжение разговора

Примечания