Иван Оченков

Государево дело

«В семь тысяч сто двадцать седьмое лето Господне[1] ходил великий государь, царь и великий князь Иван Федорович в поход на нечестивых датчан, Христа забывших и по диавольскому наущению творивших разбой, непотребство и всякое разорение чинивших православным.

С Божьей помощью войско христолюбивого государя супостата одолело и воеводство датское на острове Эзель, именуемом также Саарема, разорило и разграбило. А великий государь брату своему королю Кристиану написал, что если тот хочет жить с ним в братской любви и полном согласии, то пусть не ходит больше войной на Русское царство, и тогда-де будет меж нами мир.

А коли он этого кроткого увещевания не послушает и в богомерзкой гордыне опять с войной пойдет, то пусть на себя одного пеняет, а хулы небесам возносить не смеет, ибо доселе оружие наше было счастливо, а если с нами Бог, то кто же на ны?»

– Что, так и написали? – хмыкнул я, дослушав чтение Клима Рюмина.

– Слово в слово, – подтвердил думный дьяк.

– Н-да, изящный стиль, что тут скажешь!

Глава Посольского приказа[2] в ответ только пожал плечами, дескать, не нами заведено, не нам и переиначивать. К тому же, по совести говоря, он прошедшим походом и сам доволен. Как-никак именно он в плену сидел, хоть и виноват в этом был покойный Карл Юхан Юленшерна, а вовсе не датский король, неосторожно предоставивший убежище шведскому изгнаннику. Убедившись, что возражений больше нет, Рюмин продолжил:

– Одолев супостата, великий государь возвратился в Москву, привезя с собой царицу Катерину, царевича Дмитрия Ивановича и царевну Евгению, коих король датский по дьявольскому наущению через море не пропускал, отчего государь наш в превеликой печали был, лишь на единого Господа уповая.

То, что мне читает думный дьяк, – не что иное, как «Куранты» – первая русская газета. Ну, до настоящего средства массовой информации этому куцему листку с отпечатанным на нем текстом еще далеко, но, как говорится, лиха беда – начало! А вот кто я такой… Когда-то давно звали меня Иван Никитин и был я самым обычным человеком, пока не умер… Странно звучит, правда?

В общем, легенда о переселении душ оказалась не такой уж и выдумкой, и моя душа, или, если угодно, сознание очутилось в теле захудалого немецкого принца, которого совсем некстати собирались предать суду за злостную приверженность ереси и без излишних сантиментов сжечь, чтобы другим было неповадно.

Я, разумеется, бежал, скрывался, странствовал, и кончилось все тем, что меня с отрядом таких же отчаянных парней занесло на раздираемую Смутой Русь. Ну а там именно меня и выбрали на Соборе 1613 года царем, а вовсе не Мишу Романова, как в том варианте истории, который я, хоть и не очень хорошо, знал.

«Очень приятно, царь!»

– Отец, какой необычный в этом дворце тронный зал! – подбежал ко мне сын.

Да, сын. В промежутках между битвами, походами и кутежами я ухитрился жениться и завести двоих детей, это я сейчас только про законных. Есть еще и другие, грешен. Зовут его Карл Густав. Женушка постаралась. Вообще-то она самая настоящая принцесса и дочь короля. Пока я воевал на чужбине, она воспитывала детей, управляла моим княжеством – Мекленбургом. Иногда у меня складывалось впечатление, что Катарина Шведская (так ее зовут) прекрасно обходилась бы без меня и дальше, так что необходимость переезда в Москву ее не особо обрадовала. Ну да ничего, скоро у моего сынишки будет еще и русское имя. Дмитрий.

– А ты много видел тронных залов? – улыбнувшись, спрашиваю у своего наследника.

– В Стокгольме, в Берлине, в Гюстрове, в Шверине, – начинает перечислять он, деловито загибая пальцы. – Теперь вот в Москве.

Говорим мы, естественно, на немецком. Точнее мекленбургско-померанском диалекте, на котором разговаривают в нашем герцогстве. Русского языка новоявленный царевич, к сожалению, не знает. Катарина не озаботилась, а я далеко был. Но нельзя сказать, чтобы образованием юного принца совсем не занимались. Помимо немецкого он свободно говорит на шведском, несколько хуже на польском, достаточно хорошо понимает латынь и немного французский. А ведь ему всего семь лет!

А вот Марта дочку русскому языку научила… интересно, зачем? Марта – это камеристка моей матери, герцогини Брауншвейг-Вольфенбюттельской Клары Марии. А еще мать моей старшей дочери – Марии Агнессы. Правда, в ту пору, когда мы познакомились, она еще была простой горожанкой и не помышляла о том, что станет матерью принцессы. Да, я признал свою дочь, хотя это вряд ли понравилось моей супруге и ее шведской родне. Но это в прошлом. Марта вышла замуж и, по слухам, счастлива, а я лишь иногда вспоминаю ту озорную девчонку, вместе с которой мы пережили столько приключений.

– Я смотрю, ты много повидал, мой мальчик?

– Да, отец. И я ни разу не видел, чтобы стены в тронном зале были такими закопченными!

Я в ответ только хмыкаю. Буквально только что по схожему поводу я имел разговор с женой, и, надо сказать, он был не из приятных. Помещения в женской половине дворца будущей царице не понравились категорически. Тесные, с низкими потолками, плохо освещенные через маленькие оконца. И это только краткий список претензий, который выкатила мне шведская принцесса. Причем, будучи дамой многоопытной, она с легкостью все обставила так, что я чувствовал себя кругом виноватым, а она была невинной жертвой, которую обманом заманили в убогую хижину, где ей с детьми негде преклонить голову.

Надо сказать, к таким наездам я совершенно не привык. Женщины, время от времени появлявшиеся в моей жизни, пока я странствовал, ничего подобного себе не позволяли. Приближенные также если имеют ко мне претензии, то выставляют их крайне завуалированно, начиная свою речь с пространных цитат из Священного Писания, а также отсылок к мудрости древних. Дескать, мы от Святого Владимира эдаких непотребств не видывали и дальше не надобно, хотя на все, царь-батюшка, твоя воля!

– Это от Смуты память осталась, ваше высочество, – приходит мне на помощь Рюмин. – Не единожды весь Кремль горел, будто свечка.

– Но ведь это было семь лет назад, – проявляет осведомленность мой наследник. – Неужели нельзя было все исправить?

Если раньше и были какие-то сомнения, с чьего голоса поет эта маленькая птичка, то теперь они отпали окончательно. Конечно, разлюбезная моя Катарина Карловна времени зря не теряла и все, что считала необходимым, в голову нашему сыну внедрила. Но тут мы еще посмотрим, кто кого!

– Карл Густав, ты видел моих солдат?

– Да, отец.

– У меня был выбор: восстанавливать дворец или армию. Я выбрал армию и отвоевал с ней назад Смоленск, вернул Новгород и отбил новое вторжение Владислава Ваза. А если бы я начал с ремонта этих покоев, в них бы сейчас пировал наш родственник и смеялся над моим глупым решением. А что скажешь ты?

– Конечно, войско важнее! – горячо отвечал сын, как и всякий мальчишка, предпочитавший игру в солдатиков куклам.

– Завтра я покажу тебе Оружейную палату, в которой мастера делают доспехи и вооружение. Потом мы пойдем в литейный двор, посмотрим, как льют пушки. Зайдем в казначейство, и ты увидишь, как чеканят монеты. И тогда ты скажешь мне, что важнее для государства.

– Я понял вас, отец.

– И запомни еще одну вещь, малыш. Она пригодится тебе, когда ты сам станешь править. Сколько бы у тебя ни было ресурсов, на все их не хватит! И государево дело, сиречь искусство управлять, в том и заключается, что нужно уметь отличать главное от второстепенного.

– Я запомню ваши слова, отец!

– А теперь беги к матери.

Мальчик послушно кивнул и отправился на женскую половину дворца. Пока его место там. Скоро по моему приказу соберутся его сверстники со всех краев нашего царства и станут ему товарищами в играх, учебе, а потом и в жизни. Большинство, конечно, будет из самых знатных и влиятельных московских родов, но не только.

– Смышленый, – немного подобострастно похвалил моего сына Клим.

– Весь в мать! – криво усмехнулся я, разом отбив у дипломата желание льстить.

– Крестить-то когда царевича станем? – уже обычным тоном спросил Рюмин, с полуслова понявший намек.

– А вот как Филарет патриархом станет, так первым делом и окрестим. Пусть пока хоть немного язык наш выучит да основы веры греческой.

– Имя вот только… – помялся глава Посольского приказа.

– А как еще предлагаешь наречь царевича, если он в день поминовения Дмитрия Солунского[3] родился? Понятно, что самозваного Дмитрия Ивановича еще многие помнят, но куда деваться?

– Оно так, – не стал спорить тот.

А герцогиня Мекленбургская в это время знакомилась со своими будущими придворными дамами. То есть с женами и дочерями членов Боярской думы. Нет, у нее конечно же была подобающая ее высокому положению свита из шведских и мекленбургских дворянок, но теперь ей полагалось иметь еще и русских приближенных. Все-таки русской государыне обходиться одними немцами было не комильфо. Царицей она, правда, еще не была. По крайней мере формально. Для этого дочери шведского короля нужно было принять православие, а вот этого ей не очень-то и хотелось.

Стоящие рядком боярыни и со своими дочерями во все глаза пялились на заморскую чуду-юду. Именно так они успели уже окрестить про себя свою новую повелительницу. Что же, Катарине Шведской было уже тридцать семь лет, и пора ее юности и свежести давно миновала. Но, как ни крути, она была королевской дочерью и сестрой!

Дело было еще и в том, что по русским меркам одета была государыня совершенно неподобающе. Нет, ее тяжелое бархатное платье, обильно украшенное золотым шитьем, было более чем роскошно. Но вот беда, его корсаж плотно обтягивал фигуру, выгодно подчеркивая стройность стана герцогини, на фоне бесформенных летников, ферязей и душегрей толпящихся перед ней русских женщин. А прическа? Тщательно уложенные волосы были прикрыты лишь золотой сеткой и тончайшей кружевной вуалью, отчего всякий встречный-поперечный мог их видеть. Для замужней бабы, по мнению ее новых подданных, это было совершенно недопустимо!

Сами они были в платках, поверх которых надеты кики, надежно скрывающие волосы от нескромных взоров. Только у девиц выпущены наружу косы, толщина которых могла поразить человека, незнакомого с уловками некоторых представительниц прекрасного пола, заплетавших в это природное украшение конский волос.

Следовавшие за Катариной придворные были одеты в той же манере, что и их повелительница, хотя и скромнее, но то ведь немки! С них какой спрос? А тут царица, понимать надо!

– Регина Аделаида, – обратилась герцогиня к своей первой даме – баронессе фон Гершов, – вас не затруднит быть моей переводчицей? Нужно ведь как-то познакомиться с этими дамами.

Ответом ей было лишь неловкое, но от этого не менее красноречивое молчание. Дело в том, что жена царского приближенного, урожденная графиня фон Буксгевден, за несколько лет жизни в Москве так и не удосужилась выучить русский язык. Жена Кароля все время проводила в Кукуе, обитатели которого были сплошь иностранцами, а немногочисленные русские гости, как правило, знали немецкий или шведский. Тех же, кто не разумел ее речь, фрау фон Гершов не удостаивала общением.

– Досадно, – поморщилась Катарина, отметив про себя, что ее первая дама вовсе не так умна, как ей казалось ранее. – Но как же нам разговаривать?

Недоуменные взгляды новых подданных красноречиво свидетельствовали, что никто из них немецкую речь не понимает. То же самое было со шведским и латынью. Государыня даже хотела сдаться и послать кого-нибудь за толмачами к мужу, но тут ее внимательный взгляд упал на двух девушек, державшихся в сторонке от основной массы боярынь. Старшей из них не было на вид еще и двадцати, но она уже вступила в пору своего расцвета. Точеные черты лица, сияющие глаза, четко очерченные губы и природный румянец вместе создавали такую необъяснимую прелесть, что будущая царица не могла не почувствовать укол женской зависти.

Ее спутница была еще совсем девочкой, лет, наверное, не более тринадцати, однако и в этом весьма юном возрасте чрезвычайно милой. Чувствовалось, что через год или два, когда она станет входить в возраст, ее красота лишит покоя не одного благонравного юношу, но уже и сейчас ею хотелось любоваться.

В отличие от прочих женщин, явно злоупотреблявших косметикой, лица их были чисты, румянец естествен, а губы алые от природы. Наряды этих боярышень также отличались скромностью декора, хотя при внимательном взгляде было видно, что сшиты они очень искусно и из дорогой ткани.

Но самое главное, что привлекло внимание герцогини – насмешливая улыбка младшей девушки, которую та и не подумала скрывать. Похоже, она догадалась о причине заминки и откровенно забавлялась ею.

– Вы меня понимаете? – резко спросила Катарина.

– Да, ваше величество, – на хорошем немецком отвечала девочка, сделав при этом самый настоящий книксен.

– Почему же вы до сих пор молчали?

– Благовоспитанной девице в моем возрасте не следует отвечать взрослым, пока ее не спрашивают! – с самым серьезным видом отвечала та.

– Это похвально, – ничуть не смутилась шведская принцесса. – Как ваше имя, дитя мое?

– Мария Пушкарева, ваше величество!

– Мне знакома ваша фамилия. Вы дочь одного из бояр моего царственного супруга?

– Нет, государыня. Мой отец командует Стремянным полком.

– Ах да, Анисим Пушкарев. Я помню вашего родителя.

– Он будет счастлив узнать об этом! – еще раз сделала книксен девочка.

– А ведь вы тоже понимаете меня, не так ли? – повернулась герцогиня к ее спутнице.

– Да, ваше величество, – с достоинством отвечала она.

– Но ответить сразу вам тоже помешала благовоспитанность?

– Именно так. По нашим обычаям первенство принадлежит представителям самых знатных родов. Я же всего лишь…

– Дайте угадаю, – перебила ее Катарина, – вас зовут Алена и вы сестра окольничего Вельяминова?

– Да, ваше величество!

Ответ девушки прозвучал хлестко, как выстрел. Но шведскую принцессу было нелегко смутить. Еще раз внимательно окинув взглядом ту, которую многие небезосновательно полагали любовницей ее мужа, она, как ни в чем не бывало, попросила соперницу:

– Вас не затруднит представить мне остальных дам?

– Отчего же. Для меня честь служить вам! – невозмутимо ответила Алена и, подойдя к будущей царице, начала называть стоящих перед ней боярынь, иногда добавляя краткую характеристику: – Княгиня Домника Мстиславская, урожденная Темкина-Ростовская. Третья супруга главы Семибоярщины князя Федора Ивановича – одного из знатнейших людей нашего царства.

Княгиня, довольно молодая еще женщина, низко поклонилась государыне, на что та ответила милостивым кивком.

– Рядом с ней, – продолжила Вельяминова, – княгиня Мария Воротынская – сестра Марии Шуйской – вдовы царя Василия. Ее муж – Иван Михайлович, был горячим противником поляков и лишь совсем недавно вернулся из плена.

– А где ее сестра?

– В монастыре, ваше величество. Далее, родная сестра митрополита Филарета – Анастасия Никитична, в замужестве княгиня Лыкова-Оболенская. Ее муж считается главой оппозиции и в последнее время важных постов не занимает.

– В Москве тоже есть оппозиция? – хмыкнула Катарина.

– Ишь, змеюка бесстыжая! – раздраженно прошипела боярыня вслед взявшейся толмачить Алене. – Мало того что к государю в постелю влезла, так еще и царице подольстилась! И как тебя только земля носит…

Лицо Вельяминовой на мгновение окаменело, но она тут же справилась с волнением и ответила:

– Иногда встречается, ваше величество.

– Буду знать. А кто эти дамы?

– Это тоже родственницы Филарета. Ульяна Федоровна – супруга его брата Ивана Никитича.

– Канцлера?

– Да, его чин при дворе можно назвать и так. Рядом с ней жена Михаила Романова – Мария и Ефимия Михальская.

– Супруга царского телохранителя?

– Именно так.

– Герр Корнилий тоже родственник Романовым?

– Он – нет, а вот она – троюродная сестра матери Михаила, инокини Марфы.

– Она тоже здесь?

– Нет, что вы, она в Новодевичьем монастыре. Кстати, как и упомянутая мной вдова Василия Шуйского.

– Я слышала, что вдов часто насильно заставляют принять постриг?

– Скажем так, их мнения на этот счет никто не спрашивает.

– Ужасная практика!

– Таковы обычаи в нашей стране.

– Понимаю. Однако я не намерена мириться с подобным произволом. Впрочем, это дело будущего, а сейчас давайте продолжим.

– Как вам будет угодно.

Принц Карл Густав вышел на Красные сени, где его уже поджидал Петер. Формально этот мальчишка был слугой наследника, но на самом деле они были самыми близкими друзьями еще с тех времен, когда устраивали проказы в Шверине, где отец Петера служил конюхом.

– Ну что, осмотрелся? – весело спросил его принц. – Как тебе нравится здесь?

– Сказать по правде, ваше высочество, в Мекленбурге лучше. Тут даже псарни хорошей нет.

– Разве?

– Точно вам говорю, мой принц.

– Тоска.

– И не говорите. Но у меня есть одна идея.

– Не знаю, – задумался Карл-Густав. – Отец велел мне идти к матери.

– Госпоже герцогине сейчас не до нас. Она знакомится с женами придворных. Вы бы видели, мой принц, на кого похожи эти клуши!

– Успею еще насмотреться.

– Так и я вам об этом. Давайте лучше как следует осмотрим эту крепость.

– Кремль.

– Что?

– По-русски эта крепость называется «кремль».

– Пусть будет, – пожал плечами Петер. – Ну так что?

– Пошли!

Мальчишки весело двинулись исполнять свое намерение, но вскоре попались на глаза охраняющим кремль стрельцам. Один из них – чернобородый мужик с большим блестящим топором в руках – преградил им дорогу и строго спросил:

– Куда путь держите?

Хотя принц и его спутник и не успели еще достаточно изучить русский язык, но догадаться о смысле вопроса было нетрудно. Поэтому Карл Густав попытался придать своему голосу как можно более достоинства и представился:

– Я принц Русский и Мекленбургский, а также герцог Вестгетландский!

– Чего? – недоуменно переспросил часовой, ни слова не понявший из этой тарабарщины, и обернулся к своему товарищу.

– Не видишь, царевич от мамок сбег, – снисходительно пояснил ему тот. – Сказывали наши, что страсть какой шкодный мальчишка, пошли ему Господь здоровья!

– Я-я, тсаревич! – поспешил подтвердить его слова Петер, услышавший одно из двух русских слов, которое он твердо запомнил. Второе звучало так же, как немецкое слово «кровь»[4].

– Что у вас тут приключилось, Семен? – спросил подошедший десятник.

– Да вот, немчура царевича проворонила, а мы нашли.

– А с ним кто?

– Небось слуга.

– Вот не было печали!

– Да ладно тебе. Это не наш грех, а воспитателей его. Отведем к государю, а он нас пожалует.

– Как же, – недоверчиво усмехнулся начальный человек. – Жалует царь, да не жалует псарь! Дядькой у него господин Фангрешев, а вы сами небось ведаете, что он с нашим полковым головой дружбу водит.

– Это верно, – помрачнел стрелец, – Пушкарев, если без него дело сделать, на каверзы не поскупится. Как пить дать, сгноит в караулах.

– И что же делать? – растерянно спросил Семен.

– Что тут сделаешь, дуй к голове да обскажи все по порядку. Так, мол, и так, нашли царевича без присмотра.

– Ага, – угодливо кивнул чернобородый и с неожиданной прытью бросился выполнять распоряжение.

– Но я наследник престола! – топнул ногой Карл Густав, понявший, что их не собираются пропускать.

– Пойдемте отсюда, ваше высочество, – потянул его за рукав Петер, почуявший, что дело может кончиться поркой. По крайней мере для него.

– Нет, – заупрямился принц. – Я требую уважения к себе!

– Не извольте гневаться, царевич, – встал на их пути десятник, загораживая отход. – Места у нас тут хоть и спокойные, а одним гулять не след. Мало ли что лихим людишкам в голову прийти может…

Договорить он не успел, поскольку Карл Густав с Петером, не сговариваясь, кинулись наутек и непременно скрылись бы, если бы на их пути не оказался фон Гершов в сопровождении свиты.

– Куда это вы так спешите, мой принц? – поинтересовался барон.

– Мы хотели осмотреть здешние места, – замялся наследник престола. – Но нам помешали…

– И правильно сделали. Это может быть опасным для таких маленьких мальчиков, как вы. Не говоря уж о том, что вас обоих ждут занятия. Кстати, кто был автором этой чудной идеи?

– Я, господин барон, – обреченно вздохнул Петер.

– И почему я не удивлен?

– Но, ваша милость…

– Я вам позже сообщу о вашей участи, молодой человек. А теперь оба живо на занятия, а то мне стыдно перед государем за скромность ваших успехов в изучении русского языка!

– Ой, а что это у нас тут приключилось? – раздался вкрадчивый голос Пушкарева.

Появившийся, как всегда, вовремя стрелецкий голова смотрел на померанца с нескрываемым ехидством.

– Смотри, Анисим Саввич, – торопливо принялся шептать из-за его спины Семен. – Царевич без пригляду остался, как есть заплутал, а далеко ли до беды?

– Все в порядке, господин стрелецкий голова, – бесстрастно отвечал фон Гершов. – Но я благодарен вашим людям за их помощь.

– Да не за что, – еще шире улыбнулся Пушкарев. – Служить его царскому величеству и государю-наследнику мы завсегда рады!

Одним из новшеств, введенных сразу после приезда Катарины, стали наши совместные трапезы. Если прежде, находясь в Кремле, я, согласно обычаям, волей-неволей водил хлеб-соль со всей Боярской думой и члены этого почтенного органа рассаживались по старшинству, иной раз отчаянно между собой местничая, кравчий разливал по кубкам вино, стольники разносили блюда, после чего следовали обязательные здравицы и простое, в сущности, мероприятие превращалось в целый пир и могло длиться часами, то теперь же мы по крайней мере ужинали только вдвоем с минимальным количеством прислуги вокруг.

– Как прошел ваш день, сударыня? – поинтересовался я, засовывая салфетку за воротник.

– Чудесно, мой друг. Я познакомилась с женами и дочерями ваших бояр.

– И что вы можете сказать о них?

– Я ожидала худшего. В Стокгольме мне говорили, будто московиты держат своих женщин взаперти и те не умеют и пары слов связать.

– Это недалеко от истины.

– Мне так не показалось. По крайней мере некоторые из этих дам были весьма красноречивы.

– Вот как?

Пока мы говорили, стольники уставили весь стол блюдами с разнообразными закусками, так что места на нем решительно не оставалось.

– Скажите, Иоганн, а что, русские всегда так плотно едят?

– Нет, что вы, дорогая моя. Просто сегодня нет никакого поста. Обычно все бывает намного скромнее. Кстати, это только первая подача. Так сказать, перекус перед основными кушаньями, которые подадут при перемене блюд.

– Невероятно! И часто ли бывают эти скоромные дни?

– На самом деле редко. Постных дней в Восточной церкви много. Правда, не все они одинаково строги. Кстати, разве Филарет не рассказывал вам об этом?

– Рассказывал. Однако я не придала этим словам слишком уж большого значения. Ведь, насколько я помню, пока мы следовали в Москву, питание наше было хоть и однообразным, но обильным. Разве не так?

– Все так. Просто воюющим и путникам дозволяется скоромная пища и во время постов. Кстати, попробуйте вот эти пирожки. Очень вкусно, не правда ли?

– Как вам не стыдно, Иоганн, – возмутилась герцогиня, прожевав откушенный кусок. – Я теперь пропахну чесноком!

– Ну что вы, сударыня, это вовсе не чеснок. Это лесная черемша. Ее часто добавляют куда надо и куда не надо. А теперь обратите внимание на студень.

– Он тоже с этой вашей черемшой?

– Нет, моя госпожа. С хреном. Кстати, вы так и не рассказали о знакомстве с придворными дамами. Вы уже кого-нибудь выбрали для своей свиты?

– Пока я еще не определилась, но пара кандидатур у меня есть.

– Любопытно. И кто же эти счастливицы?

– Мария Пушкарева и Алена Вельяминова. Вы поперхнулись, мой друг? Это наверняка от обилия хрена, или как там вы назвали эту приправу!

– Возможно, – ответил я, прокашлявшись.

– Мне показалось, или вы не слишком довольны моим выбором?

– Нет, что вы. Правда, я немного удивлен, что они вообще присутствовали там.

– Разве Никита не один из ваших приближенных?

– Несомненно. Но вот Машки там точно не должно было быть.

– Отчего так?

– Анисим Пушкарев вовсе не знатен. Раньше он был простым стрельцом.

– Но я слышала, что вы оказываете его дочерям особое покровительство и даже дали старшей приданое.

– Верно.

– И чем же вызвана такая милость?

– Их отец оказал мне в свое время немало услуг и продолжает верно служить теперь. А почему вас это интересует?

– Просто так. Эта страна совершенно неизвестна мне, и я хотела бы узнать ее получше, чтобы не допускать ошибок.

– Весьма похвальное желание.

– Но некоторые вещи я, безусловно, хотела бы изменить немедленно.

– И какие же?

– Для начала я бы желала, чтобы для нас готовили мои повара. Русская пища, насколько я успела ее понять, слишком тяжела для желудка.

– Скажите еще, что вам хотелось бы жареной телятины!

– Почему нет? Это всяко лучше, чем запеченный поросенок, которого нам несут.

– Упаси вас бог высказать подобные кулинарные пристрастия в присутствии наших подданных!

– А в чем дело?

– Дмитрию Самозванцу такой изыск стоил трона и головы.

– В самом деле?

– Скажем так, это было последней каплей.

– Но, вероятно, он провинился не только в этом?

– Вы правы, он не спал после обеда, женился на католичке и вдобавок не слишком охотно посещал церковные службы.

– Уж не сравниваете ли вы меня с Мариной Мнишек? – в голосе шведской принцессы зазвучал металл.

– Что вы, моя госпожа, как можно! Вы в отличие от нее королевского рода, а потому можете позволить себе много больше, чем эта ушлая шляхтянка. Но нужно помнить, что помимо сторонников у нашей династии есть еще масса противников, которые с радостью раздуют любой промах.

– Я понимаю вас, ваше величество, – поджала губы Катарина и тут же поспешила перевести разговор на другую тему: – А какова судьба царицы Марины?

– Строго говоря, она не царица, поскольку ее не короновали.

– И все же?

– В одном монастыре. А почему вас это интересует?

– Мне очень не нравится, что вдов заставляют принимать постриг.

– Мне тоже. Однако пани Марина – совсем особый случай. У нее была возможность вернуться в Польшу, после гибели Самозванца, однако она не постеснялась признать в первом же попавшемся ей на глаза проходимце своего безвременно ушедшего супруга. Участвовала во множестве интриг и вдобавок ко всему не постеснялась родить от покойника сына.

– Как это печально…

– Вы правы, поэтому я предлагаю обсудить что-нибудь более веселое. Например, поведение нашего сына.

– Он опять что-нибудь натворил? – встревожилась герцогиня.

– Ну не то чтобы прямо «натворил»… Просто они с этим мальчиком, как его… в общем, они попытались сбежать от своих воспитателей и почти преуспели, но, по счастью, попались на глаза стрельцам, а те вызвали фон Гершова.

– Несносный мальчишка!

– Полно вам, сударыня. Не такая уж это и большая проказа.

– Я сейчас вовсе не о принце. Этот маленький негодяй Петер постоянно втравливает нашего сына в какие-нибудь авантюры. Я уже не раз пожалела, что послушалась барона и разрешила взять его в услужение.

– Забавно.

– Не вижу ничего забавного!

– Ну хорошо-хорошо. Очень скоро у Карла Густава, то есть Дмитрия, появится настоящая свита из сверстников.

– Надеюсь, это будут представители достойных родов?

– О, можете на меня положиться в этом вопросе. Все они будут прямыми потомками Адама и Евы!

– Очень смешно!

– Не сердитесь.

– И не думала. Кстати, вы, кажется, сказали, что сейчас нет никакого поста?

– Именно так.

– Следовательно, я могу рассчитывать на ваш визит сегодня вечером? Вы опять подавились, государь?

– Гхм… Кажется, нет.

– Или у вас какие-нибудь срочные государственные дела?

Я пристально взглянул в глаза жены, и в памяти снова возникла та молодая женщина, на которой я женился восемь лет назад. Да, это был династический брак, особенно для меня. Да, покойный король Карл поспешил выдать перезрелую дочь за понравившегося ему принца-изгнанника, рассчитывая, что тот не будет играть никакой самостоятельной роли при его дворе. Да, она даже тогда была серьезно старше меня нынешнего… Сколько мы прожили вместе, пока уже новый король, теперь уже ее брат Густав Адольф отправил меня в очередной поход? Месяц, два… но видит бог, это было счастливое время!

– Сударыня, вам приходилось париться в русской бане?

– Что?! – смешалась Катарина. – Если вам угодно, я прикажу приготовить…

– Нет, мне угодно нечто совсем другое. Уверяю вас, Като, вам тоже понравится!

Только что проснувшийся Карл Густав с недоумением поглядел на стоящую перед кроватью лавку. Его прежний костюм исчез, а вместо него была разложена совершенно другая одежда. Вместо камзола и шелковой рубашки с красивым отложным воротником из голландских кружев, бархатных кюлот и чулок теперь лежали: косоворотка, белый расшитый золотыми галунами зипун, такие же порты и затканный серебром кушак. На полу стояли сапожки из мягкой кожи с загнутыми вверх носами, сменившие башмаки с большими медными пряжками.

– Что это? – удивленно спросил мальчик.

– Наверное, это ваши новые вещи, мой принц, – ответил спавший рядом Петер, продирая глаза. – Вы теперь русский царевич и должны выглядеть подобающе.

– А вот твою одежду не сменили, – отметил наследник престола, покосившись на соседнюю лавку.

– А мою-то зачем? – зевнул тот. – Я же не царевич. Вам помочь одеться?

– Наверное, – нерешительно отозвался Карл Густав. – Я не очень понимаю, что со всем этим делать.

Что ему придется сменить немецкий наряд на русский, отец заявил еще в Новгороде. Но тогда они торопились, времени ждать пошива не было, подходящих тканей тоже, а матушка вообще восприняла эту идею без энтузиазма, и как-то так случилось, что весь путь до столицы он проделал одетым и обутым в свои прежние вещи, благо гардероб, прихваченный из Мекленбурга, был более чем достаточен.

Так что на всех торжественных встречах в больших и малых городах по пути, молебнах и тому подобных мероприятиях, принц был в немецкой одежде. Подданные, впрочем, восприняли подобный наряд с пониманием. Все-таки царевич прибыл из неметчины, и в чем же еще ему там было ходить?

Государь, правда, хмурился, но виду не подавал, а когда пришло время для торжественного въезда в Москву, усадил Карла Густава в седло впереди себя и так, вместе с ним, въехал в свою столицу. Ночами уже подмораживало, да и днем было не особо тепло, так что царь накрыл своего наследника своим же плащом, скрыв таким образом от любопытных взглядов. Так они и проделали этот путь до Кремля. И вот не прошло и двух дней, а перед ним лежала его новая одежда. Непонятно было только, где и как с него успели снять мерку, а также как это все надевать. Хотя с рубахой и портами они разобрались быстро, но вот сапоги…

– Где же чулки? – озабоченно спросил принц. – Не надевать же их на босу ногу?

– Похоже, вам надо навертеть на ноги эти штуки, – пожал плечами Петер, показывая на два куска плотной, но мягкой ткани. – Я видел, как русские так делали.

– Ты думаешь?..

Тут дверь осторожно отворилась, и в горницу робко заглянул вихрастый парень. Увидев, что его подопечный уже не спит, спальник[5], а этот молодой человек был именно им, с достоинством поклонился, и что-то быстро затораторил.

– Ты что-нибудь понимаешь?.. – шепнул Петеру Карл Густав.

– Нет, мой принц, но, похоже, он может нам помочь.

– Доброго вам утречка, государь-царевич, – тарахтел тем временем молодой придворный. – А меня Тишкой кличут. Я к вашей милости приставлен для услужения, значит. Не угодно ли вашей милости сказать, с чем помочь?

– Вот, – жестом показал на свои затруднения мальчик.

– Чего? – переспросил сперва парень, но тут же сообразил. – Портянки намотать не получилось? Эх и темные же вы там, в неметчине! Ну да ничего, это горе поправимое. Смотрите.

С этими словами он споро стащил с себя один сапог, размотал портянку и тут же показал, как надо обуваться, и даже притопнул ногой, мол, видите, как удобно! Затем разложил один из кусков ткани на полу, не забыв похвалить его:

– Гляньте, какая красота, ну чистый аксамит[6]! Царевич, ты ножку-то ставь… не, не так, вот как надобно.

В общем, через минуту Карл Густав был обут, одет, замотан кушаком, и только голова оставалась непокрытой.

– Ваше высочество теперь настоящий русский, – хмыкнул Петер, ревниво косясь на спальника.

– Пожалуйте за мной, – поклонился тот царевичу, и мальчики двинулись следом.

Спальник привел их в большую горницу, или малый зал, где за накрытым столом сидели несколько человек, в одном из которых принц тут же узнал отца. Рядом с ним сидели: его воспитатель барон фон Гершов, царский телохранитель Корнилий Михальский и еще какой-то священник с совершенно седой бородой и изможденным лицом.

– Выспался? – улыбнулся я сыну.

– Да, отец.

– Ты голоден?

– Нет пока.

– А ты? – обернулся я к его приятелю.

– Я бы съел чего-нибудь, мой кайзер, – бойко отвечал тот, – но только чтобы не обидеть отказом ваше величество.

– Наш человек! – засмеялся я и велел Тихону: – Ну-ка принеси нам поесть, а то с утра маковой росинки во рту не было!

Парень тут же сорвался с места, только пятки засверкали, точнее, каблуки, а я продолжил, показывая на священника:

– Это отец Мелентий, мой духовник. Он будет наставлять тебя в истинной вере.

– Хорошо, отец.

– Эх, не по моим плечам ношу взваливаешь на меня, православный царь, – глухо отозвался иеромонах. – К тому же я слышал, его наставником в дороге был митрополит Филарет. Где мне с тем тягаться? Отпустил бы ты меня на покой, а…

– В дороге кто только его наставником не был, а парень до сих пор ни бельмеса не знает. Ни языка, ни молитв. Да и не слыхал я, чтобы Федор Никитич в прежние времена изрядным богословом был. Вот Мишу его хоть сейчас диаконом поставить можно…

– Не богохульствуй!

– И в мыслях не было. Только, я чаю, у митрополита сейчас и иных забот немало, где уж ему все поспеть. А ты муж ученый, латынь и немецкий ведаешь. Кого же, как не тебя? Нет, я, конечно, могу Игнатия из академии позвать…

– Как повелишь, государь, – тут же пошел на попятный Мелентий, давно смотревший косо в сторону бывшего иезуита.

– Вот и славно…

– А уж коли ты мне доверил сына своего к свету православия привести, ответствуй: отчего он сегодня на заутрене не был? Ты, к слову, тоже!

– Так это, батюшка… он же еще не нашей веры…

– И с таким родителем не скоро к ней придет! – едко усмехнулся иеромонах.

Тут, на наше счастье, появились слуги с подносами и стали уставлять стол для завтрака.

– Благослови нашу трапезу, отче! – попросил я.

– Отче наш, иже еси на небеси… – начал священник звучным, хорошо поставленным голосом.

После нее последовала «Слава и ныне», а только потом собственно молитва перед пищей «Христе Боже, благослови ястие и питие рабом Твоим». Мой духовник, как всегда, действовал строго по канону, ни на йоту не отступая от него. Если бы дело происходило после вечерни, то началось бы все с «Очи всех на Тя, Господи, уповают». Сам не пойму, когда я успел все это выучить и запомнить… ведь из походов вроде бы не вылезаю?

– Мне кажется, отец Мелентий – очень строгий наставник? – с тревогой спросил меня Карл Густав, когда мы вышли.

– У него была непростая жизнь и очень долгий путь к Богу, – согласился я. – Но он человек надежный и верный. Ему можно доверять. Ты понимаешь меня?

– Да, а чем мы сейчас займемся?

– Как я и обещал, поедем в Оружейную палату и в другие места. Ты не против?

– Нет. Только я хотел бы показать матушке и сестре свой новый костюм.

– Еще успеешь, а сейчас пора ехать. Кстати, где твоя шапка?

– Не знаю. Я нашел только это.

– Не изволь гневаться, царь-батюшка, – как черт из табакерки выскочил Тишка. – Вот, пожалуйста, все готово.

В руках у спальника были подбитый собольим мехом зимний кафтанчик и шапка, отороченная горностаем.

– Ну-ну, – хмыкнул я и, как только облачение закончилось, велел выходить.

– Это что, снег? – взвизгнул мальчишка, увидев, что за ночь земля покрылась белым покрывалом. – Петер, смотри – снег!

– И впрямь, – изумился тот и, не удержавшись, тут же слепил снежок.

Потом, видимо, сообразив, что при царе играть в снежки неприлично, спрятал его за спиной. Тем временем нам подали сани, запряженные тройкой. Мы с сыном и его приятелем сели в них, Михальский с фон Гершовым вскочили в седла, и кавалькада тронулась. Впереди и сзади нас скакал эскорт из людей Корнилия и Лелика.

– Руку еще не отморозил? – с усмешкой спросил я Петера, глядя, как он попеременно перекладывает ледяной комок из одной руки в другую и дышит на озябшую.

– Ой, – смутился тот.

– Сможешь попасть в того всадника? – показал я ему на одного из наших охранников – улыбчивого татарина Ахмета, гарцующего на некрупной, но ладной ногайской лошадке.

– Запросто! – осклабился мальчишка и ловко швырнул свой снаряд.

Однако в хоругви Михальского лопухов не держали, и Ахмет, как ни в чем не бывало махнув камчой, на лету сбил снаряд, потом что-то крикнул по-татарски, состроив при этом зверскую рожу.

– Все, парень, ты пропал! – посулил я Петеру.

– Ничего подобного, – отмахнулся тот. – Я выполнял приказ нашего доброго кайзера, а стало быть, кто меня тронет – будет иметь дело с ним.

– Да ты, я гляжу, парень не промах!

– А разве кого попало взяли бы на службу к вашему благородному сыну?

– Это точно, – засмеялся я и потрепал пройдоху за уши.

«Дилинь-дилинь-дилинь!» – зазвенел большим бронзовым колокольчиком служитель, но наученные горьким опытом школяры и не подумали отрываться от занятий и продолжили тщательно выводить буквицы. Писать чернилами на бумаге – это совсем не то же самое, что водить стилусом по вощеной дощечке. Тут если ошибешься, не замажешь плоским концом ее мягкую поверхность, ибо сказано: что написано пером – не вырубишь топором!

– Все ли окончили? – поинтересовался учитель. – Тогда сдавайте листы.

Услышав приказ, одни школяры, наскоро присыпав свои работы песком, двинулись сдавать их наставнику. Другие же, менее искусные, попытались наскоро закончить, но от торопливости часто ставили кляксы или ошибались. Среди последних был и Никишка Анненков – девятилетний отрок из орловских боярских детей, совсем недавно поступивший в царскую школу. С огорчением взглянув на испорченный лист, мальчишка вздохнул. Однако же делать было нечего, и он обреченно направился к учителю.

– Быстрее, отроки, – поторопил отставших дьяк Анциферов, бегло просматривая уже сданные работы.

Глядя на одни, он удовлетворенно кивал, другие заставляли его морщиться, от третьих он просто качал головой. Учителем он стал совсем недавно по указу самого царя Ивана Федоровича. Для обучения наследника царевича Дмитрия Ивановича была организована царская школа. Большинством ее учеников стали отпрыски самых знатных семейств Русского царства, но были также и сироты, собранные со всей Руси. Вообще-то для бывшего секретаря государя это было немалое понижение, но Первак – так его звали – и сам понимал, что со службой не справляется. Тут ведь и латынь надо знать, и немецкий, да мало знать – писать еще надобно. Причем грамотно, а где же сироте было этой премудрости научиться?

Хотя тут сам виноват. Надо было, как и собирался, в ноги упасть к Ивану Федоровичу, дескать, отпусти на учение в город Росток, с остальными студиозами – глядишь, вернулся бы лет через пять – семь совсем другим человеком, но… свято место ведь пусто не бывает, нашлось бы кому близ царя его заменить! Да и Анисим Саввич, дай ему бог здоровья, ждать бы не стал. Как пить дать, выдал бы Глашу замуж, а без нее Первушке и жизнь не мила.

Вот теперь и учит царевича со товарищи русской грамоте, а также искусству писания вязью и уставом[7].

Вообще-то выбранный недавно патриархом всея Руси Филарет поначалу настаивал, чтобы учителями в новой школе были исключительно ученые монахи, но неожиданно получил жесткий отказ. Сказывали даже, что они с государем крупно повздорили, однако так это или нет, никто доподлинно не знал.

Хотя это как сказать. Анциферов, положим, знал. Ибо именно он писал под диктовку грамоту, в которой Иван Федорович не без ехидства спрашивал: есть ли среди этих самых ученых монахов хоть один русский, а не выходец с Фанара[8]?

Греков за их двуличие и корыстолюбие новый глава Русской церкви и сам недолюбливал, а потому хоть не сразу, но согласился. Так что учителями в царской школе стали в большинстве своем люди светские, более того, многие из них были иностранцами, благо среди приехавших вместе с царицей на Русь людей ученых хватало. Арифметику и цифирь преподавал швед Якобсон. Семь свободных искусств – немцы Мюллер и Гроссе. Впрочем, до их науки школяров требовалось выучить еще латыни, которую, кроме царевича, мало кто знал. Да что там про древние языки говорить, родную-то грамоту не все разумели! Вот тогда-то царь и предложил Первушке стать учителем. Ну как тут откажешься?

– Эко, брат, ты напачкал… – покачал он головой, глядя на работу, сданную Анненковым.

Тот, насупившись, молчал, видимо, прикидывая, сильно ли его высекут за нерадение. К слову, кадка с рассолом, из которой торчали розги, стояла у всех на виду в сенях, красноречиво намекая, что может случиться с теми, кто не будет проявлять должного усердия в учении. Наказывать, правда, пока еще никого не наказывали, хотя поводов было предостаточно. Видать, наставники ждали, когда винностей накопится столько, чтобы снять три шкуры разом.

– Ступай, – с легкой усмешкой велел Анциферов отроку, после чего собрал работы своих учеников вместе и вышел из класса.

Решив, что на этот раз все обошлось, Никишка резво кинулся на улицу, но едва не налетел на одного из соучеников – Григория Куракина.

– Разуй глаза, выползень орловский! – возмутился княжич.

– Я ненароком… – попытался извиниться мальчик, но юный Гедиминович, что называется, закусил удила.

– По сторонам смотри, холопье отродье!

– Ты, князь, говори, да не заговаривайся! – вспыхнул отрок. – Анненковы николи в холопах не ходили…

– Доселе не ходили, так еще походите. Вам по вашему худородству такое и не зазорно!

Неизвестно, чем бы кончилось дело, поскольку спустить такое оскорбление было никак нельзя, а Гришка был старше и на голову выше Никишки, но тут раздался еще один звонок, и школяры стали возвращаться в класс.

– Ничто, после договорим, – посулил недругу Куракин и поспешил вернуться за парту.

– Чего от тебя Гришка хотел? – тихонько спросил сидевший рядом с Анненковым Ванька Пожарский.

– Кто его знает, чего он прицепился… – буркнул школяр.

– Он завсегда так, – посочувствовал ему младший сын прославленного воеводы, – особенно с худородными. Он ко мне тоже цеплялся, пока по фациему не получил.

– Куда?

– По роже, – охотно пояснил Ванька. – Фацием[9] – это рожа по-латыни!

– Ишь ты, – подивился Никишка. – А ты и латынь ведаешь?

– Худо, – помрачнел мальчишка. – Из нас всех ее только царевич Дмитрий хорошо знает, даром что по-нашему толком не разумеет.

– А как же вы с ним разговариваете?

– По-разному. По первости все больше знаками или по-ляшски.

– А кто это всегда рядом с царевичем за партой сидит?

– В немецком платье?

– Ага.

– Это Петька! Он по-нашему вообще ни в зуб ногой, только ругаться горазд, будто всю жизнь пирогами в Замоскворечье торговал.

– А из каких он?

– Да кто его знает! Сказывали, будто он из холопов тамошних государя нашего.

– Из холопов? Не может быть!

– Я и сам сомневаюсь, – пожал плечами Пожарский. – Уж больно ведет себя смело, да и дерется отчаянно. И в проказах первый, а до сих пор не сечен.

– А часто секут-то?

– А вот сейчас и узнаете! – строго воскликнул неслышно подошедший к ним отец Зосима и, схватив вопящих от боли и испуга мальчишек за уши, потащил их в угол. – Стойте здесь, раз за партами Слова Божьего не разумеете!

– Кажется, наш новичок попался… – тихонько шепнул принцу Петер. – И фюрст[10] Пожарский тоже.

– Помолчи, если не хочешь стать следующим… – одними губами отвечал тот ему.

– Да уж, это не епископ Глюк. В него чернильницей не запустишь.

– Если скажет что-нибудь дерзкое про моего отца – еще как запущу!

Приятель в ответ на это заявление только ухмыльнулся, поскольку давно понял, что среди русских священников встречаются люди разного сорта, но вот откровенных самоубийц точно нет.

Сегодня первый наш с Катариной совместный прием иностранных послов. Несмотря на еще не решенные разногласия, надо продемонстрировать всем, что внутри царской семьи все в порядке. Всем – это прежде всего своим боярам, среди которых тихо тлеет недовольство. Несмотря на все старания и большой опыт в такого рода делах, моя супружница ухитрилась-таки отдавить мозоли нескольким влиятельным особам. Прежде всего тем, что не пожелала резко изменить свои привычки.

Иными словами, Катарина Карловна вместе со своими приближенными продолжает носить европейские платья, вызывая тем самым нездоровое брожение в обществе. И если пожилые боярыни упорно продолжают держаться старины, то у более молодых особ прекрасного пола постепенно складывается на этот счет другое мнение. Как-то сразу немодно стало наносить на лицо толстый слой румян и белил, чернить зубы и делать тому подобный «макияж». Летники и сарафаны стали более приталенными, а вместо сапожек ножки девушек все чаще украшают башмачки с пряжками.

Но самое «страшное» случилось, когда мы с Катариной Карловной показались народу во время парадного выезда. По зимнему времени она покрыла голову меховым капюшоном, под которым была довольно изящная шапочка из красного бархата, с небольшими полями, богато украшенная золотым шитьем. Я по своей мужской простоте не обратил на эту деталь никакого внимания, но вот среди женского населения столицы она произвела настоящий фурор, и теперь все желают носить такую же кику, как у царицы. Мужья и отцы прекрасных дам в панике, мастера шляпных дел завалены заказами, а у ревнителей старины лишний повод излить желчь.

Правда, на сей раз она одета более подобающе. Наглухо закрытое нижнее темно-бордовое платье без какого-либо декольте и открытых рук. Поверх него – чуть более светлое распашное со шнуровкой. И то и другое украшено по минимуму, в том смысле, что золотое шитье не везде, где только можно, а лишь местами, на корсаже и рукавах. Слава богу, в Швеции нет обычая носить огромные гофрированные блины воротников, как при австрийском и испанском дворах, потому плечи Катарины прикрыты тончайшим голландским кружевом. Волосы ее на сей раз под тонкой кисеей, а на голове герцогская корона.

Мое величество выглядит традиционно, то есть в длиннополом русском кафтане и шапке. Они, конечно, тоже украшены золотом и каменьями, но до настоящего парадного платна[11], в котором даже я, несмотря на привычку к доспехам, передвигаюсь с трудом, им далеко. Его я в последний раз надевал на торжественном молебне, посвященном победе над войском королевича Владислава, и с той поры оно вместе с шапкой Мономаха не покидало сокровищницы.

Посол, которого мы с Катариной осчастливили аудиенцией, – турецкий. В смысле османский. Ибо Турция сейчас называется Османской империей или Блистательной Портой. Пока что это одно из мощнейших государств, раскинувшееся на трех сторонах света и обладающее просто огромной армией и флотом. И то и другое, правда, несколько устарели, да и некогда самая передовая держава находится в затяжном кризисе, но все еще представляет собой смертельную опасность.

Собственно османские земли отделены от России другими государствами, так что даже формально соседями мы не являемся, и поводов для вражды у нас нет. Кроме одного. Крымское ханство. Это вассальное от турецкого султана разбойничье государство представляет собой одну сплошную головную боль. Подвластные хану татары, черкесы и ногаи постоянно устраивают набеги на южные рубежи Руси и Речи Посполитой. На последнюю чаще, поскольку та богаче и многолюднее, но и нами, многогрешными, также не брезгуют.

Пресечь это безобразие нет никакой возможности. Во-первых, добраться до ханства не так просто. Разделяющее нас огромное и засушливое Дикое поле очень неудобно для наступления регулярной армией. Там практически нет воды, фуража, продовольствия, а если все это везти с собой, то обоз растянется от Курска до самого Перекопа. Во-вторых, война с Крымом – это война с Османской империей, а этого нам уж совсем не надо. Хотя в этом случае дальность расстояний и трудности логистики будут уже нашим преимуществом. Времена, когда крымские татары угрожали Москве, давно миновали. В последний раз они это пытались сделать еще при Иване Грозном, и кончилось все их грандиозным разгромом при Молодях. С тех пор случаются только мелкие набеги, которые нам приходится терпеть. Пока.

Посол османского султана, как это ни странно, вовсе не турок и даже не мусульманин. Зовут его Томас, или на русский лад Фома, Кантакузен. Он грек, точнее фанариот, то есть житель Фанара. Судя по донесениям людей, побывавших в Стамбуле лет сто назад, самые богатые греческие торговцы стали претендовать на принадлежность к громким фамилиям древней Византии. Одни назвались Комниными, другие Палеологами, а дед Фомы – Михаил, имевший прозвище Шайтан-оглу[12], стал Кантакузеном. Трудно сказать, являлся ли он потомком басилевсов, но совершенно точно известно о его баснословном богатстве. Видимо, за это его и казнили при султане Мехмеде Третьем. Его сына Андроника тоже казнили, правда, позже, а вот внук преуспел на османской службе и теперь часто выполняет различные дипломатические поручения своего повелителя.

Прием прошел на высшем уровне, то есть мы с Катариной сидели, изображая из себя статуи, пока мои дьяки представляли мне посла, зачитывали грамоту, показывали дары юного султана Османа. Надо сказать, что повелитель правоверных не поскупился. Посол привез целый сундук с различными украшениями для меня и супруги, драгоценное оружие и доспехи и многое другое. Особенно мне понравился шлем с золоченой арабской надписью по кругу. На Руси такие называют иерихонками, а в Европе – восточными бургиньотами.

– Что значит эта надпись? – вполголоса спросила Катарина, заметив мой интерес.

Я в ответ только пожал плечами и собрался переадресовать вопрос Кантакузену, но посол меня опередил:

– Обрадуй правоверных обещанием помощи Аллаха и скорой победы, – перевел грек на немецкий, льстиво улыбаясь.

– Это из Корана? – проявила осведомленность царица.

– Да, моя госпожа.

– Я смотрю, ты понимаешь нашу речь?

– Не слишком хорошо, но понимаю.

– Прекрасно. Передайте нашу благодарность его султанскому величеству за столь щедрые дары. Мы довольны ими.

– И Кесем-султан не забудь поблагодарить, – криво усмехнувшись, добавил я по-русски.

Услышав меня, Фома приложил руку к сердцу и принялся отвешивать самые почтительные поклоны, какие только смог изобразить.

– Что ты сказал послу? – спросила Катарина, когда мы остались одни.

– Попросил поблагодарить мачеху султана.

– Мачеху?

– Да. Его мать умерла, когда Осман был еще младенцем, и его воспитала мачеха. Наверное, поэтому он еще не казнил своих братьев, как этого требуют их обычаи.

– Какой ужас. А что нам вообще известно о тамошних делах? Признаюсь, в Северной Европе о турках вообще мало что знают.

– Мы, в общем, тоже. В прошлом году я посылал посольство в Константинополь, да как на грех, пока они добирались, сначала умер Ахмед Первый, затем через три месяца свергли безумного Мустафу. Визири менялись как перчатки, янычары постоянно бунтовали. В общем, мои посланцы вернулись ни с чем, растратив все, что взяли с собой. Слава богу, хоть живые.

– И много растратили?

– Одной пушнины на двадцать тысяч талеров.

– Однако!

– Что поделаешь, Восток! Тому дай, этого умасли, того одари.

– Странно, что этот грек ни слова не сказал о цели посольства.

– Так это же только первый прием. О делах на нем говорить не принято. А что касается цели, то с этим как раз все просто. В прошлом году поляки разгромили трансильванского князя Габора Бетлена, а он вассал султана. Будет война, и османы ищут союзников.

– И что ты намерен делать?

– Ничего. Пусть воюют. Поляки нам враги, но и турки не друзья, так что чем больше они будут убивать друг друга, тем лучше. К тому же на соединение с султанской армией уйдут крымчаки. Хоть и ненадолго, но на наших рубежах будет спокойнее.

– Я уж испугалась, что ты опять отправишься в очередной поход!

– Не сейчас.

– Послушай, мне показалось или твои бояре действительно смотрели на меня осуждающе?

– Есть немного. На официальных приемах не принято общаться с иноземными посланниками напрямую. Только через дьяков и толмачей. Так что когда вы заговорили, да еще и на чужом для них языке, это показалось им почти святотатством. Ничего, привыкнут.

– А ты так никогда не делал?

– Я – другое дело. В моем исполнении они уже всякого насмотрелись, а ты все же королевская дочка.

– О, кажется, я не оправдала их ожиданий? – улыбнулась Катарина.

– Всем не угодишь. Меня другое интересует: отчего на приеме не было Филарета? Я у дьяков спрашивал, а они плетут какую-то околесицу. То ли занемог, то ли еще что…

– Я знаю, – помрачнела супруга. – В свой последний визит он говорил, что мне с детьми нужно как можно скорее принимать православие. А когда я напомнила, что прежде он не был столь непреклонен, явно разозлился.

– Силу почуял, – хмыкнул я. – Ничего, я с ним еще потолкую. Но вообще-то он прав. Нужно что-то решать, и быстро.

– Я думала, мы договорились. Карл Густав, раз уж это необходимо, станет православным, а мы с принцессой Евгенией сохраним лютеранство.

– Это твое окончательное решение?

– Да. Мне нужно побеспокоиться о судьбе нашей дочери. Она принцесса, и я совершенно не желаю, чтобы она сидела взаперти в тереме, оплакивая свою судьбу! Сегодня Филарет настаивает на смене веры, завтра он заявит, что царевне не следует учиться танцам, послезавтра вообще потребует, чтобы ее держали взаперти, как русских боярышень, и выдали замуж только за православного. А где мы возьмем ей православного принца?!

– Ну хорошо, убедила. Кстати, я знаю, что делать. Тебе нужно устроить праздник.

– Бал?

– Боюсь, бал пока рановато. Пока давай ограничимся приемом. Я приглашу бояр, а ты – их жен и дочерей. Развлечений сейчас не так много, так что им понравится.

– Прекрасная идея! Но как это поможет нам в деле с митрополитом?

– Доверься мне. Только у меня будет одна просьба.

– Какая?

– Когда в следующий раз у тебя случится что-либо неприятное с представителем церкви, или боярином, или еще кем-то, ты немедленно оповестишь об этом меня!

– Хорошо. Но я не думала…

– Като! Просто сделай, как я говорю.

– Как прикажете, ваше величество, – кивнула в ответ царица и отправилась к себе.

Поздно вечером, когда большинство думцев уже разъехались по своим теремам и усадьбам, вокруг меня собрался ближний круг. Для нас это давно стало своеобразной традицией. Многие догадываются про его существование, и любой боярин или дьяк, не задумываясь, заложит душу нечистому, чтобы оказаться среди избранных, но попасть сюда непросто. Большинство ближников начинали со мной, еще когда я был простым беглым принцем, служившим шведскому королю. Единственное исключение – боярин Иван Никитич Романов. Когда-то он был сторонником младшего брата моей жены королевича Карла Филиппа и после его смерти достался мне по наследству. Представитель старой московской аристократии, он мало с кем из них дружит, включая родного брата Федора, в смысле, Филарета. Если я упаду – его сожрут, и он это понимает как никто другой. И что еще немаловажно, он без возражений принял нашу манеру общения на равных. Хотя видно, что иной раз ему это дается нелегко.

– Все ли ладно в столице? – спрашиваю я у Романова, который помимо всего прочего руководит еще и Земским приказом. Причем именно руководит, а не служит судьей, как большинство его коллег.

– Покуда все спокойно, – осторожно отвечает боярин. – Правда…

– Что «правда»?

– Кое-где волнуется народишко. Не нравится людям, что государыня веру православную принимать не хочет…

– Просто волнуются или ропщут?

– И такое есть, – не стал скрывать Романов.

– Имать, и на съезжую! – хмурится Вельяминов. – Другие, я чаю, поостерегутся.

– Эко у тебя все просто, – хмыкает в ответ Иван Никитич. – На дыбу человека подвесить – дело нехитрое. Только надо, чтобы от этого толк был. А ежели без толку всех подряд хватать, то только злобиться начнут. Так и до бунта недалеко.

Из уст главы Земского приказа, каждый день присутствующего по долгу службы на допросах с пристрастием, подобное мягкосердечие кажется невероятным. На самом деле Романов может, не моргнув глазом, отправить любого в застенок и там познакомить с богатейшим арсеналом заплечных дел мастеров. Но еще он прекрасно понимает, как опасно перегибать палку.

– Этого следовало ожидать, – прерываю я неначавшийся спор. – Крестим Дмитрия – страсти поутихнут.

– Если патриарх не подгадит, – ухмыляется в бороду Пушкарев.

– Ты о чем?

– В таком деле, как народишко волновать, разве без него обойдется? – вопросом на вопрос отвечает стрелецкий голова.

– Пусть попробует, – мрачнеет Романов.

– Ты лучше, Анисим Саввич, скажи, что в стрелецких слободах думают?

– По-всякому, государь. Тех, кто с тобой под Кальмаром бились да острожек у Чертопольских ворот от поляков обороняли, пустыми посулами с пути истинного не собьешь. Хотя, конечно, лучше было бы, коли Катарина Карловна веру нашу приняла.

– Сколько их осталось… – грустно качаю головой.

– Это верно, зато, почитай, все они теперь начальные люди. И всем известно, что они выбились оттого, что тебе верно служили. А потому, что бы ни случилось, стрельцы за тебя будут!

– Опять же, случись бунт или еще какая напасть, их же лавки да мастерские первыми и разграбят, – веско добавляет Романов.

– И это верно, – не отпирается Пушкарев, у которого несколько лавок по всей Москве и не только в ней.

– А ты что скажешь, Корнилий? – оборачиваюсь я к своему телохранителю.

Михальский, как обычно, держится в сторонке с безучастным видом, однако безразличие это напускное. Он все и всегда видит, знает и всегда оказывается в самой гуще событий.

– Я уверен, что патриарх что-то замышляет, но пока не могу сказать, что именно, – отвечает литвин.

– Почему так думаешь?

– За последнюю неделю он встречался со всеми сколько-нибудь знатными людьми в Москве. К кому-то ездил, но большинство сами навестили его подворье. По городу постоянно снуют его посыльные.

– Я понял. Продолжай в том же духе. Если случится что-то важное, дай мне знать.

– Об этом, ваше величество, могли бы мне не напоминать, – скупо улыбается телохранитель.

– А может, оно и к лучшему? – неожиданно спрашивает Вельяминов.

– Ты про что?

– Да как сказать, – задумывается окольничий. – Помнишь, когда в прошлый раз бунтовали, так всех воров разом и похватали! Телятевского, чтоб ему ни дна ни покрышки, сколь годов искали без толку? А тут сам объявился…

Едва договорив, Никита спохватывается, что в тот раз, помимо прочих, погибли мой воспитатель и Лизхен, и сконфуженно замолкает. Но слово не воробей и уже вылетело, так что все ждут моей реакции на его слова.

– Может, и так, – делаю я непроницаемое лицо.

Мне и на самом деле не слишком приятны эти воспоминания. Особенно гибель старого Фрица. Это была настоящая потеря. Да и Лизку тоже жаль, хотя она и сама виновата. Кой черт дернул ее покинуть хорошо охраняемый Кукуй и мотаться в карете по Москве? Но то, что сказал Вельяминов, тоже имеет смысл. Дать врагам проявить себя, а затем растоптать без всякой жалости… хотя нет, лучше до такого не доводить. Пока я размышляю над всем этим, окольничий несколько раз то бледнеет, то краснеет, но как загладить неловкость, не знает, и Пушкарев приходит старому приятелю на помощь.

– Государь, что с турецким послом удумал? – как бы невзначай спрашивает он.

– А сам как считаешь?

– Да как тебе сказать, надежа… Агаряне хоть и враги христианскому миру, однако для нас и ляхи ничуть не милее черта! Надо бы помочь султану. В том смысле, пока он и хан крымский будут с поляками ратиться, можно будет Литву пощипать.

– А «Вечный мир» как же?

– Не он первый, не он последний. К тому же они не раз уже потревожили наши границы нападениями своими. Так что поводов для драки у нас как скоморохов на ярмарке.

– Так это же казаки нападали?

– А нам-то что с того? Польского круля подданные, вот пусть и отвечает! И вообще, ты когда Саарему на шпагу брал, тебя не больно-то заботило, что Кристиан Датский о делах Юленшерны ни сном ни духом…

– Погоди, Анисим, – возразил стрелецкому голове Рюмин, – Дания от нас за морем, и королю ихнему до Руси не дотянуться. А по Мекленбургу ударить ему соседи не дадут. Ляхи же народ пакостный и не в пример ближе. А что черкасы[13] озоруют, так а воеводы наши на что? Слышно же, что не раз сии воры биты были за свои разбои.

– Погодите-ка, господа хорошие, – прерываю я их спор, – скажите лучше, как думаете: если султан пойдет с ляхами воевать, крымского хана с собой возьмет?

– Известное дело, – изумился дьяк. – Конечно, возьмет, как не взять!

– Стало быть, у нас на рубежах поспокойнее станет?

– Ненадолго, но станет.

Пока собравшиеся с удивлением ждут от меня продолжения, я расстилаю на столе карту и внимательно рассматриваю так называемое Дикое поле – никем не занятое пространство между Россией и владениями крымцев.

– Али удумал что, государь? – первым не выдерживает Пушкарев.

– Пока они там бодаться будут друг с другом, надо оборонительную черту передвинуть.

– Ишь ты, – озадаченно хмыкает Романов. – Дело это, конечно, богоугодное, да только уж больно дорогое!

– Зато смотри, сколько земли прирежем, и какой земли, не то что московские суглинки!

– Это да, – мечтательно замирает боярин. – Где людей только брать на эдакое дело?

– Ну, мало ли, – пожимаю я плечами. – Ты мне расскажешь, кому из дворян в одном месте из-за веры моей жены свербит. Анисим то же самое – про стрельцов. Так, глядишь, и наберем людей. А там житье веселое, глупостями заниматься им некогда будет.

– Умно придумано, – ухмыляется Пушкарев. – И дело сделаем, и горлопанов уймем.

– А ты что скажешь, генерал? – поворачиваюсь я к отмалчивающемуся сегодня фон Гершову.

– Надо будет много солдат, мой кайзер, – рассудительно отвечает Лелик. – Много пушек, оружия, материалов для постройки укреплений, много людей. Всего много. И много крестьян, которые будут обрабатывать землю и кормить ваших ратников. Где вы их возьмете?

– Делов-то, – пренебрежительно отмахивается Вельяминов. – Мало ли гулящих? Кликнем – сами отовсюду сбегутся!

– Это верно, люди найдутся, – с легкой усмешкой отвечаю я. – Тебе, кстати, братец давно не писал, что там в империи делается?

Крытые возки один за другим заезжали в Кремль и по очереди останавливались перед Золотыми сенями. Расторопные холопы тут же откидывали полог и помогали хозяевам выбираться на свет божий. Лучшие люди государства со своими домочадцами, отдуваясь, поднимались по лестнице, где их встречал Никита Вельяминов и приглашал пройти внутрь. Ему сегодня выпала честь быть распорядителем, и он, как всегда, ревностно приступил к своим обязанностям.

Изумленно прислушиваясь к звукам музыки, бояре в долгополых шубах и горлатных[14] шапках проходили в палату, недоверчиво косясь по сторонам. Жены и дочери испуганно жались рядом с ними. Последние, впрочем, то и дело бросали любопытные взгляды на убранство, а также пригожих стольников, подносивших гостям на серебряных подносах горячий сбитень.

– Государь-то когда придет? – поинтересовался у Никиты князь Долгоруков.

– Скоро, князь Владимир Тимофеевич, – отвечал ему окольничий, бросив мимолетный взгляд на идущую следом княжну Марью.

Та, заметив его внимание, густо покраснела и отвернулась, чтобы батюшка не заметил ее смущения.

– И что, в неметчине часто такие приемы устраивают?

– Если при дворе, то, почитай, что каждый день. А люди попроще – кто раз в неделю, а кто и не каждый месяц.

– А ты бывал там на таких?

– Конечно, бывал. И у короля свейского, и у набольшего боярина тамошнего Акселя Оксеншерны доводилось.

– Ну-ну.

Скоро палата наполнилась гостями. Одни расселись на лавках, стоящих вдоль стен, другие, сбившись в кучки, принялись что-то обсуждать между собой. Третьи голодными глазами косились на столы, уставленные всяческой закуской.

– Государь! – громко объявил Вельяминов и трижды стукнул посохом по полу.

Нанятые в Кукуе музыканты заиграли что-то торжественное, и в палату быстрым шагом вошел я. Большинство присутствующих тут же, где стояли, повалились в ноги.

– Здорово, бояре, – поприветствовал их я, глядя сверху на спины. – Ну, вставайте уже. Хватить бородами пол протирать. Слушайте указ: на приемах и прочих собраниях государю и государыне земно отнюдь не кланяться, а вести себя вольно и отменно веселиться! Все вняли? Тогда поднимайтесь!

– Как же это, царь-батюшка? – практически стонет кто-то из бородачей.

– Это кто тут веселиться не хочет?! – давлю на корню дискуссию.

Таковых не оказалось, и я направляюсь прямиком к накрытым столам. Рядом со мной тут же возникают два стольника и кравчий с кувшином рейнского вина. Золотисто-янтарная жидкость, булькая, наливается в кубки, вызывая у бояр и окольничих все больше недоумения.

– Сие, гости дорогие, – громко объявляет собравшимся Вельяминов, – есть «шведский стол»! Угощайтесь невозбранно, кто чем хочет, за здоровье великого государя и его супружницы – царицы Катарины!

– Это как? – изумляется Долгоруков.

– Да так, – сбивается с торжественного тона Никита, – до чего дотянулся, то и сожрал!

– Ну прямо как в Европе, – ухмыляется Владимир Тимофеевич, но, не переча, идет к столу и, получив кубок, выбирает себе кусок буженины.

Его пример оказывается заразительным, и скоро все «лучшие люди» моего царства, провозгласив мне здравицу, выпивают и закусывают. Под рейнское нововведения воспринимаются не в пример лучше, и бояре потихоньку успокаиваются. Однако главный сюрприз еще впереди. Распорядитель снова стучит посохом в пол, после чего объявляет:

– Государыня Катарина Карловна!

Все присутствующие оборачиваются и склоняются в низком поклоне, а когда выпрямляются, по рядам начинает скользить шепоток. И есть от чего: если к виду моей супруги и ее немецких и шведских придворных дам все привыкли, то теперь в их ряду стоят и русские боярышни, одетые в такие же иноземные платья. И прежде всего, конечно, Алена. В небесно-голубом платье с пышными рукавами. Большой вырез – еще не декольте, но достаточно открывающий шею и плечи, окаймлен стоячим воротником из тонких кружев.

Я на секунду застываю с открытым ртом, но тут же преодолеваю удивление и иду к жене. Взявшись с Катариной за руки, мы обходим гостей, говорим какие-то приветливые слова, милостиво киваем, отвечая на поклоны, – в общем, ведем себя как радушные хозяева, и только мне ужасно хочется обернуться, чтобы увидеть Алену. Просто шея затекла от постоянных усилий сдерживаться.

Впрочем, есть еще один человек, для которого внешний вид девушки оказался сюрпризом, – ее брат Никита. Лицо у окольничего окаменело, глаза мечут молнии, а ноздри раздуваются от еле сдерживаемой ярости. На какое-то время он даже забывает о своих обязанностях, но затем приходит в себя и продолжает как ни в чем не бывало вести вечер. Только время от времени бросает на сестру многообещающие взгляды. Похоже, тут моя супруга перестаралась. Интересно, а чего она хотела этим добиться?

Следующим номером нашей программы идут танцы. В смысле европейские. В последний раз в Кремле так танцевали на свадьбе Лжедмитрия и Марины Мнишек. Правда, есть разница. Несмотря на то что москвичи добровольно впустили войска Самозванца, польские шляхтичи вели себя в русской столице как завоеватели, а потому быстро заслужили искреннюю ненависть местных жителей. Поэтому тот бал воспринимался как очередное издевательство зарвавшихся врагов.

Сейчас же все проще, несколько молодых офицеров из числа моих мекленбуржцев и немецких и шведских девушек, принадлежащих к свите Катарины, исполнили сначала сарабанду, затем павану, а закончили все веселой гальярдой[15]. В общем, и сами развеялись и публику развлекли, и, если подумать, никаких традиций особо не нарушили. Ну мало ли эти стены скоморохов видели?

Тут нужно пояснить один момент. Я и сам прежде, грешным делом, думал, что до Петра Алексеевича, которого в этом варианте истории уже, скорее всего, не случится, на Руси при дворе не танцевали. На самом деле все немного не так. Точнее, совсем не так. Тут все зависит от обстоятельств. На пирах, где царь-батюшка, сиречь я, что-либо празднует со своими приближенными, иными словами, в чисто мужской компании, танцы действительно редкость. Потому как члены Боярской думы – люди, как правило, в возрасте, в теле, и вообще им «невместно». Да и куда им плясать, с такими-то бородищами? Но вот более молодым и неженатым дворянам выйти в круг и показать себя совсем не зазорно. Более того, это своего рода молодечество.

Совсем другое дело, скажем, на свадьбе. Тут, приняв на грудь изрядную дозу горячительного, любой седой как лунь боярин, с бородой по пояс, может такое выдать, что пол ходуном ходит, особенно если рядом кружится с платочком в руке его дородная боярыня. Ей-богу, не вру – сам видел!

Пока немцы развлекали танцами гостей, Вельяминов с отсутствующим видом пытался подобраться поближе к сестре, которую, как на грех, подозвала к себе Катарина Карловна. Прервать беседу государыни было немыслимо, но вечно продолжаться она не будет, а что может учудить мой окольничий, проверять не хотелось.

– Мадам, я ненадолго покину вас, – со всей возможной учтивостью сказал я жене, и, бросив мимолетный взгляд на Алену, поднялся с кресла.

– Конечно, мой господин, – наклонила голову шведская принцесса и продолжила свой разговор.

– Никита, ступай за мной! – велел я ближнику.

– Чего? – посмотрел он на меня невидящими глазами.

– Что слышал! За мной, говорю.

– Слушаю, государь.

– То-то!

Слушая, как тот, тяжело ступая, косолапит за мной, иду прямиком к князю Долгорукому и его семейству. Владимир Тимофеевич был женат трижды, но сыновей ему бог не дал. И теперь рядом с ним помимо нынешней супруги стоят три старшие дочери: Мария, Марфа и Елена. Вроде бы есть еще и самая младшая – Фотиния, но ее по малолетству с собой не взяли. Мария – единственная от его первого брака, держится чуть наособицу и первая замечает нас. Ее сестрам не до того, они во все глаза таращатся на танцующие пары, и по их мечтательным глазам видно, что девушки не прочь присоединиться. Мать их княгиня Марфа Васильевна тоже смотрит в ту сторону, но, судя по поджатым губам, не слишком одобряет. А вот по лицу отца семейства понять ничего нельзя. Стоит себе, иной раз усмехнется, но помалкивает. Он один из самых доверенных людей Филарета и даже выдвигал его кандидатуру на царский престол сразу после свержения Василия Шуйского, а когда Семибоярщина приняла решение выбрать царем королевича Владислава, решительно выступил против, за что был выслан из Москвы. Долго сидел тихо, не примыкая ни к какой партии, но едва услышал о возвращении «тушинского патриарха», принялся собирать в кучу бывших сторонников Романовых, ряды которых изрядно поредели за время отсутствия их главы.

– Как вам прием? – интересуюсь я у гостей, не забывая приветливо улыбаться.

– Спасибо, государь, – с достоинством отвечает Долгоруков, – потешили нас твои придворные. Бабам моим разговоров на месяц хватит.

– Царицу поблагодари, это она тебя с дочерями увидеть пожелала.

– Дай бог доброго здоровья… государыне. – Легкая запинка выдает его отношение.

– Я вот что тебе сказать хотел, князь, – перевожу сразу к делу. – Посмотри на моего Никиту. Вот вроде бы всем взял, разумен, собой не дурен, силой не обижен, в бою завсегда из первых…

– Наслышан об сем.

– Одно нехорошо.

– Это что же, – слабо улыбается Владимир Тимофеевич, – неужто недужен?

– Тьфу-тьфу, – сплевываю я через левое плечо. – Здоров как бык! А беда в том, что нет у него хозяйки.

Никита от неожиданности закашливается, княжна Марья заливается краской, а ее младшие сестры скрещивают взоры на моем окольничем. Долгоруков испытующе смотрит на потенциального зятя и с сомнением качает головой:

– Так за чем же дело стало? Мало в Москве девиц красных?

– Краше твоих дочерей не нашли покуда, – развожу я руками.

На лицо князя набегает тень. Его старшей и любимой дочери уже двадцать один год. По нынешним понятиям она девка-перестарка! А что поделаешь, за время Смуты много молодых людей хороших родов сгинуло, так что образовался некоторый переизбыток невест. И если дочку не сбыть срочно с рук, придется Марьюшке в монастырь отправляться. И Вельяминов, как ни крути, не самая плохая партия. Сам парень хоть куда и роду честного да старого. Всем хорош, кроме одного. Он – мой сторонник.

– Это да, – качает головой Владимир Тимофеевич и с сомнением оглядывается на дочерей, – курносые да рябые маленько, кривоватые опять же, но в остальном ничего – девки справные! Вам которую?

– Какую пожалуете! – снова развожу я руками. – Мы люди не гордые!

Никита за моей спиной, кажется, вот-вот упадет в обморок. Он давно положил глаз на княжну Марью и даже пытался ухаживать, в смысле ошивался возле долгоруковской усадьбы, стараясь привлечь внимание своей зазнобы. Причем старался делать это втайне, наивный. Корнилий давно его выследил и мне все доложил. Я, кстати, не раз уже собирался сосватать невесту своему ближнику, но все как-то руки не доходили. К тому же тот всякий раз, как заходила об этом речь, делал вид, что не понимает, о чем я, и вообще не до глупостей ему! Ну да ничего, будет знать, как от царя шифроваться…

Потенциальная невеста тоже стоит ни жива ни мертва, но на ногах покуда держится. Женщины, они вообще крепче мужиков. Зря их слабым полом величают.

– Машенька, – ласково обращаюсь я к ней, – посмотри на моего братца названого. Нравится ли он тебе?

– Нравится, – тонким голоском отвечает она мне и еще больше заливается краской, хотя, казалось бы, больше уже некуда.

– Ну так что, Владимир Тимофеевич, – поворачиваюсь я к Долгорукову, – сладимся или как?

– Свадьба – дело хорошее, – усмехается тот. – Отчего же не сладиться.

– Вот и славно! Да, вот еще что. Супружница моя богоданная Катарина свет Карловна никогда еще на русской свадьбе не была. Очень любопытствует. Что скажешь, если мы с ней у молодых посажеными родителями будем?

– Честь-то какая!.. – падает на колени совершенно ошарашенная княгиня Марфа, привлекая к нашему междусобойчику всеобщее внимание.

– На все твоя царская воля, государь, – быстро соглашается князь, с досадой глядя на жену.

– Тогда затягивать не будем. Сам, поди, знаешь, как оно на царской службе. Ни на что времени не хватает.

– Где мне, – скорбно пожимает плечами боярин. – Уж позабыть обо всем успел.

– Вот станешь судьей в приказе, вспомнишь, – с шутливой угрозой отвечаю я ему. – Еще взвоешь!

После такого посула не выдерживает уже и сам Долгоруков и, повалившись на колени, хватает меня за руку, стараясь ее поцеловать. Я в ответ велю ему подняться и, похлопав по плечу, отхожу.

– Что у вас случилось? – интересуется Катарина, когда я возвращаюсь к ней и мы ненадолго остаемся одни.

– Да так, – неопределенно пожимаю я плечами. – Сосватал невесту для одного из своих людей.

– У фюрста Долгорукова?

– Да, у него три дочери на выданье, и все красавицы.

– А отчего он упал на колени?

– Испугался, что вы, моя дорогая, пожелаете и его дочерей одеть в европейское платье.

– Неужели эта перспектива столь ужасна?

– Для кого как. Кстати, чего вы хотели этим добиться?

– Ну надо же с чего-то начинать… К тому же мне показалось, ваше величество, что вам будет приятно увидеть Алену в таком наряде. Как мне кажется, ей очень идет.

Я в некотором недоумении смотрю в глаза Катарины, пытаясь уяснить для себя, что именно она только что сказала. И понимаю, что в них плещется боль, застарелая обида и еще что-то, чему я пока не могу найти названия.

– Сударыня, мне почудилось или вы меня искушаете?

– Я всего лишь, как верная жена, стараюсь быть вам другом…

– Тогда вам не следует путать меня с Генрихом Четвертым. Москва – не Париж.

– Прекратите. Я прекрасно осведомлена о ваших визитах в дом Вельяминовых. Видит бог, я даже не осуждаю вас. Верность – не самая главная добродетель для мужчины, особенно в разлуке. Все, что я хочу, – чтобы были обеспечены права моих детей, а с остальным я смогу смириться. Это был прекрасный вечер, Иоганн, но он, слава Создателю, подошел к концу. Я устала.

– Не смею задерживать вас, сударыня.

Прием кончился, гости разъехались, а я, скинув кафтан, сижу на одном из двух кресел, послуживших сегодня нам с Катариной тронами.

– Что столпились? – обращаю наконец внимание на стоящих в почтительном отдалении ближников. – Тащите скамьи да садитесь. Потолковать надобно.

– О Никитином сватовстве? – немного дурашливо спрашивает Анисим. Вельяминов, находясь в полном смятении чувств, вызвался проводить будущего тестя до дому, так что Пушкарев может безнаказанно поязвить в адрес старого приятеля.

– И о нем тоже, – отрезаю я.

– Думаешь, князя Долгорукова от братца моего отколоть? – не скрывая скептического выражения на лице, спрашивает Иван Никитич Романов. – Не получится. Предан ему аки пес!

– Пусть его, – отмахиваюсь я. – Главное, Филарет узнает, что Катарину всюду царицей кличут и без его благословения, и если он не поторопится, то может и опоздать.

– Федьку этим не проймешь, – качает головой боярин.

– Посмотрим.

Славна златоглавая Москва своими колоколами. Сказывают, нигде во всем свете нет больше таких сладкоголосых и звонких, как на святой Руси. На колокольне каждого, даже самого захудалого храма есть хотя бы один, а к большим соборам пристроены целые звонницы, и в праздничные дни благовест звучит на всю округу. Но сегодня над столицей тревожно бьет набат. И взбудораженные люди с испугом выглядывают из домов, пытаясь понять, какая еще напасть свалилась на головы православным.

Отчего происходят бунты? Нет, отчего – понятно. От голода, бедствий, злоупотреблений власть имущих, несправедливости и прочих бед. Но что становится последней каплей, от которой тихая еще вчера речка выходит из берегов? Кто высекает искру, от которой разгорается пожар? Иногда это случается от совершеннейшего пустяка.

Стоял на паперти перед храмом местный дурачок – Фролка. Безобидный, в сущности, парень с некрасивым лицом, заросшим редкой бороденкой. Сердобольные люди подавали ему кто что может, тем он и жил. Некоторые считали его юродивым, но вериг он не носил, покаяться грешников не призывал и вообще был тихим. Подаст ему добрый человек кусок хлеба да попросит помолиться за него, многогрешного, а тот и рад. И вот поди же ты…

– На-ка вот тебе, Фролушка, – подала дурачку медную монетку дородная купчиха.

– Благодарствую, – тихо отвечал тот, принимая милостыню.

– Не зябко тебе, бедненький? – обратила она внимание, что юродивый стоит босиком на снегу.

– Мне Богородица замерзнуть не дает!

– Святость какая, – умилилась баба. – Помолись за меня, Божий человек!

– А сама что же не молишься?

– Молюсь, как же не молиться! Хотела вот поклониться чудотворной иконе в Новодевичьей обители, да не дошла.

– Отчего так?

– Поезд царицы ехал да всю дорогу перегородил. Уж я и так, и сяк, а немцы, что ее охраняли, не пустили меня.

– А царица, что же, не молится?

– Да как же ей молиться, милый?! Она же веры не нашей!

– Иноземная царица тебя молиться не пропустила?

– Выходит, так, – задумалась купчиха.

Этот разговор уже давно привлек внимание окружающих, а потому упоминание об иноверке, не пустившей православную в храм, вызвало всеобщий интерес.

– Что же это делается, православные? – вскричал в сердцах какой-то лохматый мужик в драном тулупчике. – Совсем немцы над нами власть взяли! Уж и помолиться не дают… скоро совсем нас в латинство обратят.

– Ты что мелешь, дурак? – попытался усовестить его румяный купец в нарядной шубе. – Государыня наша вовсе не римской веры, а лютеранка!

– Один хрен! – не унимался лохматый, из-за чего все тот же купец недолго думая дал ему в ухо.

– А-а-а!!! – заорал пострадавший. – Немцы православных убивают, хотят всех в католиков обратить!

– Где католики? – заволновалась и качнулась толпа. – Бей их!

С разных сторон стали раздаваться крики, ругань, гвалт. Кто-то стал призывать к погрому, другие попытались их образумить, третьи поспешили вернуться домой, пока не случилось чего ужасного.

– Идемте к государю! – призывали одни.

– Нет, – отвечали им другие, – бросимся в ноги к патриарху, пусть он защитит нас!

Наконец взбудораженные люди двинулись в сторону Кремля, а на паперти перед церковью остался один Фролка. Ему было любопытно, куда же направились все остальные, но уходить со своего места он не пожелал и продолжал стоять на снегу, время от времени переступая с ноги на ногу.

А Катарина действительно в это время каталась по Москве в своей карете, поставленной на полозья. Просто я решил немного развлечь ее и детей и показать им столицу. Судя по всему, размеры города произвели впечатление на шведскую принцессу, впрочем, как и его неустроенность. Все же большинство домов были деревянными, а улицы – кривыми и узкими. Слава богу, накануне выпал снег, отчего все вокруг казалось чистым и праздничным. Разумеется, со всех сторон царский выезд окружала свита и охрана, так что наша поездка причинила немало неудобств местным жителям. Но тут уж ничего не поделаешь, нельзя иначе. Век не тот. Хотя я сам частенько мотаюсь по Москве и ее окрестностям верхом всего с несколькими ближниками, переодевшись в рейтарский камзол. Но это, согласитесь, не тот случай.

Через некоторое время, когда мои домашние получают достаточно впечатлений, царский поезд заезжает в Стрелецкую слободу и останавливается перед большим теремом, богато изукрашенным затейливой резьбой. Не ожидавшие ничего подобного холопы испуганно распахивают ворота, и перед нами открывается вид на двор, сплошняком вымощенный деревянными плахами.

– Куда вы меня привезли? – недоуменно спросила Катарина. – Чей это дом?

– Никиты Вельяминова. Я давно хотел зайти к нему в гости, и теперь как раз подходящий случай.

– Вы хотите, чтобы я с детьми пошла вместе с вами?

– Более того, я на этом настаиваю!

На лице жены отражается сложная гамма чувств, но шведская принцесса умеет держать удар. Подав мне руку, она с непроницаемым лицом заходит во двор. Принцессу Евгению несет на руках нянька, а Карл Густав с Петером идут сами, с интересом осматривая окрестности. Навстречу нам медведем вываливается Никита и, бегом спустившись по лестнице, кланяется нам большим обычаем[16].

– Проходите, гости дорогие! – басит он.

Я в ответ милостиво наклоняю голову, после чего мы дружною толпой поднимаемся в терем. Там нас встречает Алена, рядом с которой стоит служанка, держащая в руках поднос с серебряными стопками. На сей раз боярышня одета в соответствии с русскими обычаями в летник и душегрею, а голову ее покрывает кокошник.

– Выкушайте с мороза, ваши величества! – звонким голосом предлагает она и поясно кланяется нам с Катариной.

– Это мы с удовольствием! – отзываюсь я и, взяв одну чарку себе, протягиваю вторую супруге.

Вообще, по обычаю, гостям надо подавать «зелена вина», то есть злющего самогона двойной или тройной выгонки. Однако Вельяминовым хорошо известны вкусы их будущей царицы, так что потчуют нас «романеей» – самым настоящим бургундским вином.

– Благодарю, – кивает в ответ на очередной поклон супруга и, отведав угощения, отдает прислуге стопку. Затем, обернувшись назад, велит сопровождающим: – Разденьте же наконец детей.

В горнице и впрямь жарко натоплено, так что указание дано очень вовремя. Некоторое время царит суета, слуги и холопы принимают одежду, затем, пока мы рассаживаемся по лавкам, быстро накрывают на стол разными вкусностями. На последние сразу же обращают внимание проголодавшиеся за время прогулки дети.

– Я хочу кушать! – заявляет принцесса Евгения и вопросительно смотрит на мать.

Карл Густав с Петером, строя из себя воспитанных и благонравных мальчиков, помалкивают, но явно тоже не прочь чего-нибудь отведать.

– Господи, конечно! – срывается с места Алена и начинает хлопотать возле малышки.

– А вы что молчите? – подмигиваю я сорванцам.

– Сказать по правде, ваше величество, – начинает правильно меня понявший Петька, – завтрак был довольно давно, а к обеду мы вряд ли успеем вернуться…

– Тогда чего ждете? – ухмыляюсь я и показываю друзьям на стол.

Буквально через минуту вся троица оказывается за столом, уплетая за обе щеки пироги и запивая их сбитнем и киселем, а сестра хозяина дома потчует их, подкладывая лучшие куски.

– Из госпожи Вельяминовой может получиться хорошая жена, – с непроницаемым видом говорит мне по-шведски Катарина. – Если уж вы так озабочены устройством семейной жизни своих подданных, так, может, и ей найдете супруга?

– Непременно воспользуюсь вашим советом, моя дорогая, – усмехаюсь я в ответ, стараясь придать при этом своей физиономии как можно более двусмысленное выражение.

Уловившая мою иронию герцогиня обиженно замолкает, но тут на сцене появляются новые действующие лица. Одетая в красивый сарафан девушка, в которой все тут же узнают Машу Пушкареву, заводит в горницу маленькую девочку – почти ровесницу принцессы Евгении.

– Фройляйн Мария, – удивляется Катарина. – Что вы здесь делаете и кто это прелестное дитя?

– Рада приветствовать ваше величество, – делает книксен хитро улыбающаяся оторва. – Я привела к вам Марту.

– Кого?

– Это я – Марта, – охотно поясняет девочка и доверчиво смотрит на даму в богатом платье.

– Вот как? – только и может ответить та, начиная, кажется, что-то понимать.

– Иди ко мне, малышка, – зову я, и дочка с визгом бросается мне на руки, после чего, подхватив ее, оборачиваюсь к жене: – Вы хотели знать, сударыня, отчего я посещаю Вельяминовых? Извольте. Вот вам причина. Эту девочку зовут Марта Лямке, и этот дом – единственное место, где я могу ее видеть. Насколько я понял, вы хорошо осведомлены о моей жизни в разлуке с вами, и нет надобности пояснять, кем она мне приходится и какова судьба ее родителей.

– Вы в очередной раз сумели меня удивить, ваше величество, – задумчиво кусает губу Катарина.

– Такой уж я человек.

– Ты будешь со мной играть? – шепнула мне на ухо Марта.

– Конечно.

– А эта девочка?

– Я думаю – да.

– А как ее зовут?

– Евгения. А мальчиков – Карл и Петер.

Насытившиеся дети с интересом наблюдают за нами и, когда я представляю их, кивают с самым серьезным видом. Мальчишек, конечно, новое знакомство занимает не так сильно, но вот юной принцессе явно не хватает общения со сверстниками. Через несколько минут они совсем осваиваются, и Марта уводит своих новых друзей, чтобы показать им игрушки. Я почему-то увязываюсь с ними, а вот Машка, которая по идее должна присматривать за девочкой, остается и беззастенчиво греет уши.

– Государь очень любит детей, – немного запинаясь, говорит Катарине Алена, стараясь прервать неудобное молчание.

– Да уж, отец из него куда лучше, чем муж, – немедленно соглашается будущая царица. – Имейте это в виду, милочка!

– Простите?! – широко распахнула глаза девушка, но шведка уже повернулась к Пушкаревой:

– Мария, дитя мое, подойдите.

– Да, ваше величество!

– Я так поняла, что ваш дом совсем рядом?

– Именно так.

– А где сейчас ваш благородный отец?

– Насколько я знаю, он сейчас командует стрельцами, охраняющими покой ваших величеств.

– Мы желаем его видеть.

– Я немедленно передам ему ваш приказ.

– Прекрасно.

Когда мы с детьми вернулись к Катарине, она с непроницаемым лицом сидела за столом и вела какую-то беседу с братом и сестрой Вельяминовыми. Мне показалось, что они обсуждают предстоящий брак Никиты и княжны Марьи Долгорукой, впрочем, увидев нас, они замолчали.

– Надеюсь, вы не скучали? – скользнул я глазами по странной троице.

– Ну что вы, ваше величество. Мы прекрасно провели время! А вы?

– О да! Мы читали большую книгу и рассматривали в ней картинки.

– Вам так понравилось?

– Более чем. Вам нужно было присоединиться к нашему сообществу.

– Может быть, в другой раз?

– Решено! Ну что же, нам, очевидно, пора. Если у вас нет возражений, то мы, наверное, отправимся домой?

– Хорошо, я, правда, хотела прежде встретиться с одним человеком…

– И с кем же?

– С полковником Пушкаревым. Я уже послала за ним. Кстати, вот и…

Стремительно вошедший в горницу Анисим поклонился нам большим обычаем, но, как только он распрямился, я сразу понял, что случилась какая-то неприятность.

– Говори! – коротко велел я.

– Беда, государь. Народ сюда идет большой толпой, и со всех сторон к ним люди присоединяются. Скоро не одна тысяча будет!

– С дрекольем идут?

– Да нет, с иконами.

– А в чем беда-то?

– Долго ли колья из тына повынимать?

– Думаешь, взбунтуются?

– А хрен его знает, надежа! – честно признался стрелецкий голова. – Но лучше бы вам в Кремль вернуться, от греха подальше!

Я на секунду застываю, пытаясь понять, что происходит, затем решительно стряхиваю с себя оцепенение и начинаю отдавать приказы:

– Все быстро собираемся! Детям с бабами одеваться и в кареты! К каждому возку приставить по паре стрельцов на запятки и на облучок! Нам с Никитой коней…

– Вздень кольчугу, государь, – пробасил Вельяминов.

– К черту!

Дом быстро наполнился суетой и криками, но через несколько минут все было исполнено. Катарина и Машка с детьми и няньками сидели в карете, мне подвели коня, а успевший нацепить на себя бахтерец и мисюрку[17] Никита, ругаясь во все горло, командовал охраной и попавшимися под руку стрельцами. Свистнули кнуты кучеров, и поезд медленно двинулся в сторону выезда из слободы.

– Иоганн, а вы куда? – крикнула мне Катарина, приоткрыв занавеску.

– Я здесь. Просто с седла мне лучше видно обстановку!

– Но я надеялась, что вы останетесь с нами! – нервно воскликнула она.

– Не бойтесь, я буду рядом. Кстати, а что вы хотели сказать Анисиму?

– Да так, ничего. Это терпит.

– Как знать, моя дорогая, как знать!

– Все настолько серьезно?

– Это Россия, сударыня. Здесь все серьезно!

– Ну ладно. Я просто хотела ему сказать, что приятель нашего сына Петер – сын той самой Гертруды. Ну вы помните служанку вашей безвременно скончавшейся кузины?

– Да, а в чем дело?

– Мне хотелось увидеть его реакцию и заодно и вашу!

– О чем вы, моя госпожа? – недоуменно восклицаю я, но тут пазл складывается у меня в голове, и я с изумлением смотрю на жену. – Да неужели?

– Неужели что?! Или, точнее, кто?

Я никак не могу решить, что мне хочется больше всего. То ли разозлиться, то ли рассмеяться от услышанного. Покойная кузина – герцогиня Елизавета тогда обратилась ко мне с жалобой на Анисима, якобы обесчестившего ее служанку. Поскольку Пушкарев был женат, то прикрыть этот грех не мог, и мне пришлось дать девушке приданое, чтобы выдать ее замуж за конюха Гюнтера. Уж не знаю, как там сложилась их дальнейшая жизнь, но, судя по всему, Петька вполне мог быть сыном ушлого стрельца. Или даже…

– Государь, где Алена? – невежливо высовывается из-за спины Катарины встревоженная физиономия Машки.

– А разве не с вами?

– Нет!

– Вот блин! Да где же она?

– Здесь я! – раздается сзади звонкий голос, и я, обернувшись, вижу Вельяминову.

Но, боже мой, в каком виде! Девушка переоделась в мужской кафтан с нашитыми на груди шнурами и шаровары. На голове – лисий малахай, на поясе легкая сабля. Все это, подбоченившись, восседает на крепком коньке ногайской породы, а из ольстров[18] торчат рукояти пистолетов.

– Ты с ума сошла?

– Будешь гнать – не уйду!

– Боже ж мой, говорила мне мама, что девки до добра не доведут… Держись рядом, горе мое, и смотри, чтобы с седла не стащили!

Перепуганные дети мало что поняли из разговора взрослых, и только Петер сунул руку под шапку и задумчиво почесал затылок.

– Мой принц, вы не знаете, о чем толковали ваши благородные родители? – тихонько спросил он у приятеля.

– Нет, – пожал плечами Карл Густав.

– Не бери в голову… братец, – загадочно улыбнувшись, ответила Машка. – Я тебе потом расскажу.

Как ни торопились возницы, а прорваться на дорогу в Кремль царский поезд не успел, и пришлось встать перед волнующейся толпой народа. Цепь стрельцов пока что кое-как удерживала ее напор, но подходили все новые москвичи, и скоро стало ясно, что пройти не удастся. В первых рядах местных жителей и впрямь было немало людей с иконами в руках, но у тех, что дальше, определенно случались дубины.

– Может, плетями? – неуверенно спросил Никита и оглянулся на свою не слишком многочисленную челядь верхами. – Ежели вместях с рейтарами ударим, то…

– То вас сомнут, и начнется настоящий бунт, – хмуро отозвался Михальский.

Его хоругвь почти вся была с нами, но он довольно трезво оценивал ее шансы в столкновении с москвичами.

– А сейчас какой? – огрызнулся Вельяминов.

– Пока не дошло дело до сабель, все еще можно поправить. Но если станем прорываться, то неизбежно прольется кровь.

– Да вы охренели! – не выдерживаю я. – Чай, не на войне. Какая еще кровь? Мне только этого недоставало!

– А что делать?

– Надо попробовать поговорить. Чего они хотят-то?

– Просят защитить веру православную…

– А кто ее угнетает?

– Да про царицу Катарину они! – с досадой пытается объяснить Корнилий, но я его прерываю:

– Знаю я, про что они! Но не сейчас же ее в купель окунать! Ладно, я сам поговорю…

– Да ты что, надежа! – всполошился Пушкарев и схватил моего коня за поводья. – Сейчас какой-нибудь аспид из пистоли стрельнет, и поминай как звали! Не пущай его…

– Но-но-но! – изумляюсь я от такой наглости. – Сейчас у меня кто-то другой, а не бунтовщики плетей попробует!

Пока мы препираемся, происходит новое событие, которое нам пока не видно. С другой стороны в толпу народа, запрудившую улицы, на скаку почти влетают несколько всадников. На всех монашеские одеяния и черные клобуки, и только один выделяется белым клобуком иерарха Восточной церкви. Москвичи в недоумении начинают оборачиваться, а некоторые – с руганью браться за дреколье; но поняв, кто перед ними, опускаются на колени.

– Опомнитесь, православные! – мощным басом кричит Филарет и, вздев вверх длань с двумя перстами, размашисто благословляет свою буйную паству.

– Оборони нас, владыка! – начинают плакать только что рвавшиеся в драку люди, протягивая руки к своему патриарху. – Не дай ввести в геенну огненную!

– Что вы удумали, детушки! – продолжает Романов и, почти распихивая своих сторонников, упорно движется вперед. – Сказано, всякая власть от Бога, а вы что же, бунтовать?! Всех прокляну до десятого колена! И храмы закрою! И не велю попам причащать, ежели сей же час не покаетесь и не разойдетесь!

В какие-то минуты происходит настоящее чудо. Только что готовые лезть в драку люди в смущении остановились и с надеждой смотрят на своего духовного отца. Правда, некоторые еще сомневаются.

– Как же так, владыка! Ведь царица с царевичем – не православные!

– Какой вражий пес вам это сказал?! – взвивается тушинский патриарх. – На сем месте клянусь вам Богородицей, всеми угодниками и страстотерпцами, что не пройдет и недели, как я крещу в истинную веру и царицу Катарину, и царевича Дмитрия!

– А что же до сих пор не крестил? – раздается чей-то отчаянный выкрик, и народ снова начинает волноваться.

– Да как же вам не совестно, окаянные! Нешто вы не знаете, что, прежде чем святое крещение принять, надо основы нашей веры изучить и сердцем принять! Разве это одного дня дело?!

– Сам-то хоть псалтырь знал, когда голову клобуком покрыл? – снова звучит тот же голос, но уже насмешливо.

Однако вздумавший будоражить народ провокатор ошибся. Настроение собравшихся уже переменилось, и теперь гнев толпы обращен на него.

– Ты на кого, песий сын, хвост поднимаешь! – кричат москвичи и бросаются хватать подстрекателя.

– Взять его, – вполголоса приказывает стоящему рядом с ним монаху Филарет. – Потом дознаемся, кто таков. Смотри только, чтобы не пришибли раньше времени.

Неприметный с виду инок с ходу ворвался в толпу и через минуту, раскидав увлекшихся избиением горожан, схватил окровавленного вора[19] и отволок его в сторону. Митрополит тем временем продолжил свой путь и скоро оказался перед стрелецкой цепью. Все это время он не скупился на угрозы и увещевания и буквально на наших глазах привел народ к покорности. Служивые тоже готовы броситься перед ним на колени, но пока держатся, скованные железной дисциплиной.

– Фух!.. – шумно выдыхает Вельяминов, похоже, уже смирившийся с мыслью, что сегодня придется пролить кровь единоверцев, после чего истово крестится, благодаря Создателя, что не дал свершиться такому грехопадению. Корнилий и Анисим вторят ему, и только я пристально гляжу на Филарета, как будто целюсь. Несмотря на дальность расстояния, он чувствует это, и наши взгляды встречаются. Я тщетно пытаюсь разглядеть, что скрывается в его глазах. Может быть, торжество? Или еще что…

– Ты что это, государь? – испуганно спрашивает меня Алена, все еще держащаяся рядом.

– Ничего, – отмахиваюсь я. – Что-то уж больно вовремя Федор Никитич появился.

– И слава богу! – расслабленно выдыхает Никита и вдруг с изумлением понимает, кто это за моей спиной. – Аленушка, да что же это такое, ведь ты меня с ума сведешь…

– Аминь! – хмуро отзываюсь я и, тронув поводья, легкой рысью направляюсь вперед.

Поравнявшись с будущим главой Русской церкви, я покидаю седло и вместе со всеми опускаюсь на колени.

– Благослови, владыка!

Но митрополит вместо того, чтобы поднять меня, становится на колени рядом со мной и начинает голосом, полным раскаяния:

– Прости меня, государь, что поздно узнал об сем и не поспел пресечь вовремя. Теперь поздно уж, но сделать так надо.

– Ты о чем? – не сразу понимаю я.

– Государь, сошли меня на Соловки, сгнои в узилище, но сделай так, как я народу сказал. Повели царице и царевичу креститься! Христом Богом тебя молю, не вводи в соблазн малых сих! Клянусь тебе, в дальний скит уйду, и никогда ты более обо мне, многогрешном, не услышишь, но теперь паки и паки реку – крести жену и детей!

– Кто же тебя посадит, – хмуро отзываюсь я, пытливо всматриваясь в лицо Филарета. – Ты же…

– Что, государь?

– Я говорю, что ты у меня так легко не отделаешься! Ишь чего выдумал – в скит! А кто школы да университеты заводить будет? Кто монасей, во тьме невежества погрязших, тянуть к свету истины будет – я, что ли? Книги печатать, храмы строить, а при них школы да библиотеки? С греками лукавыми, давно с потрохами султану продавшимися, кто будет бороться? Ведь ты же был в Европе! Пусть всего лишь в Польше, но ведь и там всякий убогий клирик или шляхтич голозадый иезуитскую коллегию закончили и цитатами из Писания и Аристотеля так сыплют, что любого праведника своей ересью смутить могут… и кто против них? Попы неграмотные, что пару молитв и треб заучили, и те нетвердо, а уж про то, чтоб объяснить, и разговору нет! Или, может быть, бояре, своим благочестием кичащиеся, в церквах с пудовыми свечками все службы выстаивающие, а на деле трижды в день все смертные грехи совершающие! Ведь вы же, мать вашу, пятерым царям крест целовали и всех пятерых потом предали! И не смотри на меня так – ты тоже!

– И я грешен, – не стал оправдываться Филарет. – И за все свои грехи на Страшном суде отвечу. А только все одно: крести жену и детей!

– Да куда же я денусь, – с досадой отозвался я и, вскочив на ноги, протянул Романову руку. – Поднимайся, владыка, а то снег холодный.

– Крестишь?

– Да!

– Когда?

– Станешь патриархом, приходи! Тебе всего лишь Собор убедить надо, а мне – жену-герцогиню. Еще неизвестно, кому труднее.

– После нынешнего, – усмехнулся в бороду тот, – должна согласиться.

– А ты всех этих людей на Соборную площадь отведи, там тоже противиться не станут.

Через три дня Федора Никитича Романова, в иночестве – Филарета, избрали патриархом всея Руси, а еще через два он крестил в греческую веру будущую царицу Екатерину Михайловну, а вместе с ней принца Карла Густава и принцессу Евгению. Отчество моей жене досталось от крестного отца – Миши Романова. Наследник стал царевичем Дмитрием, а вот царевна так и осталась при своем имени. Не знаю даже, отчего я так уперся, но мне удалось доказать, что Святая Евгения Римская была прославлена задолго до Великой схизмы, и потому нет никаких препятствий для того, чтобы православная царевна носила такое имя. Чувствую, что теперь оно станет в нашей семье родовым. Заодно крестили и маленькую Марту, ставшую Марфой. Катарина настояла, чтобы она воспитывалась вместе с нашими детьми, а я не нашелся, что ей возразить.

И все вроде бы закончилось благополучно, если бы не Алена…

Холодный, пронизывающий до самых костей ветер горстями кидает в лицо снежную пыль, заставляя щуриться и отворачиваться в сторону. Зимний день короток, и в сгустившихся сумерках уже ничего не видно в трех шагах. Вроде бы со мной были сопровождающие, но когда и куда они пропали – я не заметил. Куда идти, непонятно, но оставаться на месте – форменное самоубийство, и я, спешившись, тащу за собой в поводу смертельно уставшего коня.

Все началось вчера утром, когда мне на глаза попалась зареванная физиономия Машки. В смысле Марии Пушкаревой. Она в последнее время стала самой настоящей придворной у моей жены. Ушлая девчонка ухитрилась подружиться со всеми моими детьми, а приятель наследника Петер, похоже, вообще в нее влюбился. Так что она теперь считается официальной нянькой у царевны Евгении и Марфы Лямкиной. Должность эта невелика и потому не вызвала зависти ни у знатных русских боярынь, ни у немецких или шведских дам, привезенных Катариной из Мекленбурга. При этом природного оптимизма ей не занимать, так что плачущей я ее не видел довольно давно.

– Что случилось? – удивился я этому потопу.

– Ничего, – насупилась девочка и отвернулась.

– Не понял! Ну-ка быстренько повернулась ко мне и рассказала, что за беда и кто тебя обидел? Я этого мерзавца или мерзавку быстро на кол пристрою!

– Ничего я тебе не скажу!

– Это еще почему?

– Потому что ты злой! Потому что тебе на всех плевать! Особенно на тех, кто тебя любит!

– Это еще что за новости?

– Никакие это не новости! Ты всегда такой был!

– Машка, ты вот не смотри, что я государь милостивый, незлобивый и богобоязненный – сейчас как сниму пояс и как всыплю кому-то по первое число! Говори сейчас же, какого нечистого с тобой приключилось?!

– Не со мной…

– А с кем?

– Сам, поди, знаешь!

– С Аленой, что ли?

– Ага!

С последними словами поток соленой воды, производимой названной дочерью стрелецкого головы, усилился, грозя затопить все окрестности. Дворец требовалось срочно спасать, поскольку новый мы когда еще построим, а жить где-то надо… Так что я вытащил из-за пазухи платок, вытер Машкины слезы и велел ей рассказывать все по порядку. Однако это оказалось не таким простым делом, так что мне опять пришлось выпытывать у нее слово за словом.

– И что опять с Вельяминовой произошло?

– Беда!

– И какая же?

– Она ушла!

– И куда же? – чертыхнулся я про себя, сохраняя на лице ангельское выражение.

– В монастырь!

– Куда?!

– Туда!

– Да с какой же это радости?

– А что ты хотел, чурбан бесчувственный? Она тебя любит, а ты – как пень! Одна у нее радость была, с дочкой твоей возиться, а ты и эту отнял. У-у! Царь Ирод!

– Ты что, серьезно?

– Нет! – Моментально взбесившаяся Машка тут же превратилась в маленькую гарпию. – Скоморошу я! Я же дурочка, чтобы такими вещами шутить! Да как у тебя язык повернулся спросить такое?

– Тихо! – прервал я поток возмущения. – Теперь отвечай коротко и по делу: в какой монастырь она отправилась и почему мне Никита ничего не сказал?

– Да ему-то откуда знать?! – фыркнула девчонка. – Такой же чурбан, как и ты. Только этот хоть любить может, вон как по Долгоруковой сохнет, не то что…

– Отставить – возводить хулу на государя! К тому же ты так и не сказала, в какую обитель она пошла.

– К матери, наверное, в Новодевичий, – пожала плечами Пушкарева и тут же прикусила язык, но было поздно.

– К какой матери? – не поняв, переспросил я, но, увидев смутившееся личико Машки, едва не похолодел от догадки. – Откуда знаешь?..

– Знаю, и все, – насупилась девчонка, сообразившая, что проговорилась.

– Матушка Ольга сказала?

– Нет, что ты! Она за все время, может, только пару слов мне и сказала. Только смотрит иногда так жалостливо… а иной раз вроде и не видит вовсе!

– Кто тогда, Авдотья?

– Нет, маменька бы побоялась. Тебя, или Бога, или обоих…

– Да что же я из тебя каждое слово тяну, будто клещами? Говори сей же час, тигра рогатая!

– Сам ты тигра! Алена и рассказала. То есть я их случайно подслушала, как они с матушкой Ольгой говорили.

– А она-то откуда узнала?

– Догадалась! Она умная, не то что…

– Выпорю! – посулил я расходившейся девице и, решительно развернувшись, вышел вон.

– Приключилось чего, царь-батюшка? – согнулся в поклоне стряпчий, стоявший у сеней.

– Коня! – коротко приказал я вместо ответа.

– Как же это…

– Коня, я сказал! – вызверился я на ни в чем не повинного придворного.

Тот, видимо, сообразив, что пахнет жареным, опрометью бросился наружу и заорал благим матом:

– Коня-а-а государю!!!

Обычно царским выездом занимается главный конюший боярин, и это целая история, потому что лошади должны быть при полном параде, но мне ждать некогда. Впрочем, охраняющим дворец снаружи стрельцам и рейтарам такой приказ не в диковинку, и скоро мне подвели крупного жеребца из заводных. Вскочив на него, я гикнул и пустил коня вскачь к Троицким воротам. Рядом, как тени, выросли всадники Михальского, и мы, не обращая внимания на бьющий в лицо ветер, понеслись по заснеженным улицам.

Бешеная скачка по морозу немного охладила мою горячую голову, и к монастырю я подъехал в, можно сказать, практически вменяемом состоянии. Ворота оказались запертыми, и перед ними, очевидно, ожидая открытия, толпились люди. В основном это были женщины и дети, а немногочисленные мужики держались чуть в стороне у своих саней. Сообразив, что еще немного – и мои спутники начнут разгонять баб нагайками, я круто остановил коня и, соскочив с него, бросил поводья сопровождающим:

– Ждать меня здесь!

– Слушаю, государь, – торопливо отозвался охранник, с поклоном приняв повод.

Сквозь толпу я прошел быстро и уже собрался постучать в ворота, как меня окликнул чей-то приятный голос:

– Куда спешишь, Ваня?

В другое время я просто отмахнулся бы, но перед обителью гордыню лучше не проявлять и потому я ответил:

– По делам, добрая женщина.

И вот, казалось бы, отозвался и иди дальше, но я зачем-то обернулся. Передо мной стояла местная юродивая. То есть баба как баба, только без платка и босая, что, принимая во внимание снежный покров, смотрелось дико. Вместе с тем выражение лица ее было такое… даже не знаю, как сказать, одухотворенное, что ли?..

– И какие у тебя дела, Ваня? Правду ищешь?

Надо сказать, что отношения с юродивыми у меня не заладились с самого приезда на Русь. Хотя обычно я в карман за словом не лезу, но что говорить этим людям – не представляю совершенно, отчего теряюсь и иной раз несу сущий бред. Как ни странно, до сих пор кончалось это хорошо, лишь добавляя мне очки в глазах подданных. К примеру, в Новгороде все уверены, что прийти к православию меня заставил тамошний юродивый, просивший подаяние перед Софийским собором.

– Все мы правду ищем, – как можно туманнее отвечал я, с нетерпением ожидая, когда на мой стук выглянет привратник.

– Ты найдешь! – утвердительно заявила женщина, вызвав тем самым всеобщие шепотки.

– Гляди-ка, матушка Пелагея служивого благословила.

В том, что меня приняли за рейтара, нет ничего удивительного. Привык я к этому наряду, будто к коже он прирос, и, если нет никаких официальных мероприятий, ношу именно его. То, что юродивая знает мое имя, тоже объяснимо. Я тут нет-нет да бываю, так что могла и запомнить. А если и просто угадала, так не зря же нас, русских, Иванами кличут…

– На-ка вот тебе, Ваня, – протянула она мне краюху хлеба. – Голодный небось?

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил я, не зная, куда девать этот подарок.

– Ты ешь, – одними губами усмехнулась баба, – а то ворота не откроются.

– Ешь-ешь, касатик! – подхватили собравшиеся. – Тебя матушка Пелагея благословила.

Кстати, имеет ли право юродивая благословлять – большой вопрос. Надо сказать, что Православная церковь на самом деле относится к подобным персонажам довольно настороженно, поскольку среди них часто случаются бесноватые, а то и просто проходимцы. Недавно избранный патриархом Филарет, к слову, в этом смысле особенно недоверчив, и несколько босоногих горлопанов, любивших смущать народ выкриками на религиозные темы, недавно познакомились с монастырскими тюрьмами. Это еще гуманно, поскольку брат патриарха в Земском приказе обычно начинает дознание с дыбы.

Случаются, впрочем, среди юродивых и прозорливцы. Хотя, думаю, это не тот случай. Но делать нечего, и я на глазах собравшихся откусил от краюхи. Странно, но хлеб не замерзший, как можно было ожидать, глядя на погоду.

– Вкусно, – хмыкнул я, не зная, что сказать, и тут за моей спиной раздался скрежет и открылось окошко.

– Кто там покой обители тревожит?.. – прохрипел выглянувший в него сторож, но, узнав меня, переполошился и бросился отпирать калитку.

– Я же говорила, – с видом небесного ангела, явившего чудо Господне, заметила матушка Пелагея, вызвав благоговейный шепот у окруживших ее баб.

– Святость-то какая!

– Молись за меня! – кивнул я на прощанье юродивой и поспешил войти внутрь.

– Куда прете?! – раздался за моей спиной голос стражника, охранявшего покой монастыря. – Сказано вам, позже откроют!

– А это кто?

– Кто-кто!.. – взъярился привратник, но что он дальше сказал любопытствующим, я уже не расслышал.

Игуменья Ольга встретила меня неласково. Одним взглядом заставила любопытствующих сестер вспомнить об их неотложных делах и сухо предложила войти.

– Здравствуй, царь православный! Что-то ты зачастил к нам.

– И тебе не хворать, матушка.

– Помолиться желаешь?

– Где Алена?

– Что?

– Что слышала, Ксения Борисовна! Где Алена Вельяминова?

Игуменья нахмурилась, как всегда, когда я вспоминал ее мирское имя, но тут же взяла себя в руки и почти участливо спросила:

– Что, Ваня, подвел девку под монастырь?

– Где она? – переспросил я, игнорируя упрек.

– Нет ее здесь!

– Врешь!

– И повернулся же язык невесте Христовой такое сказать, – укоризненно покачала головой Годунова.

– Где она, Ксения?

– Ушла.

– Как? Куда?

– Не знаю, Ваня. Я ей лишь сказала, что не приму на послушание. Все одно ты ей покоя не дашь и заберешь отсюда, а коли станем упорствовать, так с тебя станется обитель по камушку разнести!

– Господи, за что же мне это? – тяжело опустился я на скамью и, сняв с головы шапку, бросил ее на стол.

– Сам, поди, знаешь, – бесстрастно отвечала монахиня. – Ведь ни одной юбки не пропустил на пути своем. Вот и наказал тебя Господь.

– Делать ему больше нечего, как за каждым прелюбодеем следить, – проворчал я в ответ на обвинения. – К тому же тебе ли не знать, что не такой уж я и греховодник. Ты ведь у меня не один день в лагере скрывалась, покуда я Машку искал!

– Скажи еще, что у тебя мыслей греховных в ту пору не было?

– Мало ли, – усмехнулся я. – Это же только мысли.

– Еще хуже!

– Ладно тебе, – примирительным голосом отвечал я и поспешил перевести разговор на другую тему: – Представляешь, а ведь Мария знает, что ты ее мать!

– Сама догадалась или подсказал кто?

– Хуже. Подслушала вас с Аленой.

– Вот егоза!

– Ага, большая уже совсем. Скоро заневестится, вот тогда хлебнем с ней лиха.

– Господь не без милости.

– Ну-ну. Слушай, Ксения Борисовна, ты вправду не знаешь, куда Алена направилась?

– И знала бы – не сказала. На что она тебе? Смущаешь только девку. Ты ведь женат, и дети есть!

– Вот-вот.

– Погоди-ка, а ты не для того ли царицу Катарину в православие перейти заставил, чтобы к нам в монастырь спровадить?

– Да ты что! – искренне возмутился я. – Как тебе такая мысль в голову пришла? Я все-таки рыцарь!

– Довелось мне вашего брата-рыцаря повидать. Та еще сарынь[20]! Дочку-то зачем перекрещивал?

– Странный вопрос от православной игуменьи. Или ты не рада, что она к истинной вере пришла?

– Было бы чему радоваться, Ваня! Бог един, Он бы и без того невинную душу своим заступничеством не оставил. А вырастет царевна – намается. Православных принцев не водится, а за лютеранина тебе ее теперь не выдать.

– Хоть ты душу не трави! Переиграл меня Филарет, что тут скажешь.

– Струсил?

– Полегче, царевна! – огрызнулся я, но потом вздохнул и добавил: – Не того я испугался, про что ты думаешь. Смерти, видит бог, не боюсь, сечи тоже. А вот что придется кровь пролить у своих… своих, понимаешь?! И ладно бы бояре взбунтовались – всех бы тут же посек! Ни на возраст, ни на заслуги прежние не поглядел бы… а вот мужиков да баб простых, с иконами – не смог. Хреновый из меня царь, правда?

– Как ты вообще допустил, чтобы его выбрали?

– Получилось так. Можно сказать – Его воля!

– Любите вы свою слабость, жадность и глупость Божьей волей прикрывать! Я поначалу думала, что как только патриарха выберут, так я в ноги упаду и вымолю, чтобы меня в глушь отправили, от мира подалее.

– А теперь что же?

– А теперь решила, что буду ему и прочим как бельмо на глазу! Пусть смотрят на меня и вспоминают подлость свою.

– Пристыдить хочешь?

– Стыда там отродясь не бывало, как и совести. Но хочу!

– Быть по сему. Пока жив, не дам тебя выслать из Москвы.

– Спасибо, государь. Только куда Вельяминова бежала, все одно не ведаю. Зачем она тебе?

– Люблю я ее, Ксения. Понимаю, что вместе нам не быть, но не могу иначе. Как наваждение какое-то!

– Странный ты, Ваня. Однако если вправду любишь – найдешь. Сердце тебе подскажет. А теперь ступай. И так уже покой обители нарушил.

Оставив игуменью, я спустился вниз и остановился в нерешительности. Возвращаться домой в Кремль не хотелось, а больше идти и некуда было. Разве что в Стрелецкую слободу, но вскоре все узнают, что я там, прискачут ближники, за ними придворные. И все вернется на круги своя. Льстивые улыбки бояр, состарившаяся жена, дети, выросшие без меня, и дела-дела-дела. Кляузы, доносы, челобитные. Причем большинство из них можно было решить на месте, не доводя до высших инстанций, но куда там! Все в Москву, все пред светлые очи…

Обычно, когда я посещал монастырь, за мной табуном ходили сопровождающие лица или свита. Однако на сей раз я остался совсем один. Сопровождающие меня охранники дожидались за пределами обители, а игуменья никого озадачивать не стала. Может, обиделась, а может, еще чего. Пока я общался с ней, день подошел к концу и начало смеркаться, да к тому же еще поднялся ветер. Почему-то у ворот никого не оказалось, и даже в надвратной церкви не было видно ни огонька. Наверное, мне следовало найти своих охранников и вернуться назад в Кремль, но в моей голове продолжали звучать слова Ксении Годуновой, и я отчего-то воспринял их как руководство к действию. И я пошел.

Ветер все усиливался, но я упрямо брел вперед, пока не уткнулся в чей-то ветхий забор. В ноздри отчетливо пахнуло дымом, значит, где-то рядом топится печь, а это означает, что здесь живут люди и есть возможность укрыться от непогоды. С трудом добравшись до крыльца небольшой избушки, я постучал в нее.

– Кого это нелегкая принесла в такую непогоду?.. – раздается совсем рядом скрипучий голос.

– Пустите путника, – хрипло попросил я хозяев, и мое сознание померкло.

Не знаю, сколько времени я находился в беспамятстве, но, очнувшись, понял, что сижу у русской печи, в которой весело потрескивают дрова, и мне тепло! Оружия нигде не видно, но мне отчего-то нет до этого никакого дела. Главное, что я жив, а там посмотрим. Сзади раздается скрип двери, тянет холодом из сеней. Видимо, хозяева вернулись. Надо бы поздороваться, но как только оборачиваюсь, слова застревают в горле. В избушку вошла женщина… скорее старуха… очень древняя старуха. И внешность у нее – ну вылитая Баба Яга! Причем та, которую играл Георгий Милляр в сказках Роу, по сравнению с этой просто душка!

– Что молчишь, добрый молодец! – снова звучит уже знакомый скрипучий голос.

– Гхм. Здравствуй, красавица!

– Ишь ты, – ухмыляется беззубым ртом хозяйка. – За «красавицу» спасибо. Давно меня так не называли. Куда путь держишь?

– По делам ехал.

– По каким таким делам? В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит.

– Так то – хороший. В царских рейтарах я служу. А там не спрашивают, кто чего хочет. Велено – и все тут!

– И как же ты забрел в нашу глухомань?

– Видать, с пути сбился. И вообще, бабушка… ты, прежде чем расспрашивать, сначала накорми, напои, а только потом любопытствуй.

– Вот тебе раз! – всплеснула руками старуха. – Только что была красавица, а теперь стала бабушка!

– Что поделаешь, жизнь-то скоротечна! – философски ответил я, и взгляд сам собой наткнулся на большую лопату, которой в печь ставят хлеб.

Волей-неволей вспомнился эпизод сказок, когда добра молодца на чем-то похожем пытаются засунуть в духовку. Хозяйка, кажется, сообразила, о чем я подумал, и плотоядно ухмыльнулась.

– Испугался? – расплылась в мерзкой улыбке старая ведьма.

– Небось подавишься, – хмыкнул я в ответ, но рука сама собой схватилась за то место, где обычно находится рукоять кинжала.

– В сенях твое оружье, – правильно поняла намек Баба Яга или как там ее зовут.

– А конь?

– А коня уже съела!

– Значит, не голодная!

– Ой, я не могу! – засмеялась хозяйка избушки. – Всяких за свою жизнь повидала, но такого не приходилось. Только вот коня у тебя не было.

– Разве?

– Точно тебе говорю, касатик.

– Ну не было, так не было!

– Чудной ты. То была у тебя лошадь, то не была. Скажи лучше, что ищешь в нашей глухомани?

– Да так, девушку одну.

– Почто?

– Хочу отговорить постриг принимать.

– Ишь, Христову невесту, значит, решил с пути сбить?

– Не так все! – с досадой отозвался я. – Только, боюсь, не смогу объяснить тебе, поскольку сам ничего не понимаю.

– Ох и странный ты – ведь знаешь все, а делаешь вид, что невдомек тебе.

– Ты о чем?

– Ты ведь из тех, кто свою прошлую жизнь помнит?

– Откуда знаешь?

– По лицу вижу.

– Ну, допустим, и что?

– А то! Была эта девка в той твоей жизни?

– Была.

– И что у тебя с ней было?

– Ничего. За другого она замуж вышла.

– Вот-вот. Тогда ты по ней сох, теперь она по тебе. Все справедливо.

– И что делать теперь?

– У тебя что, дел никаких нет? – вопросом на вопрос ответила старуха.

– Куда там! – скривился я. – Этого добра у меня – за три жизни не переделать.

– Вот и займись делом, а не по лесам за девками шастай. Своей судьбы еще никто не избегнул, и вам с ней не дано.

– И какая же у нас судьба?

– У тебя своя, у нее своя.

– Стало быть, не бывать нам вместе?

– Как знать, милай! – усмехнулась она в ответ. – Ты бы лучше собирался. А то друзья твои обыскались уже.

– А ты откуда знаешь?

– Да уж знаю!

Последние слова Бабы Яги донеслись до меня как из другой комнаты, а потом и вовсе все затихло, и мир вокруг меня погрузился в полную темноту. Иногда в ней возникали какие-то непонятные образы, в которых иногда угадывались жена, дети, Алена с Машкой, затем странная хозяйка, неожиданно превратившаяся в черную кошку.

– Мяу! – нагло сказала она мне.

– Хренамяу! – сердито отозвался я и хотел было запустить в наглое животное чем-нибудь тяжелым, но ничего не попалось под руку.

– Живы, слава богу! – раздался совсем рядом обрадованный голос Корнилия, и я, с трудом продрав глаза, увидел столпившихся надо мной людей, в одном из которых узнал своего телохранителя.

– А что со мной сделается? – удивился я и попытался встать.

Попытка оказалась не особо успешной, поскольку тут же ужасно заболела голова, и я в изнеможении опустил ее обратно.

– Да кто же знает, что с вами может сделаться! – рассердился Михальский. – Скажите ради всего святого, какая нелегкая вас сюда понесла?

– Не знаю… а где это я?

Литвин недоверчиво взглянул в мои честные глаза и, поняв, что не вру, укоризненно покачал головой:

– В небольшой деревушке в Лужниках. Не представляю, каким образом вы сюда добрались, и уж тем более не могу понять, как ухитрились миновать охрану…

– Слушай, дай лучше попить, а то во рту совсем пересохло…

– Вот, пожалуйста, – появилась из-за спины телохранителя какая-то женщина, чем-то неуловимо похожая на Бабу Ягу, но моложе и опрятно одетая, и подала мне ковш с удивительно вкусным квасом.

– Спаси Христос, – поблагодарил я хозяйку, с сожалением возвращая пустую посуду. – Не дали пропасть от жажды.

– Не за что, – с мягкой улыбкой ответила та.

– Верно, государь, – усмехнулся Михальский. – Эта добрая женщина действительно спасла вас. Сначала затащила к себе в дом, а затем позвала на помощь нас. Но я все же не понимаю: как вам удалось пройти мимо охраны?

– Не бери в голову, я в молодые годы от святой инквизиции ухитрился ускользнуть. Так что ничего удивительного.

– Вот холера, пся крев![21] – не то порицая, не то хваля, отозвался Корнилий, от волнения перейдя на польский.

– Где он?! – с ревом ввалился в избу еще один мой ближник.

– Никита, что ты так орешь? – поморщился я от шума.

– Спасибо тебе, Господи! – размашисто перекрестился Вельяминов. – Ведь пол-Москвы на ушах стоит, а ему хоть бы хны.

– Да потише ты, бугай на выгуле! Башка болит.

– Нешто выпил без меры? – обеспокоился окольничий. – Коли так, похмелиться надо, а это мы мигом…

– Нельзя ему пить! – тут же вмешалась хозяйка дома.

– Откуда знаешь? – насторожился Михальский.

– Вижу так.

– Знахарка, что ли?

– Вроде того.

– И что с государем приключилось?

– Отравился он.

– Что?! Кто посмел, говори быстрее…

– Да никто. Хлеб он худой ел, вот и отравился. Хорошо хоть немного, а то и до Антонова огня недалеко.

– Правда? – недоверчиво посмотрел я на женщину.

– Да уж насмотрелась я на таких. Кто, бывает, огнем горит, а у кого такие виденья случаются, что ни в сказке сказать, ни пером описать. С русалками в речке купаются, с лешими хороводы водят.

– Черт, – выругался я, сообразив, в чем дело. – Спорынья это!

– Что?!

– Ладно, забудьте. Лучше сани найдите, да поедем домой. И спасительнице моей не забудьте серебра отсыпать.

– Это мы мигом! – обрадованно воскликнул Вельяминов и побежал распоряжаться.

– Корнилий, – тихонько позвал я телохранителя.

– Что изволите, ваше величество? – наклонился он надо мной.

– У Никиты дома все ладно?

– Да, насколько я знаю, – сделал непроницаемое лицо мой телохранитель.

– А подробнее?

– Ну хорошо, – сдался литвин. – Боярышня Алена хотела уйти в монастырь, и ей это почти удалось. Но, слава Деве Марии, игуменья Ольга не приняла ее, а едва та вышла за ворота, как вельяминовские холопы тут как тут.

– И что?

– Ничего. Брат ее в тереме запер.

– Это правильно.

Не успели мы договорить, как в избу вернулся Никита и доложил, что все готово. Кое-как одевшись с помощью ближников, я выбрался наружу и устроился в санях.

– Где хозяйка? – спохватился я. – Поблагодарить хочу.

– Здесь я, государь, – с достоинством отвечала женщина.

– Спасибо тебе, красавица.

– Ну вот, опять красавицей стала.

– Погоди-ка, – даже привстал я со своего ложа. – Так это все правда?

– Не знаю, о чем ты, царь-батюшка, – легко улыбнулась она, – а только видения у всех разные бывают. Одни правду истинную видят, а иных бесы смущают.

– Вот оно как… Ну хорошо. Скажи тогда, чем отблагодарить тебя за спасение? Хочешь, серебра отсыплю, хочешь, терем тебе новый велю поставить. Ну что ты молчишь? Говори, не стесняйся.

– Спасибо тебе, государь, на добром слове, а только мне довольно и того, что у меня уже есть.

– Так, может, чего другого желаешь?

– Ты уж прости меня, бабу глупую, если что не так скажу, а только есть у меня просьба.

– Говори.

– Слышала я, что к тебе из земель заморских зверей диковинных прислали. Вот бы на них хоть одним глазком взглянуть.

– Хорошо. Будь по-твоему, – пообещал я, покидая избу.

На улице от свежего морозного воздуха у меня закружилась голова, и я обессиленно опустился в поданные мне розвальни. Ближники тут же бросились ко мне, отпихнув прочих слуг, и заботливо укрыли медвежьей полстью, чтобы не замерз.

– Алена-то как себя чувствует после всех приключений? – сдуру поинтересовался я у Никиты и только по вспыхнувшему лицу окольничего понял, что сглупил.

– Слава богу, – буркнул тот в ответ и, вернувшись к своему коню, вскочил в седло.

Некоторое время мы ехали молча. Я был погружен в свои мысли, а смотревший на Михальского волком Вельяминов, судя по всему, не горел желанием общаться с тем. Впрочем, долго он не выдержал и злобно прошептал:

– Ты зачем ему все рассказал?!

Телохранитель в ответ лишь пожал плечами: служба, мол, такая. А вот я обернулся и спросил:

– О чем шепчетесь?

– Да мы так…

– Понятно. А что из Нижнего слышно?

– Да вроде бы все благополучно.

– Точно?

Сразу же понявший, о чем я спрашиваю, Вельяминов вздохнул и начал рассказывать:

– Воевода князь Головин пишет, что звери, персидским шахом присланные, целы и здоровы, только жрут до невозможности много, особенно слон.

Дело было так. Посольство, посланное мною в Исфахан[22], вернулось с большим успехом. Торговый договор был заключен, русским, шведским и мекленбургским купцам разрешалось торговать на всех территориях, подвластных Аббасу, причем тот лично обещал негоциантам защиту. Собственно говоря, грузопоток уже пошел, и в казне даже появились первые деньги от этого проекта. Мои подарки произвели на шаха и его гарем самое благоприятное впечатление, и персидский владыка поспешил отдариться. Там были и драгоценности, и восточные редкости, и совершенно роскошное оружие и доспехи, но самое главное – в числе подарков были охотничьи соколы, пардусы[23] и даже слон. И все бы ничего, но в дороге животина захворала и едва не протянула ноги… или хобот – не знаю, как про этих зверей правильно сказать.

Как на грех, в это же самое время польскому королевичу Владиславу приспичило вернуть себе московский трон, и мне было немного не до того. В общем, я приказал пока что оставить зверье в Нижнем Новгороде, в шутку пригрозив, что, если с ними что случится, спрошу по всей строгости! Разумеется, юмора никто не оценил, и воеводе мои слова передали в точности, сопроводив соответствующими пояснениями. Князь конечно же перепугался и сделал для комфорта крылатых и четвероногих путешественников все, что только возможно, и даже немного больше. По крайней мере все они были пока живы.

– Понятно, – кивнул я головой, выслушав доклад. – Надо будет летом в Москву перевести, я детям когда еще обещал показать…

– Соколов-то можно и нынче, – осторожно возразил Вельяминов, – да и пардусов тоже.

– Можно-то можно… – поморщился я.

– Что так, государь, – удивился окольничий, – или не желаешь иметь потехи охотничьей?

Вопрос, на самом деле, был больным. Царская охота – это не просто потеха, или, иначе сказать, развлечение. Это еще и важное представительское мероприятие. По королевским псарням судят о богатстве их владельца. Иностранные послы описывают организацию охот в депешах своим монархам. На Руси с этим издавна все хорошо, но за время Смуты успело прийти в упадок. А я, примостив свое седалище на трон, восстанавливать прежнее великолепие не спешил. Уж слишком много денег нужно было на всех этих псарей, сокольничих, ловчих и прочих дармоедов. Ей-богу, не один полк снарядить можно!

Подарок шаха, с одной стороны, был как нельзя кстати. Ловчие птицы стоят совершенно баснословных денег, как, впрочем, и гепарды. И весть о таком чуде разнесется по всей Европе, вызвав острый приступ зависти у многих коронованных особ. Но вот о том, сколько будет стоить содержание этого «зоопарка», даже думать не хотелось!

После Рождества в Москву прибыли еще два посольства. Как ни странно, оба от казаков. Только одно из них было зимовой станицей Войска Донского, а второе – посланниками Петра Сагайдачного.

С первыми было все понятно – донцы явились за жалованьем. Жизнь в тех краях полна опасностей, и заниматься хозяйством совсем непросто. Того и гляди, налетит враг, все пограбит, пожжет или поломает. К тому же хлебопашество на Дону запрещено. И чтобы «Верное Войско Донское» не протянуло ноги с голодухи, мое величество от щедрот своих подкидывает им муки, водки, свинца, порохового зелья и еще по мелочи[24]. Не так много, кстати; я как-то прикидывал, сколько на рыло получается, и пришел к выводу, что не зажиреешь. Оно и правильно. Донские казаки на самом деле – те еще разбойникии, в недавней Смуте отметились так, что никаких врагов не надо. Однако они еще и щит от набегов крымских татар или ногаев, так что подкармливать их надо. Остальное саблей добудут.

Общение с Черкасском, так называется столица донских казаков, идет через Посольский приказ. Помимо всего прочего, это для того, чтобы в ответ на претензии из Бахчисарая или Стамбула на бесчинства «степных рыцарей» разводить руками и с честными глазами говорить, что знать их не знаем и они ни разу не наши подданные! И вообще, если вы их сами уймете, то мы будем только рады. Эта игра никого не обманывает, но нам на наши жалобы турки и татары отвечают ровно то же самое. Дескать, степь большая, кочевников там много – разве за всеми уследишь? Напали на ваши рубежи? Негодуем вместе с вами! Ловите подлецов – мы вам слова не скажем.

Еще есть так называемые городовые казаки. В принципе те же самые люди, но нанятые целыми станицами на «службу с городом». То есть в гарнизонах на засечной черте; в волжских городках и крепостях на границе с Речью Посполитой. Ими заведует Казачий приказ, руководят которым стольник Иван Колтовский и дьяк Матвей Сомов. Оба во время Смуты пристали к воровским казакам, выделились среди них организаторскими способностями, но сумели вовремя одуматься и присягнули мне. Теперь рулят бывшими подельниками и, судя по докладам из Земского приказа, получают с них немалую мзду. Дело в том, что казаков много, а действительно хлебных мест с необременительной службой мало. Впрочем, дело это вполне обыденное. Кто куда поставлен на службу, тот тем и кормится.

Но с этими ладно, практически свои люди, разберемся. А вот зачем прислал послов самозваный «гетман» Сагайдачный[25]?

Принимать казачью делегацию в Грановитой палате вместе с Боярской думой – много чести. Не говоря уж о том, чтобы вместе с Катариной. По-хорошему им вообще разговоры вести с каким-нибудь окольничим не слишком знатным…

– Уж ты похлопочи, боярин, – с надеждой в голосе попросил царского вельможу атаман зимовой станицы Епифан Родилов, – а за нами дело не станет, отслужим его царскому величеству.

– Я не боярин покуда, – прогудел в ответ Вельяминов, цепко всматриваясь в лица казаков.

Пришедший на встречу с посланниками Тихого Дона царский ближник вольготно расположился в кресле первого судьи. Стольник Колтовский пристроился за его плечом, а Сомов, скрипя пером, вел записи. Чуть в стороне от главных переговорщиков стоял я, в форме рейтарского офицера, с интересом поглядывал на атамана и его спутников, но в разговор не вступал.

– Мы, казаки, – люди темные, – пожал плечами Родилов, – только и у нас в Черкасске всем ведомо, что ты, господин, для государя все равно что брат названый! Сделай милость, договорись о встрече.

Пришедшие вместе с атаманом есаулы и казаки тут же закивали, подтверждая, мол, так и есть. Всем на Тихом Дону хорошо известно, какой важный человек Никита Вельяминов, тут и говорить не о чем! Одеты казачьи посланники были, как и положено людям их профессии, кто во что горазд. Русские кафтаны перемежались с польскими кунтушами, черкесскими чекменями, а также татарскими или турецкими халатами, кто их там разберет, нехристей. Оружие у всех богатое, изукрашенное золотой или серебряной насечкой и даже камнями, но видно, что не свое.

Как я определил? Дело в том, что если богатый и знатный человек закажет себе парадное вооружение, то все оно будет сделано в одном стиле. Шпага будет иметь одинаковую отделку с дагой[26], доспехи – подходить к шлему и так далее. А если польская корабел[27] прицеплена к персидскому наборному поясу, за который заткнуто два турецких пистоля, причем один с серебряной насечкой, а другой вовсе без украшений, то будьте уверены, что сие великолепие досталось нынешнему владельцу с дуван[28].

Дело у казаков и впрямь было серьезное. Обозленные их набегами турки и татары засыпали Мертвый Донец – протоку, по которой донцы прорывались в Азовское и Черное моря, и еще больше укрепили Азов, добавив к нему укрепления на острове Каланча. А затем развили планомерное наступление на казачьи городки, беря их штурмом и разоряя один за другим. Объединившись, казаки сумели отразить нападение в этом году, но было понятно, что крымцы и азовцы с ногаями от своего не отступят и следующей же весной повторят свою попытку.

– Ишь чего удумали: к государю! – громко усмехнулся я. – Вроде у него дел других нет, как всяким татям помогать.

Родилов с неудовольствием зыркнул на наглого рейтара, но отвечать не стал, а обернулся к Вельяминову и его спутникам в надежде, что те поддержат его просьбу. Прочие станичники также проигнорировали выпад, и лишь один молодой казак, тряхнув чубатой головой, горячо высказался в ответ:

– А разве не служили мы верой и правдой государю Ивану Федоровичу? Разве не водил о прошлом годе атаман Стародуб пять тысяч конных казаков на помощь царским ратям к Вязьме?

– Ты, казак, ври да не завирайся, – засмеялся в ответ я. – Едва ли две тысячи ратных у Гаврилы Стародуба было, а конных из них – хорошо если половина!

– Что поделаешь, государь, – ничуть не смутившись, отозвался молодец, – не соврешь – не проживешь!

– Государь?! – изумились посланники и, переглянувшись, дружно рухнули на колени.

– Ты откуда меня знаешь? – строго спросил я парня. – Или видел прежде?

– Приходилось, – приподняв голову, скупо улыбнулся тот и хотел назваться, но я перебил его:

– Погоди, сам вспомню! Ты Мишка Татарчонок – джура[29] старого Лукьяна. Как он там, кстати?

– Нет уже дядьки Лукьяна, – покачал головой молодой казак. – Срубили нехристи еще три лета назад.

– Бывает, – покачал я головой. – Но это дело такое, никого не минует, а живым надобно о живых побеспокоиться. Я про ваши беды, атаманы-молодцы, все понял, кроме одного. На хрена вы ко мне с ними приперлись? Турки на ваших глазах засыпали старое русло Донца, крепость выстроили, а вы сидели на заднице ровно, пока вам там не припекло. Теперь вот ко мне заявились, а зачем? Нешто у вас сабли затупились? Или перевелись в степи рыцари?

– Нет, государь, – не вставая с колен, заговорил атаман. – Есть у нас и сабли, есть и кому их в руках держать. Да только супротив пушек одними саблями много не навоюешь. В прежние времена нам хоть изредка зелья порохового да свинца подкидывали из Москвы, так мы еще держались, а теперь наги и босы.

– Уж я вижу, – ухмыльнулся, освобождая мне кресло, Вельяминов, намекая, очевидно, на богатые наряды послов.

– А ты не смотри, боярин, на наше убранство! – не смутился Родилов. – Всем войском собирали мы с кого сапоги целые, а с кого шаровары последние, чтобы перед светлыми царскими очами лицом в грязь не ударить. Сказано ведь: с миру по нитке – голому рубаха!..

– Не прибедняйся, атаман, – прервал его оторвавшийся от писания Сомов, – посылали вам в прошлом годе и свинца, и зелья порохового, и хлеба изрядный запас.

– Да что же там посылали! – всплеснул руками Епифан. – Оно, конечно, от нас по великой скудости и за то земной поклон, однако же, как ни крути, а после дележки каждому казаку досталось всего-то – свинца по пульке, пороху по жменьке, сукна по вершку, а хлеба так и вовсе – один сухарь на двоих!

– Я сейчас запла́чу от бед ваших! – посулил я расходившемуся атаману. – Ладно, вставай с колен. Не люблю я этого. Лучше скажи, что делать будете, если жалованье получите? Стоит ли мне в расход входить, а то ведь казна не резиновая!

– Какая, государь?.. – выпучил глаза поднимающийся Родилов.

– Не бездонная, – пояснил я, чертыхнувшись про себя.

– Ага, понял, надежа! А на вопрос твой отвечу так: коли ты нас пожалуешь, то соберем силы, да и ударим по турку! Един, да другой, да третий! Обшарпаем[30] все берега в Крыму да туретчине, разорим все крепости, какие возьмем, побьем ратных людишек, хоть янычар, хоть кого иного.

– И сколько же вам надо?

Видимо, ответ на этот вопрос был давно заготовлен у атамана, и тот, достав из-за пазухи грамотку, развернул ее и стал бойко зачитывать казачьи нужды. Причем тараторил так, что сразу стало понятно – заучил, шельмец! Потому что так быстро читать никакой дьяк не сможет.

– Жалованья денежного – каждому атаману по пяти рублей, а рядовому казаку по три. А всего пятнадцать тысяч восемьдесят рублей серебром!

– Разбойник! – охнул Сомов, услышав столь несуразную цифру.

– Сукна на зипуны хоть сотню поставов[31], зерна – тысячу четвертей, крупы – триста, сухарей тако же, – невозмутимо продолжал посланник Тихого Дона, – а свинца и пороха никак не менее чем по триста пудов, а без того, государь, службу тебе править не мочно!

– Губа не дура, – переглянувшись с Колтаковым, крякнул Вельяминов, и непонятно было, считают ли они расчеты казаков справедливыми или же наоборот.

Я некоторое время раздумывал над расчетами атамана и никак не мог решить, куда его послать за наглость: на хрен или лучше сразу на дыбу? С другой стороны, этим летом турки начнут воевать с поляками, а значит, вместе с султаном в поход отправится и хан со своими беями…

– Азов возьмешь? – спросил я, пристально взглянув в глаза Родилову.

Тот глубоко вздохнул в ответ, после чего скомкал богатую шапку, которую до сих пор держал в руках, и с отчаянным выражением на лице швырнул ее себе под ноги:

– Возьму!

– Ой ли?

Дело было в том, что атаман Епифан был давним сторонником похода на Азов. Однако у казаков все решает круг, а донцам не слишком-то хотелось лезть на крутые палисады турецкой твердыни, рискуя остаться под ними навсегда. Куда как выгоднее было протащить струги свежевыкопанным ериком и отправиться в набег на татарское и турецкое побережье. Конечно, сгинуть можно было и в этом случае, но все же риск куда меньше, а добыча в случае удачи гораздо больше! Но если Родилову удастся получить царское жалованье, да еще в таком объеме, то его укрепившегося авторитета хватит, чтобы продавить поход, и тогда он войдет в историю как величайший атаман. Только вот военное счастье переменчиво, и что делать, если турки отобьют штурм? Скорее всего, казаки сместят неудачника, но это еще полбеды. Что тогда скажет Иван Мекленбургский, насмешливо глядящий в глаза атаману? Ох и длинные руки у московского владыки, и многие вожаки казачьей вольницы, рискнувшие встать на его пути, успели почувствовать на себе их крепость. Взять хоть Ваньку Заруцкого или Баловня…

– Пушек-то дашь, государь? – угрюмо спросил атаман.

– А ты пять тысяч казаков в поход соберешь? – вопросом на вопрос ответил я.

– Соберу.

– И я дам. И пушек, и розмыслов, наученных крепости брать. И оружия подкину. Пятнадцать тысяч, правда, не обещаю, это ты загнул, но деньги будут. Но учти, кроме нас, тут собравшихся, об этом никто не знает и знать не должен. Кто вздумает проболтаться – пусть лучше сразу сам себе язык отрежет. В Москве сейчас турецкий посол, а потому будьте готовы, атаманы-молодцы, что вас для видимости из столицы поганой метлой погонят. Это понятно?

– Понятно, царь-батюшка, – заулыбался атаман. – Хитрость на войне – первое дело!

– Ладно, ступайте покуда. Мне еще надо с полковником Одинцом встретиться.

– Это тот, которого Сагайдачный прислал? – насторожился Родилов.

– Ты его знаешь?

– Да казак известный, – скривился донец, – как и его гетман!

– И что ты о них думаешь?

– Да что тут думать! Бородавка и другие голутвенные казаки[32] отобрали у Петьки булаву, вот он и злобится. Будет просить помощи, чтобы опять верх взять и пановать дальше.

– Прямо как ты сейчас?

– Что ты, государь! – Атаман сделал вид, что оскорбился. – У нас на Тихом Дону такого отродясь не водилось.

– Ну-ну, – хмыкнул я вслед уходящим казакам.

Судя по их довольным рожам, беседа получилась продуктивной. Во всяком случае, обещания мои их приободрили. Ничего, пусть порадуются. Обещать – не значит жениться!

– Государь, – обеспокоенно спросил Никита, когда мы остались одни, – а чего это ты им пособить решил?

– С чем это?

– Так с Азовом!

– А, вон ты про что, – усмехнулся я. – Ну так с нехристями воевать – дело по-любому богоугодное.

– Оно так, – покачал головой Вельяминов. – Только ведь тогда мы с султаном поссоримся!

– Это еще почему?

– Так ведь не поверит он, что донцы без нашей помощи управились!

– Пусть не верит. Ему все равно не до того будет.

– Это как?

– Да вот так! Он в следующем году собрался в Молдавии воевать, так?

– Так.

– И крымский хан туда своих нукеров поведет?

– Известное дело!

– Ну вот и пусть воюет. А казачки́ тем временем ему с этой стороны подгадят. И тогда ему хоть разорвись!

– Оно так. Только нам какая выгода?

– А вот об этом мы завтра поговорим. Сразу после того, как с посланниками Сагайдачного побеседуем.

Послов низложенного гетмана принимали с куда большим почетом. В Грановитой палате и в присутствии Боярской думы. Полковник Петр Одинец, кривоногий крепыш в богатом жупане и с лицом отъявленного головореза, пытался вести себя как настоящий шляхтич, то есть гонор пер через край! Составлявшие его свиту несколько казаков вполне соответствовали своему предводителю, имея вид лихой и придурковатый. Окинув горделивым взглядом толпящихся вдоль стен бояр и дворян, Одинец сдернул с головы богатую шапку и церемонно поклонился.

– Ясновельможный пан гетман всего Низового войска Запорожского, – витиевато начал он, – низко кланяется вашей царской милости и просит разрешения послужить вам так же, как это прежде делали многие славные атаманы!

– Да уж, послужили, нечего сказать, – раздался ропот среди членов думы, многие из которых воевали в обоих ополчениях, брали Смоленск, сражались под Можайском.

– Взять хоть достославного князя Вишневецкого, немало послужившего их царскому величеству Ивану Васильевичу, – нимало не смущаясь, продолжил посол, – всем ведомы его ратные подвиги во славу христианской веры!

– Помолчал бы про веру, песий сын! – прогудел в ответ патриарх Филарет. – Ваше безбожное войско латинянам предалось и зорило Русь хуже поганых. Не щадили ни храмов Божьих, ни монастырей, ни святых старцев. С икон чудотворных не стеснялись оклады сдирать!

– Что было – то было, – развел руки в примиряющем жесте полковник. – Это дело военное, и оно не бывает без крови и разорения. Мы честно и верно служили польскому королю, как и подобает славному запорожскому рыцарству. И если всемилостивейший царь Иван Мекленбургский того пожелает, так же доблестно послужим и его величеству!

– Верно, говоришь? – ухмыльнулся князь Пожарский. – Это ты, полковник, видать, про то, как ваши полки стояли у Калуги и ждали, чем дело под Вязьмой кончится? А когда королевич бит оказался, так гетман и ушел несолоно хлебавши.

– Кабы просто стояли! – злобно ощерился Лыков-Оболенский, у которого в Калуге погиб племянник княжич Василий, служивший когда-то у меня в рындах.

Запорожцы тогда почти прорвались, захватив захаб[33], но вставший насмерть со своими холопами Василий Лыков удерживал вторые ворота до тех пор, пока стрельцы, засевшие на стенах, не перестреляли казаков из пищалей. Город тогда отстояли, но один из сечевиков достал-таки княжича саблей.

– Я же говорю, ясновельможные паны, что на войне всякое случается! – повысил голос Одинец. – К тому же, помнится, многие из высокородных магнатов, здесь присутствующих, в свое время присягали королевичу Владиславу, не посмотрев на его веру…

Лучше бы он этого не говорил, поскольку слова его только подлили масла в огонь. Некоторые разъяренные думцы уже скидывали тяжеленные парадные ферязи и засучивали рукава, другие, не тратя времени даром, взялись за посохи. Еще минута – и случилось бы побоище, совершенно не входившее в мои планы.

– Унять лай! – коротко велел я Вельяминову.

– Тихо!!! – во всю мощь своих легких заорал окольничий, заставив расходившихся бояр опомниться.

Впрочем, некоторых, особо буйных, пришлось-таки оттаскивать. Но, к счастью, все обошлось без вызова стражи и смертоубийства.

– Слушайте волю государеву!!! – снова заорал Никита, и вперед вышел думный дьяк Рюмин.

– Всемилостивейший государь, царь и великий князь всея Руси Иван Федорович, – начал тот нараспев читать мой полный титул, – благодарит за службу атамана Сагайдачного и Низовое войско Запорожское, однако же объявляет всем свою волю, что желает жить со своими соседями в мире и братской любви, а потому никаких воинских людей брать к себе на службу, помимо тех, что уже есть, не изволит! Но пребывая в неизбывном расположении к атаману Сагайдачному и его людям, жалует им от щедрот своих сто рублей серебром.

Думцы ошарашенно переглянулись, после чего по их рядам поползли смешки. Пожалованная сумма была годовым окладом средней руки стольника, и для человека, ставящего себя на одну доску с коронованными правителями, была просто унизительной. К тому же Сагайдачного назвали не гетманом, а всего лишь атаманом. Лицо правильно все понявшего Одинца потемнело, но он сумел сохранить самообладание. Отвесив еще один поклон, полковник в сдержанных, но вместе с тем учтивых предложениях поблагодарил меня за оказанную честь и собрался было уходить, но один из его подручных, высокий статный казак, не смог сдержать темперамент.

– А что, браты, – звонко спросил он у своих спутников, тряхнув чубатой головой, – посмели бы насмехаться над нами москали, когда бы стража не забрала наши сабли?

– Грицко, замолчи за ради Господа Бога! – зашипел на него полковник, но было поздно.

В Грановитой палате повисла зловещая тишина. Распоряжавшийся приемом Вельяминов сам был готов кинуться на нахала, не говоря уж о других присутствующих. Но тут вперед вышел недавно пожалованный в думные дворяне князь Дмитрий Щербатов и, без улыбки глядя в лицо казака, спросил:

– А ты, собачий сын, повторишь мне это в лицо, когда тебе вернут саблю?

– Тю! Та запросто! – ощерился запорожец.

– Вот тогда и поговорим…

– А ну-ка прекратить! – заорал вклинившийся между ними Вельяминов. – А то сей же час оба в железах окажетесь!

– Ваше величество! – воззвал обескураженный Одинец. – Прошу напомнить вашим людям, что мы посланники гетмана Сагайдачного!

– Прекратить свару! – впервые за время приема подал я голос. – Никто не упрекнет меня, что при моем дворе плохо обошлись с послами. Посему велю охранять их от всяких посягательств до тех пор, пока не покинут пределы царства нашего.

Все присутствующие одобрительно загудели, и только задиристый запорожец все никак не мог успокоиться, чем и решил свою судьбу.

– Живи покуда, – презрительно усмехнулся он в сторону Щербатова.

– Однако же полагая поединок делом рыцарским, не стану препятствовать ему, если нет иного способа разрешить конфликт без урона чести!

– Благодарю, государь, – поклонился большим обычаем князь.

Едва послы отправились восвояси, у меня собрался ближний круг, чтобы обсудить создавшееся положение. Правда, на сей раз на этом совещании присутствовали два новых человека – Филарет и князь Пожарский. Первый принял приглашение как должное и, с достоинством усевшись в предложенное ему кресло, обвел строгим взглядом моих ближников. Иван Никитич Романов на взгляд брата обратил внимания не более чем на настенную роспись, Вельяминов с фон Гершовым также остались бесстрастными, а вот Рюмина и Михальского с Пушкаревым, похоже, проняло. Во всяком случае, сесть они так и не решились.

– Что скажете, господа хорошие? – поинтересовался я у собравшихся.

– Дозволь слово молвить, государь, – поклонился Клим.

– Говори, если есть чего.

– Не изволь гневаться, а только крепко обидел ты Сагайдачного. Будет теперь каверзы строить, а он на эти дела мастер!

– Нам с ним детей не крестить, – жестко усмехнулся Филарет.

– Оно так, владыка, однако же зачем лишний раз ссориться там, где без того обойтись можно?

– На службу его все одно брать нельзя. Мы с османами и крымцами миру хотим, а он только из-под Перекопа вернулся. Я чаю, в Стамбуле не возрадовались бы, коли его в Москве приветили. А уж про Бахчисарай и толковать нечего!

– Кстати, а до Кантакузена уже довели, что посланникам гетмана от ворот поворот дали? – поинтересовался я.

– Еще нет, но за тем дело не станет.

– Вот и славно. Пусть турки без опаски идут в Валахию и Молдавию ляхов воевать. Я к ним на помощь не пойду.

– Не пойму я, государь, – прокашлявшись, спросил Пожарский. – А какая нам с того корысть?

– Хороший вопрос, Дмитрий Михайлович, – усмехнулся я. – Первая выгода в том, что пока ляхи с турками будут заняты, к нам они не полезут!

– Да они и без того бы не полезли, – пожал плечами князь.

– Верно. Только вместе с султаном на войну и крымский хан отправится, стало быть, и татары наши рубежи тревожить не будут. Это вторая выгода!

– А третья есть?

– Есть, князь, как не быть. Король Сигизмунд – союзник императору Фердинанду и, если Речь Посполитая потерпит поражение, просто вынужден будет вмешаться. Может быть, тогда до этого узколобого фанатика дойдет, что христиане, молящиеся чуть иначе, чем он, все же лучше магометан.

– О вотчинах своих беспокоишься? – понятливо покивал головой князь.

– Не без этого, – не стал отрицать я очевидное.

– Единоверцев бывших защитить хочешь? – прищурил глаз Филарет.

– Хочу избежать ненужного кровопролития и разорения земли. Своей в том числе.

– Прошу прощения, мой кайзер, – вступил в разговор помалкивающий до сих пор фон Гершов, – но, боюсь, вы заблуждаетесь насчет Габсбурга. Король Сигизмунд конечно же друг императора Фердинанда, но вот император Священной Римской империи совсем не друг польскому королю. Цесарцы палец о палец не ударят, чтобы помочь полякам.

– Может быть, и так, – не стал спорить я.

– А ежели турки совсем ляхов побьют? – озвучил общие опасения Вельяминов.

– Да и хрен бы с ними!

– А если следом на нас полезут? – не унимался окольничий.

– Это вряд ли.

– Отчего так думаешь, государь? – удивился внимательно прислушивавшийся к нам Пожарский.

– Есть такая вещь, Дмитрий Михайлович, как логистика – усмехнулся я. – Не смогут турки до нас дойти большим войском, а малое мы побьем!

– Это почему же?

– Как бы тебе объяснить… Вот как султан войска собирает? Под рукой у него только пешцы-янычары да пушкари-топчи, а войско в основном конное. И вот покуда он это войско соберет, пол-лета пройдет. Пока дойдут до границы – и вторая половина минует. А воевать когда? Сильны еще османы, ой как сильны, но вот завоевывать новые страны им все труднее и труднее! Немало они еще крови христианской выпьют, пока их обратно погонят. Могут и до Вены дойти, могут и половину Речи Посполитой откусить, но вот до нас не дойдут. Нам к ним идти придется!

– Это зачем же? – встревоженно спросил боярин Романов.

– А куда деваться? – пожал я плечами. – Рано или поздно этот нарыв гнойный, называемый Крымским ханством, надо будет вскрывать!

– Крым воевать?! – изумились все присутствующие. – Да как же это, кормилец, при нашем-то сиротстве!

– Зачем же сразу воевать? – хитро усмехнулся я. – Ну-ка, Клим, подай-ка нам чертеж.

Рюмин послушно вытащил откуда-то большой тубус, из которого извлек свернутую в рулон карту из толстой бумаги, которую с немалым грохотом расстелил на столе. Русь на ней была изображена достаточно подробно и, насколько я могу судить, достоверно. Насчет северного побережья Черного моря ничего сказать не могу, я его настолько подробно не помнил. Но все же Дон и Днепр на ней были, очертания Крыма вполне угадывались, так что на первый случай и такой карты было достаточно. Но особенно бросалось в глаза большое белое пятно между нашими и крымскими владениями, на котором были пунктиром обозначены Изюмский и Муравский шляхи, по которым на Русь ходили в набеги крымцы и ногаи.

– Дикое поле!.. – прошептал Филарет и закусил губу.

– Оно самое, владыко, – согласился я.

– А это что? – ткнулся в чертеж палец Пожарского.

– А это, князь, засечная черта, которую нам надо построить, пока татары будут заняты войной с поляками.

– Ох ты ж…! – первым не выдержал молчавший до сих пор Пушкарев, но тут же испуганно посмотрел на патриарха.

Однако Филарет, не обращая внимания на его богохульство, внимательно осматривал чертеж, явно пытаясь что-то для себя уяснить.

– Государь, – осторожно спросил он, – а ведь черта куда далее той, что была при Иване Васильевиче построена?

– Верно, – согласился я, – гораздо южнее. И если мы ее быстро поставим, то она куда большую территорию прикроет. И куда больше земли в оборот введет.

– Это же сколько крепостей возвести надобно… – сокрушенно покачал головой патриарх.

– Для начала – ровно двадцать одну! – охотно пояснил я. – В каждой разместится гарнизон в тысячу человек. Пятьсот казаков, двести стрельцов, двести драгун и сотня пушкарей, воротников и прочих. Это не считая посада и населения для окрестных деревень.

– Это где же такую прорвищу народа найти?! – задохнулся от удивления Вельяминов. – Одних ратных двадцать одна тысяча!

– И прочих не менее двухсот тысяч!

– Да ведь вся Русь разорена… ограблена… многие земли до сих пор впусте…

– И бог с ними! Тут-то, на юге, земли куда плодороднее. Если их в оборот ввести, втрое-вчетверо больше хлеба собрать можно будет!

– Это верно, да только где людей брать?

– Ну, во-первых, надо своих праздношатающихся людишек подсобрать и на эти пустующие земли посадить. Все больше польза будет. Во-вторых, кинуть клич в Литве и Поднепровье. Если кто похочет от притеснений ляшских спастись, кто желает веру отцов сохранить, пусть идут к нам. Ну и в-третьих, скоро из Чехии народ бежать начнет. Потому как война там начнется прежестокая! И если этих людей к себе переманить, то большая польза может быть царству нашему. Народ там мастеровитый и знающий. Найдутся и ремесленники искусные, и рудознатцы, и много еще кто.

– Иноверцев к себе пустить? – нахмурился Филарет.

– Скажи, владыка, – вздохнул я, – богоугодное ли это дело – впустить к себе в дом погорельца?

– Вполне, – ничуть не смутился тот. – Однако что будет, если тот погорелец в твоем доме свои порядки устанавливать начнет?

– А вы тогда на что? – удивился я. – Епископы, монахи да священники! Вот и покажите людям красоту и истинность веры православной! Бухтеть про Третий Рим много ума не надо, а вот убедить людей к истине прийти – разве не достойная стезя для истинного пастыря?

– Да, умеешь ты, царь православный, в искушение ввести… – покачал головой Филарет.

– Ну сам посуди, владыка! – не ослаблял напор я. – Чехи – они, как и русские, от одного славянского корня. Язык у нас схож, вера разная, но латинство одинаково не приемлем. По первости будут, конечно, дичиться, не без этого. А вот вырастут у людей дети да внуки – и станет для них Русь домом, а они – русскими.

– Ну, ладно-ладно, – сдался патриарх, – уговорил, аки змей сладкоречивый! Ты мне только одно скажи: где на все это денег взять? Тут ведь одного рижского леодра[34] не хватит!

– Эх, Федор Никитич, – покачал я головой, напомнив мирское имя патриарха. – И где тот миллион! Уж и полушки от него не осталось, все в дело пошло…

Зачем я позвал на это совещание Филарета и Пожарского? Все просто. Первый – представитель старой московской знати, предки которой служили еще сыновьям первого московского князя Даниила и их потомкам. Второй, напротив, представлял многочисленных худородных русских дворян, большинство из которых выдвинулись во время Смуты. Увлечь этих людей перспективами освоения земель Дикого поля дорогого стоило. После устройства засечной линии появится много свободных от владельцев и вместе с тем весьма плодородных земель, получить которые в поместье или, еще лучше, в вотчину было очень заманчиво. Ради такого куша они горы свернут! И что самое главное, для достижения вожделенной цели будут интриговать против друг друга, а не против верховной власти. То есть меня.

Весть о том, что князь Щербатов будет биться на поединке с посланником гетмана Сагайдачного, вихрем разнеслась по Москве. Слишком памятны были столичным жителям, пережившим Смуту, бесчинства, творимые запорожцами на службе у разного рода самозванцев. Молодой же князь был своим, принадлежавшим к старому и известному всем роду. Так что казаку никто не сочувствовал, скорее все желали победы молодому дворянину. Хотя дуэли не были приняты в Русском государстве, существовала традиция судебных поединков, когда силой оружия решалось, на чьей стороне Бог, а кто сутяжничает по наущению Врага рода человеческого. Вот и эту схватку многие рассматривали как суд Божий.

Разумеется, я тоже не мог пропустить такое событие. Во-первых, казак своей наглостью изрядно меня разозлил. Во-вторых, как ни стыдно это признавать, развлечений в Москве не так много, и я откровенно скучал. В-третьих, я испытывал достаточно противоречивые чувства к молодому князю Щербатову. С одной стороны, он спас во время бунта от гибели маленькую Марту Лямке, а она, как ни крути, моя дочь! С другой – проведенное дознание со всей отчетливостью показало, что Дмитрий замешан в бунте. И хотя прямых улик против него не было, в другое время и косвенных вполне хватило бы для допроса с пристрастием.

Распорядителем поединка вызвался быть фон Гершов. Он быстро договорился с полковником Одинцом и его людьми, что схватка будет до смерти или пока одна из сторон не признает себя побежденной. Оружием дуэлянтов будут сабли. Драться им придется пешими и без доспехов. Если оружие сломается, его можно заменить, но кинжалы или любые другие ножи не допускаются. После этого померанец деловито измерил длину клинков у обоих участников и, сделав вывод, что разница совершенно некритична, дал знак.

Пока князь с казаком готовились к схватке, я спросил у сидевшего от меня неподалеку Пожарского:

– Дмитрий Михайлович, а где твой Петька запропал? Что-то я его давно не видел!

– Недужен, – смущенно ответил князь.

– Это чем же? – ухмыльнулся я.

– Да так, – помялся бывший предводитель ополчения, – хворает…

– Может, к вам лекаря прислать?

– Благодарю за милость твою, государь, а не стоит, – твердо отказался Пожарский. – Бог даст, поправится.

На самом деле я прекрасно знал причину недуга княжича. Не так давно сильно сдавший в последнее время Пожарский решил, что старшего сына пора женить, и стал подыскивать ему невесту. Поскольку Дмитрий Михайлович был человеком домостроевских понятий, поинтересоваться мнением наследника ему и в голову не пришло. Будущую невестку он подобрал из довольно состоятельной семьи хорошего древнего рода и был уверен, что сделал все как нельзя лучше. Каково же было удивление старого воина, когда Петр, вместо того чтобы на коленях благодарить отца за заботу, уперся рогом и заявил, что жениться теперь вовсе не желает. А на вопрос, какого ему еще рожна надобно, отвечал, что суженая у него есть и ему без нее свет не мил, а если батюшка будет упрямиться, то он лучше без наследства останется, чем женится на нелюбимой! За подобную наглость Петька был нещадно бит и посажен под замок на хлеб и воду. Последнее, впрочем, совершенно не помогло, и княжич продолжал стоять на своем.

– Стало быть, не хочет жениться? – усмехнулся я, внутренне потешаясь над попытками прямодушного князя скрыть свои мысли.

– Ты, я смотрю, и так все знаешь!.. – с досадой пробурчал Пожарский.

– Не все, князь, – засмеялся я. – К примеру, совсем не знаю, кому же так повезло.

Тут начался поединок, и мы, прекратив посторонние разговоры, впились глазами в участников. Григорий – шустрый малый с дерзким и по-своему красивым лицом. Про таких говорят – девкам нравятся. Саблей владеет, как продолжением руки, выписывая на потеху собравшимся разнообразные кунштюки и насмешливо при этом улыбаясь.

Дмитрий, напротив, довольно высок ростом, неплохо сложен. Лицо его не слишком выразительно, и на противника он смотрел спокойно и с легким недоумением, как будто не понимая, что вокруг происходит. Клинок держал опущенным острием вниз, никаких пируэтов им не выделывал и вообще держался совершенно невозмутимо.

Первым в атаку ринулся казак, обрушив на своего противника град ударов, постоянно меняя их направление и силу. Князь пока только оборонялся, то отбивая их, то уворачиваясь от наседавшего противника. Так длилось довольно долго, и казалось, что еще немного – и запорожец дожмет своего врага, но тут Щербатов перешел в контратаку, и лезвие его сабли легко чиркнуло соперника по предплечью.

– Корнилий, ты его учил? – спросил я у телохранителя.

– Нет, ваше величество, – сдержанно ответил Михальский.

– Странно, этот удар был вполне в твоем стиле.

– Нет, государь, – скупо улыбнулся он, – если бы это был я, казак уже остался бы без руки.

– Если бы это был ты, он бы и не подумал задираться, – пробурчал я в ответ. – Твое мастерство всем хорошо известно. Но все же я уверен, что без твоих уроков не обошлось.

– Я когда-то учил Панина, – пожал плечами литвин, – а князь начинал службу в его полку.

– Ну конечно!

Между тем поединок подходил к своей кульминации. Казак, почувствовав, что теряет силы, бросился в последнюю атаку, рассчитывая пробить оборону противника, но тот продолжал действовать наверняка и отбивал удар за ударом. Все же в какой-то момент запорожцу почти повезло, клинок его оружия дотянулся до тела врага и прочертил на белой рубахе красную линию, но эта удача стала последней. Ответным ударом Щербатов разрубил ему бок и тут же отскочил в сторону, как будто не желая испачкаться хлынувшей из раны кровью. Ноги его противника подкосились, и тот опустился на колени. Сабля с жалобным звоном ударилась оземь, и ее хозяин тут же последовал за ней.

– Сдавайся! – крикнул поверженному противнику князь.

– Чего ждешь, рубай! – хрипло отозвался тот, с ненавистью посмотрев на победителя.

– Отставить! – громко велел я расходившимся соперникам и повернулся к Одинцу: – Полковник, я полагаю, исход поединка очевиден?

– Разумеется, ваше величество, – с поклоном отвечал посол.

– И у вас нет претензий?

– Нет, государь, – покачал головой запорожец. – Грицко сам нарвался.

– А коли так, то доводить до смертоубийства не станем. Врача раненым!

Одинец в ответ сдержанно поблагодарил, хотя по лицу его было видно, что в выздоровление товарища он не верит. Тем не менее не пропустивший такого случая О’Конор внимательно осмотрел обоих пострадавших, тщательно очистил им раны, после чего перевязал.

– Что скажете, Пьер? – поинтересовался я.

– Рана Щербатова не опасна, хотя пару дней может быть жар. Но он человек молодой и сильный, а потому все должно окончиться благополучно.

– Понятно, а что с казаком?

– Все в руках Божьих! – пожал плечами эскулап.

– Государь, нам надобно возвращаться к гетману, – нерешительно начал полковник. – Позволено ли мне будет просить о милости?

– Если вы о своем товарище, то можете не беспокоиться. О нем позаботятся.

– Благодарю, ваше величество!

– Не стоит. Что же касается Сагайдачного, то передайте ему, что в другое время я почел бы за честь принять его службу, но теперь обстоятельства сильнее меня.

– Я запомню ваши слова.

– Ну и прекрасно. До границы вас проводят. Прощайте.

Все это время бледный Дмитрий Щербатов стоял в сторонке, ожидая моего решения. Кто-то из слуг подал ему кафтан, который он накинул на плечи.

– Что, князь, и тебе досталось? – сочувственно спросил я.

– Царапина, государь.

– Хорошо, если так! Ну а поскольку ты дрался не просто так, а защищая честь, в том числе и мою, да к тому же победил, я тебя пожалую. Проси, чего хочешь. Ну что молчишь?

– Есть у меня одно желание, государь, – вздохнул Щербатов. – Да боюсь, ты мне за него велишь голову отрубить.

– О как! – удивился я. – Но, раз начал, говори. Может, и сохранишь голову-то. К примеру, ссылкой отделаешься или еще как.

– Жениться я хочу и прошу на то твоего дозволения.

– Ну, брат, за это точно казнить не стану. Нельзя же дважды наказывать…

– Не смейся, царь православный, – буквально взмолился парень и упал в ноги. – Люблю я ее, и свет белый мне не мил без нее. Я и с казаком зацепился от тоски. Думал, срубит он меня, да и пройдет боль в душе.

– Охренеть! А я тут при чем?

– А не разрешишь, так вели казнить, ибо муку душевную терпеть сил больше нет!

– Так, отставить комедию! – совсем растерялся я. – Кто-нибудь что-нибудь понимает вообще?

– Дело-то немудреное, – охотно пояснил мне всезнающий Михальский. – По Алене Вельяминовой он сохнет.

– Да ладно!..

– Истинно так, государь, – подтвердил несчастный влюбленный.

– Погоди-ка, а это ведь она тебя с драгунами из пистолета шуганула?

– Было такое, – подтвердил Корнилий.

– Видать, крепко контузило!

– Не без того.

– Ладно, вставай, добрый молодец, – поразмыслив, велел я Щербатову. – Вон видишь здорового дядьку в богатой шубе? Это Никита Вельяминов – ее старший брат. Вот к нему сватов и засылай. Я, конечно, самодержец, тиран и все такое прочее, однако в подобном деле приказывать не стану. Сладитесь – твое счастье! Нет – не обессудь!

– Но, государь, – удивленно поднял глаза князь. – А как же…

– Благословения просишь? Так это к патриарху…

Резко отвернувшись, я потребовал коня и, едва его подвели, вскочил в седло. Сопровождающие тут же последовали моему примеру, после чего наша кавалькада дружно понеслась к Москве. За поединком наблюдало много народу, поскольку случалось подобное нечасто, а значит, многие видели и как победитель о чем-то меня просил, стоя на коленях. Но говорили мы тихо, а потому, в чем дело, мало кто понял. И на следующий же день по столице поползли самые разные слухи, один чуднее другого.

Известия о том, что посольство Сагайдачного к царю провалилось, едва не стоив одному из посланников жизни, быстро достигли ушей Фомы Кантакузена и сильно обрадовали его. Во всяком случае, так мне доложил часто встречавшийся с ним Рюмин. Это меня полностью устраивало, поскольку ссориться с Блистательной Портой в мои планы пока не входило. Однако непостижимым для меня образом хитрый грек пришел к выводу, что это решение было принято под влиянием моей супруги, и отправил царице богатые дары.

Донельзя удивленная Катарина, разумеется, стала узнавать, чем вызвана подобная щедрость, и вскоре явилась ко мне за разъяснениями.

– Иоганн, что означает ваш отказ гетману? – спросила она, появившись на пороге моего кабинета.

Одним из последствий крещения для шведской принцессы была необходимость носить русское платье, по крайней мере на людях. Стоит ли говорить, что это не слишком ей понравилось. Впрочем, Катарина Карловна быстро нашла выход из сложившегося положения, и приехавшие в составе ее свиты портнихи быстро изготовили своей госпоже наряды, в которых причудливо сочетались элементы русской и западноевропейской моды. Как оказалось, сарафаны вполне могут подчеркивать грудь, а летники – фигуру.

– Вы прекрасно выглядите, сударыня, – скользнул я взглядом по платью царицы.

– Рада, что вам понравилось. Но вы так и не ответили…

– Если вы про Сагайдачного, то мой отказ значит, что я не собираюсь воевать, следовательно, не вижу смысла тратить деньги на подкуп подобного рода союзников. К слову, весьма ненадежных.

– Но что он станет делать, получив ваш отказ?

– Скорее всего, пойдет на поклон к своему королю.

– Это значит, что Сигизмунд станет сильней?

– В какой-то мере да.

В глазах супруги мелькнул огонь, но она, хоть и не без труда, сумела сдержаться. Дело в том, что, став сначала немецкой герцогиней, а затем и русской царицей, Катарина Ваза ни на секунду не переставала быть шведской принцессой и вольно или невольно оценивала все события с точки зрения выгод своей родины. И в этом смысле всякое усиление польских родственников казалось угрожающим интересам ее коронованного брата, а стало быть, и ей тоже.

– Мне кажется, что вы, ваше величество, не отдаете себе отчета в опасности подобного усиления, – поджав губы, заметила она.

– Напротив, вполне отдаю, – пожал плечами я в ответ. – Более того, в данный момент нахожу это весьма выгодным.

– И в чем же вы видите выгоду?

– Я очень надеюсь, что подобное усиление вскружит вашему кузену голову и он вляпается в какую-нибудь авантюру. Лучше всего – в войну с Османской империей.

– Это было бы неплохо, но если он повернет свое оружие на север?

– Если вы имеете в виду его вялотекущий конфликт со Швецией, то я не вижу в этом особой беды.

– Мне кажется или вы стали забывать, кому обязаны короной на вашей голове?

– Если вы про Земский собор, то как раз нет! Видите ли, сударыня, так случилось, что наши с вами русские подданные всеми силами души ненавидят казаков, причем запорожских – в особенности. И говоря по совести, у них на это масса весьма уважительных причин. Так что когда послы самозваного гетмана вернулись восвояси несолоно хлебавши, это вызвало немалое удовлетворение в самых разных слоях населения.

– Но отчего такое отношение, ведь они тоже православные, а для ваших подданных это так важно!

– Полноте, Като, – скупо улыбнулся я на ее выпад. – Принадлежность к лютеранству совсем не мешала ожесточенно воевать Швеции и Дании, так чем же хуже приверженцы греческой веры?

– Пусть так, но…

– Катарина, чего вы добиваетесь? – перебил я жену, прежде чем она начала возражать.

– В каком смысле?

– В прямом. Лично у меня только один приоритет – сделать так, чтобы наше царство досталось нашему сыну в наилучшем состоянии. Все остальное я оцениваю лишь с этой точки зрения.

– Так вот почему вы погубили будущее нашей дочери?

– Вы несправедливы ко мне.

– Разве?

– Да. И поверьте мне, если наш сын будет твердо сидеть на троне, он сможет делать все, что ему заблагорассудится. В том числе выдать свою сестру замуж за лютеранина, католика или кого угодно.

– Вот уж не думала, что наше положение настолько неустойчиво!

– Более чем, дорогая моя! Я до сих пор остаюсь царем только потому, что все время побеждаю. Что с каждым днем моего царствования положение подданных становится хоть немного лучше. И если так будет продолжаться и далее, то это будет связываться в народном сознании именно с правлением нашей династии. По крайней мере до тех пор, пока потомки не наделают таких глупостей, что перечеркнут все наши старания. Я не могу это предотвратить, но постараюсь дать государству запас прочности.

– И будущее нашей дочери вы также готовы положить на этот алтарь?

– Что же, прямой вопрос заслуживает такого же прямого ответа, – вздохнул я. – Если случится надобность, монарх должен быть готов пойти и не на такие жертвы. Однако совершенно очевидно, что выгодный брак принцессы Евгении с представителем достойного рода принесет нашей династии значительно больше пользы, нежели ее заточение в монастыре.

– Но ведь ее нынешнее вероисповедание может послужить препятствием…

– Като, давайте будем решать проблемы по мере их поступления!

– Хорошо, – неожиданно покладисто согласилась царица. – Будем считать, что вы меня убедили.

– Я рад, что мы нашли общий язык.

– Скажите, Иоганн, а что это за история с дуэлью князя Щербатова и посла гетмана?

– Да нет никакой истории. Просто обычная ссора горячих молодых людей, не слишком обремененных разумом. Но вас, вероятно, интересует не ход поединка, а то, что случилось позже?

– Вы, как всегда, проницательны, ваше величество, – с легкой улыбкой ответила Катарина. – Меня до крайности удивило это сватовство само по себе, но более всего ваша реакция на него.

– А что я должен был делать? Алена – девушка свободная, у нее есть старший брат. И если он сочтет эту партию приемлемой, то я и вовсе не вижу препятствий.

– Право, я не ожидала от вас подобного.

– Увы, вы совсем не знаете меня, а я – вас. Никто в этом не виноват, кроме, может быть, вашего покойного отца и, слава богу, здравствующего брата. Но, как знать, возможно, мы сможем исправить это?

Похоже, шведская принцесса оказалась совершенно не готова к подобному повороту. Ее лицо немного побледнело, дыхание участилось, а пальцы начали нервно теребить кружевной платок.

– Но для этого нужно быть откровенными друг с другом, – тихо промолвила она, нерешительно взглянув мне в глаза.

– Спрашивайте, – пожал я плечами, приготовившись к допросу с пристрастием, посвященному моим амурным похождениям и беспутной жизни в разлуке с женой.

И тут она в очередной раз сумела меня удивить.

– Тогда ответьте мне, Иоганн, что за проект вы затеяли на границе с Крымским ханством?

– Что, простите?..

– Государь, – в голосе шведки появились стальные нотки. – Если вам угодно, чтобы я была верным союзником во всех начинаниях, мне нужно знать о них все!

– Гхм, – едва не поперхнулся я. – Впрочем, извольте. Судя по всему, вы и так рано или поздно все узнаете, так что лучше уж от меня. Итак, между нашим с вами царством и владениями крымского хана есть обширные никем не заселенные территории с весьма плодородными почвами. Я желаю заселить их людьми и ввести таким образом в хозяйственный оборот. По самым скромным подсчетам, эти территории могут в течение десятилетия вдвое увеличить количество хлеба и прочей продукции сельского хозяйства нашего государства.

– Звучит заманчиво, но ведь эти новые владения не так просто будет защитить. Или я что-то не понимаю?

– Нет, сударыня, вы абсолютно правы. Понадобится линия сплошных укреплений протяженностью более пятисот верст.

– Но это же будет стоить очень дорого! А подобные сооружения уже возводились?

– Да. Так называемая заповедная черта царя Ивана Грозного. К сожалению, она сильно обветшала и пришла почти в полную негодность.

– Но вы решили не восстанавливать ее, а построить новую?

– Это будет ненамного дороже… – начал было я, но Катарина меня перебила:

– Я поняла ваши резоны, ваше величество, и нахожу их основательными, однако где вы возьмете столько людей, чтобы заселить эти пустующие земли? Сколько я слышу от представителей земства и воевод, все жалуются на крайнюю скудость в людях.

– Это проблема, – согласился я.

– И как вы намерены ее решить?

– За счет Европы. Как вы знаете, император Фердинанд начал войну. Это приведет к массовому бегству населения от ужасов войны. Грех не воспользоваться подобной ситуацией.

– Послушайте, Иоганн, – улыбнулась Катарина. – Я тоже недолюбливаю католиков, однако сказать, что войну развязал император, – немного слишком! Если бы одно из ваших владений решил под шумок занять Фридрих Пфальцский, то и вы бы наверняка взбеленились.

– Это так, – ответил я. – Но Фердинанд во многом сам создал эту ситуацию своей религиозной нетерпимостью. Так что теперь он всего лишь пожинает ее плоды, и продлится это довольно долго.

– Отчего вы думаете, что конфликт затянется? Евангелическая уния не поддержала притязания Фридриха, а сам он вряд ли сможет долго сопротивляться.

– Все так, но имперцы, разгромив Чехию и Пфальц, не успокоятся на достигнутом, и евангелисты еще сто раз проклянут свою близорукость.

– Война будет разрастаться?

– Боюсь, что так.

– Кстати, мне подумалось, что нашим владениям в Германии тоже не помешают новые подданные. К тому же туда чешским беженцам добраться будет куда проще…

– Неужели вы, сударыня, при всей вашей проницательности питаете иллюзию, что Мекленбург сумеет остаться в стороне во время этой идиотской распри?! – вскипел я. – Как раз напротив, нашим подданным тоже придется бежать от имперцев, и уж лучше пусть они направятся к нам на Русь!

– Вы столь уверены в военном гении императора?

– Вот уж нет! Но у него при всей его фанатичности достанет здравого смысла и денег, чтобы нанять профессионалов, а протестантские князья непременно возжелают воинских лавров и лично поведут в бой свои куцые армии. Замечу, каждый по отдельности, так что их всех разобьют по очереди, и кое-кто может лишиться своих владений.

– Неужели у Евангелической унии не найдется лидер?

– Вряд ли, Като. На самом деле есть только два человека, которые могли бы их объединить. Это король Кристиан Датский и ваш брат – Густав Адольф. Но и тот и другой сейчас не готовы, а потом будет поздно.

– А вы?

– Что я? Ах, вот вы про что… Нет, моя царица, я не полезу в эту глупую драку! Недавно я со стыдом понял одну очень важную вещь. Точнее, мне ее подсказали, но не в том суть.

– И что же это?

– У меня… – начал я, но тут же поправился, – точнее, у нас с вами есть очень много дел. И не стоит тратить свое время понапрасну. Для государя именно это – смертный грех!

– Ну хорошо, – согласилась со мной Катарина. – Но как вы думаете перевезти этих беженцев к нам, ведь это довольно далеко?

Я тогда сразу не отметил, что царица впервые сказала «к нам» о своей новой стране, но ответ на этот вопрос у меня был:

– Сударыня, нужно дать людям цель, и тогда они горы смогут свернуть, чтобы достичь ее. Если в каждом трактире, в каждой церкви будет на стене висеть прокламация, что Иоганн Альбрехт Мекленбургский и его царственная супруга Катарина примут у себя всех страждущих и обездоленных, они сделают все, чтобы добраться до спокойных мест.

– А эти прокламации там есть?

– Кое-где уже есть.

– Интересно, и кто же всем этим занимается?

– Есть люди. Кстати, вы знакомы.

– Я так понимаю, вы про господина Болеслава фон Гершов и его очаровательную супругу?

– Вы, как всегда, правы, моя дорогая.

– Что же, я смотрю, вы все продумали, и это радует меня. Но теперь мне нужно отдать кое-какие распоряжения, и я прошу позволения удалиться.

– Конечно, если вы не хотите…

– Хочу что?

– Просто мне показалось, что разговор о детях и их судьбе вы затеяли не просто так.

– Верно. Но я получила исчерпывающий ответ и теперь могу быть спокойна за будущих наследников Мекленбургского дома.

– Погодите, – всполошился я, – о каких «будущих наследниках» вы толкуете?

– Боже мой. – Губы Катарины тронула слабая улыбка. – А ведь многие уверены в вашей невероятной прозорливости! Скоро вы в очередной раз станете отцом, Иоганн. Я не знаю, будет ли это принц или принцесса, но, надеюсь, мы с вами сможем обеспечить их будущее.

Вацлав Попел, студент Пражского университета, был славным малым. Его любили друзья и родственники, на него возлагали надежды преподаватели, и немало девушек потеряло покой, подсматривая из окон, как он идет по улице. Всякому ясно, что со временем он добьется успеха в жизни и станет большим человеком. Да что там говорить, он и сам так думал. Более того, Вацлав считал, что его час настал и нужно лишь немного поднапрячься, чтобы поймать за хвост птицу удачи. Ведь в Прагу вот-вот прибудет будущий король Фридрих Пфальцский, и ему конечно же понадобятся такие блестящие кавалеры, как пан Попел из Ольбрамовиц.

В общем, он сейчас направлялся в гетто, чтобы взять в долг некую сумму, достаточную, чтобы приодеться и экипироваться. Ведь даже последнему мораванину понятно, что король кого попало на службу не берет, не то что настоящему пражаку, каковым себя искренне считал молодой человек.

Рувим Петцель – мелкий банкир и меняла, принял представителя рыцарского сословия со всем полагающимся тому почетом. То есть усадил на лавку, предложил что-нибудь выпить, а когда молодой человек не отказался, велел слугам принести свежего пива.

– Так вам, глубокоуважаемый пан Вацлав, нужны деньги? – вкрадчиво улыбаясь, спросил Петцель, пока они ожидали.

– Да, пан Рувим. Я хочу поступить на службу к королю Фридриху.

– А что, он уже таки король?

– Ну, он еще не коронован, но совершенно точно известно, что уже принял предложение пражских сословий и направляется к нам из Пфальца.

– Да-да, я слышал. Ну что тут скажешь… да здравствует король!

– Да здравствует король! – с энтузиазмом отозвался молодой человек.

– Сидите-сидите, – поспешил его успокоить банкир. – Вас же тут никто не видит, так зачем подскакивать? А много ли вам нужно?

– Триста талеров.

– Сколько?! – задохнулся ростовщик. – Да это же чертовски…

– Много, пан Рувим, – вздохнув, согласился Попел. – Однако же сами посудите, нужно обновить гардероб, чтобы не показаться при дворе оборванцем. Нужно купить хорошую лошадь и доспехи…

– Так вы хотите стать придворным или солдатом? Хотя что я спрашиваю, ведь вполне может статься, что это будет одно и то же.

– Вы правы, – с беспечной улыбкой отвечал молодой человек. – Император не готов пока согласиться с волей пражских сословий, и его придется убеждать!

– О, конечно-конечно, а что, вы уже закончили обучение?

– Нет, пан Рувим, но как я могу заниматься подобной ерундой, когда вокруг творится история! К тому же учиться мне осталось всего ничего. Один курс[35].

– Действительно, – охотно согласился банкир, – что такое целый курс по сравнению с историей? Да где же это пиво!

Но не успел он повысить голос, как отворилась дверь и в приемную проскользнула девушка в богатом одеянии с лицом, прикрытым тончайшей кисеей. В руках ее были кувшин и два медных кубка, которые она тут же поставила на стол и сноровисто наполнила содержимым кувшина.

– Угощайтесь, добрый господин, – застенчиво улыбнувшись, сказала она.

Подскочивший при виде ее студент хотел было сказать нечто любезное или даже галантное, но ничего такого на ум не пришло, и потому он просто поклонился.

– Это моя дочь Сара, – вынужден был представить девушку Петцель не слишком довольным голосом. И тут же добавил на идиш, обращаясь к дочери: – Почему ты сама принесла угощение, разве у нас нет слуг?

– Прости, отец, но Боруху ты сам разрешил пойти со старой Дворой на рынок, Абрахам чинит крышу, брат на учебе, а матушка плохо себя чувствует.

– Азохен вей! – вырвалось у ростовщика. – Я кормлю столько бездельников, а когда они нужны, их нет рядом!

Пока он причитал, Владислав так беззастенчиво пялился на его дочь, что даже та не выдержала и, издав короткий смешок, отвернулась и плотнее закуталась в свою шаль. Вправду сказать, в этом не было ничего удивительного, поскольку Сара и впрямь была чудо как хороша. Стройная черноволосая красавица с просто огромными чарующими глазами. Каковы были прочие черты лица, сказать наверняка было затруднительно из-за покрывавшей ее кисеи, но молодой человек был просто уверен, что и они восхитительны.

– Скажите, любезный пан Владислав, – поспешил прервать это любование ростовщик, – а ваши благородные опекуны знают об этих намерениях?

– Нет, то есть да, – смешался юноша, – а почему вы спрашиваете?

– Да как вам сказать, пан Попел… ведь доходы с вашего имения и за год не покроют подобного займа, и это я еще не вспоминаю о процентах! Так что на этот счет скажет ваша родня?

– Пан Петцель, уж не хотите ли вы сказать, что не доверяете мне? – оскорбился студент.

– Ну что вы, как можно!

– Так в чем дело?

– Прошу прощения, любезный пан Владислав, но теперь у меня нет такой суммы. Вот если бы вам потребовалось талеров двадцать – тридцать, на новые книги или еще какую надобность, так я бы со всем удовольствием постарался угодить вашей милости, а так, прошу покорно меня простить!

– Ах, какая досада, – искренне огорчился молодой человек. – Я так на вас рассчитывал…

– А уж мне как жаль!

– Может, я тогда попытаю счастья в другом месте…

– Всенепременно попытайте. Как говорится, попытка не пытка!

– Что же, – поднялся со скамьи расстроенный юноша, – я, пожалуй, пойду.

– Не смею задерживать.

Некоторое время они еще прощались, в том смысле, что молодой Попел топтался на месте, как будто что-то пытаясь сказать, но никак не мог решиться, а еврей хоть и кланялся ему вслед, но ждал, что же тот скажет.

– Пан Петцель, – собрался наконец с духом студент. – Я тут подумал, что смогу обойтись меньшей суммой. Скажите, а не найдется ли у вас сто талеров?

– Дайте-ка подумать, – изобразил напряженную умственную деятельность банкир. – Собрать такую сумму я, пожалуй, смогу. Но ведь если подумать, вам нужны не деньги, а доспехи и конь?

– Ну да.

– Так, может, я помогу вам купить сразу готовые вещи у своих друзей и родственников? Многие из них содержат лавки и ломбарды, а другие занимаются торговлей лошадьми. Ей-богу, вам так будет и быстрее, и дешевле, как если бы вы стали заказывать себе их сами!

– Ну не знаю, пан Рувим, – задумался юноша. – А они будут достойно выглядеть?

– Ну разумеется! Клянусь вам могилами моих предков, что мы подберем вам такие доспехи, что их не постесняется надеть сам императ… то есть я хотел сказать, король Фридрих! А уж конь будет такой, что все благородные рыцари в Богемии изойдут горькими слезами, когда поймут, какое сокровище они упустили!

– Только я хотел бы сначала взглянуть на них.

– Конечно-конечно, как же может быть иначе! Знаете что, пан Владислав? Приходите ко мне завтра, а я тем временем все приготовлю, чтобы вы не потратили ни лишней минутки, ни лишнего гроша. И уж будьте покойны, старый Петцель в лепешку расшибется, чтобы угодить вашей милости!

– Хорошо. Давайте так и поступим.

– Вот и славно. Приходите завтра к этому же часу.

Едва будущий придворный нового короля Богемии вышел, ростовщик присел за свой стол и, вынув письменные принадлежности, принялся строчить маленькие записки. Он давно занимался своим делом, а потому многие еврейские, да и христианские торговцы и ремесленники были ему хорошо знакомы, или, иначе сказать, были ему должны. Так что на экипировке юного рыцаря можно было заработать неплохие деньги, и пан Рувим не собирался упускать эту возможность.

– Что вы пишете, отец? – мягко спросила тихонько подошедшая к нему Сара.

– Ничего особенного, моя красавица, хочу оповестить нужных людей об одном деле…

– Этот красивый юноша собрался на войну?

– Как ты сказала, «красивый юноша»? Ой вей, что же это такое делается, ты стала заглядываться на гоев?! Позор на мою седую голову!

– Да полно вам, – засмеялась девушка. – И вовсе я на него не заглядывалась. Но согласитесь, что он довольно изящный молодой человек.

– Да где там! Он бездельник, плут и пройдоха. Это же надо такое выдумать – бросить университет в надежде поступить на службу к королю, который еще даже не коронован! Можно подумать, что у того своих дармоедов мало. Вот что бы ты сказала, если твой брат бросил хедер[36] ради такой перспективы? Да ты бы наверняка плюнула ему в лицо и больше никогда не угощала кнедликами своего изготовления, которые он так любит!

– Ну что вы, отец, наш Мойша никогда бы так не поступил.

– Вот и я тебе о чем толкую, а ты – «красивый юноша»! – передразнил он дочь. – Тьфу!

– Так что с войной?

– Ох, бедная моя девочка… Ну конечно же война будет, ведь император ни за что не потерпит, чтобы у него отняли такое богатое королевство, как Богемия. Ведь как он будет тогда воевать с турками?

– С турками?

– Конечно. Ты была еще маленькая и не помнишь, а турки и австрийцы целых пятнадцать лет непрерывно сражались из-за Венгрии на чешские деньги, добрая треть из которых была от нас. Подумать только, христиане воюют с мусульманами, а платить за это должны евреи!

– Я слышала, что в имперских землях людей нашей веры очень сильно притесняют.

– А откуда, ты думаешь, в Праге столько евреев?

– Может быть, Фридрих Пфальцский был бы лучшим королем для нас, нежели Фердинанд?

– Может быть, Сара. Может быть. Только я слышал, что его супруга, благородная Елизавета Стюарт, сказала ему, что лучше бы ела бобы с королем, чем жаркое с курфюрстом.

– Красиво сказано.

– Это да. Только вот я думаю, что скоро у них с мужем не будет ни короны, ни жаркого и даже бобы не каждый день.

– Ах, есть ли такое место, где нас не притесняют? Где можно молиться так, как тебе нравится, и не оглядываться на других?

– Даже не знаю, моя девочка. Может быть, в Мекленбурге.

– Где?

– В Мекленбурге. Там правит очень мудрый герцог – Иоганн Альбрехт, по прозвищу Странник. Я слышал, что, едва получив трон, он издал эдикт о веротерпимости, в котором разрешил своим подданным исповедовать любую религию, а единственной ересью считается неуплата податей.

– И велики ли там налоги?

– Вовсе нет.

– А почему его называют Странником?

– О! Этот великий правитель провел большую часть своей жизни в разъездах, поэтому ему совершенно не было времени обременять своих подданных. А теперь он и вовсе уехал далеко на восток в Московию, где стал царем и теперь в свои земли совсем носа не кажет. Наверное, поэтому Мекленбург и процветает.

– В Московию? Я что-то слышала об этой далекой стране.

– Конечно, слышала. Мудрено о ней ничего не знать, если во всех корчмах висят веселые картинки, в которых рассказывается, как хорошо живется в тех краях и как там ценят хороших ремесленников. Особенно кузнецов, литейщиков и рудознатцев. Да твой брат и рассказывал об этом еще вчера… Кстати, я только сейчас подумал: где же он мог видеть эти картинки? Наверняка этот шлимазл таскается по всяким злачным местам. Вот я ему задам, когда он появится!

Никита Вельяминов смотрел на потенциального зятя с плохо скрытым раздражением. Не нравился ему Дмитрий Щербатов, хоть убей, а не нравился! Оно, конечно, князья Щербатовы хоть и всего лишь младшая ветвь Оболенских, но все же роду высокого и честного. И потомкам татарского мурзы Чета[37] породниться с ним не зазорно, а вот не лежала душа к нему. Уж больно мутный он, этот князь Дмитрий!

К тому же новоявленный жених мог бы действовать, как пристало представителю старорусского рода, и прислать сватов, которые сделают все по обычаю. Так нет же, пришел сам и сидит теперь с видом приговоренного к казни. Ну, положим, он сирота, а старший брат где-то в Сибири застрял – сидит на воеводстве в каком-то остроге, но все же есть у них родня! Взять хоть князя Лыкова… Впрочем, мысль о том, что сговариваться пришел бы кто-нибудь вроде боярина Бориса Михайловича, также не доставила окольничему радости.

– Каков же ответ будет? – прервал неловкое молчание жених. – Скажи как есть, Никита Иванович.

– Ну что тут скажешь… – поерзал Вельяминов. – Роду ты честного, хорошего. Государь, опять же, тебя жалует. Послужил ты ему. Спас, сам ведаешь кого, от бунтовщиков…

– …да только ты мне от ворот поворот дашь, – обреченно закончил за него князь.

– Да погоди ты! – досадливо прервал его хозяин. – Тут такое дело. Я, когда в плену был, зарок себе дал, что если домой живым возвернусь и сестру свою увижу, то никогда и ни к чему приневоливать ее не стану. Так что вот тебе мой ответ – коли Алена согласится за тебя выйти, то и я перечить не стану. А откажет, тут уж не обессудь!

– Ишь ты, – покачал головой князь. – Экие у вас обычаи в семье…

– А ты меня обычаями не кори, – огрызнулся Никита. – Сам тоже не по старине сватаешься! А что сестра моя – девка своевольная, это чистая правда. Так что прежде чем продолжать, подумай хорошенько, не ровен час согласится.

Последние слова прозвучали будто скрытое предупреждение, но Дмитрий, уже все про себя решивший, пропустил его мимо ушей.

– И как же мне ее ответ узнать? – спросил он.

– Да чего уж проще, – махнул рукой Вельяминов. – Эй, кто там, кликните боярышню!

Похоже, что слуги дожидались приказаний, подслушивая у двери, потому что сразу же раздался звук падения, топот ног, и вскоре в горницу, где принимали гостя, вошла Алена.

– Звал, братец? – ровным голосом спросила она.

– Здравствуй, Алена Ивановна, – поклонился ей вскочивший Щербатов.

– И тебе здравствовать, князь Дмитрий Александрович, – ответила ему поясным поклоном девушка.

– Я тут, вот это… – начал сбивчиво говорить молодой человек, пожирая ее глазами. – Хотел узнать…

– Князь честь нам оказал, – перебил его Никита, пристально смотря на сестру. – Сватается к тебе. Что скажешь?

– Как прикажешь, братец, – тусклым голосом отвечала она ему. – Я твоей воле во всем покорна буду.

– Ишь ты, – крутнул головой окольничий, хорошо знавший цену этой покорности. – Только я тебя, сестрица моя милая, ни к чему принуждать не хочу. Потому ответь нам с князем как на духу: выйдешь ли ты за него замуж? Отвечай нам, мы ждем.

– Я тебе свое решение не раз уж объявляла.

– Ну ты это… – смешался Вельяминов, припомнивший, что Алена уже пыталась уйти в монастырь, а когда ее перехватили, сулилась утопиться. – Ты прямо ответь: да али нет, а то…

– Погоди, Никита Иванович, – прервал его Щербатов. – Дай мне сказать сестре твоей два слова наедине. А там хоть со двора прогони!

Оставлять боярышню наедине с чужим мужчиной настолько противоречило не только обычаям, но и всем нормам приличия, что хозяин дома едва не вспылил от подобного предложения. С другой стороны, этих самых приличий уже нарушили столько, что одним больше, другим меньше…

– И то правда, – неожиданно поддержала гостя девушка. – Дай нам, братец, поговорить минутку.

– Будь по-вашему, – скрипнул зубами окольничий, но все же вышел из горницы, буркнув напоследок: – Я тут рядом буду!

– Прежде чем ответ мне дать, – глухо начал князь, – знай, Алена Ивановна, что жизнь мне без тебя не мила. И коли ты мне откажешь, так я на край света уеду да и сгину там без покаяния! А теперь решай судьбу мою, я теперь ко всему готов.

– Красиво говоришь, Дмитрий Александрович, прямо как в книжке. Сам придумал или научил кто?

– Как смог, так и сказал, – пожал плечами молодой человек. – От сердца слова сии…

– Ты знаешь, что я тебя не люблю? – прервала его излияния девушка.

– Чай, не совсем дурак. Понимаю.

– А зачем тогда себя мучишь?

– Затем, что не могу иначе. Уж кой год смерти ищу, а не идет, проклятая. Прошлый год с татарами бился – хоть бы царапина… Бунт был – тоже так. С казаком этим, чтобы ему пусто было, зацепился, думал, хоть он меня срубит. Так нет же! Государю даже сказал, что к тебе хочу посвататься, и то обошлось…

– Что ты сказал?!

– Все как есть.

– Врешь!

– Хочешь, побожусь!

– Значит, это правда?

– Истинная, – вздохнул Дмитрий и с надеждой посмотрел на боярышню. – Так и сказал, мол, если хочешь, так сватайся!

– А ты и рад, – прикусила губу та.

– Послушай меня, Алена Ивановна, – горячо заговорил молодой человек. – Знаю я, что ты ему сердце отдала, да только не надобно оно ему. А я тебя всю жизнь любить буду, на руках носить стану, ни единым словом никогда не попрекну…

– А не боишься?

– Что ты к нему по первому зову убежишь? Боюсь! А только пусть так, пусть…

– Дурак ты, Митька!.. – едва не закричала на него Алена. – Ишь чего выдумал, побегу! Да я тебе сейчас бельма твои бесстыжие выцарапаю…

– Что тут у вас?! – с тревогой спросил ворвавшийся на шум Вельяминов.

– Да ничего, – прерывисто дыша, отвечала ему сестра. – Мы тут почти сговорились. Не передумал еще свататься, женишок?

– Нет, – не верящим голосом отозвался совершенно сбитый с толку князь.

– Значит, так тому и быть! Замуж так замуж. Ты, братец мой любезный, скоро женишься, хозяйку новую в терем приведешь, а мне что же вам мешать… вот две свадьбы и сыграем!

– Так не готово же ничего… – развел руками Вельяминов.

– Это у тебя вечно ничего не готово, а я свое приданое уже давно соткала да сшила.

– Эва как! – покачал головой Никита и взглянул на будущего зятя даже с какой-то жалостью. – Ну, коли так, совет вам да любовь!

Ради такого дела окольничий велел холопам принести жбан медовухи и так хорошо попотчевал новоявленного родственника, что домой его пришлось отправлять на санях. А проплакавшая всю ночь в подушку Алена вытерла насухо слезы и, глядя на вышитый портрет государя, горько сказала:

– Еще вчера, может, и побежала бы, а сегодня – нет!

Веселый звон колокольчика возвестил школярам, что время их мучений миновало и можно немного отдохнуть от скучных наук и непонятных вокабул. Шесть тяжелых дней, заполненных учением, закончились, и впереди воскресенье, которое, впрочем, все проведут по-разному. Местные, вроде Куракина и прочих москвичей, отправятся домой к родителям, заждавшимся своих чад. А таким, как Анненков, и выходной день придется провести в школе, ибо никого из родных у них в столице нет. Но все одно, занятиями им досаждать не будут, кормить-поить не перестанут, а из обязательных дел разве что молитвы, но это дело Божье – его не миновать.

– Никишка, а хочешь ко мне в гости? – неожиданно спросил Анненкова Ванька Пожарский, с которым они крепко сдружились в последнее время.

– Хочу, – не раздумывая ответил тот. – А тебя не заругают?

– С чего бы? – искренне удивился тот. – У меня матушка знаешь какая добрая! Поди, уж и пирогов велела холопкам напечь…

Пирогов Никишке хотелось, ибо казенные каша да квас уже надоели хуже горькой редьки, а никаких иных разносолов не предвиделось. Однако в каком качестве он пойдет в гости к приятелю, ровней или прихлебателем?

– Не-а, – помотал головой мальчик. – Сегодня баня, постираться надоть, отмыться опять же, а то, чего доброго, вши заведутся…

– Нешто ты думаешь, что у нас в усадьбе бани нет? – искренне удивился Ванька. – Да она не меньше, чем в школе, к тому же еще и свежесрубленная. От новых бревен знаешь как духмяно? И на каменку не водой плеснут, а квасом малиновым, и веники не с березы, а дубовые да можжевеловые.

– Ишь ты, – покачал головой Анненков. – Хорошо живете!

– Слава богу, – отозвался приятель и продолжил уговоры: – А кто не любит париться, можно мылом обойтись.

– Чем?

– Ну, мылом, какое купцы из полуденных стран привозят.

– Ну ладно, – решился наконец тот. – Пойдем. Авось не погонит меня твой батюшка!

– Да ты что! – даже обиделся немного Ванька. – Он у меня знаешь какой?

Дмитрий Михайлович, несмотря на свой суровый вид, оказался человеком не злым. Узнав, что младший сын привел в дом дружка, он велел позвать их обоих и стал расспрашивать, что да как.

– Никита Анненков я, из орловских боярских детей, – робея, представился мальчик.

– Отец где служит?

– Сирота я, боярин. А старшие братья на заповедной линии государеву службу правят. Татар да ногайцев стерегут.

– Погоди-ка, отрок… это, выходит, Иван Анненков – твой старший брат?

– Верно, господин.

– Добрый вояка, – одобрительно прогудел прославленный воевода, – я о нем еще по осени государю докладывал, как он татарский табор разогнал, хотя людей у него втрое меньше было!

– Благодарствую, боярин.

– Не меня благодарить надо. Помни, отрок: за Богом молитва, а за царем служба – не пропадет! Ну а теперь ступайте в баню, пока не остыла. Как говорит государь – в здоровом теле – здоровый дух!

– Mens sana in corpore sano, – тут же перевел княжич.

– Чего? – недоуменно сдвинул брови Дмитрий Михайлович.

– Это по латыни так будет, про дух и здоровье, – охотно пояснил отцу сын. – Славнейший муж Децим Юний Ювенал эдак сказывал.

– Ишь ты, – расплылся в улыбке князь. – Хорошо, коли наука впрок идет. Ну-ка повторите-ка еще разок…

– Mens sana in corpore sano – avis rara[38], – запинаясь, повторил Никишка, латыни пока не понимавший, но ухитрившийся запомнить слова учителя.

– Экие молодцы!

Договорив, князь протянул сыну руку, а пока тот почтительно целовал ее, шепнул на ухо:

– Вели Авдотье чистую пару белья дать твоему приятелю.

– Все исполню, батюшка.

Потом вдоволь напарившихся сорванцов усадили за стол и принялись потчевать, причем старая боярыня оставила мужа и старших сыновей и сама подкладывала проголодавшимся школярам лучшие куски.

– Худенькие какие стали, – причитала она, – в чем душа только держится, ведь одна кожа да кости!

Потом их, чистых и осоловелых от съеденного, уложили спать вместе на полатях, после чего они сразу задрыхли и не проснулись даже к заутрене. Видимо, княгиня пожалела школяров и взяла этот грех на себя.

– Ваньша, просыпайся!.. – услышал чей-то шепот Никишка и осторожно приоткрыл глаза.

Рядом с ними стоял молодой человек в нарядном кафтане с золоченым двуглавым орлом на груди, в котором он сразу признал старшего брата своего приятеля – княжича Петра Пожарского, служащего в царских рындах.

– Ваньша, вставай, – продолжал теребить он младшенького, но тот лишь нечленораздельно мычал и пытался сильнее завернуться в рядно[39]. – Да просыпайся же ты, лежебока!

– Что случилось? – не выдержал Анненков.

– Да так, дело у меня к нему, – уклончиво ответил Петька, очевидно, не желая посвящать в свои замыслы посторонних. – Пособить надо…

– Холопам прикажи, – недовольным голосом буркнул младший брат и попытался зарыться головой в подушку, но не тут-то было.

– Водой оболью! – посулил лежебоке княжич.

– Матушке пожалуюсь! – огрызнулся Ванька.

– Может, я на что сгожусь? – застенчиво предложил уже совсем проснувшийся Никишка.

– А справишься? – с надеждой в голосе спросил рында.

– Так смотря с чем, – пожал плечами мальчик.

– Письмо отнести надо человеку одному, – лихорадочно зашептал Петр. – Отнеси, сделай милость, а уж я в долгу не останусь!

– Ладно, – согласился Анненков. – А куда?

– В слободу стрелецкую. Там терем большой, а внизу лавка. Не ошибешься.

– Ну хорошо, а отдать-то кому?

– Дочери стрелецкого головы Пушкарева – Марье. Только лично в руки передай, а то беды не миновать!

– Да как же я ее узнаю? – испугался Никишка.

– Узнаешь, – мечтательно закатил глаза княжич. – Ибо на всей Святой Руси нет девушки краше…

– Сделаю, – согласился мальчик.

– Вот спасибо, – обрадовался Пожарский. – Век за тебя буду Бога молить!

– Только это…

– Что?

– Денег бы, хоть полушку[40], – помялся школяр. – А то в лавке спросят, чего пришел, а сказать-то и нечего будет.

– Верно, – согласился рында и, вытащив из поясной сумки монетку, протянул своему гонцу: – Держи алтын[41]. Прикупишь чего-нито на свои надобности, а оставшееся себе оставь, за услугу.

– Не возьму! – насупился школяр. – Анненковы николи не нанимались…

– Тогда возьми в долг.

– Ты еще в холопы предложи запродаться!

– Ну ладно тебе, – поспешил успокоить его молодой человек. – Давай так: я ее уронил, а ты нашел. В том, чтобы найти, урону чести нет!

– Ну хорошо, – скрепя сердце ответил Никишка, уже жалея, что согласился.

Правда, сразу отправиться выполнять поручение молодого Пожарского не получилось. Едва школяры поднялись, княгиня взяла их в оборот и, заставив прежде умыться, усадила за стол, на котором уже стояли полная миска пышущих жаром оладушков и чашка с медом, а в придачу к ним крынка парного молока. После такого плотного завтрака идти никуда не хотелось, но измученный ожиданием Петька так жалобно смотрел на Никишку, что волей-неволей пришлось идти выполнять обещание.

– Матушка, мы пойдем погуляем? – спросил Ванька княгиню.

– Ишь чего удумал, – возмутилась та. – Сколь ден дома не был, а едва порог переступил, так и смотрит, как бы со двора улизнуть!

– Матушка, мы недолго, – принялся канючить хитрец.

– Ну, коли недолго, так погуляйте, – сжалилась княгиня. – Только далеко не уходите!

Получив дозволение, мальчики бросились одеваться в свои монашеского вида школярские зипуны и скуфейки[42]. Выйдя в таком виде на улицу, они бросились бежать к Стрелецкой слободе.

– Вань, – запыхавшись от быстрого бега, спросил приятеля Никишка, – а почто твой брат и впрямь холопа с запиской не отправил?

– Да как же он ее отправит, – ухмыльнулся дружок, – когда батюшка всем слугам строго-настрого запретил таковые поручения от него исполнять!

– А сам?

– А самому ему на службу в Кремль уже пора. Да и сразу заметят рынду царского, понимать надо. Ладно, бежим быстрее, пока нас не хватились, а то батюшка догадается, что мы с тобой Петькины письма носим, и не возрадуемся! Уж я-то точно.

Пушкаревская лавка занимала, почитай, весь нижний ярус немаленького терема стрелецкого головы и была снизу доверху наполнена всякой всячиной. Были там и съестные припасы, и всякая мелочь, необходимая в хозяйстве, а также разные ткани и много чего еще. Товары отпускали хорошо вышколенные приказчики в нарядных красных рубахах, подпоясанные зелеными кушаками, отчего все казались на одно лицо. Один из них, завидев ребят, подозрительно прищурился и с отменной вежливостью спросил:

– А вам что, господа-школяры?

– Бумаги… – начал было Никишка, но приятель тут же его перебил:

– Рахат-лукум турецкий есть?

– Как не быть, – с достоинством отвечал приказчик. – Имеется! Вам какой?

– А он у вас разный?

– Туретчина большая, – пожал плечами тот. – И в каждой избушке свои погремушки. Вот это, к примеру, из Измира – слаще меду. А вон тот из Леванта – чуть с кислинкой.

– Попробовать бы… – задумчиво протянул Ванька.

– Купи, так и попробуешь, – ухмыльнулся торгаш.

– Видать, не сладкий, – с понимающим видом отозвался княжич.

– Коли денег нет, так все равно что соленый.

– Ну и ладно, в другую лавку пойдем.

– Ступайте, коль охота ноги бить. Все одно лучше нашего товару во всей Москве не сыскать! А ежели покупать ничего не хотите, так и ступайте отсюда.

– Ладно, – сдался княжич. – Никишка, доставай деньги!

– А сколько стоит? – поинтересовался тот, доставая из-за пазухи монетку, полученную от Петра.

– Пятиалтынный за гривну.[43]

– Сколько?! – задохнулся от такой несуразной суммы школяр.

– Да он легкий, – принялся уговаривать убедившийся в их платежеспособности продавец. – На копейку шесть золотников выйдет. Хватит налопаться от пуза!

– Шесть с половиной, – поправил его Никишка.

– Чего?

– Я говорю, почти шесть с половиной золотников на копейку должно получиться!

– Ишь ты, – сдвинул брови приказчик и раскрыл было рот, чтобы выругаться, но тут же согнулся в поклоне.

– Что тут у вас? – строго спросил только что вошедший мужчина, невысокого роста, одетый в богатую шубу поверх стрелецкого кафтана.

– Да вот, Анисим Саввич, – заюлил торговец, – школяры за рахат-лукум торгуются.

– Это что же за школяры такие? – удивился Пушкарев и воскликнул, переведя взгляд на мальчишек: – Ба, Иван Дмитриевич пожаловали!

– И вам здравствуйте, – учтиво поклонился княжич, а следом за ним его примеру последовал Никишка.

– Какими судьбами к нам?

– Да вот товарища хотел рахат-лукумом угостить.

– Что же, дело хорошее, – отозвался стрелецкий голова и, повернувшись к приказчику с не предвещающей ничего доброго улыбкой, приказал: – Ну-ка заверни для княжича Пожарского пару гривенок лучших сладостей!

– Пожарского!.. – ахнул работник и сломя голову кинулся выполнять. Затем так же стремительно вернулся со свертком.

– Вот извольте, Иван Дмитриевич, – ухмыльнулся Анисим. – Кланяйтесь батюшке. Он, кстати, знает, где вы?

– Да мы просто гуляли…

– Да кто же спорит, где же вам еще гулять, молодым-неженатым!

– Так мы пойдем?

– Ступайте с Богом.

Оказавшись на улице, мальчишки пригорюнились. Никишка оттого, что не сумел выполнить порученного, а Ванька – боясь, что стрелецкий голова может рассказать обо всем отцу.

– На, попробуй, – протянул Пожарский приятелю кусочек рахат-лукума.

– Скусно, – отозвался тот, когда прожевал. – Чего делать-то будем?

– А что тут сделаешь, – пожал плечами друг. – Жуй, пока до розог дело не дошло.

– Эй, где вы? – раздался откуда-то сверху звонкий голос.

Удивленный Анненков обернулся на оклик и увидел, что с тына на них, улыбаясь, смотрит девушка в красивой шапочке, отороченной беличьим мехом.

– Здравствуй, Маша, – поприветствовал ее младший Пожарский.

– Привет, Ванечка. Небось опять письмо принес, да батюшке попался?

– Нет, сегодня Никишка письмоносец.

– Это кто же такой?

– Я это, – насупился школяр.

– Ну, раз принес, давай.

– Не отдам!

– Не больно-то и хотелось, – сделала равнодушный вид Машка.

– Ты чего? – изумился Ванька такой несговорчивости товарища. – Это же она…

– Нет. Петр Дмитриевич сказал, что надо отдать девице, краше которой на всей Руси нету.

– Что, так и сказал? – заинтересованно спросила сверху Пушкарева.

– Слово в слово!

– Так что же не отдаешь?

– А ты тут при чем?

– Знаешь что! – возмутилась от подобной наглости девушка. – Я вот сейчас как спущусь, да как надеру уши-то!

– Сперва догони.

– И догоню!

Неизвестно, долго бы они еще препирались, но тут Марию стали звать, и она попросила уже почти жалобно:

– Ну чего ты, отдай письмо!

– Ладно, – сжалился Никишка и попробовал подкинуть цидулку.

Однако та была легкой, и затея не удалась. Тогда Маша расплела ленту и спустила ее конец вниз, после чего мальчишки привязали к ней драгоценное послание, и через секунду девушка уже держала его в руках.

– Спасибо!

– Не за что, – отозвались школяры и побежали домой.

Анисим Пушкарев, пристально наблюдавший за всем происходящим из открытого окошка, только покачал головой и отвернулся.

– Опять Маша куда-то запропала, – пожаловалась ему жена. – Зову ее, зову… Совсем от рук отбилась!

– А ты ищи получше, – ухмыльнулся тот в ответ.

– Посватал бы уже кто… – продолжала Авдотья. – Да только кто же на такую егозу позарится? Ох, разбаловал ее государь, никакого сладу с ней нет… Ну мыслимое ли дело – девке грамоту знать да говор немецкий!..

– Государь знает, что делать! – строгим голосом прервал ее причитания Анисим. – К тому же они с царицей Катариной обещались о приданом позаботиться. Как ни крути, кругом прибыток!

– Правда? – недоверчиво переспросила женщина.

– Вот тебе крест!

– Хорошо бы они ей жениха доброго сыскали. Дворянина какого или стряпчего, – замечталась мать. – Чтобы жалованье и оклад поместный. А лучше вотчина.

– Как знать, – покачал головой стрелецкий голова. – Может, твой зять еще и боярскую шапку носить будет!

– Ой, лишенько, – испугалась Авдотья. – Грех и мечтать о таком!

– Ничто. Греха бояться – детей не родить. А у нас, слава богу, уже трое помимо Глаши с Марьюшкой.

Грицко с трудом открыл глаза и попытался осмотреться. Все вокруг расплывалось, да к тому же было темно, но он упорно вглядывался и пришел к выводу, что лежит в какой-то темной горнице. В воздухе ощутимо пахло ладаном, но на райские кущи окружающая его обстановка, честно говоря, походила мало. К тому же казак не обманывался на свой счет и понимал, что попасть в рай у него шансов не так много. Разве что погибнет в бою с татарами, отбивая полон. Тогда, может быть, Господь и сжалится над его заблудшей душой и помилует. «Блаженны положившие душу за други своя», – это было тем немногим, что осталось в его голове после учения.

– Очнулся? – тихо спросил непонятно откуда возникший старец с длинной седой бородой.

– Где я?.. – еле слышно отозвался запорожец.

– В обители.

«Ну конечно, монастырь!» – сообразил Грицко, но вслух попросил пить.

Инок тут же подал ему корец необычайно вкусной воды, и живительная влага буквально оросила иссохшее горло.

– Господь избавил тебя от греха смертоубийства, – наставительным голосом продолжил монах. – И жизни не лишил за намеренье. Видать, нужен ты ему зачем-то. А посему, чадо, задумайся о душе своей. Покайся в грехах, да молись искренно, тогда, глядишь, и спасешь душу свою…

– Он жив?

– Кто?

– Ну, тот князь, с которым я бился.

– Я же говорю, помиловал тя Господь!

– Хорошо.

– Вот и я говорю, – обрадовался старец. – Хорошо, что Спаситель не дал тебе согрешить.

– А где он?

– Кто, князь Щербатов? Так в Москве. Слышно, к свадьбе готовится.

– Хорошо, – повторил казак, подумав про себя: «Значит, я смогу еще до него добраться!»

Свадьбы Никиты Вельяминова с княжной Марьей Долгоруковой и князя Дмитрия Щербатова с Аленой Вельяминовой играли в один день. Венчались они тоже вместе в церкви Пресвятой Богородицы, которую, к слову, построил мой ближник, исполняя обет, данный в плену. Потом были катание на санях по всей Москве, песни и пляски, пушечная пальба и, наконец, свадебный пир. Во всем этом самое деятельное участие принимали мы с Катариной. Ей вообще было все интересно, поскольку русских свадеб она никогда не видела, а мне Никита как-никак был другом, почти что братом.

За столом нам, как водится, отвели самые лучшие места, то есть в центре стола, а молодых устроили по обе стороны от нас, и как-то так получилось, что Алену усадили рядом со мной. И, может быть, в первый раз дрогнуло мое сердце… Она была так близко от меня, что я слышал ее дыхание из-под тончайшего покрывала. Моя рука почти что чувствовала тепло ее руки. До этой минуты я был уверен, что все мои чувства давно в прошлом и ничто не сможет поколебать мой покой.

Елки-палки, что же я наделал! Мамочка, роди меня обратно…

– Ваше величество, с вами что-то не так? – откуда-то извне донесся до меня голос жены.

– Что, простите? – усилием воли вернул я себя к реальности.

– Вы как-то побледнели. Вам нехорошо?

– Вовсе нет. Напротив, я прекрасно себя чувствую. Хотя тут немного душно. Но это ерунда. Давайте лучше выпьем за здоровье молодых!

Исполнявший на свадьбе роль кравчего Корнилий Михальский поднес мне полный кубок романеи, и я, не дожидаясь остальных, в два глотка вылакал его, не почувствовав вкуса. Пора было дарить подарки, и я, поднявшись, хлопнул в ладоши. Повинуясь этому знаку, к нам подошел одетый в белую ферязь Петька Пожарский, держа на серебряном подносе что-то под покрывалом. Все присутствующие притихли, замерев в ожидании, и надо сказать, что подарок их не разочаровал.

– Никита-ста, – провозгласил Михальский, – царь жалует тебя боярской шапкой!

С этими словами стольник сдернул покрывало, и на подносе оказалась высокая соболья горлатка. Все ахнули, а я обнял и расцеловал своего друга.

– Носи, брат. Если кто и заслужил такую честь, так это ты!

– Спасибо, государь!.. – взволнованно отвечал он. – Видит Бог, я отслужу!

– Куда же ты денешься, – усмехнулся я в ответ и еще раз кивнул.

Пожарский отдал шапку Вельяминову, достал еще один сверток и показал всем его содержимое. По рядам гостей прошелестел еще один «ах», ибо это были золотое ожерелье и серьги, обильно изукрашенные самоцветами. Подарки были действительно «царскими». Княжна Марья приняла дар и нерешительно взглянула на меня. Я тут же подошел к ней и, приподняв покрывало, осторожно прикоснулся губами к обеим щекам невесты. Гости поддержали меня здравицами и приветственными криками.

Но это был еще не конец. Надо было одарить и вторую пару, и я хлопнул в ладоши еще раз. Следующий стольник подошел, держа на руках роскошную соболью шубу.

– Дмитрий-ста, царь жалует тебя шубой со своего плеча!

Щербатов, стоя на негнущихся ногах, принялся благодарить, и всем было видно, что он с трудом находит слова. Честь действительно была велика. Многие знатнейшие бояре, не одни штаны протершие на лавках в думе, и мечтать не смели о подобном даре. Для этого надо было совершить нечто героическое. Победить в сражении, или построить в чистом поле город, или сделать еще что-нибудь не менее великое. Я преподнес ему это за поединок. Все-таки князь вступился за честь страны и проявил себя с самой лучшей стороны, но похоже, что гости не совсем поняли мои резоны, и с разных сторон стали раздаваться шепотки, а то и самые настоящие смешки.

Затем принесли подарок невесте, и я почувствовал себя идиотом. Это тоже были ожерелье и серьги, но…

Тончайшее покрывало убрано, и я смотрю в заплаканные глаза Алены. Надо ее поцеловать, лучше всего так же, как и княжну Марью, в щеки, и скорее опустить эту проклятую кисею, чтобы не видеть ее больше, ибо силы человеческие не беспредельны…

– Откупился… – выдохнул кто-то из гостей.

– Что?! – мгновенно взбесившись, обвел я горящими глазами собравшихся.

Но те снова принялись кричать здравицы молодым, поднимать кубки и вообще всячески шуметь, будто и не было этого мерзкого ехидного возгласа. А ведь был, не показалось же мне это, в конце концов!

Побледневший как смерть князь Дмитрий, не дожидаясь кравчего, набулькал себе полный кубок вина и, залпом осушив его, опустился на скамью.

– Что случилось? – спросила меня Катарина.

– Все хорошо, сударыня, – ледяным голосом отвечал я ей. – Просто гости немного впечатлены нашими дарами.

– Но у меня тоже есть подарки.

– Так подарите их побыстрее и дайте остальным проявить свою щедрость!

Анисим Пушкарев с семьей тоже присутствовали на свадебном пиру, но как людям незнатным им отвели место в дальнем углу, далеко от царских глаз. Возможно, поэтому веселья вокруг них было куда больше, чем за боярскими столами. Рядом сидели такие же служивые люди, выдвинувшиеся в царствование Ивана Федоровича, хорошо знавшие брата и сестру Вельяминовых и искренне желавшие им счастья.

Принаряженная ради такого случая Авдотья поначалу все боялась ударить в грязь лицом перед важными господами и сидела так, будто ненароком проглотила аршин. Ела помалу, вино из кубка только пригубливала, однако надолго ее не хватило, и скоро раскрасневшаяся жена стрелецкого головы стала гораздо веселее и разговорчивее.

– Глянь-ка, Анисим Саввич, как невестушки-то хороши, – мечтательно шепнула она мужу. – Будто лебедушки!

– Угу, – односложно хмыкнул в ответ Анисим.

– А Никита Иванович каков? Ну чистый боярин!

– Ага.

– А вот князенька-то неказист! – уже громче продолжала изрядно захмелевшая стрельчиха. – Уж за что ему такая красота досталась, ума не приложу! Боярышня Алена Ивановна ведь красоты неописуемой девица. Будто королевна заморская…

– Цыц, дура! – не разжимая губ, велел ей муж, но, на беду, кто-то уже услышал эти слова.

– Не вышло из Вельяминовой ни королевны, ни царицы, – пьяно усмехнулся подвыпивший дворянин в лазоревой ферязи. – Видать, худо старалась!

– Ничто, – подхватила за ним соседка. – Зато приданого князю немало принесет. Вон сидит болезный, ни жив ни мертв от радости!

– Чего ему радоваться?

– А о чем печалиться?

– Так ведь не по нраву, поди, чужой кусок-то доедать!

– Грех вам такое говорить! – попытался кто-то пристыдить захмелевших гостей, но его не слушали.

– Вот народ… – покрутил головой Пушкарев. – Наболтают по пьяни с три короба, а потом на съезжей удивляются, за что их так.

Сам он хоть и пил наравне со всеми, но захмелевшим не выглядел, говорил помалу, больше слушая других и запоминая, кто чем отличился.

– Про что это ты, милый друг? – переспросила не расслышавшая его Авдотья.

– Да так, – без тени улыбки отвечал ей муж, – размышляю, где наша дочь богоданная?

– Так она же подружка невесты, – развела руками мать. – Должно, там где-то.

– Ну-ну.

– Гляньте, государь молодым подарки жалует!.. – прошелестело по рядам, и все, на время замолчав, как зачарованные принялись с утроенным вниманием следить за действом, происходящим далеко впереди.

Надо сказать, что беспокойство приемного отца Марьи Пушкаревой было не совсем напрасным. Потому как девушка, улучив минутку, ухитрилась ловко улизнуть ото всех, благо вельяминовский терем был ей хорошо знаком. Быстро пройдя неприметными сенцами, она оказалась рядом с горницей, отведенной для царевых стольников. Там они перед началом пира наскоро перекусили, чтобы не зыркать голодными глазами на царские блюда, и отправились править службу. То есть прислуживать царской чете за столом, подавать подарки, и вообще, мало ли что их царским величествам может понадобиться.

Теперь горница пуста, но Марье, по всей видимости, это и было нужно. Быстро прошмыгнув в нее, она спряталась в небольшой нише, сплошь завешанной шубами царских слуг. Через несколько минут показался озабоченный чем-то Петька Пожарский и принялся озираться, как будто ожидая чьего-то прихода. Никого не дождавшись, он плюхнулся на скамейку и, вытерев со лба пот, тяжко вздохнул.

– Где же ты, краса моя ненаглядная… – вырвалось у него.

– Али потерял кого, Петр Дмитриевич? – проворковала подкравшаяся сзади к стольнику Машка и со смехом закрыла ему глаза руками.

– Кто здесь?! – дернулся было тот.

– А ты кого искал, княжич? – В голосе девушки звякнул металл, как будто лязгнули стальные зубы капкана.

– Машенька! – расплылся тот в глупой улыбке и, рывком обернувшись к ней, попытался обнять. – Тебя искал, любимая!

– Ишь какой шустрый! – тут же вывернулась из его рук Пушкарева. – Только что признать не мог, а теперь уж и любимая! Да еще и обниматься лезет!!!

– Ну, прости, – взмолился парень, по опыту знавший, что та легка на расправу. – Только мочи нет более с тобой в разлуке жить! Как увижу тебя хоть на минуточку, будто зорька ясная взошла, даже если непогода на улице. А когда нет, тоска съедает черная…

– Сладко поешь, Петр Дмитриевич! Видать, многим девам красным таковые слова говорил прежде, что теперь без запинки сыплешь?

– Грех тебе такое говорить, Марья Анисимовна! Богом клянусь, что, кроме тебя, никого и никогда не любил и слов таких никому не сказывал…

– Врешь, поди.

– Лопни мои глаза!

– Вот дурной, – засмеялась девушка. – Кому ты такой нужен будешь, без глаз?

– Что глаза… – простонал в ответ раненный стрелой амура. – Коли тебе не нужен, так и жить незачем!

– А с чего ты взял, что не нужен?

Услышав последние слова Петька, не веря своим ушам, встрепенулся и снова кинулся в атаку:

– А раз нужен, то не гони прочь!

– Кто ж тебя гонит, малахольный?

– А раз не гонишь, то позволь в уста сахарные поцеловать! – подался к ней парень.

– Ишь какой лакомый! – лукаво усмехнулась Машка, но отодвигаться не стала, и чрез мгновение их губы соединились.

Княжич Петр Пожарский, несмотря на молодость, успел отличиться на войне, хорошо зарекомендовать себя на царской службе в Кремле, но вот целоваться ему пока что не приходилось, однако недостаток опыта он с лихвой компенсировал энтузиазмом.

– Руки-то придержи! – попыталась пресечь его пылкость тяжело дышавшая девушка.

– Ладно… – выдохнул тот и счастливо улыбнулся.

– То-то, что ладно! – сердито отозвалась Пушкарева. – Чего лыбишься, как пришибленный?

– Ну чего ты, Маша…

– Ничего! Я тебе руки распускать не разрешала!

– Прости, любимая. Не буду больше!

– Зарекался кот сметану воровать!

– Сказано, не буду!

– Ладно. Пора мне, а то, поди, хватились уже…

– Погоди хоть минуточку!

– Некогда, Петя. Пойду я.

– Маш…

– Чего еще?

– Давай убежим!

– Как это?

– А так. Ты и я, и никого больше!

– Что, – сообразила девушка, – батюшка сказал, что благословения не даст?

– Да, – обреченно вздохнул княжич.

– Почто так?

– Ну, это… – замялся молодой человек.

– Родом не вышла?

– Ага.

– И ты решил уводом взять?

– А что делать?

– Вот что, Петенька! – решительно заявила парню Пушкарева. – Ты, конечно, роду старого и честного, однако и я не за печкой найденная. И уводом, без родительского благословения, ни за тебя, ни за кого иного не пойду, так и знай!

– И что делать?.. – растерянно повторил Пожарский.

– Господи, я думала, один в Москве дурачок – Митька Щербатов, а оказывается, и похлеще его есть! Уж на что тот бестолковый, а и то своего добился.

– К царю в ноги упасть? – сообразил княжич.

– Сам думай.

– Погоди-ка, – задохнулся тот от неожиданной догадки. – Стало быть, правда, что ты его дочка?

– Петя, ты совсем дурак? – фыркнула от смеха девушка. – Государь всего-то на десять годов меня старше! Нешто непонятно?

– Ну…

– Баранки гну! К тому же, будь я царевной, разве не сыскали бы для меня хоть какого-нибудь завалящего заморского королевича или принца?

– Наверное, сыскали бы…

– Вот то-то же! – назидательно заявила молодому человеку Марья и убежала прочь.

Успела она как раз вовремя, потому что государь с государыней уже собирались возвращаться в Кремль.

– Где вы были, дитя мое? – поинтересовалась Катарина. – Я вас совсем не видела, после того как начался пир.

– Я была здесь, моя госпожа, – начала было девушка, – просто…

– Ладно, – перебила ее царица. – Нам пора, и я хочу, чтобы вы сопровождали нас.

– Как прикажете.

– Прекрасно. Давайте собираться.

– Простите мне мою дерзость, ваше величество, – государь тоже уезжает?

– Спросите у него, милочка, если вам так интересно!

Услышав столь резкий ответ, Пушкарева тут же прикусила язык и принялась помогать царице с одеждой. Вместе с другими фрейлинами она помогла своей госпоже облачиться в шубу, надеть на голову меховую шапочку, потом быстро оделась сама, после чего все вместе тронулись к выходу.

Судя по всему, царь тоже покидал празднество, потому что во дворе суетились холопы с лошадьми. Рассаживались в седла придворные и охрана. Особенно выделялись гарцующие на отборных аргамаках стольники в белых кафтанах, среди которых она заметила Петьку.

– Где же наша карета? – сухо поинтересовалась государыня, наблюдая за творившимся вокруг бедламом.

– Если вам будет угодно, я сейчас же узнаю, – вызвалась Маша.

– Нет, – помотала головой Катарина. – Лучше пошлите кого-нибудь из слуг или придворных, а сами останьтесь со мной.

– Как прикажете, – поклонилась ей девушка и, бросившись вперед, замахала рукой, привлекая внимание Пожарского.

Заметив ее сигналы, тот немедля соскочил с седла и бросился к ним навстречу.

– Ты что, Машенька? – встревоженно спросил он, одновременно кланяясь царице.

– Государыня велит узнать, где ее возок!

– Известно где, – ухмыльнулся княжич. – В соседнем дворе стоит.

– У нас, что ли?

– Ну да.

– Почто?

– Так свадьба же! Гостей столько понаехало, что все подъезды загородили своими санями. Вот ей-богу, яблоку упасть негде. Сейчас стрельцы их распихают, тогда и подадут.

– Что он говорит? – поинтересовалась Катарина.

– Он говорит, что делается все возможное и скоро карета будет.

– Поскорее бы.

Пока они говорили, из дверей вышел царь, сопровождаемый обоими женихами и Михальским.

– Уезжаешь уже? – с легкой обидой в голосе пробасил Вельяминов.

– Не хочу вас стеснять, – примирительно отозвался я.

– Грех тебе такое говорить, Иван Федорович! Да разве ж ты нам в чем мешаешь? Митька, проси дорогого гостя остаться!

– И вправду, государь, – нерешительно поддержал его просьбу Щербатов. – Не обижай нас.

– Ну чего вы, в самом деле? Бросили гостей, невест, то есть уже жен. Ступайте к ним, а то украдут еще, чего доброго.

– Пусть только попробуют, – криво усмехнулся Корнилий.

– А ты куда намылился? – обернулся я к нему. – Еще гулять и гулять. Слышишь, как шумят?

– Кот из дома – мыши в пляс!

– Вот-вот. Правда, идите, выпейте еще как следует. Тебе, кстати, разливать…

– Найдется кому налить, – возразил литвин. – К тому же молодым пора в спальню, а гости и сами мимо рта не пронесут.

Упоминание о спальне не добавило мне настроения, и я, махнув им на прощанье рукой, стал спускаться по лестнице и почти столкнулся внизу с Катариной и ее придворными.

– Вы уже здесь?

– Как видите.

– А где ваш экипаж?

– Мне сказали, что скоро будет, а впрочем, кажется, вот и он.

– Прекрасно.

– Вы поедете верхом?

– Это вы так намекаете, что все места заняты? – съязвил я в ответ.

– Вовсе нет, и если вам будет угодно…

– Только если это доставит вам удовольствие!

– Тогда садитесь.

– После вас, моя госпожа!

Перед нами и впрямь остановилась поставленная на полозья карета, привезенная из Мекленбурга, и спрыгнувший с запяток слуга отворил нам дверцу. Какая нелегкая заставила меня согласиться ехать вместе с женой, я и сам не знал. Скорее всего, дело было в количестве выпитого и не нашедшей выход злости.

Первой в экипаж села Катарина, затем на противоположном сиденье устроился я, а девушки-фрейлины застыли в нерешительности.

– Мария, Анхелика, ну что же вы? – вопросительно посмотрела на них царица.

Пушкарева не заставила себя больше ждать и, впорхнув вслед за нами, села рядом со мной. Вторая тут же последовала ее примеру, но устроилась рядом со своей госпожой. Едва за ними захлопнулась дверца, кучер взмахнул кнутом, и карета в сопровождении охраны двинулась вперед.

– Маха, а ты что же на свадьбе не осталась? – тихонько шепнул я сидевшей рядом девушке.

– Это я приказала фройлян Пушкаревой сопровождать нас, – пояснила жена.

– Ух ты, – удивился я. – Вы стали понимать по-русски?

– Не надо хорошо знать язык, чтобы понять ваш вопрос, – дернула под шубой плечами Катарина. – Но я действительно предпочитаю, чтобы рядом со мной был кто-то понимающий речь наших подданных и способный перевести ее мне.

– Вот как?

– Именно. Прежде это было обязанностью госпожи Вельяминовой, но в связи с ее замужеством у меня осталась только Мария.

– Вы как будто опечалены этим?

– Нисколько. Полагаю, что статс-дама из новоиспеченной княгини Щербатовой получится не хуже, чем фрейлина.

– Если только я не пошлю ее мужа воеводой куда-нибудь в Тмутаракань.

– Вы это серьезно?

– Абсолютно. Так что пусть ваши придворные дамы тоже изучают русский.

– Боюсь, что пока большинство из них преуспели в этой науке еще менее меня.

– Значит, опять Машке отдуваться, – ухмыльнулся я.

– Ваше величество, – неожиданно подала голос молчавшая до сих пор Пушкарева. – Многие русские девушки, служащие в покоях государыни, научились понимать немецкую и шведскую речь.

– Да ладно?..

– Это так, – была вынуждена признать Катарина. – Я обратила внимание, что некоторые из них начинают выполнять приказы, не дожидаясь перевода. Не знаю, чем вызван такой прогресс, но не могу его не отметить.

Пока мы так беседовали, наша кавалькада добралась до Боровицких ворот и торжественно въехала в Кремль. Скоро карета остановилась перед Красными сенями Большого дворца, и мы расстались. Катарина с девушками отправилась на свою половину, а я остался с Михальским.

– Государь, вы разгневаны? – спросил мой телохранитель, пока слуги помогали снимать мне облачение.

– С чего бы? – недовольно буркнул я в ответ.

– Мне так показалось, – пожал плечами литвин.

– Договаривай!

– Вы же слышали этот наглый возглас?

– И что? – снова вопросом на вопрос отвечал я.

– Вы хотите знать, кто это?

– Не велика загадка. Княгиня Лыкова, конечно.

– И что вы намерены делать?

– Ничего. Не царское это дело – на дурные бабские вскрики внимание обращать!

– Да, но ее муж явно опять что-то замышляет.

– Он всю дорогу что-то замышляет, – скривился я как от зубной боли. – Но Анастасия Никитична – родная сестра Филарета! Оно мне нужно сейчас – с патриархом погавкаться?

– Конечно, – поспешно согласился Корнилий, – но она была не единственной. Эти слова повторили еще несколько человек.

– Скажи их имена Ивану Никитичу, пусть займется. А заодно, может, и сестрице своей мозги вправит.

– Полагаю, он слышал этих людей не хуже меня.

– Точно. Он ведь сидел неподалеку… ладно, утро вечера мудренее. Давай посмотрим, примет ли он меры, и если да, то какие.

– Как вам будет угодно.

Тем временем, пока камеристки и служанки разоблачали Катарину для сна, она принялась расспрашивать Машку.

– Дитя мое, вам понравилась свадьба?

– Да, ваше величество, – односложно отвечала та.

– Вы, наверное, тоже мечтаете о красивом женихе и пышной церемонии?

– Нет, ваше величество.

– Отчего так?

– Мне еще рано думать о таких вещах.

– Вы, несомненно, правы, но я слышала, что в вашей стране принято выдавать замуж совсем юных девушек.

– Это так, но я все равно не тороплюсь.

– Похвальное благоразумие. Но ведь про вашу подругу Алену нельзя сказать, что она вышла замуж слишком рано. Впрочем, князь Щербатов весьма видный молодой человек и, кажется, принадлежит к местной аристократии, не так ли?

– Именно так, – скривила губы девушка.

– Но вам он не нравится?

– Не слишком.

– Вероятно, потому, что вам больше по сердцу один из молодых стольников, что прислуживали сегодня нам во время пира?

– Ваше величество несколько преувеличивает… – смутилась Маша.

– Разве? А мне показалось, что вы встречаете его ухаживания более чем благосклонно. Неужели это пустое кокетство?

– Вовсе нет, моя госпожа, – вспыхнула Пушкарева. – Просто дело в том…

– И в чем же?

– Видите ли…

– Смелее, милочка. Обычно из вас не приходится вытягивать слова будто клещами.

– Дело в моем происхождении, ваше величество. Князья Пожарские – Рюриковичи, а я дочь простого стрельца, сумевшего выдвинуться на службе у нашего государя. Дмитрий Михайлович – боярин и один из богатейших людей в царстве и никогда не даст своего согласия на подобный брак.

– Вот оно что, – задумалась царица. – Однако мне казалось, что до того, как мой супруг стал царем, князь Пожарский вовсе не имел такого значения, как сейчас, не говоря уж о богатстве. Это так?

– Простите меня, ваше величество, я простая девушка и вовсе не разбираюсь в таких вопросах…

– Полно, милочка. Да, вы невысокого происхождения, это верно, но вместе с тем благоразумны и рассудительны. А уж полковник Пушкарев… кстати, он точно ваш отец?

– Нет. Он женился на моей матери и удочерил нас с Глашей, это моя старшая сестра.

Тем временем камеристки закончили свою работу и с поклонами удалились, оставив царицу с ее юной придворной наедине. Катарина, несмотря на то что в спальне было жарко натоплено, зябко повела плечами и присела на кровать. Маша вопросительно взглянула на нее и хотела было попросить разрешения удалиться, но наткнулась на цепкий и внимательный взгляд госпожи.

– Вам еще что-нибудь нужно, ваше величество?

– Нет, пожалуй. Хотя… скажите, как давно вы знаете государя?

– Очень давно. Я была еще совсем маленькой, когда впервые увидела его в Устюжне, где мы жили тогда.

– И он перевез вашу семью в Москву?

– Именно так.

– Хорошо, ты можешь идти.

– Доброй ночи, ваше величество.

Катарина проводила ее глазами и крепко задумалась. Иоганн нисколько не скрывал, что, будучи лишен общения с собственными детьми, очень привязался к этой девочке и потому оказывал ей и ее семье покровительство. Но только ли в этом все дело? Несмотря на маску лихого вояки, бабника и авантюриста, ее муж был вовсе не так прост. Совсем не редко за его на первый взгляд спонтанными поступками скрывались хитрый замысел и просто дьявольская расчетливость. Что-то во всей этой истории было не так, но что именно?..

– Вы еще не спите, моя госпожа? – прервал ее размышления чей-то шепот.

– Почему ты так задержалась, Ингрид? – не поворачивая головы, спросила царица.

– Ваш благородный супруг пожелал навестить детей, – пробурчала нянька принцессы Евгении.

– Разве они еще не спали?

– Разумеется, спали. Но он все равно прошел к ним.

– Но зачем?

– Откуда мне знать? Он по очереди поцеловал их, поправил одеяла, немного посидел и только потом отправился к себе.

Это была еще одна странность Иоганна Мекленбургского. Большинство аристократов и владетельных особ в Германии и Швеции весьма мало занимались воспитанием собственных детей, перекладывая эти обязанности на нянек и нанятых учителей. А он, несмотря на занятость, старался находить время, чтобы поиграть с ними, рассказать какую-нибудь занимательную историю или хотя бы поцеловать перед сном. Такое поведение более приличествовало какому-нибудь простолюдину, а не наследнику древнего рода, увенчанному сразу несколькими коронами. И об этом тоже следовало поразмыслить.

Для девиц, находящихся в услужении у царицы, в Большом дворце было отведено несколько горниц. Одни в них жили постоянно, другие, такие как Пушкарева и Вельяминова, останавливались там, только когда ночевали в Кремле. Вот в одну из таких комнат и направлялась сейчас уставшая за долгий день Маша. Осторожно ступая, чтобы никого не потревожить, она тихонько проскользнула в дверь и присела на кровать.

Помещения для фрейлин были откровенно тесноваты. В небольших каморках ютились, как правило, три-четыре девушки. Больше кроватей там просто не помещалось, а если по каким-то причинам нужно было разместить больше народу, то спать им приходилось либо по очереди, либо располагаться на сундуках, лавках или даже полу. Собственных холопок для ухода за одеждой и прочих нужд им не полагалось, но можно было за небольшую мзду нанять дворцовых.

Если русские боярышни и дворянки могли время от времени отдыхать от всего этого у себя дома, то немкам и шведкам приходилось тяжко. Отчего между ними нередко вспыхивали недоразумения. Правда, правящая железной рукой своими придворными царица Катарина терпеть не могла свар, так что фрейлины старались не выносить сор из избы.

– Это ты, Мария? – сонно пробормотала соседка Кайса, одна из немногих шведок, с которой они могли считаться подружками.

– Да, я.

– Государыня вернулась?

– Только что.

– Жаль, я надеялась, что она задержится на этой свадьбе и утром встанет не так рано, так что можно будет хоть немного поспать.

– Боюсь, что даже если бы ее величество плясала там всю ночь, утром она все равно поднимет нас ни свет ни заря, – устало усмехнулась Пушкарева. – Так что спи, пока можно.

Увы, последовать этому совету Кайса не успела, потому что вслед за Машей в их спальню зашла Анхелика – фрейлина, с которой они сегодня были на пиру.

– Что-то ты задержалась!.. – злобно прошипела она. – Наверное, опять нашептывала государыне разные гадости про нас?

– О чем ты говоришь?

– Не прикидывайся невинной овечкой, московитская дрянь! Думаешь, я не сообразила, о чем ты толковала в карете? «Русские девушки научились понимать немецкую и шведскую речь», – кривясь от отвращения, передразнила она Машу. – Пфуй! Необразованные дуры, грязные свиньи, тупые коровы!

– Заткнись, мерзавка! – побледнела Пушкарева.

– Как ты меня назвала? – опешила немка. – Ах ты, русская шлюха! Да если я доложу государыне, что ты вместо того, чтобы прислуживать ей, занималась блудом с этим стольником, тебя выгонят, как шелудивую шавку!

– Не суди по себе, – огрызнулась Мария. – Если тебе успели задрать подол добрая половина офицеров из полка барона фон Гершова, это не значит, что все такие!

– Да я тебе! – взвилась Анхелика и попыталась дотянуться до волос своей обидчицы, но ее руку перехватила Кайса.

– Тихо вы обе! – рассерженно заявила она им. – Мне вовсе не хочется завтра получить наказание из-за вашей драки, так что успокойтесь и отправляйтесь спать, а то, видит Бог, я сама на вас донесу!

– Мы после договорим, – многообещающе заявила немка и отправилась восвояси.

– Спасибо, – поблагодарила Машка свою заступницу.

– Не за что, – усмехнулась та. – Однако тебе следует быть осторожнее. Теперь, когда твоей подружки Алены нет рядом, многим захочется поквитаться за твой острый язычок. Как ты сказала – задрали подол офицеры?.. Слушай, неужели их было так много?

– Я там со свечкой не стояла, – отозвалась Пушкарева, уже досадуя, что наговорила лишнего. – Но вполне возможно, что это были не только начальные люди. Уж больно красивая у них форма, а Анхелика не особо умна, чтобы в чинах разбираться.

– Ты неисправима!.. – зажимая рот от смеха, с трудом прокомментировала Кайса.

– Горбатых могилами исправляют.

– А то, что она говорила… – немного успокоившись, продолжила расспросы шведка. – Ну, про тебя с этим стольником?

– За кого ты меня принимаешь?

– За очень хитрую и смышленую бестию. Кайся, грешница!

– Ничего не было!

– Так-таки и ничего?

– Ну ладно, он попытался меня поцеловать.

– А ты?

– А я не стала отодвигаться.

– Ах ты, маленькая чертовка! Ладно, раз уж эта дура все равно разогнала мой сон, лезь сюда и расскажи мне все про свадьбу. В каких платьях были твоя подружка Алена и княжна Долгорукова. Как проходило венчание и что им подарили государь с государыней. Давай рассказывай и не забудь ни малейшей подробности. Мне ужасно интересно все связанное с замужеством.

– Но ведь уже поздно… – сделала вялую попытку увильнуть Машка.

– Ничего не знаю, – безапелляционно заявила в ответ Кайса.

– Ладно, слушай, – начала свой рассказ Пушкарева.

Забранное тонкой слюдой окошко не слишком хорошо пропускает свет, однако понятно, что наступило утро. Пробудившийся ото сна Дмитрий Щербатов очумело дернулся и, оторвавшись от подушки, принялся озираться.

– Сон дурной приснился? – тихим голосом поинтересовалась лежавшая рядом Алена.

– А, что? – непонятливо переспросил тот, уставившись на молодую жену.

Новоиспеченная княгиня, несмотря на распущенные волосы, выглядела строго и даже немного печально. Глаза ее покраснели, а руки нервно теребили локоны.

– Ничего, – отрезала она. – Вставать надо, сватьи уж сколько раз заглядывали.

– Зачем?

Та только головой крутнула от такой непонятливости и, откинув тяжелое рядно, встала и показала рукой на красное пятно на простыне:

– За этим.

Сообразивший наконец, в чем дело, Дмитрий почувствовал облегчение пополам со стыдом. Вчера, сидя за свадебным столом, он не раз видел косые взгляды и слышал ехидные перешептывания гостей. Да что там чужие люди, если тетка Анастасия Никитична и та не постеснялась, а родной дядюшка хоть и промолчал, но глядел так, что лучше бы ругался.

От всего этого он так напился, что едва помнил, как дружки довели его до спальни. После этого они закрыли двери и встали у них с обнаженными саблями, а хмельной Митька во все глаза смотрел на ждущую его Алену. Девушка с поклоном усадила его на кровать, затем, опустившись на колени, стащила в знак женской покорности сапоги, а потом… потом он обеспамятел.

Ну что же, судя по всему, он хоть и был хмелен, а в грязь лицом не ударил. А что еще лучше, все грязные сплетни, что довелось ему услышать о невесте, оказались полными враками, и не зря он паре прежних приятелей за такое злословие морды набил. Хотел даже на заморский манер на дуэль вызвать, но после поединка с казаком драться с ним на саблях дураков не было.

И все вроде бы хорошо, да только отчего так стыдно в глаза любимой глядеть, вроде как сделал что-то непотребное?

– На вот, испей, – подала ему ковш с квасом жена.

Припав иссохшими губами к краю посуды, он в несколько глотков осушил ее. Сразу стало легче, причем не столько от питья, сколько от заботы, проявленной молодой супругой. Сразу захотелось сказать ей что-нибудь ласковое.

– Аленушка, любая моя… – начал было он, но поговорить им не дали.

В спальню с сальными шутками и прибаутками ворвались свахи и, покружившись вокруг молодоженов, выскочили вон, прихватив с собой простыню с признаками мужества жениха и невинности невесты.

– Гордишься небось? – с легкой печалью в голосе спросила жена. – Отвернись, мне одеться надо. Ну, пожалуйста, стыдно мне покуда.

– Хо-хорошо, – заикаясь от волнения, отозвался он и, повернувшись спиной к Алене, принялся искать порты.

Как оказалось, вся его одежда была аккуратно сложена на стоящей у стены лавке, а рядом с ней стояли высокие сафьяновые сапоги с загнутыми носами. Торопливо одевшись, он обернулся и тут же застыл в невольном восхищении. Супруга уже нарядилась, причем не в тот летник и душегрею, в которых венчалась, а в совершенно новое платье, в фасоне которого гармонично сочетались русские и немецкие черты. С легкой руки царицы Екатерины Михайловны такая одежда все более завоевывала популярность среди московских красавиц. Новое одеяние выгодно подчеркивало стройность стана и пышность груди молодой княгини, поэтому нет ничего удивительного, что Щербатов так ею любовался, пока она ловко заплетала косы.

– Кликни холопок, а то сама не управлюсь, – попросила она, заметив, что муж оделся.

Служанки, как будто ждали этого, тут же явились на зов и помогли хозяйке закончить с нарядом. Две тугие косы были заколоты драгоценным гребнем и убраны под тончайшее покрывало, чтобы скрыть их от нескромных взоров, а сверху водружена расшитая речным жемчугом кика.

Потом был выход к гостям. Песни, обряды, тосты, выпивка. Молодые чинно кланялись, благодарили за оказанную честь и смотрели в раскрасневшиеся от выпитого лица. Дмитрий, памятуя о вчерашнем конфузе, почти не пил, лишь изредка пригубливая кубок. Алена и вовсе почти ничего не касалась, прося Господа лишь о том, чтобы тот дал ей сил пережить еще один день. Наконец и она не выдержала и, улучив минутку, шепотом попросила Щербатова:

– Христом Богом тебя молю, увези меня отсюда! Мочи нет видеть их более…

Молодой супруг поразмыслил чуток и, кивнув, ответил:

– Есть у меня вотчинка малая под Москвой. От батюшки осталось наследство. Там хорошо, тихо, лес кругом. Монастырь есть неподалеку. Хочешь, прямо сейчас туда отправимся?

– Куда угодно, только подальше от них!

Уж и не знаю, какому борзописцу из никому не ведомого здесь будущего первому вздумалось описать Москву семнадцатого века как «сонное царство», но ответственно заявляю, что это полные враки! Жизнь бьет ключом, причем часто и густо по голове тем, кто не успевает за ее ритмом. Не успели мы погулять на сдвоенной свадьбе, как в столицу заявился очередной караван из Сибири. Причем не обычный с пушниной, такими никого не удивишь. Их каждый год присылают сибирские воеводы после сбора ясака[44]. Нет, на сей раз повод был совершенно другой, хотя мягкой рухляди[45] тоже привезли, куда же без нее. Но обо всем по порядку.

– Семка Буйносов вернулся, – угодливо кланяясь, доложил мне за завтраком кравчий Матвей Шемякин.

– Это который? – поинтересовался я, подставляя чашку, для того чтобы он налил кофе.

Кофе мне в дар от турецкого султана привез Фома Кантакузен, и теперь мы с семьей по утрам балуем себя настоящей арабикой. Мы – это я и Катарина, быстро оценившая вкус заморского напитка, бывшего еще довольно редким в Европе. Детям, понятно, никто его не дает. Они и так у меня шустрые, особенно Дмитрий, да и девчонки не слишком отстают, а если их еще и энергетиком взбодрить, точно весь дворец разнесут раньше времени.

– Да тот, что прежде в рындах служил, когда Смоленск у ляхов отбирали, – подбоченившись, пояснил придворный. – А потом с вашей царской милостью Ригу брал и в Стекольне[46] тож был.

Гордость его понятна, он в том походе тоже отличился, да к тому же был ранен в поединке с одним не в меру языкастым шляхтичем. Я, грешным делом, думал, старик этой раны не переживет, но, по счастью или же великой Божьей милости, тот выкарабкался и продолжал по мере сил служить мне, за что и был пожалован в нынешний чин.

– Как же, как же, помню, – усмехнулся я. – Ты наливай-наливай, а то остынет!

– Сейчас, государь, – кивнул тот со страдальческим видом и поспешил наполнить чашку ароматной жидкостью.

Страдания старого придворного были понятны. В придачу к нескольким мешкам заморских зерен шел специалист по их приготовлению – самый настоящий негр, или, как их называют на Руси, арап, с чудным именем Хайле. Отрок, лет примерно четырнадцати, дело свое знал весьма недурно и варил кофе не хуже любого баристы, но вот беда: подавать напиток следует не просто горячим, а только что приготовленным. И вот тут нашла коса на камень. Матвей Иванович, в общем, нормально относился к любым нововведениям, но вот то, что кто-то что-то подаст царю пить помимо него, принять не смог в принципе! Старик бил челом, просил ослобонить от бесчестия, валялся в ногах и выгавкал-таки право лично подносить царю эту «страсть господню». Так что молодой арапчонок скромно стоит в уголку, на глаза не лезет и только улыбается во весь рот необычайно белыми зубами.

Парень, кстати, довольно хорошо сложенный и по-своему красивый. Во всяком случае, некоторые представительницы прекрасного пола из числа придворных поглядывают на него не без интереса. Я сдуру даже вздумал пошутить при жене, мол, как считает ее величество, какая из служанок первой родит негритенка? В смысле, русская или немка?

Сумничал, блин! Женушка в тот момент напиток еще не распробовала и была готова погнать молодого человека со двора без выходного пособия, так сказать, во избежание. А мне что теперь, без кофе оставаться? Короче, одна глупость повлекла за собой следующую. Чтобы успокоить расходившуюся шведку, я под большим секретом шепнул ей, что в Османской империи, дабы избежать подобных казусов, всех домашних слуг превентивно холостят. В смысле делают евнухами. А когда она сделала большие глаза, на полном серьезе сослался на турецкого посла: дескать, не верите – сами поинтересуйтесь, майне либе[47]. Та, разумеется, Кантакузена расспрашивать не стала, но успокоилась и даже стала оказывать «несчастному» известное покровительство. Жалеет, видимо.

– Господин кравчий, кажется, упомянул Швецию? – насторожила уши Катарина, постепенно начинающая хоть и не слишком хорошо, но понимать своих подданных. Во всяком случае, русское название Стокгольма ей уже знакомо.

– Да, – односложно отозвался я, не желая вдаваться в подробности, но от заинтересовавшейся царицы не так просто было отделаться.

– И о чем речь? – отставила она чашку.

– Просто в Москву прибыл человек, с которым мы прежде были во многих местах, в том числе и на вашей родине.

– Вы как будто удивлены его возвращением? – тут же вычленила главное Катарина.

– По правде говоря, да. Я ожидал этого события года через три, не раньше.

– Этот молодой человек так провинился перед вашим величеством?

– С чего вы взяли? Напротив, он проявил расторопность и преданность, а также ряд иных способностей, за что я наградил его.

– И отослали к черту на рога?

– Вовсе нет, просто состояние его семьи пришло в упадок во времена Смуты, и я, с тем чтобы дать ему возможность поправить дела, отправил столь многообещающего юношу на воеводство.

– В Сибирь?

– Именно так. Он, кстати, сам просил меня об этом.

– И каковы его успехи?

– А вот это мы довольно скоро узнаем. Не просто же так он сорвался с места и вернулся раньше срока.

– Ваше величество позволит мне присутствовать при встрече с ним?

– Если вам это доставит удовольствие, – пожал я плечами, – почему нет?

– Я бы сказала, чрезвычайное! Кстати, когда она состоится?

– Не раньше чем я допью этот прекрасный напиток.

– Подлить, государь? – поклонился Шемякин.

– Нет, пожалуй, мне довольно. Кстати, Матвей Иванович, а у тебя ведь, кажется, сын подрастает?

– Двенадцатый год пошел, – не без гордости в голосе отвечал мне кравчий.

– Учишь?

– А как же, – насторожился придворный. – Слово Божье твердо знает и на клиросе поет…

– Отрадно слышать. И что же ты его, такого образованного, в академию до сих пор не отдал?

– Помилуй, государь, – взмолился старик, – он же еще совсем молодешенек, куда ему на службу!

– Да ладно тебе, я же его не на войну посылаю, а на учебу. Мой, кстати, куда как младше, а уже учится.

– Государь, не отнимай последнюю отраду в жизни!

– Не блажи. Чай, академия не на краю света. Считай, что при тебе, но уже и при царевиче. Это ты старый, а ему еще служить и служить. В общем, как хочешь, а чтобы сына в академию отправил. Гляди, проверю!

Договорив, я отставил в сторону пустую чашку, после чего мы с Катариной встали и направились заниматься накопившимися делами, оставив несчастного кравчего наедине с арапчонком.

– Эх, – досадливо вздохнул Шемякин, – пил как все добрые люди, квас да вино хлебное[48] – был человек как человек. Если и затевал чего, так войну, али разбойников ловил да вешал. На богомолья ходил опять же, ну и по девкам, куда ж без того… Сплошная благодать! А теперь чего – напьется кавы, так всякая неподобь на уме… В академию сына отправь… Тьфу!

Хайле тем временем деловито собирал в специальный сундучок свои принадлежности, не переставая улыбаться своему строгому начальнику.

– Чего скалишься, антихрист чумазый? – рассвирепел кравчий. – Все через тебя да через турок проклятых!

Внешне Семен Буйносов за время отсутствия в Москве изменился не сильно, разве что еще больше раздался в плечах, да вместо аккуратно постриженной бородки лицо стольника украшала столь густая поросль, что иной разбойник обзавидовался бы. И взгляд. Тяжелый взгляд человека, много повидавшего на своем не таком уж длинном пути и не раз принимавшего непростые решения.

– Ну, рассказывай, – поощрил я его. – На государыню не косись, у меня от ея величества секретов нет. Только не части́, она нашу речь еще не слишком разумеет, так что я ей перетолмачивать стану.

Вообще-то подрабатывать переводчиком мне не по чину. Но князь Буйносов, с одной стороны, уже успел послужить рядом со мной, так что о простоте царских нравов знает не понаслышке, да к тому же побывал в Европе и порядки тамошние ведает. С другой, а кого позвать? Кликнуть грамотного дьяка, конечно, можно, только ведь через полчаса обо всем рассказанном весь Кремль знать будет, а еще через полдня – и вся Москва. А оно мне надо?

– По твоему повелению, великий государь, – неторопливо начал Семен, тщательно подбирая слова, – отправились мы со стольником Дмитрием Погожиным в Мангазею на воеводство. Было с нами сто пятьдесят человек стрельцов и почти двести казаков, набранных из охочих людей в сибирских и уральских городках. Шли долго, а уж каково тяжко, того и описать вашим царским величествам не смею, дабы не утруждать перечислениями горестей. Места те пустынные, и на многие сотни верст живого человека не встречалось на пути, однако же проводники не подвели, и с Божьей помощью добрались мы до тамошнего острога.

– Что есть острог? – быстро переспросила внимательно слушавшая доклад Катарина.

– В данном случае – небольшая крепость с гарнизоном из казаков, – пояснил я. – Они контролируют территорию вокруг крепости и собирают дань среди окрестных племен.

– Я понимаю, – кивнула в ответ царица. – А откуда они берут припасы для своего существования?

– Чего? – переспросил настороженно прислушивавшийся к нашему разговору Буйносов.

– Да вот, – ухмыльнулся я, – государыня в неизбывной своей милости интересуется, как вы там с голоду не передохли.

– Известно как, – пожал плечами стольник. – На первый год с собой брали сколько можно, но все больше охотой да рыбалкой. Благо места́ вокруг на дичь страсть какие богатые. Уж на что в наших вотчинах охота знатная, а супротив сибирской дичи все равно что и нет ее вовсе! Глухари да куропатки сами в силки лезут. Рыбы в реках – руками черпать можно! Ягоды опять же немерено. Не такой, как у нас, но все равно много. Так что хоть хлебушко в тех краях и не родит, но прожить, ежели с умом, можно!

– А каковы местные жители? – продолжила расспросы царица.

– Дык разный народишко-то встречается. Есть совсем дикие люди, в лесу живут, пням молятся. Промышляют охотой да рыбалкой. Иные пасут оленей в тундре и с того сыты. Ничего так люди, не злые, токмо живут уж больно грязно. Старожилы сказывают, что, если по дурости на месте их стойбища лагерем встать, вшей с блохами потом можно и не вывести. Придется всю рухлядь сжигать и в новую переодеваться. Так сие или нет, не ведаю, но люди говорят.

– Какой они веры?

– Язычники, матушка.

– Отчего же вы не привели их к истинной вере?

– Так не велено же! – изумился Семен.

– Кем? – округлила глаза шведка.

– Мною, ваше величество, – одними уголками губ улыбнулся я. – А равно и всеми моими предшественниками на московском троне. Тамошних аборигенов запрещено приводить в христианство силой.

– Но почему?

– Потому что Сибирь большая, и если местных притеснять паче меры, то они разбегутся, и ищи их потом по тайге.

– Но свет Истины…

– Исключительно добром, лаской и убеждением. Как это и завещал нам Спаситель.

– Хм, – задумалась Катарина, – по-видимому, вашим миссионерам не так просто нести слово Божие.

– Ничего, они справляются.

– Чего? – снова переспросил Буйносов.

– Да вот, государыня дивится, что ясачных не велено утеснять.

– Оно так, – вздохнул князь. – Только…

– А вот с этого момента поподробнее, – подобрался я.

– Да чего там, государь, – досадливо махнул рукой Семен. – Казаки наши – воры! Чуть отвернешься, такого наворотить могут, что никакая епитимия не покроет. Грабят, а тех, кто грабить не дает, убивают, девок сильничают. Если где поселение себе устроят, то враз всех инородцев, кто под руку попадет, похолопят, а чтобы не разбегались, берут аманатов[49], с каждого дыма по голов[50].

– А вы, мои воеводы, что же?

– Если воевода нравом крут, то и казаков в руках держит. Не дает такие непотребства творить. А вот если слабину даст, то и сам таким стать может.

– Понятно. Но ты ведь не за тем из Сибири сбежал, чтобы мне про обиды аборигенов рассказать? Хотя и это любопытно.

– Нет, государь, – покачал головой стольник и вытащил из-за пазухи сверток.

Осторожно развернув холстину, он разложил ее содержимое на столе.

– Ох, ты ж, мать твою через… – с чувством выразился я, увидев, что привез мне мой бывший рында.

Через пару секунд ко мне вернулась способность соображать, напомнившая, что рядом находится урожденная шведская принцесса и мать моих детей, так что слова надо все-таки подбирать более тщательно. Но Катарина если и догадалась о смысле этого выражения, то нисколько не подала виду, во все глаза рассматривая разложенные перед нами самоцветы.

Да, на грубой холстине лежали самые настоящие драгоценные камни всевозможных форм и расцветок. Еще не обработанные, но уже способные вызвать восхищение своим видом.

– Что это?.. – ошеломленно спросила царица.

– Точно не скажу, моя госпожа, но вот этот зеленый – определенно изумруд. А вот это, кажется, топаз или как-то так. Я, к сожалению, не слишком хорошо разбираюсь в драгоценностях.

– Но неужели все это добыто в наших землях?

– А вот это мы сейчас и выясним. Рассказывай дальше, Семен, мы тебя слушаем.

Князь Буйносов вздохнул и принялся живописать о своих приключениях. Мы внимательно слушали, лишь иногда задавая уточняющие вопросы, и чем дальше продолжался рассказ, тем больше хмурились наши с Катариной лица.

Спрятанная от посторонних глаз за полярным кругом Мангазея недаром звалась «золотокипящей». Именно здесь сосредотачивалась торговля пушниной, драгоценным рыбьим зубом[51] и многими другими богатствами Сибири. И что самое главное, отсюда был выход в море через Обскую губу. Так что торговать туда заглядывали не только русские купцы, но также и английские и голландские негоцианты. И в том была проблема, поскольку без флота контролировать этот путь нельзя, а вот флота у нас и не было. Тем не менее до начала Смуты московское правительство худо-бедно обеспечивало порядок в здешних краях. Стоявшие по сибирским острогам стрелецкие и казачьи гарнизоны служили какой-никакой гарантией хотя бы видимости законности и правопорядка на этих отдаленных территориях царства. Однако в 1608 году мангазейский воевода Давыд Жеребцов увел почти всех ратных людей, совершив беспрецедентный переход из Туруханского края в Европейскую Россию, и, присоединившись к прославленному воеводе князю Михаилу Скопину-Шуйскому, значительно усилил его войска. Во всяком случае, одно из первых поражений хорошо знакомому мне Лисовскому нанес как раз Жеребцов.

Оборотной стороной этих событий стало наступление полной анархии в Сибири. Оставшись без присмотра, каждый «пан атаман» решил, что он теперь самый большой бугор на ровном месте и в связи с этим может теперь делать все, что захочет его левая пятка. Так что когда законное правительство, сиречь я, стало наводить порядок, привыкшим к своей безнаказанности полевым командирам это совершенно не понравилось.

В принципе ничего нового я не узнал, во всех прочих городках и острогах Сибири происходило то же самое, но по мере прибытия туда моих воевод с воинскими контингентами порядок постепенно устанавливался. Другое дело, что людей и средств у меня было крайне недостаточно, а потому процесс этот был совсем не быстрым. Но в данном случае дело осложнялось тем, что в Мангазее были сосредоточены слишком большие деньги.

Поначалу дела у Погожева и Буйносова шли достаточно успешно. По крайней мере видимость порядка была обеспечена, все необходимые сборы стали собираться, наиболее одиозных атаманов и их шайки разбили, а прочих привели к покорности. Но чем больше молодой стольник вникал в суть происходящего, тем больше подозрений у него возникало.

– Посудите сами, ваши величества, – горячился он, – аглицкие немцы творят чего похотят, а местные супротив них и пикнуть не смеют! Раз одного взяли в оборот, так на другой день отпустить пришлось, поскольку супротив нас все купчишки и казачки́ местные выступили. Малым делом до бунта не дошло. Насилу утихомирил по-доброму, уж не знаю, как извернуться пришлось. Одних улещивал, другим грозил, а с третьими и до сабель дошло.

– А товарищ[52] твой что же? – нахмурился я.

– Был товарищ, да весь вышел, – скрипнул зубами Семен. – Поначалу мы во всем заодно были. Покуда вместях держались – все ладно шло, а потом или подкупили Митьку, или запугали, а как подменили человека! Во всем супротив идет, слушать не хочет, а потом еще и…

– Ну, договаривай, что застыл?

– Местничать стал!

– Это как? – изумился я.

Тут надо пояснить. Как ни боролся я с местничеством, как ни налагал опалы и ни грозил карами, само явление никуда не делось. Поэтому все назначения на важные посты проводились с оглядкой на эти древние обычаи. Однако в данном случае дело было совсем уж вопиющим. Ну какой, скажите на милость, худородный Погожин соперник в местническом споре князю Буйносову, в роду которого многие достигали боярского чина, а двоюродная сестра Марья (Екатерина)[53] была женой царя Василия Шуйского? Тем не менее свершился эдакий маленький «дворцовый переворот», в котором второй воевода объявил себя первым.

Князь Семен вовремя сообразил, что дело пахнет еще никому не ведомым керосином, и вместе с несколькими верными людьми вырвался из острога, проложив себе путь оружием. Поступок, с одной стороны, не самый героический, а с другой – очень правильный. Сопротивление не привело бы ни к чему, кроме гибели, закон же в тех местах – тайга, а прокурор – медведь. Доложат, что молодой воевода от цинги помер – и кто там в Москве дознается до истины?..

– Это ты хорошо сделал, что вернулся, – похвалил я стольника. – Пропал бы ни за грош, а мне верные люди нужны!

– Но я так и не поняла, – задумчиво спросила внимательно слушавшая рассказ Буйносова Катарина, – где вы взяли эти великолепные камни?

– Дык, у англичанина, матушка! – охотно пояснил князь. – При обыске нашли.

– А за что арестовали болезного?

– Тут такое дело, государь, – еще раз вздохнул несостоявшийся воевода. – Поклеп на него был, будто самоедам огненный бой продает[54].

Обвинение было серьезное. Продавать оружие, в особенности ружья, коренным жителям Сибири было строго-настрого запрещено. Оно и понятно, русские отряды численно крайне невелики, и единственным их преимуществом перед туземцами является огнестрел. Так что за соблюдением этого правила следили строго, и купец, рискнувший ради своих барышей продать пищали или мушкеты самоедским нойонам, мог запросто лишиться головы. Это если до суда дойдет, а то ведь могли по доброте душевной и голым у муравейника привязать. Нравы там самые простые, что, впрочем, понятно. Кому охота, чтобы у врага вместо луков и стрел появилось современное оружие? Куяки, стеганые тягиляи[55] и кольчуги – они надежно защищают только от наконечников из кости или совсем уж худого железа.

– И что, подтвердилось? – нахмурился я.

– Да как тебе сказать, государь, – помрачнел Семен. – Найти-то нашли, но он, собака, заявил, что сии ружья у него за ради обороны, а вовсе не на продажу.

– Может быть, так оно и есть? – пытливо взглянула на него Катарина.

– Завернутые в рогожу и под прочим товаром спрятанные? – покачал головой князь. – Нет, матушка, купчишки-то ведь лишнюю гривенку с собой зря не потащат на торг. Ладьи речные невелики, туда много не нагрузишь, а товар дорогой.

– Дорогой?

– Конечно! Сама посуди, государыня. За топор из дрянного железа берут столько соболиных шкурок, сколько в его обух пролезет. За медный котелок – столько, сколько их в него вместится. И тут за просто так – десять тяжеленных мушкетов? Да ни в жизнь не поверю!

– Хорошая цена, – одобрительно покивала шведская принцесса, видимо, уже прикинувшая, сколько прибыли можно получить при правильном ведении дел. – Но я все же не поняла, как случилось, что камни были при этом англичанине? Ведь он только собирался на торг, не так ли? Зачем ему брать их с собой?

– Их не в ладьях нашли, – не стал отпираться Буйносов, – а в конторе, когда «слово и дело»[56] кликнули. Тогда главного вора Барлоу повязали, ну и рухлядишку его перетряхнули. Вот тогда и нашли. Через эти самые камни, думаю, весь сыр-бор и начался. Кабы просто за ружья – те попробовали бы сперва откупиться, чай, не впервой на воровстве попадаться. Англичанишку на корабль забрали, нельзя их по нашим законам судить, а на правеж выставили какого-нибудь бедолагу из приказчиков. Мол, недоглядел. Известное дело!

– Как ты сказал, англичанина зовут? – насторожился я, услышав знакомое имя.

– Барлоу, – повторил стольник. – Роберт, кажись…

– А не Джеймс? – переспросил я. – Долговязый такой, рыжий, лет, наверное, сорока от роду.

– Нет, – мотнул головой Буйносов, – тот помоложе был, хотя в остальном схож. Может, родня?

– Ладно, – вздохнул я, – потом разберемся. Ты мне вот что скажи: ты всю эту занимательную историю письменно изложить сможешь или писаря звать надо?

– Так написал уже, – пожал плечами князь и вытащил из-за пазухи свиток. – Вот челобитная, в ней все как было расписано. И кроме меня все мои людишки руку приложили. Кровью расписывались.

– А кровью зачем?

– Так ить не все же грамотные, – развел руками Семен. – Кто букв не знает, крест своей кровью намалевали.

– Ну-ну, – хмыкнул я в ответ. – Ладно, документ есть, это уже хорошо. Ты вот что, в деревеньках своих давно был?

– Пошто, государь?! – широко распахнул глаза парень. – Я тебе верой и правдой, а ты меня в опалу?

– Да погоди ты! Я тебя за службу пожалую, тут уж будь покоен. Только ты мне еще живой нужен. А англичане – они люди простые. Узнают, что на них клепаешь, и найдут тебя, добра молодца, в канаве с горлом перерезанным. Это тебе не Швеция, на поединок звать не станут.

– Что же мне, в своем дому прятаться? – возмутился князь. – От каких-то татей! Да я их пятерых на саблю намотаю, а холопы мои еще десяток…

– Пока я иного не велю, будешь прятаться! – пришлось строго пресечь разговоры. – А пока держи.

С этими словами я распоясался и, скинув с себя кафтан, протянул его просиявшему молодому человеку.

– А кто такой этот Барлоу? – поинтересовалась Катарина, когда обрадованный царской наградой стольник вышел.

– Когда я только занял трон, этот человек представлял при мне интересы Московской компании, а впоследствии занял пост главы одного из ее филиалов.

– Вы вели с ним дела?

– Скорее через него. Я тогда крайне нуждался в средствах, так что англичане получили очень большие привилегии.

– Насколько большие?

– Самое подходящее определение – неприлично большие.

– И как же вы согласились на это?

– Выбор был откровенно невелик. Густаву Адольфу, если помните, поначалу не слишком понравилось мое избрание, так что на его помощь я рассчитывать не мог. Получить средства из наших земель также не представлялось возможным. Пришлось соглашаться. Тем более что финансирование это началось, еще когда ополчение только собиралось. Так что я, ваше величество, всего лишь признал уже существовавшую реальность.

– Такое случается, – кивнула Катарина, очевидно, забывшая, что в те времена также отказала мне в выплатах, на которые я имел право по брачному контракту. – Но что мы предпримем?

– Пока ничего. Летом можно будет послать в Мангазею сильный отряд во главе с опытным воеводой и устроить ревизию. Но самое главное – нужен флот. А его у нас нет!

– Мы могли бы попросить помощи у Швеции.

– Прости, Катя, но корабли твоего брата в Обской губе для нашего царства ничем не лучше английских или голландских.

– Как ты меня назвал?

– Катя. Так звучит твое имя по-русски.

– Я знаю, но раньше ты меня так не называл.

– Привыкай. Мы ведь теперь с тобой оба русские.

– Ты уж точно, – усмехнулась Катарина. – Иногда мне кажется, что даже больший, чем многие из твоих придворных. Но это пустяки. Скажи мне, а ты уверен, что эти драгоценные камни – из наших земель?

– Уверен. Нет никакой необходимости везти их в Мангазею из Индии или еще откуда, особенно необработанными. Очевидно, кто-то наткнулся на россыпи этих камней и начал их собирать. Потом они попали к местному князьку, а тот решил приобрести на них вооружение. Ты обратила внимание, что каждый вид камня довольно велик, но при этом в единственном экземпляре?

– Ты думаешь, это образцы?

– Почти уверен.

– Но, насколько я знаю, раньше не было известий о таких находках в Сибири? – пытливо глядя на меня, спросила царица.

– Все случается когда-то в первый раз, – философски заметил я в ответ, заслужив еще один подозрительный взгляд. – Однако этот визит и последующий разговор заняли куда больше времени, чем я рассчитывал. Меня ждут кое-какие дела.

– Не смею задерживать ваше величество, – царственно наклонила голову Катарина, наверняка подумав про себя: «Что-то вы от меня определенно скрываете, Иоганн Альбрехт. Не знаю, что именно, но будьте уверены, я дознаюсь!»

Дальнейший день прошел в хлопотах. Я побывал в думе, затем в приказах, отстоял обедню в соборе, делал вид, что спал после обеда, а сам напряженно думал о том, откуда взялись эти проклятые камни. Об уральских самоцветах я знал только, что они есть и что найдут их еще очень не скоро. В нашей истории лет эдак через сто пятьдесят, а то и двести. А тут их, оказывается, уже нашли, а может быть, даже и добывают тишком. Эта мысль не давала мне покоя, потому что такая находка могла натолкнуть англичан или голландцев на некие необдуманные поступки. Там и без того пушнины столько, что вся Европа слюни пускает на такое богатство, а если еще и про остальное узнают? Не налетят ли в поисках Эльдорадо[57] всякие разные искатели приключений, на мою голову? Вопросы, вопросы…

И даже когда я зашел к детям, чтобы поцеловать их на ночь, у меня не выходили из головы эти минералы.

– Батюшка, расскажите сказку, – попросила Марфа.

– Только, если можно, не на русском, – пробурчал навостривший уши Петер.

– Бездельник, ты его так и не выучил? – обернулся я к приятелю сына, но тот немедля скрылся под одеялом и сделал вид, что спит.

– Мне все равно, – тут же выпалил Дмитрий, и впрямь делавший в последнее время большие успехи в изучении языка.

– Я тоже хочу немецкую сказку, – захныкала Женька, по малолетству меньше других преуспевшая в этой науке.

– Отчего так? – наклонился я над ней.

– Потому что ты их интересно рассказываешь, – охотно пояснила малышка, – не то что наши няньки!

– За что я их только кормлю? – усмехнувшись, покачал я головой.

– Не в гнев будь сказано вашему величеству, – высунулся из-под одеяла Петер, – госпожа Мария тоже рассказывает интересно. А если что-то и бывает непонятно, то может объяснить и перевести.

– Так ты поэтому весь день за ней по пятам ходишь? – съязвил Дмитрий. – Чтобы она тебе сказки объясняла…

– Когда это я за ней ходил? – возмутился мальчишка. – Да я целый день неотлучно нахожусь при вашем высочестве! Ей-богу, обидно слушать такое.

– Будет вам, – добродушно усмехнулся я. – Пожалуй, я расскажу вам сегодня сказку. На русском. Однако если кто-то что-нибудь не поймет, спрашивайте. Так вы быстрее выучите язык. Все согласны?

– Да! – раздалось с четырех сторон, и я начал свой рассказ:

– Было у отца три сына. Старший умный был детина, средний был и так и сяк, младший вовсе был дурак!..

Разумеется, я не помнил всего Ершова наизусть, но некоторые строфы просто намертво въелись в память, и я декламировал их притихшим детям, а когда забывал, рассказывал своими словами. Впрочем, закончить эту сказку на сей раз не получилось, поскольку уже к середине все четверо сладко сопели носами на своих подушках. Осторожно ступая, я вышел вон из спальни и едва не налетел на одну из придворных моей жены.

– Ой, вы меня так напугали, ваше величество… – томным голосом воскликнула она, закатив глазки.

– Неужели я такой страшный?

– Ну что вы, государь, – улыбнулась чертовка. – Просто вы такой стремительный!

– Что, правда?

– Ох, я так взволнована!

– Тебя государыня послала? – прервал я поток жеманства.

– Нет, что вы, она уже спит! – ничуть не смутилась девушка. – Это вы все еще на ногах и, несмотря на груз государственных забот, каждый вечер еще и навещаете детей, чтобы поцеловать их на ночь.

– Так вот в чем дело – тебя некому поцеловать перед сном?

– Увы, государь, мои родители далеко и не могут делать этого. Вот если бы нашелся…

Тут ее речь прервалась, дыхание участилось, отчего весьма аппетитная грудь в декольте стала соблазнительно колыхаться. В общем, юная дева всячески демонстрировала, что она вовсе не такая уж и юная, а вполне себе созрела.

– Как тебя зовут, красавица? – ухмыльнувшись, спросил я.

– Анхелика, к услугам вашего величества, – почти простонала фемина, отчего «к услугам» прозвучало совсем уж двусмысленно.

Сказать, что томный вид девицы слишком уж меня возбудил, было бы изрядным преувеличением. Как говорится, видели мы карликов и покрупнее. Но фрейлина и впрямь была недурна: белоснежная кожа, густые светлые волосы, приятные черты лица, фигура хоть и несколько полновата, на мой вкус, но не рыхлая, а скорее пышная. В общем, эдакая сдобная булочка. Любишь сладкое или нет, а укусить все равно хочется. К тому же личная жизнь у меня…

После трагической гибели Лизхен новую фаворитку я так и не завел. Опасная эта должность, как выяснилось. Можно сказать, горячий цех. Потом наконец-то соизволила приехать Катарина, которая мне, как ни крути, жена. Мы, наверное, слишком долго были в разлуке, да и особых чувств, откровенно говоря, между нами никогда не было. Я был тогда принцем-изгнанником, а перед ней маячила вполне реальная перспектива остаться старой девой. Так что когда старому королю Карлу пришла в голову блажь поженить нас, возражений не последовало.

Сейчас ей тридцать семь, и по нынешним временам это совсем немало. От очарования юности, которой, к слову, я не застал, уже давно ничего не осталось. Старухой она, конечно, еще не выглядит, но и кровь не будоражит. Увы. Нет, я ценю в ней совсем иные достоинства. Ум, деловую хватку, искушенность в политике и интригах. Она мой самый надежный союзник и, в конце концов, мать моих детей, а что касается супружеских обязанностей, это именно обязанность. К счастью, не слишком частая. А тут такая вот оказия нарисовалась…

– Ваше величество, у вас такие сильные руки, – исступленно шептала Анхелика, одновременно ловко распутывая мне пояс. – Я вся горю…

– Кто здесь? – раздался совсем рядом до боли знакомый голос. – Ну-ка, выходи, а то стражу кликну!

– Тихо будь, – шепнул я переставшей изображать страсть фемине и, оставив ее в чулане, куда только что сам затащил, вышел вон.

– Кому тут делать нечего? – строгим голосом поинтересовался я у так некстати появившейся Машки. – Чего орешь, люди спят кругом!

– Ой, царь-батюшка, это ты? – захлопала она в изумлении ресницами.

– А ты кого застать думала, папу римского?

– Ну что ты, государь, просто я тут случайно оказалась, а потом услыхала шорох и подумала, вдруг это мышь…

– Чего?

– Мышь, говорю.

– Понятно.

– Государь, а ты чего в этом чулане делал?

– В чулане-то? Ну как бы тебе объяснить, девочка… Короче, я тоже подумал, что там мышь, и решил проверить.

– Ой, – изменилась в лице Машка и с испуганным лицом подскочила ко мне.

– Ты что, егоза?

– Я этих самых мышей страсть как боюсь!

– Что, правда?

– До обморока! – часто-часто закивала она головой и доверчиво попросила: – Ваня, проводи меня. А то мало ли какие тут крысы бегают!

– Это да, – не удержался я от смешка, припомнив выражение лица оставшейся в чулане Анхелики. – Ладно, пойдем, горе мое, а то вдруг и правда какая зверюга выскочит.

Пришлось проводить девушку до крыла, отведенного фрейлинам и, пожелав спокойной ночи, отправить спать. Возвращаться к заветному чулану я не стал. Пока мы с Машкой шли, мою светлую голову посетила мысль, что закрутить интрижку с фрейлиной супруги – не самая умная затея, а разовым это свидание явно не будет. Уж больно настырная девица.

– Где ты была? – сонно спросила Кайса раздевающуюся соседку.

– Да так, – отмахнулась она и юркнула под одеяло. – Дело одно было.

– Не доведут тебя эти ночные дела до добра, – зевнула девушка и, повернувшись на другой бок, тут же уснула.

Машка же лежала с открытыми глазами и с мстительной улыбкой размышляла о случившемся. Когда-то давно Ваня рассказывал ей с Глашей сказки, и это были одни из самых ярких воспоминаний ее детства. И сегодня она, устроившись у приоткрытой двери, как бы снова побывала в тех далеких временах, когда они с матушкой и одноруким дедом голодно и холодно жили в Устюжне, а потом невесть откуда взялся самый настоящий заморский королевич и навсегда изменил их жизнь. Когда дети уснули, она была готова броситься к нему и, как в детстве, канючить, чтобы он закончил рассказ, но тут появилась Анхелика и разом угробила все очарование.

– Ишь каков, – с досадой пробормотала девушка. – едва эта бесстыдница вздумала перед ним хвостом крутить, так он сразу и рад!

Потом она вспомнила Алену Вельяминову, и ей стало совсем грустно. С самого детства Машка была уверена, что Ваня женится на ее старшей подруге и они будут жить долго и счастливо, как в сказках или иноземных книжках с красивыми картинками. А оно вишь как сложилось!

К тому же царица Катарина оказалась совсем не злой и дети у них с государем были хорошие. Особенно Карл Густав, которого потом окрестили Дмитрием, и Петька. Вообще-то Петька – слуга царевича, но они с детства растут вместе как братья, да и похожи немного. Странно все это.

А еще Петер, кажется, влюбился в нее. Ну да, влюбился, а иначе отчего все время смотрит такими глазами? Хотя он ей совсем не нужен, потому что еще маленький и вообще у нее есть свой Петр – Пожарский, сын прославленного воеводы князя Дмитрия Михайловича. Он всем хорош и непременно посватается к Маше, после чего у них будет самая веселая и красивая свадьба, какую только видела Москва… Что будет дальше, юная мечтательница додумать не успела, поскольку дверь в их спаленку с грохотом отворилась и в открывшемся дверном проеме возникла взбешенная Анхелика.

– Ты! – завопила она, едва сдерживая рвущуюся наружу злость. – Маленькая пронырливая дрянь!

– Ты что, белены объелась? – опасливо косясь на разъяренную фрейлину, спросила Машка.

Увы, та уже была не в состоянии себя контролировать и, издав нечто похожее на рычание, бросилась на девушку и попыталась вцепиться ей в волосы. Пушкарева, однако, не стала дожидаться расправы, а сунула обезумевшей Анхелике в руки подушку, а затем откинула в сторону тяжелое одеяло и обеими ногами лягнула нападавшую. Такой подлости немка от нее не ожидала и, отлетев в угол, с грохотом упала на стоящий там сундук.

– Что, дьявол вас побери, тут происходит? – сонно поинтересовалась разбуженная шумом Кайса.

– Не знаю, – буркнула в ответ соседка, готовясь отразить очередное нападение.

Ее противница тем временем успела подняться и поправить сбившийся набок чепец, после чего немедля возобновила боевые действия. На сей раз ее атака была более удачной, и, если бы не вмешательство Кайсы, Машке наверняка пришлось бы худо, но рослая шведка рывком развернула Анхелику к себе и парой звучных оплеух мгновенно сбила ей боевой настрой.

– Ты защищаешь эту русскую мерзавку?! – изумленно всхлипнула немка.

– Может, ты сначала объяснишь, за что ты на нее так взъелась? – невозмутимо ответила на эту претензию девушка.

– Она сама знает, – буркнула в ответ фрейлина, судя по всему начавшая понимать, что именно она натворила.

– И ничего я не знаю, – возмущенно возразила прерывисто дышащая Машка. – Эта бешеная ни с того ни с сего на меня кинулась!

– Но какая-то причина должна же быть? – невозмутимо пожала плечами Кайса.

– Ничего я тебе не скажу, – зло ответила Анхелика и хотела было выйти, но тут же без сил опустилась на пол, поскольку в дверном проеме стояла Катарина Шведская, из-за спины которой выглядывала острая мордочка ее старой служанки Ингрид.

– Тогда, быть может, вы расскажете об этой причине мне? – тоном, не терпящим возражений, поинтересовалась царица. – Мне ужасно интересно, чем могло быть вызвано подобное безобразие.

– Ва-ва-ваше вели… – залепетала Анхелика и, закрыв от ужаса лицо руками, дала волю слезам.

– Может быть, вы мне что-нибудь расскажете? – обернулась Катарина к подружкам.

– Увы, государыня, – присела в книксене Кайса, – когда я проснулась, фрекен Рорбах уже напала на фрекен Пушкареву, и все, что я успела, это попытаться разнять их.

– Я вас услышала, – кивнула царица и пристально взглянула на Пушкареву: – Мария, вы ничего не хотите мне сказать?

– Нет! – испуганно отозвалась девушка.

– Вы уверены?

– Да, ваше величество.

– Хорошо, я завтра с вами говорю, а теперь немедленно отправляйтесь спать, и если я услышу не то что шум, а хотя бы писк, то вы об этом пожалеете!

Тати нагрянули в Щербатовку рано утром. Уже несколько недель молодожены тихо и спокойно жили вдали от всех в родовой вотчине жениха. Быт их постепенно наладился. Князь Дмитрий был ласков и даже немного робок со своей женой, да и Алена постепенно привыкала к своему новому положению. Поплакала, конечно, в подушку, не без этого, но такое уж у невест дело – плакать, провожая свое девичество.

Терем их был стар, но еще крепок, вот только тын вокруг него покосился. Через него-то и проникли во двор несколько злодеев с замотанными тряпьем лицами. Вооружены разбойники были дубьем да топорами, и лишь у одного из них были сабля и пара пистолей за поясом. Первой жертвой их нападения стал старый привратник дед Ероха, пошедший глянуть, на кого брешет собака, и тут же сраженный ударом дубины.

Почуяв запах крови, тати кинулись вперед и принялись крушить все на своем пути. Сразу же раздался шум ударов, яростная ругань, жалобные стоны раненых, заголосили бабы. Часть нападавших, впрочем, не стали связываться с дворней, а полезли сразу на господскую половину. К счастью, двери оказались закрыты, и, пока налетчики выбили их, князь Дмитрий и его ближние слуги успели взяться за оружие.

Едва тяжелая дверь слетела с петель, холоп Митрошка, прошедший с хозяином не одну сечу, подскочил к образовавшемуся проему и ловко ткнул острием сабли здоровенного мужика с топором. Тот, заревев в ответ, медведем попер вперед и, получив еще несколько ранений, грохнулся-таки на тесаный пол, обильно оросив его своей кровью. Однако с шедшим за ним главарем так просто сладить не получилось. Ловко увернувшись от клинка Митрофана, он с размаху полоснул его по горлу своей саблей и тут же вьюном отскочил в сторону и рубанул замешкавшегося старика, когда-то служившего дядькой юному княжичу.

– Бей! – весело заорал он, подбадривая своих спутников.

Приободрившись, те бросились вперед и наткнулись на самого Щербатова. Первого татя князь застрелил из пистолета, а вздумавшему махать своей дубиной второму без затей отсек руку и, пока тот катался по полу, крича от боли, схватился с главарем. Некоторое время они дрались почти на равных, обмениваясь яростными ударами, но скоро выяснилось, что у разбойника под крестьянским армяком надета кольчуга, помогавшая своему хозяину защищаться от порезов, а вот Дмитрию в одной рубашке пришлось тяжко. Сабля противника уже несколько раз чиркнула по сильному телу Щербатова, всякий раз оставляя кровавые следы. Чувствуя, что теряет силы, он бросился в отчаянную атаку и почти было достал своего врага, но тот в последний момент выхватил из-за пояса пистолет и разрядил его в Дмитрия.

Тяжелая свинцовая пуля разворотила князю грудь и отбросила на середину горницы, ставшей ареной схватки не на жизнь, а на смерть. Увидев, что его соперник умирает, Грицко стащил со своего лица маску и злобно прошипел, наклонившись к князю:

– Ну что, москаль, вот и посчитались!

– Будь ты проклят… – слабо прошептал тот и откинул голову.

Оставив свою жертву умирать, казак настороженно огляделся, а затем двинулся в сторону хозяйской спальни. Гибель сообщников нимало его не опечалила. Ему же больше добычи достанется, да и уходить проще. А подручные еще будут. Запорожцам не впервой сманивать с собой глупых селюков, разжигая в них честолюбие и алчность рассказами о славных битвах и богатой добыче. Выживут – станут казаками, а нет – так не обессудьте.

Сильным ударом распахнув дверь, ворвался он внутрь ложницы, держа перед собой клинок, и тут же встал как вкопанный. Рядом с кроватью, немного боком к нему стояла простоволосая Алена, не успевшая еще накинуть на себя даже шаль. Широко распахнутые глаза Грицко жадно заскользили по роскошному женскому телу, едва прикрытому тонкой тканью сорочки. Стройный стан, высокая грудь, молочно-белая шея, правильные черты лица, чувственные губы и густые волосы заставили запорожца на секунду замереть в восхищении, и лишь полный презрения взгляд молодой боярыни вернул его к реальности.

– Слыхал я, что князь Митька большую награду себе попросил за то, что меня одолел, – облизнув губы, прохрипел Грицко. – Но вот что такую…

– Жаль, что он тебя не убил, – спокойно ответила Алена, не выказав и капли страха.

– На все воля Божья, – осклабился казак. – И сегодня меня Господь вознаградил за страдания!

– Не богохульствуй! Такие, как ты, сатане служат.

– Может, и так, – не стал спорить запорожец. – Однако пусть и с помощью нечистого, но я сегодня славно помстился. А теперь еще и тобой потешусь, прекрасная панна!

Едва договорив, Грицко отбросил в сторону саблю и рванулся к княгине, но та неожиданно вскинула спрятанную до сих пор от него руку с пистолетом и решительно спустила курок. Колесцовый механизм исправно высек искру из кусочка пирита, и воспламенившийся порох с грохотом вытолкнул из ствола свинцовую пулю. Даже будь на казаке не простая кольчуга, а гусарские латы, с такого расстояния они не смогли спасти его. Смертельно раненный разбойник еще бессильно скреб по дощатому полу руками, когда Алена присела рядом с ним на корточки и почти ласково попросила:

– Не умирай. Тебе еще на колу сидеть!

Затем она оставила его и, аккуратно переступая босыми ногами, вышла из спальни. Взгляд Алены беспокойно скользнул по телам татей и холопов, пока не наткнулся на окровавленное тело супруга. Став перед ним на колени, она взяла его за руку и горестно вздохнула:

– Ах, Митя-Митя, удалая головушка… как же тебя, ясна сокола, угораздило…

Нужно было заплакать, но глаза оставались сухими, и молодая женщина, только что ставшая вдовой, испустила крик, больше похожий на вой раненой волчицы.

Не прошло и двух недель после возвращения Буйносова, как в Кремле появился английский посланник Джордж Кингсли и попросил о срочной аудиенции. Должность посланника короля в России традиционно исправляет глава Московской компании. Так повелось еще со времен Ивана Грозного, так продолжается и при мне. В принципе понятно почему: Россия, как ни крути, на периферии интересов Британии, и посылать к нам кадрового дипломата с посольством хлопотно, дорого и не слишком нужно. А негоцианты – они и так здесь, к тому же в курсе всех местных дел и вполне могут представлять интересы своего короля, благо те ничем не отличаются от интересов компании.

– Счастлив приветствовать ваши величества, – самым изящным образом замахал шляпой сэр Джордж, склонившись в глубоком поклоне. – Для меня необычайная радость находиться рядом с такими славными и просвещенными монархами!

В отличие от своего предшественника баронета Барлоу, бывшего слегка грубоватым, Кингсли – самый настоящий джентльмен. Он умен, хорошо образован и умеет вести себя в обществе. Насколько я знаю, отец дипломата – эсквайр Кингсли – довольно богат. К сожалению, Джордж – его пятый сын, и никакого наследства ему не светит. Обычно такие, как он, отправляются в армию или в колонии в надежде разбогатеть, но удается это далеко не всем. Джордж же решил заняться коммерцией и преуспел, как видите, не только в ней.

– Мы рады вам, – радушно отозвался я, а Катарина скупо улыбнулась и кивнула. – Как здоровье нашего брата короля Иакова?

– Его королевское величество находится в добром здравии, чего желает и вашим царским величествам!

– Отрадно слышать. Что привело вас к нам, дорогой сэр?

– Только желание выразить бесконечное восхищение мудрым правлением ваших величеств!

– Да неужели?

– Именно так.

– То есть никаких просьб или жалоб вы сегодня не припасли?

– Увы, государь. Должен признать, действительно, случилось одно маленькое происшествие, омрачающее отношения между нашими великими странами. Мне, право, неловко беспокоить вас подобными пустяками, но господин Рюмин, к которому я обратился с жалобой, заявил, что все дела, касающиеся Англии и английских подданных, находятся в непосредственном ведении вашего величества. Таким образом, я был вынужден явиться к вам лично, но эти прискорбные обстоятельства дали мне возможность лицезреть вас с государыней!

– Очень интересно. И где же случилось это самое происшествие?

– Некоторым образом в Мангазее.

– Что вы говорите! И как давно?

– Прошедшим летом, государь.

– И вы уже получили известия об этом деле? Может быть, оно не такое уж и незначительное, как вы говорите!

– Ну что вы, ваше величество! Называя этот инцидент маленьким, я прежде всего имел в виду вас. Понятно, что для такого великого монарха, славящегося на всю Европу своими свершениями, все это сущие пустяки. Но для нас, бедных негоциантов, это практически катастрофа!

– Переходите к делу, сэр Джордж, а то я, чего доброго, запла́чу, – усмехнулся я на эти словесные эскапады, и англичанин, сообразив, что перегнул палку, принялся излагать суть.

– Дело в том, государь, что ваш мангазейский воевода князь Буйносов незаконно арестовал и ограбил честного негоцианта Роберта Барлоу. Список украденного у меня с собой.

– Какой ужас!

– Именно так, ваше величество, но я смею надеяться, что вы примете необходимые меры и примерно накажете наглеца, поставившего под угрозу добрососедские отношения между нашими странами!

– Это все?

– Также, – безапелляционным тоном добавил Кингсли, – мы смеем надеяться на возмещение ущерба.

– Даже так?

– Разумеется! В просвещенной Европе это обычная практика…

– Господин посол, – прервала его излияния Катарина.

– Да, ваше величество.

– Ваш красочный рассказ так взволновал нас, что мы намерены учинить самое строгое дознание по этому делу, дабы выяснить виновных и отнюдь не допускать подобного впредь.

– О, ваше царственное благоволение – просто бальзам для моего израненного сердца!

– Кроме того, – продолжила царица, не обращая внимания на славословия коммерсанта, – мы желали бы лично выслушать беднягу Барлоу и выразить ему наше сочувствие.

– Вы, ваше величество, не представляете, как мне приятно слышать эти милостивые слова. Однако должен заметить, что господин Барлоу не может сейчас прибыть к вашему двору, поскольку находится в море…

– Вы же сказали, что он арестован?

– Э… да, он был арестован, но его уже отпустили…

– Кто отпустил?

– Воевода Дмитрий Погожин.

– Этого не может быть, – усмехнулся я. – Стольник Погожин уличен в государственной измене, и издан указ о его поимке.

– Я не знал об этом, – смешался посол.

– А как вы вообще узнали о злоключениях вашего соотечественника? Мангазея далеко, а ваш друг, как вы говорите, в море. Кстати, не родственник ли этот самый Барлоу бывшему главе местного отделения компании?

– Племянник, ваше величество. А позволено ли мне будет спросить, в чем вина воеводы Погожина?

– Ну какие между нами секреты, дорогой сэр, – подарил я англичанину самую любезную из своих улыбок. – Сей изменник уличен в продаже огнестрельного оружия немирным самоедам, за что у нас полагается смертная казнь. Кстати, есть сведения, что ему в этом помогали некие иноземцы. Если это подтвердится, то сих воров ожидает пытка, а затем кол.

– Я совершенно уверен, – с каменным лицом отозвался Кингсли, – что никто из подданных короля Иакова не замешан в столь беззаконном деле!

– Мы тоже в этом уверены, – царственно наклонила голову царица.

Я тоже кивнул, давая понять, что аудиенция закончена, после чего англичанин с поклоном положил челобитную с перечислением потерь господина Барлоу и, изящно помахав шляпой, попятился к выходу. Как только за ним закрылась дверь, Катарина нахмурилась и вопросительно посмотрела на меня:

– Что в этом списке?

– Известно что, – пожал я плечами. – Все, что нажито непосильным трудом: три замшевых куртки, три…

– Какие куртки?

– Да так, не обращайте внимания, – чертыхнулся я про себя и, чтобы скрыть оплошность, взялся за документ.

Список и впрямь поражал размерами и скрупулезностью. В нем наличествовали даже нижние рубахи с голландскими кружевами и конечно же «индийские самоцветы», привезенные из жарких стран!

– Индийские? – округлила глаза царица.

– Ну не писать же им, что камни нелегально добыты в наших землях?

– Кстати, о камнях, ваше величество, – пытливо взглянула на меня Катарина. – Могу я рассчитывать на вашу откровенность?

– Конечно, моя госпожа! Смею уверить, что даже со своим духовником я не столь откровенен, как с вами.

– Приятно слышать.

– Спрашивайте.

– Возможно, мне показалось, но вы совсем не удивились тому, что Буйносов принес вам драгоценные камни. То есть вы, конечно, удивились, но не самому факту, а скорее количеству оных, не так ли?

– Э… – смешался я, – боюсь, вы ошибаетесь. До сей поры я не имел никаких сведений о подобных находках. То есть я нисколько не сомневаюсь в том, что недра нашего царства чрезвычайно богаты. В частности, на том же Урале определенно есть медь, железо и много чего еще, но вот самоцветов я никак не ожидал увидеть. А равно золота, серебра или чего-либо эдакого.

– Жаль, – пожала плечами царица. – Золото или серебро нам бы не помешало. Впрочем, медь и железо также подойдут. Что вы намерены делать?

– Пока ничего. Как только наступит лето, отправлю в Мангазею большой отряд с опытными воеводами и дьяками. Пусть разберутся на месте, а до той поры буду сочувственно внимать жалобам англичан.

– Вы не склонны преувеличивать значение Барлоу?

– Дело не в этом. Просто стабильный путь по Волге в Персию сейчас для Московской компании куда важнее, чем рискованная навигация в Обской губе.

– Вы уверены?

– Вполне.

– Что же, вам виднее, – не стала спорить Катарина. – Если никаких дел больше нет, то я с вашего позволения удалюсь.

– Не смею задерживать. Кстати, мне тоже пора идти.

Выйдя из палат, я спустился вниз, где было устроено нечто вроде кордегардии для охранявших Кремль стрельцов и прочих ратных людей, включая немцев из Мекленбургского полка. Они там складывали амуницию, отдыхали, ели, а также там можно было застать их командиров, с которыми мне требовалось переговорить. Конечно, с точки зрения субординации мне следовало вызвать их к себе и встретить в окружении бояр, но я предпочитаю обходиться без излишних свидетелей.

– Здравствуй, Кароль, – поприветствовал я вскочившего фон Гершова. – Что-то я тебя давно не видел!

– Прошу прощения, мой кайзер, – поклонился тот, – но дел так много, что я лишен счастья видеть вас и государыню так часто, как мне бы этого желалось!

– Вот и расскажи мне про эти дела. Что там с полком, который ты навербовал в Ростоке?

– Все очень хорошо, ваше величество! Ваши солдаты много и усердно занимаются и совсем скоро станут лучшими воинами, которых только можно вообразить.

– Так уж и лучшими? – хмыкнул незаметно подошедший к нам Пушкарев.

– Ты откуда взялся, варнак? – повернулся я к нему. – Я так с тобой заикой стану!

– Господь с тобой, милостивец! Я же тут день и ночь на страже твоей стою, глаз не смыкая.

Фон Гершов, услышав Анисима, не удержался от фырканья. В последнее время, а точнее, после возвращения Кароля из Мекленбурга они не слишком-то ладят. Похоже, стрелецкий голова рассчитывал, что тот так и останется в моих немецких владениях и, стало быть, подле меня станет посвободнее. А он возьми и вернись, так что в царской охране снова два центра силы – мекленбуржцы и стремянные стрельцы. Это не считая Михальского, но у него свои функции.

Лелик, к слову сказать, платит ему тем же и при случае старается подпустить командиру стремянных шпильку. Дескать, и строй они знают хуже, и с дисциплиной у них неважно. И вообще лучше немцев никого нет. Но это он зря. Анисим в интригах собаку съел и умеет подкузьмить в ответ так, что прямодушный померанец только изумленно качает головой в ответ.

– Если герр оберст[58] постоянно находится в Кремле, то почему караулы несут службу так небрежно? – начал привычный наезд фон Гершов.

– Грех тебе такое говорить, Кароль Ульрихович, – елейным тоном отвечает ему Пушкарев. – Ты бы лучше за своими офицериками следил!

– Как это понимать?

– Да так и понимай. Я чаю, девки свейские и немецкие привезены для службы государыне нашей, а не для того, чтобы на них твои драбанты глаза мозолили.

– Это есть поклеп!

– Вот начнут у сенных девок животы расти, тогда узнаем, поклеп или нет.

– Хорош пререкаться, – махнул я рукой на спорщиков. – Нашли из-за чего! Давайте лучше о деле.

– О деле так о деле, – не стал спорить Пушкарев. – Спрошай, государь. Все как есть скажу, ничего не потаю!

– У тебя-то в полку хоть все в порядке?

– У меня, кормилец, твоею милостью все благополучно. Люди сыты, одеты, обуты и денно и нощно молят Бога за твое здравие!

– Ну и славно. А у рейтар? Кстати, где Никита? Я его с утра не видел, а стряпчих да стольников хоть не спрашивай – ничего не знают, дармоеды!

– Я тоже его не видел, мой кайзер! – отозвался фон Гершов. – Но он совсем недавно женился и…

– И еще вчера со своими холопами в Щербатовку ускакал, – перебил померанца Анисим.

– По сестре небось соскучился?

– Не ведаю.

– Ну и ладно, – вздохнул я. – Пусть его.

– Что-то ты, государь, невесел в последнее время?

– А чего мне радоваться? С одной стороны бояре, с другой Филарет, с третьей земцы. Да еще вы собачитесь постоянно. Уже бы война, что ли…

Вроде бы еще совсем недавно Тихий Дон был скован ледяным панцирем, а берега его покрыты белым покрывалом снега, но пригрело солнышко, и по могучей реке прошел ледоход, а следом растаяла и степь, обнажив первые еще робкие ростки зелени. Пройдет совсем немного времени, и она подсохнет, но пока копыта коней немногочисленных путешественников по самые бабки вязнут в грязи дорог. На главном минарете Азова протяжно заголосил муэдзин, призывая правоверных на молитву. Те, оставив свои дела, дружно направились в мечети, снимают на входе обувь, делают омовение. За всем этим хмуро наблюдают немногочисленные рабы. Азак[59] – совсем небогатый город, и мало кто из местных жителей может похвастаться большим количеством невольников. Разве что турецкий паша Сенжван-ага имеет их более десятка, да еще татарские и ногайские мурзы приводят сюда полон, захваченный в набегах. Но большинство этих бедолаг быстро переправляют в Кафу[60] на невольничий рынок, откуда перепродают в блистательный Стамбул или еще куда. Особенно ценятся молодые красивые женщины, которым предстоит украсить собой гаремы многочисленной османской знати, а может быть, и самого «повелителя вселенной» – всемилостивейшего падишаха Османа Второго. Хорошо платят и за искусных ремесленников, способных приносить своим трудом прибыль хозяину, а вот попавших в плен воинов, скорее всего, ждут галеры.

– Молиться пошли, – не отрывая глаза от подзорной трубы, сказал своим спутникам царский стольник Федор Панин.

– Это завсегда так, – беззаботно ответил ему лежащий рядом молодой казак Мишка Татаринов. – Хочешь не хочешь, а пять разов в день намаз соверши!

– Воинских людей мало видно.

– Как на приступ пойдем, все за сабли возьмутся. Азовцы – вояки справные, даром что басурмане.

– Татары?

– Всякие. Есть и татары с ногаями, а есть и черкассы вроде наших.

– Православные, что ли?

– Говорю же, всякие.

Панин прибыл на Дон еще зимой вместе с санным обозом, привезшим казакам царское жалованье, а вместе с ним сотня драгун, вроде как для охраны. Встретили их радостно, особенно Епифан Родилов, которого казаки недавно вновь выбрали войсковым атаманом. Хлеб, пороховое зелье, а самое главное – деньги значительно укрепили его положение, заставив недоброжелателей на время умолкнуть. Но что более важно, Панин и его люди олицетворяли царскую поддержку его честолюбивым замыслам, главным из которых было взятие Азова.

Казаки уже не раз пытались подступиться к турецкой твердыне, вставшей им как кость в горле и не дававшей свободно ходить в набеги на туретчину. Но всякий раз были с уроном отбиты, после чего азовцы устраивали ответный набег на донские станицы, предавая их огню и мечу. Но на этот раз в дело решила вмешаться Москва. И помимо Панина и его драгун, в отряде были еще француз-подрывник Жак Безе и приданный ему в помощь молодой офицер из Мекленбурга Курт Минлих. Их задачей было установить на ворота османской крепости мину, с помощью которой донцы должны были ворваться внутрь.

– Что от атамана слышно? – поинтересовался Федор у казака.

– Как уговорено, ночью приведет казаков к крепости.

– Хорошо, – задумчиво покивал головой стольник и протянул трубу Татаринову.

– Ох и хитрая же штуковина! – восхитился тот, хорошенько приглядевшись. – Мутновато чуть, но все как на ладони.

– Да, вещь справная, – не стал спорить Панин.

– Купил где или в бою добыл? – чуть завистливо спросил второй казак по прозвищу Гуня.

– Государь пожаловал, – усмехнулся дворянин, вспомнив обстоятельства вручения награды.

Царь как-то накрутил им с Мишкой Романовым уши за то, что они вместо наблюдения за противником разглядывали купающихся в реке девок, а после похода подарил каждому по трубе, не забыв всем рассказать, за что жалует. Ох и смеху тогда было!..

– Ладно, поехали назад, а то греха не оберемся.

– И то верно.

Спустившись с пригорка в балку к своим лошадям и караулившему их коноводу, они вскочили в седла и поскакали к ближайшему ерику. В крепости если и обратили внимание на нескольких удаляющихся всадников, то никак не проявили к этому своего интереса.

В одной из многочисленных проток Дона от чужих глаз прятались струги, полные казаков. Часть из них были одеты и вооружены вполне добротно. Можно сказать, не хуже служилых дворян на смотре. Другие выглядели сущими голодранцами, и только оружие указывало, что они не бродяги, а воины. Как бы то ни было, сабли имелись практически у всех. Тот не казак, у кого нет сабли! Всевозможного фасона: от тяжелых палашей – до легких черкесских клинков, изукрашенные серебряной или золотой насечкой – и совсем простые, почти прямые – и сильно изогнутые… По ним можно было изучать боевой путь владельца оружия. Вот эта, к примеру, корабела была снята с убитого польского гусара, а вот с этим ятаганом[61] когда-то шел в бой османский янычар.

Остальное оружие было по принципу «кто во что горазд». Копья, топоры и дубины соседствовали с кремневыми пистолетами и фитильными пищалями. Часто встречались луки, из которых казаки метали стрелы не хуже, чем привычные к этому сызмальства татары и ногайцы. Еще больше разнообразия проявлялось в одежде. Тут было все: жупаны и свитки, кафтаны и халаты, а то и просто драные рубахи на голое тело. Головы покрывали шапки, папахи, малахаи, случались даже бог знает откуда взявшиеся иноческие скуфьи, а некоторые же и вовсе оставались простоволосыми. Про обувь и говорить нечего, одни щеголяли в сафьяновых сапожках с загнутыми носами, иные были в сыромятных поршнях, а третьи в лаптях, но изредка встречались и совсем босоногие.

Панинские драгуны, державшиеся отдельно от прочих, выглядели несколько менее живописно. Форменные камзолы им по приказу царя пришлось снять и переодеться в обычные кафтаны и зипуны, у кого на какой хватило средств. Вооружение, впрочем, осталось единообразным и сразу выдававшим в них регулярных солдат.

Хуже было с иноземцами. У Безе и Минлиха, разумеется, никакой русской одежды отродясь не водилось. Так что пришлось подбирать на месте, после чего низенький и толстый француз в халате, шароварах и войлочной шапочке стал больше похож на турецкого торговца сладостями, а вот немцу и вовсе не повезло. Довольно высокий и статный, он выглядел совершенным чучелом в короткой для него драной свитке и облезлом рысьем малахае. Оставшиеся на нем короткие до колен штаны и шерстяные чулки, торчащие из видавших виды чеботов, только укрепляли это впечатление. И лишь перевязь со шпагой и решительный вид мекленбуржца удерживали окружающих от шуток на его счет.

– Господин полковник, – немного коверкая русские слова, обратился Безе к Панину, – долго мы еще будем болтаться в этих болотах?

– Даст бог, нынешней ночью все решится, – отозвался Федор.

– Бьен[62], – отозвался толстяк.

– Вас что-то беспокоит?

– Река, сырость. Не лучшее место для хранения пороха. К тому же я не уверен, что эти ваши казаки смогут правильно установить мину.

– Хотите участвовать лично?

– Э бьен нон![63] Но я хочу, чтобы все прошло как надо и мне заплатили обещанную награду!

– О чем вы говорите? – по-немецки поинтересовался Минлих, плохо понимавший по-русски.

– Я сомневаюсь насчет мины, – охотно пояснил ему Безе, за время странствий изучивший множество языков. – Установить ее будет не совсем простым делом, а малейшая ошибка может дорого обойтись.

– Давайте я ее поставлю, – пожал плечами немец.

– А вы умеете?

– Нет, но вы же мне объясните.

– О, мон дье![64] – простонал француз, закатив глаза. – Скажите, месье, какая нелегкая вас вообще сюда принесла?

– Как вам сказать, герр Безе, – отозвался Курт. – Я попал в беду, и теперь моя жизнь не стоит даже ломаного крейцера.

– Как такое возможно – ведь вы, насколько я знаю, совсем недавно приехали в эту страну из Ростока?

– Меня погубила женщина.

– Но каким же образом?

– Ее величество государыня Катарина пожелала, чтобы я женился на одной из ее фрейлин – прекрасной госпоже Анхелике.

– Не такая уж дурная перспектива, – хмыкнул француз.

– Я тоже так думал, тем более что их величества обещали дать за девушкой достойное приданое.

– Неужели эта бедная девушка столь дурна собой?

– Что вы, мой друг, она прекрасна, как ангел!

– Тогда какого еще нечистого вам надо?

– К сожалению, я слишком поздно узнал, что фройляйн Анхелика дарила свою благосклонность не только мне, а еще нескольким офицерам нашего полка.

– О-ла-ла! – высоко поднял брови Безе. – Кажется, я вас понял. Заполучить вместе с приданым еще и развесистые рога не так уж приятно. И что же вы сделали?

– Я бросился в ноги к его величеству и попросил его услать меня куда-нибудь подальше от столицы. Тот был так добр, что позволил мне отправиться сюда.

– А что же царица Катарина?

– Кажется, она была не слишком довольна, но не стала спорить с государем.

– Но ведь рано или поздно вам придется вернуться?

– О, я уверен, что фройляйн Анхелика сумеет найти себе другую жертву. К тому же наш добрый кайзер утешил меня.

– И как же?

– Он сказал, что, возможно, я погибну в этих местах, так что не стоит печалиться раньше времени.

– Да уж, это очень на него похоже, – хмыкнул Безе, любивший, как и все французы, пикантные истории.

Затем, воровато оглянувшись, он наклонился к немцу и доверительно прошептал:

– А не был ли наш добрый царь Иоганн в числе пользовавшихся расположением этой самой Анхелики?

– Вряд ли, – флегматично пожал плечами Минлих, – тогда бы за ней дали куда большее приданое.

– Чего это вы раскудахтались? – с досадой спросил Панин, знавший по-немецки всего несколько фраз, большей частью команды. – Еще накличете кого!

Укрепления на месте современного Азова начали возводить еще генуэзцы, от которых осталась восточная часть нынешней крепости – Френк-хисар. Захватившие ее османы пристроили к ней еще несколько башен, обнесенных стеной – Орта-хисар, и насыпали земляной вал вокруг пригорода – Топрак-кале. Этот вал оказался не слишком надежной защитой, поэтому четыре года назад обозленный казачьими набегами турецкий губернатор Сенжван-паша приказал возвести каменные стены и вокруг Топрака, завершив таким образом строительство. В результате получилась квадратная в плане крепость, разделенная внутри на три неравные части с периметром наружных стен около версты.

На всех крупных башнях стоят пушки, не слишком, впрочем, большого калибра. Тем не менее для защиты от донцов этой артиллерии хватает с избытком. С северной стороны стены цитадели омывает Дон, а с трех других – заполненные речной водой рвы. За рвами есть еще посад, в котором проживает в основном местная голытьба. Для защиты от казачьих набегов вокруг этой части города были насыпаны валы с идущим поверх них частоколом. Но, по словам Родилова и других казаков, жители пригорода не слишком полагаются на эти укрепления и при малейшей опасности ищут убежище в огражденном стенами городе, увеличивая тем самым гарнизон.

Примерно через два часа после наступления темноты казачьи струги один за другим стали покидать свое убежище и направились к Азову. Ориентироваться в ночи было трудно, но вскоре на берегу замигал огонек, указывая путь донцам. Глядя на него, Панин внутренне поежился. Если лазутчика схватили или он оказался предателем, их сейчас ждет засада и практически неминуемая гибель.

– Не журись, полковник… – прошептал ему Татаринов, очевидно, заметивший его состояние, – Бог даст, все ладно будет.

– На Бога надейся, а сам не плошай, – так же тихо отозвался Федор, сжимая рукоять палаша. – Только бы турки нас не заметили.

– Не, – осклабился казак, – такую хитрую лампаду разве заметишь?

Дворянин, самолично привезший из Москвы потайной фонарь немецкой работы, стоивший совершенно баснословных денег, был совсем в этом не уверен, однако, не подавая виду, продолжал всматриваться в темноту. Наконец нос струга ткнулся в отмель у берега, и казаки с драгунами начали высаживаться, стараясь не поднимать при этом шума.

– Сюда, – махнул рукой встречавший их человек в мохнатой папахе и такой же бурке.

– Все ли ладно, Махмудка? – поинтересовался у него Татаринов.

– Как договаривались, – скупо отвечал черкес и, не говоря более ни слова, развернулся и стал показывать прибывшим дорогу.

За ним следом двинулись Мишка и еще несколько казаков, двое из них тащили на себе петарду, изготовленную мэтром Безе. Конструкция ее была довольно проста. Железный колокол примерно в три пуда весом, жестко закрепленный на деревянной доске. Внутри его помещалось около двенадцати фунтов самого лучшего пороха. Адскую машину нужно было укрепить на воротах и поджечь фитиль, после чего взрыв разбивал ворота и открывал тем самым путь в осажденную крепость.

Теперь самое главное – не поднять шума раньше времени, а потому казаки и драгуны крались, яко тать в нощи. К счастью, никаких неожиданностей не случилось, разве что какой-то забулдыга, заночевавший спьяну под стенами цитадели, увидев скользящие тени, спросил: «Ахмет, это ты?..» – и тут же умер, захлебываясь собственной кровью из перерезанного горла.

– Я думал, мусульмане не пьют, – с досадой чертыхнулся Панин.

– Только когда им не наливают, – сверкнув в темноте белозубой улыбкой, отвечал ему Мишка.

Наконец они добрались до ворот и принялись устанавливать мину на то место, где, по словам лазутчика, находился запиравший их засов. Закрепив петарду с помощью двух упертых в нее железных ломов, казаки подпалили фитиль и бросились врассыпную. В этот момент стоящий на стене часовой, видимо, пробудился ото сна и заметил-таки, что внизу происходит что-то непонятное. На свою беду, он вместо того, чтобы поднять тревогу, начал вглядываться в темноту и тут же за это поплатился. Увидев это безобразие, Панин взялся за лук, после чего щелкнула тетива, и любопытный страж со стрелой в боку полетел вниз.

– Любо! – восхищенно цокнул языком Мишка.

Все же шум, поднятый упавшим янычаром, не остался незамеченным, и в крепости поднялась тревога. Однако было уже поздно. Догоревший фитиль воспламенил порох, раскаленные газы с силой ударили по поддону, и тот, пробив окованные железам створки ворот, перебил засов.

Не успел еще развеяться дым, как подскочившие к воротам казаки открыли их и с яростными криками бросились внутрь. Ошеломленные взрывом часовые не сумели оказать им сопротивления и были мгновенно перебиты, после чего атакующие рассыпались по узким кривым улочкам внутри цитадели.

Всполошенные турки в ужасе выскакивали из своих домов и тут же падали под ударами донцов. То тут то там вспыхивали скоротечные схватки, слышались выстрелы и звон оружия, проклятия, перемежаемые стонами умирающих, и все это сливалось в одну ужасную какофонию сражения.

Иначе действовали прибывшие с Паниным драгуны. В отличие от прочих штурмующих, сражавшихся каждый сам по себе, они, повинуясь команде своего начальника, дружно ринулись к противоположной стене, с тем чтобы захватить ворота. Караульные, охранявшие их, успели к тому времени оправиться от первого замешательства и встретили атакующих выстрелами в упор.

– Огонь! – рявкнул стольник своим подчиненным, посылая в обороняющихся стрелу за стрелой.

Последовавший за этим дружный залп из фузей перебил половину янычар, а на уцелевших как вихрь налетели драгуны, впереди которых с ревом бежал Минлих. Раздавая направо и налево удары шпагой, он первым пробился к воротной башне и, издав восторженный вопль, исчез внутри ее.

– Вперед! – скомандовал Федор и, отложив в сторону лук, обнажил шпагу.

Через минуту башня была захвачена, и поднявшиеся на самый верх русские ратники смогли увидеть, что происходит снаружи.

Как и ожидалось, пока они штурмовали крепость со стороны Дона, с другой стороны к ней подошли конные казаки под командованием атамана Родилова и принялись поджигать крытые камышом крыши и рубить выбегающих из них обитателей.

Лишь немногие из местных жителей попытались сопротивляться им. Большинство же в отчаянии бросились к воротам цитадели, не зная, что та уже захвачена, и принялись вопить, чтобы им открыли ворота. Некоторые в панике прыгали в ров, после чего карабкались по его глинистым откосам, срывались вниз, увлекая за собой ползущих за ними, и снова ползли, поминутно поминая Аллаха и моля его о милосердии.

В какой-то момент показалось, что их молитвы были услышаны, и перед беглецами опустился подъемный мост.

С радостными криками бросились они внутрь крепости, надеясь на спасение, но внезапно путь им преградила решетка. Попавшие в западню люди еще недоуменно взывали к страже, когда с другой стороны по ним хлестнул залп русских драгун. Посланные в упор тяжелые свинцовые пули пронзали тела, вырывая на выходе целые куски мяса, и тут же впивались в следующих за ними. Немногие уцелевшие бросились назад, но лишь для того, чтобы попасть под копыта мчавшихся на них казаков.

– Поднять решетку! – велел Панин, увидев гарцующих под стенами станичников.

Подчиненные тут же взялись за подъемный механизм, и через пару минут к штурмующим присоединились их конные товарищи.

К утру сопротивление продолжали только сам паша с приближенными и несколько десятков уцелевших в ночной резне янычар, запершиеся в Орта-хисаре. Засев в башнях, они отчаянно отбивались от наседавших казаков и драгун, держа под обстрелом ворота, таким образом не давая атакующим приблизиться к ним.

– Сдавайтесь, нехристи! – заорал осажденным Родилов во всю мощь легких.

– Сдадутся они, как же, – скептически хмыкнул Татаринов, утирая пот с лица, грязного от порохового дыма и брызг вражьей крови.

– Почему? – удивился Панин.

– Известно почему, – ухмыльнулся казак. – Паше все одно конец! Не мы убьем, так султан прикажет удавить. Так уж у османов заведено.

Судя по всему, Сенжван-паша придерживался того же мнения, что и Мишка, и на предложение о сдаче отвечать не стал.

– Ну, так, значит, так, – помрачнел атаман и велел снять со стены пушку и подтащить к воротам.

Казаки немедленно бросились выполнять приказ и через несколько минут приволокли небольшой фальконет[65], стреляющий свинцовыми ядрами.

– Ну чего, басурмане, не передумали? – звонко прокричал осажденным Татаринов, взявший на себя обязанности бомбардира.

– Урус шайтан! – был ему ответ. – Подходи, секир башка делать будем!

– Ну как хотите, – улыбнулся Мишка и вжал фитиль в затравку.

Пушка ухнула, и посланный ею снаряд гулко шмякнул по одной из створок, выломав из нее изрядный кусок. Следующий выстрел увеличил пролом, ясно показав обороняющимся, что разыгравшаяся вокруг трагедия близится к финалу. В последнем отчаянном усилии османы бросились заваливать проем ворот всяким хламом, но, к счастью, не успели закончить эту работу. Уже третье ядро выбило одну из створок, после чего казаки и драгуны пошли на приступ.

Ожесточенная схватка была скоротечна. Никто из сражавшихся друг против друга не знал ни жалости, ни сострадания, и скоро все было кончено. И только когда пали последние защитники крепости, казаки взялись за грабеж. Поделившись на ватаги, они разошлись по захваченному городу и принялись деловито обчищать дома и их уцелевших обитателей. Все добытое донцы стаскивали к дому турецкого паши, чтобы потом раздуванить по своему обычаю. Надо сказать, что драгуны тоже от них не слишком отставали.

Торжествующий Епифан Родилов вместе со своими приближенными осматривал дом турецкого губернатора, когда туда вошел Панин.

– Выпьешь с нами, полковник? – протянул ему баклагу атаман.

– Отчего же не выпить с добрыми людьми, особенно если в горле пересохло, – усмехнулся Федор и, приложившись к фляге, сделал несколько глотков довольно крепкого вина.

– Вот это по-нашему, – захохотал Епифан. – Ей-богу, хороший бы из тебя казак получился, боярин!

– Я не боярин, а простой стольник и полковник.

– Ну так станешь! Нешто царь за эдакое дело тебе шапку боярскую не пожалует?

– Господь с тобой, атаман, нас ведь тут и вовсе не было. У государя Ивана Федоровича с османским султаном мир.

– Ишь ты… Может, тогда твоим людям и доля в добыче не нужна?

– Что моим драгунам в руки попало – считай, пропало! – усмехнулся Панин.

– Это правильно. Что в бою взято, то свято. А сам-то возьмешь чего али побрезгуешь?..

Тут их разговор прервал истошный женский крик. Видимо, подручные атамана добрались до гарема погибшего паши и нарвались на сопротивление. Вскоре из женской половины выбежала растрепанная женщина, лицо которой еще хранило черты былой красоты, и остановилась как вкопанная, со страхом и ненавистью глядя на казаков. Затем она увидела все еще лежащее на полу тело убитого супруга и, завыв, бросилась к нему. Сообразив, что тот уже никогда не встанет, она зарыдала, а затем резво вскочила и едва не вцепилась в лицо Епифана ногтями.

– Тю, еще и царапается!.. – изумился тот и потребовал: – Уймись, ведьма!

Увы, униматься вдова паши не пожелала, после чего воздух со свистом рассек клинок атаманской сабли, и женщина, обливаясь кровью, опустилась на пол рядом с мужем.

Остальные обитательницы гарема проявили полную покорность судьбе и не оказали ни малейшего сопротивления, позволив снять с себя украшения. Две из них были молодыми привлекательными женщинами вполне славянской наружности, а третья – черноволосой девочкой лет по виду тринадцати. Еще с ними была старуха-служанка.

– Это откуда же такие девицы-красавицы? – с улыбкой поинтересовался вездесущий Мишка Татаринов.

– С Полтавы, – робко ответила одна из них, бросив на молодого пригожего казака острый взгляд.

– Ишь ты, а зовут тебя как?

– Оксаной.

– А подружек?

– Это Ядвига, она полька, а младшая – Фатима, черкешенка.

– А вон та? – спросил Родилов, показав на зарубленную им женщину.

– Это Махфируз-хатун, – скривилась Оксана. – Старшая жена паши нашего. Ох и вредная была, стерва. Чуть что не по ее, сразу драться. В черном теле держала, жизни совсем не давала, чтоб ее трясца взяла![66]

– А за что она вас так? – спросил почувствовавший жалость Панин.

– За то, что веру их поганую принимать не хотели! – с готовностью ответила женщина.

– Врет! – обернувшись к полковнику, шепнул Татаринов. – Рубль за сто, обасурманились давно в неволе.

– Что с ними будет? – обратился к атаману Федор.

– Известно что, – пожал плечами Епифан. – Христианкам волю дадим, а прочих – в ясырь[67].

– А Фатиму?

– И ее.

– Послушай, атаман, – повинуясь какому-то внезапному чувству, попросил Панин. – Отдай мне девчонку?

– Что, приглянулась? – усмехнулся Родилов. – Я бы с радостью, но нельзя. Она – добыча! Хочешь – выкупи, но только если станичники супротив не будут. Если откажут, не обессудь, тут уж и я ничего не поделаю!

– Бачка атаман, – прервал Епифана неизвестно откуда взявшийся черкес в лохматой папахе, в котором Федор тут же признал лазутчика. – Ты говорил, что я смогу забрать одну пленную.

– Было такое, – согласился тот.

– Я хочу ее! – твердо заявил Махмуд и указал на юную соотечественницу.

– Слово дадено – что пуля стреляна. Раз договорились – забирай девку!

Тот довольно кивнул и, обернувшись к девочке, что-то сказал ей на своем гортанном языке, но та неожиданно воспротивилась. Вскочив со своего места, она мертвенно побледнела и принялась выкрикивать ему в лицо короткие отрывистые фразы, от которых лазутчик помрачнел, будто туча перед бурей. Тем не менее он схватил свою добычу и, не обращая внимания на протесты, завернул в бурку, после чего перекинул через плечо и направился к выходу.

Панин хотел было преградить ему дорогу, но Татаринов буквально повис на нем, не давая совершить оплошность.

– Не надо, полковник, – прошипел он Федору на ухо. – Ни атаман, ни казаки не позволят. Коль оговорено, что отдадим ему девчонку, так тому и быть!

Утром на следующий день после штурма Панин проснулся с больной головой. Вчера его, как начального человека, пригласили к атаману на пир, где он гулял со всей старшиной Донского войска. Как оказалось, слухи о повальной трезвости мусульман и впрямь оказались сильно преувеличенными. В подвалах покойного паши хранился изрядный запас недурного вина, кое-что нашлось и у прочих обитателей. Был даже самый настоящий кабак, находившийся, однако, за городскими стенами в предместье. Пойло в нем, правда, подавалось преотвратное, но оно досталось на долю рядовых казаков, а для Родилова и его гостей подали самое лучшее из трофеев. Впрочем, даже самое хорошее вино в больших дозах вызывает похмелье, так что неудивительно, что стольника слегка мутило.

– Здорово ночевал, полковник! – поприветствовал его заявившийся спозаранку Татаринов, бодрый, будто и не пил вчера вовсе.

– Слава богу, – хмуро ответил ему Федор.

– Болеешь? – ухмыльнулся казак. – А я тебе чудесного снадобья принес!

С этими словами он налил в стоящий на столе кубок вина из принесенной баклаги и с усмешкой протянул Панину. Тот, не чинясь, принял угощение и одним махом опрокинул в себя содержимое. Сразу стало немного легче.

– Спаси Христос! – поблагодарил он Мишку и пытливо взглянул на него. – Зачем пожаловал?

– Так атаманы круг собирают, решать, что дальше делать будем.

– Что тут решать? – не понял полковник. – Надобно крепость укреплять, не то, неровен час, налетят крымчаки да отобьют назад.

– Да где там, – расплылся в улыбке Татаринов. – Лазутчики донесли, что Калга еще неделю назад переправился через Днепр и повел свои чамбулы к Дунаю. Видать, на подмогу к султану пошел.

– Нешто в Крыму ратных людей не осталось?

– Сколько-нито есть, да речь не об том. Нехристи ведь еще не знают, что мы Азов взяли. Стало быть, надо их берега обшарпать, пока они в неведении!

– В набег отправитесь, что ли?

– Ну так на царское жалованье разве проживешь? Его ведь если на всех казаков разделить, то выйдет пороху по жменьке, свинца по пульке, сукна по латке да сухарей по шапке. Хочешь не хочешь, надо за зипунами идти.

– Того, что в Азове захватили, не хватит ли?

– А вот кому хватит, те пусть остаются да стены с воротами чинят!

– Ладно, пошли на круг, послушаем, что говорят, – махнул рукой Панин и стал одеваться.

Накинув кафтан и шапку, он перепоясался наборным поясом, приладил к нему саблю и пистолет. Колчан и налучье, а также оставшуюся от отца полубайдану[68] надевать не стал. Не на бой же собрался.

– Господин, – с поклоном вошел в комнату денщик, – не изволишь ли горячего похлебать?

– Позже, – отмахнулся Федор. – Лучше добычу уложите в мешки да смотрите, чтобы все цело было!

Слуга в ответ еще раз поклонился и пошел исполнять приказ. И то сказать, добра на долю полковника досталось немало. Было и оружие доброе, и посуда драгоценная, и тончайших шелков почти целый постав. Сам Панин его, конечно, не собирал. За него старались денщик с двумя холопами, да и драгуны про командира не забыли. Вон полкомнаты завалено. Будет что домой привезти, жену порадовать, дочек побаловать. Родню опять же забывать не след. Сестры женины тканям заморским куда как рады будут!

Пока вспоминал про родственниц, ненароком вспомнилась вчерашняя девчонка – Фатима. Уж больно глаза у нее красивые, так и запали в душу, проклятущие. Зачем он просил у атамана невольницу, Федор и сам не смог бы себе объяснить. В свой терем такую добычу не привезешь, Ефросинья за сие враз космы проредит или глаза выцарапает. За ней не заржавеет! А потешиться и бросить эдакую красоту рука не поднимется. Может, и к лучшему, что ее тому черкесу отдали?

– Что зажурился? – весело спросил нахмурившегося стольника неунывающий Мишка.

– Да так, – неопределенно махнул рукой Панин. – Слушай, а ты по-черкесски понимаешь?

– Немного, а что?

– Да все думаю, что та девчонка Махмуду кричала?

– Какая?

– Ну та, в дому паши.

– Вон ты про что… – понимающе ухмыльнулся казак. – Да много чего. Я не все понял, но вроде как, что живой ему не дастся, потому как он – убийца. И если ее приневолят, так она лучше утопится. Вот!

– И вы ее отдали? – ахнул Федор.

– А чего? – не понял вопроса Татаринов. – Девки, они завсегда кручинятся, когда замуж или еще что…

– Да ничего, – снова посмурнел стольник. – Христианок-то хоть взаправду отпустите?

– Да как тебе сказать, – беспечно отозвался Мишка. – Коли похотят домой вернуться, то никто их приневоливать не будет. Однако же добраться до родных мест отсюда не просто будет. Так что, скорее всего, женки за наших казаков замуж выйдут.

– Вам же вроде нельзя?

– Ага, нельзя, – охотно согласился парень. – Казаку жена – помеха!

Договорив, Татаринов хитро усмехнулся и добавил:

– Но если сильно хочется, то можно. Приводишь девку или женку на круг и говоришь: будь мне женой! Там и оженят.

– Не венчаны, стало быть?

– Так попов у нас нет!

– А ты женат?

– Не, молодой еще. Хотя, если бы не в поход, я, может, с этой Оксанкой и закрутил бы. Уж больно она пышная!

На казачьем круге, происходившем на берегу Дона, было шумно. Поскольку все добытое поделено еще вчера, главным вопросом, стоящим перед собранием, стал предстоящий морской поход. Собственно говоря, никаких разногласий по этому поводу не было. Азов для того и захватывали, чтобы беспрепятственно ходить в набеги на крымские и турецкие берега. Но казаки не были бы казаками, если бы вдоволь не покричали и не поспорили, доходя иной раз до драки. Впрочем, таких бузотеров быстро осаживали, а если с первого раза не понимали, могли и наказать. Причем главным и единственным наказанием у донцов было посадить виновного в мешок и бросить в воду. Так что до драк доходило редко.

Собственно, единственной причиной разногласий было то, что абсолютно все присутствующие на круге желали идти в поход, справедливо полагая, что если уж подвернулась удача – грех ее упускать! Однако же, как ни крути, в только что захваченной крепости требовалось оставить какой-никакой гарнизон, и с этим тоже несогласных не было. Вот только оставаться никто не хотел. Даже получившие при вчерашнем штурме ранения в большинстве своем сочли – видимо, под воздействием принятого на грудь, – что раны их неопасны и потому не могут быть препятствием на пути к славе и добыче!

– Тихо, браты! – в очередной раз, надрывая глотку, заорал Родилов. – Хочешь не хочешь, а кому-то придется остаться!

– Вот сам и оставайся! – тут же заорали ему в ответ.

– Сами ведаете, что Азов без присмотру оставлять нельзя!

– Вот ты и присмотришь!

– Ишь ты, – удивился подобной вольности Панин. – А давеча все атамана слушались больше, чем родного батюшку.

– Так то в бою, – резонно возразил Татаринов. – Там за своевольство разговор короткий. А на круге – шалишь, все равны!

Их приход не остался незамеченным, и многие станичники обрадованно завопили:

– Вот пусть царские люди и остаются Азов стеречь!

По лицу войскового атамана пробежала тень. Ему пришлись по сердцу дисциплинированность и боеспособность драгун. Также он успел оценить их вооружение из легких кремневых фузей вместо тяжелых и неповоротливых фитильных пищалей. В общем, он бы совсем не отказался от таких бойцов во время похода, хотя и не был уверен, что удастся их уговорить. Все же московские ратники – люди служивые. Куда велено, туда и идут.

– Атаманы-молодцы, – поднял руку Панин, – дозвольте сказать!

– Ишь чего захотел, – пьяно засмеялись одни.

– Ну, скажи, раз пришел, – отозвались более трезвые.

– И то верно, браты, – согласился Родилов. – Пусть царев стольник скажет. Все же он и люди его не хуже иных и прочих бились. Давай-ка, иди сюда, господин хороший, чтобы тебя все видели.

– Послушайте меня, казаки! – начал Федор, поднявшись на пристань. – С Божьей помощью мы басурман одолели и крепость Азов у них отняли. И если этим городом государю поклониться, то он его под руку свою державную примет. Вот только что он с ним делать будет?

– Как что? – не понял атаман. – Рази худой город?

– Да нет, город, спору нет, справный. И торговый, и военный. Только царь-батюшка у нас человек занятой, вся Русь на нем, так что он сюда не поедет. Стало быть, назначит воеводу.

– Так, может, тебя и назначит?

– Э нет, господа казаки, я человек молодой и, чего греха таить, не особо родовитый. Для такого дела найдутся и повыше меня люди. С бородой до пупа, дородные да благообразные. А я что, ну какой с меня воевода?

– Гы-гы-гы, – засмеялись донцы. – И впрямь рылом не вышел в воеводы!

– Ну, то не беда, – не смущаясь смешков, продолжал Панин. – Уж чего-чего, а бояр в государстве Российском хватает. Найдется и для Азова. И вот сядет такой в крепости и будет решать, кому можно по Дону плыть, а кому нельзя. А вы будете ему кланяться и с поминками[69] заходить. Да не ему одному, а еще и всем дьякам и подьячим!

– Не бывать тому! – взорвались казаки и вскочили, потрясая в гневе кто кулаками, а кто и саблями. – Не надобно нам воевод и подьячих!

– Так вот и я говорю: оно вам зачем?

– В куль его да в воду! – продолжали кричать наиболее взбудораженные.

– Тихо! – призывая расходившихся казаков к порядку, заорал один из войсковых есаулов. – Атаман говорить будет!

– Послушайте, браты! – вновь начал Родилов. – Царев стольник дело говорит. Пусть великий государь здравствует в белокаменной Москве, а мы – на Тихом Дону!

– Любо! – отозвались сначала сторонники атамана, а потом их крики подхватили и остальные.

– За то, что пособили нам турок одолеть, – поклон от всего казачества, а только мы здесь хозяева!

– Верно!

– Атаман, турки! – заорал вдруг кто-то совсем рядом, вызвав всеобщее замешательство.

– Где?

– Да вон же, корабль идет! – показал на реку вездесущий Татаринов.

– Тьфу, собачий сын! – выругался в сердцах Родилов. – Я уж черт знает что подумал!

– А ведь если на нем прознают, что Азов взят, то уже завтра про то в Крыму известно станет. И тогда не видать нам добычи!

– Вот что, браты! – приказным тоном начал атаман, в мгновение ока превратившийся из робкого исполнителя казачьей воли в ничем не ограниченного деспота и повелителя. – В Азове останутся все пораненные, а также те, на кого жребий покажет. Наказным атаманом в нем будет Лукьян Селиверстов. Велю чинить ворота, крепить стены и готовить крепость к осаде. Турки или татары все одно пожалуют рано или поздно.

– Сделаем, – кивнул головой помрачневший Лукьян.

– Теперь давайте думать, что с этим кораблем делать!

– А какие сигналы турки подают, когда к крепости подходят? – поинтересовался Панин.

– Какие еще сигналы?

– Ну, когда корабль идет в порт, он подает сигналы, а ему отвечают, – терпеливо принялся объяснять стольник. – Я такое видел, когда с государем в Стекольну ездил.

– А ведь верно, – кивнул Татаринов. – Они когда к Азову подходят, палят из пушки, а им с вон той башни – два раза в ответ.

– Вот и вы так сделайте. Османы сразу не догадаются, а потом уж поздно будет, если не оплошаете, конечно.

– Ох и хитер ты, царев стольник, – покрутил головой Родилов. – И язык у тебя хорошо подвешен!

– Не поверишь, атаман, – улыбнулся Федор, – но я тебе и твоим казакам слово в слово то, что мне государь говорил, передал.

– А того тебе царь не сказывал, что за эдакие речи наши станичники могут и в Дону искупать? – грубовато поинтересовался у него Мишка.

– А как же! Только он сказал еще, что если атаман не дурак, то царскому посланнику вреда сделать не даст. А дураки атаманами не становятся!

– Хорош лясы точить, – хмыкнул Родилов, – нежданных гостей встречать пора!

Едва турецкая шебека[70] поравнялась с крайней башней Топрак-кале, над ее палубой поднялось облачко дыма, а чуть позже докатился звук выстрела из пушки. Через пару минут им ответили двумя выстрелами, после чего капитан приказал бросить якорь. Пока его подчиненные убирали паруса, прячущиеся на стенах и за стругами казаки не показывались, и лишь когда с османского корабля спустили шлюпку, в которую тут же спустились гребцы и какой-то важный турок, стало понятно, что затея удалась и добыча сама устремилась в западню. Теперь оставалось лишь не спугнуть ее раньше времени.

Как только лодка причалила к пристани, на ней появился принаряженный для такого дела в татарский халат и рысий малахай Мишка. Один из матросов что-то крикнул ему по-турецки и кинул конец. Внимательно наблюдавшему за всем эти Панину было видно, как Татаринов схватил эту веревку и принялся ее приматывать к столбику. Затем он подошел к османам и протянул руку, чтобы помочь важному путешественнику. Тот с недовольным видом поднялся с банки[71] и, кряхтя, сделал несколько шагов, поминутно поминая Аллаха. В этот момент один из его сопровождающих все же заподозрил неладное и задал встречающему какой-то вопрос.

По всей видимости, ответ переодетого казака не удовлетворил знатного османа, и тот остановился. Мишка понял, что с маскарадом пора заканчивать и, вытащив из-за пояса пистолет, показал его туркам. Заметив это, остальные станичники так же перестали прятаться, после чего османским морякам осталось только сдаться на милость неизвестно откуда взявшихся неверных.

Однако это был еще не конец. Теперь успех следовало закрепить, а для этого нужно было захватить вражеский корабль. Донцы один за другим начали занимать места в стругах и браться за весла. Панин, увлекаемый всеобщим порывом, запрыгнул на один из них вслед за Татариновым.

– Что, полковник, и ты не усидел? – оскалился молодой казак.

На шебеке далеко не сразу заметили, что к ней с явно агрессивными намерениями направляются несколько лодок с вооруженными людьми, а когда сообразили, в чем дело, было поздно. Времени поднимать паруса и выбирать якорь уже не оставалось, поэтому их капитан приказал просто рубить канат и готовиться к бою. Едва матросы успели похватать оружие, первый струг сошелся с ними бортом, и на палубу полезли подбадривающие себя криками казаки.

Раздалось несколько выстрелов, а затем дошел черед и до сабель. Несмотря на неожиданное нападение, османы яростно защищались. Отчаянными усилиями им удалось зарубить и скинуть в воду нескольких нападавших, но на их место тут же вставали новые. А после того как к другому борту подошел еще один струг, вся палуба сразу превратилась в арену схватки. Звуки ударов, звон клинков, выстрелы из пистолетов следовали один за другим. Панин, в очередной раз пожалев, что не прихватил с собой лук и стрелы, вместе со всеми поднялся на вражеский корабль. Первого кинувшегося на него турка он застрелил из пистолета, второго наискось рубанул саблей и едва успел увернуться от топора третьего. Оступившись, Федор чуть не растянулся на скользкой от крови убитых палубе и почти наверняка бы погиб, но сражавшийся рядом с ним Мишка спас его, пырнув османа своим клинком в живот.

– Поднимайся, – протянул Панину руку Татаринов.

– Спасибо, братец, – выдохнул тот, принимая помощь.

– Не за что! – хохотнул казак.

Все было кончено, турецкий экипаж, за редким исключением, перебит, а сам корабль со всем грузом попал в руки донцов. Правда, течение неспешно тащило его к морю, но это было уже не важно. Казаки тут же взялись за весла и скоро вернули свою добычу к Азову.

– Ну что, стольник, пойдешь с нами за море зипуны добывать? – поинтересовался у Федора Мишка, когда они снова вступили на твердую землю. – Я же вижу, тебе понравилось!

– Нет, – покачал головой Панин. – Не мое это дело – море.

– Ну, как знаешь. А мы, наверное, завтра уже отчалим.

– Так быстро?

– А чего ждать? Струги у нас есть, припасов в Азове достаточно захватили. Стало быть, пора.

– Слушай, Михаил, – внимательно посмотрел на казака Федор. – Ты мне сегодня жизнь спас.

– Сегодня я тебе, завтра ты мне, – улыбнулся тот, но, увидев, как дворянин расстегивает ворот, сразу посерьезнел.

Панин торжественно снял с груди крест и протянул его казаку. Тот с поклоном принял его и отдал в ответ свой. После чего они троекратно обнялись и расцеловались.

– Стало быть, мы теперь браты крестовые? – покачал головой казак.

– Так.

– Ты все же царский стольник, а я из простых.

– Помяни мое слово, недолго тебе в простых казаках ходить. Станешь атаманом, не забудешь побратима?

– А ты, коли в бояре выбьешься? – вопросом на вопрос ответил Татаринов, после чего они оба засмеялись.

– Давай, что ли, выпьем за такое дело?

– Пошли, я угощаю!

Насчет «завтра» молодой казак, конечно, погорячился, но на второй день атаман Родилов все же вывел казачью флотилию в море. Проводив товарищей, оставшийся в Азове атаманом Лукьян Селиверстов развил бурную деятельность. Разделив своих подчиненных на две половины, одну он отправил приводить в порядок крепость, а вторую посадил на захваченных в городе коней и послал разорять кочующих вокруг Азова ногайцев. Федор Панин присоединился со своими людьми к последним. Ему все равно пора было возвращаться назад, так почему бы не совместить полезное с приятным? Точнее, с прибыльным.

– Господин розмысл, – вызвал он напоследок к себе француза. – Вам надлежит в самый короткий срок сделать план имеющихся в Азове укреплений, а также составить проект улучшения оных.

– Улучшения? – удивился Безе.

– Да! Разве не видно, что вокруг крепости необходимо возвести земляные бастионы, дабы иметь возможность выдержать осаду.

– Bien, – согласился инженер, – но осмелюсь напомнить вам, месье, что я был нанят лишь для того, чтобы изготовить петарду и научить здешних kozak использовать ее, и ничего более.

– Ваш труд не останется без награды, – поспешил успокоить француза Федор. – Более того, я совершенно уверен, что государю придется по душе подобное усердие.

– Ну что же, – задумался Безе. – Если это доставит удовольствие его величеству, то я готов. Но учтите, что бастионам нужны пушки, а их тут в достаточном количестве просто нет.

– Это не ваша забота. Недели вам хватит?

– Полагаю, да.

– Тогда не теряйте времени, не то мне придется оставить вас здесь!

Ногайское стойбище оказалось совсем небольшим, всего десятка полтора шатров из грязной дерюги и облезлых шкур. Лишь один из них, принадлежащий беку, выглядел немного пригляднее. Вокруг стоянки паслись поредевшие за зиму отара овец и табун лошадей. Взрослых мужчин, способных сражаться, было порядка полусотни, но одни пасли скот, другие занимались хозяйственными делами, так что, когда на них с одной стороны обрушились драгуны, а с другой – казаки, все кончилось очень быстро. Те из ногайцев, кто был на конях, попытались удрать, и многим это удалось, прочие же вступили в безнадежную схватку и были мгновенно перебиты. Более-менее организованное сопротивление смогли оказать лишь бек и его сыновья. В отличие от прочих обитателей стойбища, они были неплохо вооружены и какое-то время отстреливались из луков, но скоро один за другим пали, пораженные выстрелами из фузей.

Наконец все было кончено, и казаки с драгунами стали сгонять уцелевших в круг. В основном это были женщины и дети, испуганно жмущиеся друг к другу, а также несколько седобородых старцев, злобно зыркающих на своих противников. Затем победители тщательно обшарили шатры в поисках трофеев. Все, что имело хоть какую-нибудь ценность, сваливалось в одну кучу, чтобы потом разделить по справедливости между участниками набега. Собственно говоря, главной добычей был захваченный скот. Его теперь следовало отогнать к Азову. Что же касается пленников…

Ногайских стариков и баб постарше казаки просто и буднично взяли в сабли. Уцелели лишь несколько молодух и девок, а также совсем уж малые дети. Тех, кто по малолетству не мог идти, усадили на арбы, нагруженные захваченным добром, прочим велели не отставать, выразительно показав на лежащие в пыли трупы их соплеменников.

– Куда их? – хмуро поинтересовался Панин у командовавшего казаками атамана Ермила.

– Как судьба сложится, – пожал тот плечами. – Малых – кого усыновят, кого в ясырь продадут. С бабами так же – либо в жены, либо на торг.

– Усыновят?

– Известное дело. Мало ли таких, что детишек потеряли при набегах али еще какой напасти. Своих-то не вернешь, вот и берут себе татарчат. С приятелем твоим Мишкой так и было. Оттого и прозвище.

– Неужто?

– Божусь!

– А тех обязательно было? – показал на зарубленных стариков Федор.

– Думаешь, оставить их подыхать – лучше? – вопросом на вопрос отвечал атаман. – Без припасу и скота в степи не выжить. А еще чекалки[72]. Они сейчас еще голодные, возьмут в оборот и заживо жрать станут.

– Ну да, – вздохнул стольник.

– Зря жалкуешь, – жестко усмехнулся казак. – Они с нашим братом не церемонятся. Если в полон угодишь, все жилы вытянут, пока до торга довезут.

– А кто ясырь покупает?

– Да есть люди, – туманно ответил атаман, явно не желавший вдаваться в подробности.

Обратная дорога в Азов оказалась долгой. Захваченной скотине требовалось пастись, так что шли неспешно. Ночевали в степи, ели зажаренное на костре мясо тут же заколотых овец и засыпали под ночным небом. Пленники, особенно молодые девки, поначалу смотрели на казаков с драгунами с нескрываемым ужасом, однако их строго охраняли, не допуская никакого насилия. Делалось ли это для того, чтобы не портить товарный вид, или же на Ермила снизошло христианское милосердие, Федор не знал, а интересоваться не стал.

К их возвращению мэтр Безе закончил рисовать план крепости и был вполне готов к отъезду обратно. Казаки, оставшиеся в крепости, как оказалось, тоже не сидели сложа руки и успели исправить большую часть повреждений, нанесенных городу при штурме. Вообще Азов оживал на глазах. На рынке вовсю торговали непонятно откуда взявшиеся купцы, главным образом армяне и евреи. Некоторые донцы успели привезти свои семьи, другие сожительствовали с пленницами, создав таким образом ячейки общества. Кое-кто уцелел и из местных, но таковых было откровенно немного, да и тех выселили в посад.

– Что слышно от атамана Родилова? – спросил Панин у Селиверстова, когда пришел прощаться.

– Покудова ничего, – отозвался тот, оторвавшись от копии плана, составленного французом. – Должно, шарпают Крым али туретчину.

– Ну, Бог им в помощь!

– Али уезжать собрался, боярин? – поинтересовался Лукьян.

– Пора, – кивнул Федор. – Мы люди служивые.

– В добрый путь.

– Благодарствую.

– А то оставайтесь. Вояки вы справные, примем в казаки!

– Оно, конечно, спасибо, – усмехнулся Панин, – но – нет.

– Ну, как знаете! – засмеялся Селиверстов, а потом вдруг резко посерьезнел и, наклонившись к стольнику, доверительно спросил: – Коли турки с большими силами нагрянут Азов отбивать, придешь на подмогу?

– Повелит государь – отчего же не прийти, – пожал плечами дворянин.

– Вот то-то и оно, что вы – люди подневольные, а над нами, казаками, никого нет!

– Над всеми кто-то есть, – покачал головой Федор, но вступать в спор не стал и, легко кивнув атаману на прощанье, вышел вон.

Из двух сотен драгун, приведенных им зимой на Дон, семеро погибли при штурме, да еще четверо скончались позже от ран. Остальные, слава богу, поправились и были готовы возвращаться домой. Поскольку все исправные струги взяли с собой в набег казаки Родилова, в обратный путь они двинулись верхами. Благо лошадей после взятия Азова и налета на ногайские и татарские кочевья было довольно. Нашлись и седла, правда, с короткими по-восточному стременами, но добраться до родимой сторонушки хватит и таких. Отдельно шли несколько повозок и вьючные лошади. Одни везли трофеи, на других были приторочены припасы.

– Ну, с Богом, – перекрестился Панин, сев в седло, и хотел было уже скомандовать «марш», как его внимание привлек один из капралов.

– Господин полковник, глянь-ка, как татарчонок бежит, будто за ним сам сатана гонится!

И вправду, из посада по направлению к Дону бежал совсем молодой парнишка в потрепанном халате и войлочном колпаке. Драгунам это показалось забавным, и некоторые из них стали свистеть и улюлюкать, подбадривая бегуна. Тот, на свое несчастье, отвлекся на них и, запнувшись о камень, растянулся во весь рост на пыльной дороге. При этом у него слетела с головы шапка и на плечи упали две черные как смоль косы.

– Девка! – восторженно заорал молодой драгун, но тут же сконфуженно замолк, под строгим взглядом капрала.

Девушка тем временем поднялась и, вернув на прежнее место шапку, тут же спрятала волосы, после чего затравленно оглянулась. Лицо ее показалось Федору знакомым, и, приглядевшись, он воскликнул:

– Фатима!

Та, услышав свое имя, нерешительно остановилась и со страхом и надеждой посмотрела на Панина. Видимо, его лицо показалось ей заслуживающим доверия, а может, просто не было другого выхода, но бывшая обитательница гарема, прихрамывая, подбежала к стольнику и стала что-то горячо говорить на своем гортанном языке.

– Эй, возницы, – принял решение Панин, – ну-ка подсадите ее к себе, да прикройте от греха какой ни есть рогожей.

– Да не балуйте, а то плетями не отделаетесь! – добавил из-за его спины капрал, строго вытаращив глаза.

– Слушаюсь! – разом отозвались драгуны и спешно выполнили приказ.

Чрез минуту все было готово к выступлению, и трубач, повинуясь команде, заиграл «поход». Колонна тут же начала движение, а песельники завели любимую в войсках Ивана Мекленбургского песню. Услышав залихватское пение и молодецкий посвист, все невольно оборачивались на них и откровенно любовались бравым видом царских ратников.

– Тьфу ты, до чего гарно спивают москали! – сплюнул в воду сидящий в одной из лодок близ берега Дона старик с длинными седыми усами. После взятия Азова казаки освободили всех христианских рабов. Одни пожелали вернуться домой, другие присоединились к своим освободителям, в надежде отомстить прежним обидчикам. Третьи же, такие как дед Остап, остались жить в поменявшем хозяев городе. Дома его никто не ждал, а для того чтобы вступить в казаки, он был слишком стар. Чтобы не умереть от голода, бывший невольник ловил в реке рыбу, излишки которой продавал на рынке. А еще он умел играть на домре. Вот только инструмента у него не было.

И только здоровенному черкесу в лохматой шапке было не до песен. Не обращая внимания на колонну драгун, он прибежал на берег и стал тщательно осматривать все лодки, кусты и другие укромные места. Убедившись, что там никто не прячется, Махмуд с ужасом посмотрел на лениво перекатывающиеся волны и в отчаянии завыл, будто потерял только что самого дорогого человека.

Король Богемии Фридрих Пфальцский, первый этого имени, озирал поле предстоящей битвы с невысокого холма. Вокруг него толпилась пышная свита из самых блестящих кавалеров Пфальца, Богемии, Моравии, Верхней и Нижней Лужиц, а также прочих протестантских земель, откликнувшихся на зов вождя Протестантской лиги. Времена, когда сторонники истинной веры отличались от католиков нарочитой скромностью костюмов, давно миновали. Так что приближенные короля блистали позолотой доспехов, шлемы их венчали пышные плюмажи, а рукояти пистолетов, торчащие из ольстр, поражали богатой инкрустацией.

Перед холмом в полном порядке выстроилась его армия. По большей части это были вооруженные представители чешских сословий, желающих отстоять свои вольности от наглых притязаний императора Фердинанда, добровольцы из Пфальца, Венгрии, Силезии, Веймара и других немецких земель, а также наемники, спешно набранные отовсюду, и даже прибывшие из далеких Соединенных Провинций голландцы. Можно было не кривя душой сказать, что под флагами короля собрался цвет Реформации.

Правда, заседавшие в генеральном сейме господа оказались до крайности скупыми людьми и регулярно задерживали жалованье своим солдатам. Так что тем приходилось в поте лица добывать себе хлеб насущный. Иначе говоря, солдаты протестантской армии быстро «прославились» безудержным грабежом и насилиями над местными жителями. Причем последние отчего-то совсем не желали терпеть поборы и всячески им сопротивлялись, прятали продовольствие, сбегали сами и вообще проявляли крайнюю степень неблагодарности к своим защитникам.

Король был молод, совсем недавно ему исполнилось двадцать четыре года, и он желал славы и ратных подвигов. Придворные подпевалы всячески поддерживали его в подобных стремлениях, нашептывая, что Иоганн Альбрехт Мекленбургский лишь на год старше его, а уже имеет славу непобедимого полководца. Но теперь, когда тот стал царем в далекой и непонятной Московии, о нем почти ничего не слышно, а значит, пора зажечь на небосклоне новую звезду. Поначалу все так и было. Отряды чехов и присоединившихся к ним венгров Габора Бетлена и Жигмонда Ракоци[73] вытеснили имперские войска из Богемии, вынудили сдаться Пресбург[74] и создали угрозу самой Вене. Правда, неожиданно пришедшие на помощь императору поляки разгромили венгров при Гумене, а фельдмаршал Бюкуа искусными маневрами вынудил отступить графа Турна[75]. Но сегодня все пойдет по-другому. У них сильная армия, прекрасная позиция, солдаты рвутся в бой, и, если будет на то воля Провидения, они одержат победу!

– Ваше величество, – обратился к королю князь Кристиан Ангальтский[76]. – Обратите внимание на строй ваших войск. В отличие от тяжелых и неповоротливых испанских терций, по образцу и подобию которых построены войска армии императора, ваши стоят небольшими отрядами, вытянутыми фронтом в сторону противника. Такой боевой порядок гораздо менее подвержен потерям от артиллерийского огня, а сам же, напротив, может наиболее эффективно использовать свою мощь!

Ответом на витиеватую тираду князя была благосклонная улыбка короля и одобрительный шепоток окружающей их свиты, разве что граф Турн ворчливо заметил, что не худо было бы прежде обучить солдат хорошенько этому новому строю, а уж потом посылать в бой, но на него мало кто обратил внимание.

– Кстати, а как называется эта местность? – поинтересовался Фридрих у своих приближенных.

Те, к его удивлению, замялись с ответом, видимо, сами не слишком хорошо представляя, где находятся.

– Боже, а это что за чучело? – удивленно воскликнул кто-то из придворных, и все дружно перестали ломать головы над географией и обернулись к подскакавшему к ним всаднику.

Сей бравый воин и впрямь имел довольно экстравагантный вид. Кираса и шлем его, по всей видимости, знали лучшие времена и когда-то являли собой гордость владельца, но только не сегодня. Такой фасон был в моде по меньшей мере полвека назад, а теперь выглядел несколько странно. К тому же воронение на доспехах сошло пятнами, открыв скрывающуюся под ним ржавчину. Та же участь постигла леопардовую шкуру, покрывавшую левое плечо рыцаря. Пятна на ней расплылись от утренней росы, отчего теперь она выглядела просто грязной. Конь, как ни странно, был неплох, хотя и стар, но вот седло и уздечка, казалось, пережили минимум дюжину владельцев. Была, правда, одна деталь, указывающая, что с насмешками над неказистым всадником лучше повременить. Лицо выражало крайнюю решительность, а глаза лучились отвагой, граничащей с безрассудством. Владеть шпагой он, судя по всему, умел, так что приближенные короля на время воздержались от ехидных комментариев.

– Кто вы? – удивленно поинтересовался Фридрих.

– Меня зовут Вацлав Попел из Ольбрамовиц, ваше величество! – хриплым голосом представился тот. – Меня прислал полковник Длугош.

– Вот как… И что же мне хотел передать ваш полковник?

– Мы стоим напротив отряда Вальдштейна[77] и готовы атаковать, но у нас мало сил. Если бы ваша королевская милость послала нам подкрепление, мы бы наверняка опрокинули и разгромили этого предателя!

Услышав эти слова, Фридрих задумался. По имевшимся у него сведениям, Вальдштейн был уполномочен чешскими сословиями сформировать кирасирский полк, который должен был присоединиться к армии графа Турна. Получив этот приказ, тот ревностно принялся за дело и вскорости набрал почти полторы тысячи тяжеловооруженных всадников и пять сотен конных аркебузиров. Как и большинству чешских командиров, ему крайне не хватало денег, но этот вопрос новоиспеченный полковник решил очень оригинально, захватив моравского коронного казначея, и с помощью оружия вынудил того отдать ключи от хранилищ. Получив таким образом и солдат, и деньги, Вальдштейн тут же перешел на сторону императора и в нескольких стычках нанес весьма чувствительный урон своим недавним союзникам.

Разгромить этого наглеца было весьма заманчиво, но король опасался допустить ошибку в своем первом сражении и потому нерешительно обернулся к своим военачальникам. Граф Турн хотел было что-то сказать, но Кристиан Ангальтский опередил его.

– Совершенно согласен с вашим величеством! – воскликнул он. – Негодяя надо наказать.

Последние слова князя потонули в восклицаниях придворных: дескать, о чем речь, конечно же надо атаковать! И Фридрих решился:

– Соблаговолите послать на помощь Длугошу тысячу венгерских кавалеристов!

– Да здравствует король! – хрипло воскликнул Попел, и его клич тут же подхватили остальные.

– Отправляйтесь, – благосклонно улыбнулся чеху король, – и возвращайтесь с победой! Мы весьма довольны вашей службой. Кстати, друг мой, вам известно, как называется это место?

– Prázdné pol[78], ваше величество.

– Что это значит?

– Пустое место, государь, – мрачно перевел ему граф Турн.

– Как символично…

Сражение началось. Пять сотен чешских рыцарей и присоединившиеся к ним венгры устремились на вражеских кирасир. Их атака была столь стремительна, что изменники смешали ряды и попятились. Увидев это, протестанты обрушились на врага с новой силой, и казалось, что нет никого, кто бы сумел удержать их напор.

Бывший студент, размахивая шпагой, несся в первых рядах атакующих. К черту вокабулы, а также тривиум с квадривиумом! Какой прок в учении, если сегодня он наконец-то ухватил удачу и заслужил похвалу короля! Осталось совсем чуть-чуть, и мечта его осуществится. Нужно только победить, но с этим-то он справится, и Фридрих Пфальцский, восхитившись его мужеством, непременно возьмет его в свою свиту.

Впрочем, кирасиры оказались крепким орешком, и хотя и отступили, но сделали это в полном порядке, постоянно огрызаясь короткими, но злыми контратаками. Вацлав не раз скрестил с ними свое оружие, нанес несколько ударов, получил в ответ столько же, но, к счастью, доспехи, проданные ему этим мошенником Петцелем, сумели выдержать подобное издевательство.

Наконец он схлестнулся с каким-то безусым юнцом, испуганно глядящим на него из-под шлема. Сообразив, что рьяно атакующий его Попел более искусен во владении шпагой, он вытянул из ольстра пистолет и спустил курок, однако даже самые лучшие колесцовые замки иной раз осекаются. Успевший проститься с жизнью студент-недоучка тут же воспрянул духом и со страшной силой вонзил в незадачливого кирасира свою шпагу. На его счастье, удар скользнул по кирасе прямо под латный горжет, прикрывающий горло противника, и жало с противным хрустом вошло в плоть. Выдернуть обратно свой клинок Вацлав не успел, и, когда его противник свалился наземь, он остался безоружным.

Соскочив с коня, молодой человек склонился над убитым, чтобы вытащить шпагу, и это спасло ему жизнь. Как оказалось, проклятый Вальдштейн нарочно заманивал их притворным отступлением под огонь имперских пушек и мушкетеров. Жерла орудий с грохотом выплюнули картечь в самую гущу атакующих с одной стороны, а с другой на них обрушили свинцовый дождь вражеские стрелки. Так что когда изумленный до глубины души Попел поднялся, сжимая в руке окровавленный клинок, вокруг него творился сущий ад.

Его товарищи, только что с жаром преследовавшие неприятеля, были частью убиты или ранены и валялись кругом, орошая запыленную землю своей кровью, а остальные в панике удирали, безжалостно нахлестывая лошадей. Его конь также получил заряд картечи и теперь в агонии дрыгал ногами, чудом не задев хозяина копытом, оглашая окрестности ужасным хрипом. К счастью, противник, умирая, не выпустил из ослабевшей руки поводья, и его скакун все еще был рядом. Картечь и пули по какой-то случайности миновали благородное животное, но все же оно нервничало и пыталось вырваться из руки мертвеца.

В этот момент Вацлав понял, что если он не поторопится, то его мечты о воинской славе и придворной службе никогда не осуществятся. В мгновение ока он схватился за конский повод, одним движением рассек пальцы врага в кожаной краге и тут же взлетел в седло. Обезумевший жеребец взвился на дыбы, но бывший студент сумел удержаться на его спине и, не медля ни секунды, вонзил в бока шпоры. Не ожидавший подобной подлости скакун подпрыгнул, а затем галопом понесся вперед, не разбирая дороги. Благодаря его резвости Попел сумел не только ускользнуть от перешедших в атаку кирасир Вальдштейна, но и опередить прочих своих чешских и венгерских товарищей.

А тем временем в атаку перешли испанские и немецкие терции. Ощетинившись пиками, они, как гигантские ежи, мерной поступью надвигались на тонкую линию протестантов. Граф Турн был прав. Чешские солдаты и командиры оказались недостаточно обученными этой тактике и не смогли выдержать напора имперцев. Едва мушкетеры обеих сторон обменялись залпами, как пикинеры скрестили свое оружие в смертельном противостоянии. Первое время слышались только деревянный треск да сочная ругань на всех языках Европы, но скоро более плотные терции стали прорывать тонкие построения своих противников.

Еще не все было потеряно. За первой линией армии Фридриха Пфальцского стояла вторая, а за ней третья. Еще вела очень эффективный огонь его прекрасная артиллерия, и оставался изрядный резерв из венгерской конницы, но над армией Богемии будто сгустились тучи. Лица окружавших короля придворных и генералов становились все более мрачными, льстивые шутки и комплименты уступили место встревоженным восклицаниям и паническим возгласам.

Граф Турн несколько раз предлагал контратаковать имперцев кавалерией, чтобы дать пехоте время оправиться и перестроиться, но король и главнокомандующий, казалось, не слышали его предложений. Наконец тот не выдержал и, вихрем слетев с холма, подскакал к своему полку, после чего повел его в бой. Удар пришелся на одну из баталий, набранных в Швабии, уступавшей в стойкости уроженцам Кастилии и Арагона. Кружась вне досягаемости пехотных пик, чехи обстреливали противника из пистолетов, пока не пробили брешь в их построении, в которую тут же и устремились, давя вражеских солдат копытами коней, рубя палашами. Казалось, еще несколько минут, и им удастся прорвать фронт неприятеля и вырвать победу из их рук. Но к несчастью, никто не поддержал их прорыв, а вездесущий Тилли[79], заметив заминку, ввел в бой свой резерв – несколько гусарских и панцирных хоругвей, присланных королем Речи Посполитой Сигизмундом.

Ходили слухи, что первоначально польский монарх не хотел вмешиваться в религиозный конфликт между императором и его подданными. Однако лишившийся московской короны королевич Владислав сумел убедить отца, что ему нужно реабилитироваться после тяжелого поражения под Можайском. Мало того, мелькнула информация о неких договоренностях между наследником польского престола и Фердинандом, тогда еще просто богемским королем. Так что волей-неволей пришлось отправить войско, не слишком, впрочем, большое, и разрешить присоединиться к нему всем желающим шляхтичам. Хотя последнее было совершенно излишним. Польские паны, а в особенности магнаты, в подобных делах весьма мало интересовались мнением своего суверена.

В сражении у деревушки Гуменне королевичу Владиславу удалось разбить отряд Жигмонта Ракоци и обеспечить выход из войны Трансильвании. А теперь ведомые им хоругви с ходу врубились в ряды всадников графа Турна. Стремительный удар гусар и поддерживающих их атаку панцирных разрезал чешский полк пополам, как будто это были не закованные в тяжелые доспехи кирасиры, а толпа легкоконных татар, после чего обрушился на не успевших перестроиться пехотинцев. Те, уже и без того потерявшие былой задор и желание драться, даже не подумали сопротивляться страшным всадникам с крыльями за спиной и в тигриных и леопардовых шкурах поверх доспехов, а просто побежали, бросая на ходу знамена и оружие. Уже после боя выяснится, что трофеями поляков стали более пятидесяти протестантских знамен, в том числе и личный штандарт короля Фридриха с девизом «Diverti nescio»[80].

Но пока сражение продолжалось. Вышедший из апатии Кристиан Ангальтский, собрав вокруг себя все боеспособные части, начал отступление по дороге на Прагу. Их отход прикрывал князь Вильгельм Веймарский со своим отрядом. Графу Турну, потерявшему почти всех своих людей, также удалось вместе с горстью солдат вырваться из окружения. К последним и пристал чудом выживший в сражении Вацлав Попел из Ольбрамовиц.

Погода, бывшая до той поры самой благоприятной, внезапно испортилась, и над головами спасающихся от разгрома чехов будто разверзлись хляби небесные. Тугие струи дождя обрушились на потерявших всякую надежду людей и моментально вымочили их до нитки. Тысячи солдатских сапог и башмаков вместе с лошадиными копытами размесили дорогу так, что двигаться по ней стало возможно только с большим трудом. Негде было развести огонь, чтобы обсушиться и приготовить себе пищу, впрочем, все припасы вместе с обозом достались торжествующим имперцам, так что готовить было тоже нечего.

Все местные жители попрятались, еще когда протестантская армия только двигалась навстречу врагу, а сейчас окрестности выглядели так, будто в этих местах бушевала чума и унесла с собой жизни всех обитателей. Правда, те из солдат, кто пытался поискать в покинутых домах что-то съестное, как правило, назад не возвращались, но искать их никто и не пытался.

Конь, захваченный Попелом в сражении, пал от усталости еще в самом начале пути, и теперь он устало брел вместе с пехотинцами, по колено утопая в грязи. Дождь смыл с его доспехов остатки покрытия, так прельстившего в свое время неопытного студента своим вороным блеском. Наверное, следовало их бросить, но Вацлав упорно продолжал идти, громыхая железяками, как будто желал донести их до продавца-еврея и предъявить таким образом доказательство обмана.

Странное дело, но жестокая сеча, смерть, пролетевшая совсем рядом, а также голод и лишения необычайно просветлили ум молодого человека. Беззаботная жизнь студента, которую он вел прежде, казалась ему верхом блаженства, а мечты о славе и придворной службе, коим он предавался ранее, теперь представлялись глупыми и наивными. Многое отдал бы Вацлав Попел из Ольбрамовиц, чтобы повернуть время вспять, но просветленная от обрушившихся на нее несчастий голова вполне ясно понимала, что это невозможно.

Пожалуй, самое умное, что он мог сделать сейчас, это скрыться на время и подождать, пока все не уляжется. Судя по всему, король Фридрих проиграл и не удержится на богемском троне, а император Фердинанд, и раньше не отличавшийся христианским милосердием и всепрощением, станет преследовать его сторонников. Так что прятаться надо получше, а для этого нужны деньги. И взять их можно только в одном месте…

Пражский град встретил остатки армии протестантов хмуро. Потерявшие своих близких предались горю, прочие же задумались, как им жить дальше. Добровольцы из немецких княжеств в большинстве своем как-то быстро растеряли весь свой религиозный пыл и, не задерживаясь, покинули земли Богемии, оставив бывшего курфюрста Пфальца один на один с его проблемами. Тот, впрочем, также не стал искушать судьбу и принялся готовиться к отъезду. Многие видные представители чешских сословий, в особенности «отличившиеся» при дефенестрации[81], последовали его примеру.

Впрочем, Вацлаву Попелу не было до этого никакого дела. Вернувшись в Прагу, он первым делом направился в гетто, рассчитывая получить с ростовщика еще хоть немного денег, необходимых ему для бегства. Подойдя к знакомому дому, бывший студент постучал в дверь, но ему никто не открыл. Рассудив, что обитатели его не слышат, он стал стучать громче, затем, выйдя из себя, принялся колотить в дверь рукоятью шпаги, ногами и даже своим ржавым шлемом, пока наконец не выбился из сил.

– Ясновельможный пан кого-то ищет? – осторожно поинтересовался выглянувший из окна соседнего дома еврей.

– Да, – встрепенулся молодой человек и с надеждой посмотрел на него. – Мне до крайности нужен пан Петцель.

– Таки не только вам, – сочувственно вздохнул сосед.

– Простите, я не понимаю…

– А что тут понимать? Этот старый гешефтмахер распродал векселя сторонников короля, когда те еще побеждали, погрузил свои пожитки на повозку, да и был таков! И вот теперь его нет, а долговые расписки, по которым никто ничего не заплатит, есть! И что теперь с этим всем делать? Нет, я вас спрашиваю, юноша!

– Он что, уехал? – широко распахнул глаза Вацлав.

– Господи, так а я вам о чем толкую?! Конечно, уехал и теперь наверняка думает, что он самый умный. И знаете, что я вам скажу? Это так и есть!

– А его дочь?

– Вы про Сарочку? Да, конечно же она с ним. Не оставлять же ему здесь такую красавицу без присмотра!

– А вы не знаете, куда он поехал?

– Да откуда же мне знать? Хотя он в последнее время часто говорил о Мекленбурге. Причем так, будто это находится не на севере, а в Земле обетованной!

– И что же мне теперь делать? – потерянно спросил сам себя Попел.

– Даже и не знаю, что вам сказать, – сочувственно вздохнул словоохотливый сосед.

– Простите, – стесняясь, спросил бывший студент. – А вы не хотели бы купить у меня этот шлем или кирасу?

– Как вам сказать, – задумчиво отозвался тот, – вот чтобы да, а таки нет!

Договорив, он с силой захлопнул ставни, оставив Вацлава наедине с самим собой.

Фридрих Пфальцский и его сторонники покинули Прагу так незаметно, что местные обыватели узнали об этом только на другой день, не обнаружив у Старого королевского дворца в Пражском Граде привычной стражи. По городу тут же поползли слухи один причудливее другого. Стали говорить, что король после поражения на Праздном поле и вовсе не заезжал в свою столицу, а лишь прислал гонцов к королеве, чтобы та, не задерживаясь, покинула Прагу вместе с детьми. И хотя многие видели его въезд, все тут же подхватили эту сплетню и стали дополнять ее подробностями о том, как Елизавета Стюарт переоделась в костюм служанки и чуть ли не пешком сбежала к своему мужу. Что же касается маленьких принцев Генриха Фридриха и совсем уж маленького Карла Людвига, то их не то обрядили девочками, не то спрятали в корзине с бельем и отправили из города не в карете, а на ломовой телеге.

Разговоров этих хватило почти до вечера, когда у городских ворот неожиданно затрубили горны и растерянные пражаки с ужасом увидели императорскую армию под командованием графа Бюкуа и курфюрста Максимилиана. Разумеется, отцы города тут же направили к этим высокородным господам делегацию с изъявлением покорности и щедрым, как им казалось, предложением контрибуции.

Те, в свою очередь, обошлись с послами весьма учтиво, пообещали не предавать город огню и мечу, пожелав лишь, чтобы были выданы враги императора и истинной веры, запятнавшие себя гнусной изменой дому Габсбургов. Единственно лишь, в чем они не сошлись с парламентерами, так это в определении размеров выкупа. Ведь, согласитесь, с тех пор как Иоганн Альбрехт Мекленбургский стряс с какой-то убогой Риги целый миллион звонких талеров, предлагать за Прагу всего-то шестьсот тысяч даже как-то и неприлично.

Торговля и обмен гонцами продолжались до самого вечера, когда голодный и злой Вацлав отправился к себе домой, так и не дождавшись, чем дело кончится. Точнее, дом был совсем не его, а местного суконщика пана Гусака, у которого он снимал комнату, но дело было совсем не в этом. Подойдя к дому, бывший студент и неудачливый солдат обнаружил какого-то непонятного человека, рисующего на воротах суконщика белый крест. Закончив свое подлое дело, негодяй воровато оглянулся и направился к соседнему дому, где проживал здешний галантерейщик пан Дубак, и скрылся в нем. По странному совпадению пан Дубак и пан Гусак очень сильно не ладили меж собой, потому как суконщик был ярым реформатом, а галантерейщик – добрым католиком.

– Ах это вы, молодой Попел, – угрюмо заметил хозяин квартиры, видимо, считавший своего квартиранта одним из главных виновников поражения протестантской армии. – Что-то поздно…

– Я видел, как на вашем доме нарисовали крест, – прервал его постоялец.

– Что?! Какой еще крест, зачем? – изумился тот.

– Разве вы не знаете, зачем паписты рисуют на домах своих противников кресты, как это было лет пятьдесят назад в день Святого Варфоломея?!

– Паписты?

– Да. Я видел, как человек, сделавший это, скрылся в доме Дубака.

– Проклятье! Но почему на моем доме?

– А разве вы не реформат?

– Так что с того? Я верный подданный его величества короля Фердинанда и никогда не одобрял избрания Фридриха Пфальцского! Более того, я всячески препятствовал этому и протестовал…

– Протестовали? – изумился Вацлав, прекрасно помнивший, как ликовал его квартирный хозяин, узнав о дефенестрации.

– Конечно! Я даже плюнул вслед этому самозваному королю и его свите, когда меня никто не видел…

– Да вы просто инсургент[82], – хмыкнул Попел, но расходившийся Гусак уже не слушал его.

– Я понял, в чем дело! – завопил суконщик. – Все дело в вас. Это вы навлекли беду на наш дом!

– Я?!

– Конечно! Это ведь вы пошли служить узурпатору и сражались за него, убивая добрых патриотов. Вот из-за вас-то наш дом и отметили этим крестом!

– Но, позвольте… – попытался возразить Вацлав, ошеломленный как логикой, так и черной неблагодарностью хозяина дома.

– И слушать ничего не хочу! Убирайтесь из моего дома немедленно, пока я не вызвал стражу и не показал на вас как на грабителя. Чтобы духу вашего не было в моем доме!

– Но мои вещи…

– В моем доме – все мое!

– Дайте мне хотя бы еды в дорогу…

– Пошел вон, мерзавец!

Закончив кричать, пан Гусак, видимо, сообразил, что у его постояльца на боку шпага, против которой халат и ночной колпак не такая уж надежная защита. И потому быстро-быстро начал пятиться к ведущей на второй этаж лестнице, где за их разговором испуганно следили его жена и две дочери. Но бывший студент отчего-то не стал прибегать к оружию, а лишь обреченно махнул рукой и вышел вон из дома, ставшего для него таким негостеприимным. Уже на улице его догнала Гелена – старшая дочь пана Гусака, шустрая девчонка лет тринадцати, и сунула ему в руки узелок с какой-то снедью.

– Возьми, Вензо[83].

– Спасибо, Ганка.

– Ты на отца не серчай, он просто сильно испугался.

– Я не сержусь, – устало отозвался парень. – Но вам бы лучше стереть тот крест со стены. Да и вообще спрятаться, а то мало ли что может случиться.

– А ты хороший и добрый, – вздохнула девчушка и, приподнявшись на носочки, звонко чмокнула бывшего постояльца в небритую щеку, после чего убежала прочь, громко стуча по мостовой деревянными башмаками.

– Прощай! – донеслось до него из темноты.

Ее отец уже закончил вытирать метку на стене, после чего крадучись направился к дому пана Дубака и нарисовал на нем точно такую же.

Но этого оставшийся совершенно нищим представитель славного рода Попел из Ольбрамовиц уже не видел. Сообразив, что остался совсем один и надеяться ему больше не на кого, молодой человек отправился к Влтаве. Найдя на берегу чью-то лодку, Вацлав недолго думая перерезал удерживающую ее веревку и, вскочив в утлое суденышко, отдался на волю волн. Из припасов у него была только краюха хлеба, поднесенная сердобольной Ганкой, из оружия – отцовская шпага, а из прочего имущества – только голова на плечах. И как показали последние события, голова эта была не слишком разумной. Но как знать – может, все еще обойдется?

Весть о разгроме армии Фридриха Пфальцского достигла Саксонии всего через несколько дней после сражения и вызвала эффект, сравнимый со взрывом бочонка пороха. И если прежде многие горячие головы осуждали курфюрста за то, что он не пожелал поддержать притязания протестанта на богемский престол, то теперь, по прошествии времени, стали слышны голоса людей благонамеренных и осторожных, восхваляющих своего правителя за то, что не стал вмешиваться в чужую свару.

А почтенный Рувим Петцель, сидя в корчме, которую держал его единоверец Мордехай Кац, с удовольствием потягивал пиво и прислушивался к разговорам.

– Подать вам еще? – поинтересовался у него хозяин.

– Нет, спасибо, – отказался Рувим.

– Вам таки не понравилось?

– Нет, что вы, пиво прекрасное, но я…

– Конечно, – горестно вздохнул корчмарь, – вы, верно, привыкли к пражским напиткам, и здешние кажутся вам горькими.

– Ну что вы такое говорите, пан Мордехай, просто я не хочу больше.

– Отец, а можно мне пива? – вмешался в разговор Мойша, все это время с вожделением поглядывающий на кружку отца.

– Ты еще очень мал! – отрезал строгий родитель.

Моисей шумно вздохнул, с тоской вспоминая родную Прагу, где он с приятелями мог гулять вдали от родительских глаз и где уж ему бы никто не помешал пропустить кружечку пенного напитка. В это время в корчму зашел их слуга Борух и угрюмо сказал хозяину, что можно отправляться.

– Лошади уже запряжены? – встрепенулся пан Петцель.

– А я как сказал? – ворчливо переспросил здоровяк, после чего подхватил у проходящего мимо прислужника кружку и залпом вылил ее содержимое себе в рот.

– Азохен вей, ты разоришь меня, бездельник! – запричитал Рувим, с жалостью глядя на исчезнувший в луженой глотке напиток. – Глядя, как ты пьешь, впору подумать, что не еврей, а мораванин.

– Думайте что хотите, – отмахнулся Борух.

– Нет, вы только посмотрите на него! – всплеснул руками оскорбленный в лучших чувствах хозяин. – Может, ты еще скажешь, что тебе надо подать к пиву свиных сосисок?

– Ну, если нет говяжьих… – флегматично пожал плечами молодой человек.

– Что вы, господа, – обрадованно воскликнул внимательно слушавший их корчмарь, – конечно же у меня найдутся самые что ни на есть кошерные закуски на любой вкус!

Услышав это, бедолаге Петцелю оставалось только в очередной раз всплеснуть руками и с тоской наблюдать, как здоровяк Борух набивает свою ненасытную утробу. Надо сказать, что столь свободно ведущий себя слуга был дальним родственником почтенного ростовщика, но его вольность с хозяином объяснялась не только этим. Парень был не особенно умен, но при этом безукоризненно честен и просто дьявольски силен. Все это делало его неплохим работником и совершенно неоценимым спутником в подобном путешествии. Да взять хоть тот случай, что приключился, едва они пересекли границу Саксонии и их попытались обокрасть какие-то негодяи. Борух тогда так ловко отделал самого наглого из них, что остальные даже не рискнули приблизиться и лишь издали грозились здоровяку.

Путешествовала семья Петцелей на большом, но довольно неказистом фургоне, запряженном парой крепких лошадей. Внутри размещались припасы, а также жена Рувима – Мира и их красавица дочка – Сара, а также старая Двора, служившая уже не одному поколению своих хозяев. Борух правил повозкой, держа наготове крепкую дубинку, окованную тремя железными кольцами. Хозяин обычно сидел рядом с ним, а младший сын ростовщика, Моисей, сидел сзади, тоскливо наблюдая за дорогой. Иногда к нему присоединялась Сара, которой тоже было скучно, но долго так сидеть ей не позволяла матушка, считающая, что молодой девушке неприлично показываться любопытным гоям, так и пялящимся на их повозку, в надежде что-нибудь стянуть.

– Доедай скорее, нам надо ехать! – досадливо морщась, сказал Рувим Боруху.

– Куда вы так торопитесь? – поинтересовался корчмарь.

– Скоро на дорогах будет много беглецов из армии короля Фридриха, – неохотно пояснил тот. – Станет небезопасно.

– Это верно, – кивнул Мордехай. – Но они вас в любом случае нагонят.

– И что же делать?

– Как что? – удивился Кац. – Конечно же двигайтесь дальше не по дорогам, а по реке. На Эльбе немало кораблей, так и снующих туда-сюда, владельцы которых охотно доставят вас… кстати, а куда вы направляетесь?

– Хм, пожалуй, это верно, – задумался Петцель, проигнорировав вопрос о пункте назначения. – Но как нам быть с лошадьми и фургоном?

– Конечно же верно! – с жаром продолжил кабатчик. – А что же до лошадок, то их можно не тащить с собой, а продать здесь, чтобы, добравшись до места, купить новых. Я бы, к слову, взял ваших и дал хорошую цену, не то что здешние барышники. Не говоря уж о том, что позволил бы им дотащить фургон до пристани и только потом забрал.

– И сколько бы вы дали мне за них? – с интересом воскликнул ростовщик, еще ничего не решивший, но не сумевший отказать себе в удовольствии поторговаться.

– По двенадцать талеров.

– Сколько? – возмущенно задохнулся Петцель. – Да это же грабеж! Я взял их в Праге за сорок каждую…

– Воля ваша, почтенный герр Рувим, – покачал головой Кац, – а только вы переплатили, да к тому же, видать, не слишком хорошо кормили в дороге ваших лошадок, отчего они совсем отощали. Впрочем, если угодно, можете справиться у барышников, но эти разбойники вам и половины не дадут.

– Что вы такое говорите?! Да они откормлены так, что под ними земля проваливается…

– Кстати, – не смущаясь, продолжал Мордехай, – фургончик тоже можно продать. Хотя бы и мне. Или у вас там что-то ценное?

– Для кого как, – горестно вздохнул Петцель. – Для таких состоятельных людей, как вы, это, может быть, и ничто, а для меня и моей семьи эти товары – все, что у нас есть!

– Чтобы я так жил, как вы жалуетесь! – ухмыльнулся корчмарь. – Если вам угодно притворяться простыми торговцами, то кто я такой, чтобы спорить?

– Двадцать пять талеров за лошадь!

– И кто тут только что кричал про грабеж?

Скоро они сошлись в цене, и уже вечером семья Петцелей и их слуги оказались на довольно большой барке, идущей до Гамбурга. Пан Рувим выкупил для себя и своих домашних каморку, в которой жил ее капитан и владелец, поскольку это было единственное приличное помещение на всем судне. Остальные пассажиры и команда в хорошую погоду ютились на палубе, а когда та портилась, прятались в наполненный грузами трюм. Там же нашлось место и для Боруха, а вот старой Дворе хозяева все же позволили разместиться вместе с ними.

– Мойша, а отчего от тебя пахнет пивом? – ехидно поинтересовалась Сара, едва они закончили размещаться.

– Моисей, ты что, пил? – с испугом воскликнула мать и схватилась за то место, где, по ее мнению, у людей находится сердце.

– Что вы, матушка, – сделал невинное лицо мальчик, одновременно показывая кулак сестре. – Это слуга в корчме ненароком пролил на меня немного, вот и пахнет.

– Я думаю, судя по запаху, он не так уж и мало пролил, – продолжила девушка, не обращая внимания на угрозы брата.

– А я думаю, что приличной девушке этот запах должен быть незнаком, – парировал Мойша и с независимым видом покинул их каморку.

– А ведь он прав, – задумчиво заметила Мира и громко спросила у глуховатой Дворы: – А ты как думаешь?

– Это место совсем не подходит для вас с детьми, госпожа, – согласно закивала старушка.

Дальнейшее их путешествие проходило спокойно. Барка, увлекаемая попутным течением, размеренно двигалась к своей цели. Когда позволял ветер, матросы ставили парус, и тогда она шла еще быстрее, наполняя восторгом сердце Мойши, воображавшего, что их суденышко бороздит бескрайний океан. Нет, он, разумеется, не хотел стать моряком, да и где вы видели моряков-евреев? Но отчего бы будущему богатому негоцианту Моисею Петцелю не стать еще и судовладельцем, чтобы отправиться в далекие страны и привезти оттуда несметные сокровища? Тогда никто, даже эта несносная Сара, не посмел бы строить насмешки над ним!

Иногда к нему, воспользовавшись сном матери и Дворы, присоединялась Сара, и они вместе стояли у борта, глазея на проплывающие мимо них берега. Несмотря на постоянные стычки, брат и сестра любили друг друга и обычно ладили между собой. Ну, кроме тех случаев, когда Мойша совершал какой-нибудь промах и становился объектом для бесивших его шуточек.

Саксонский курфюрст Иоганн Георг среди вождей Евангелической лиги слыл сторонником Габсбургов, и не напрасно. Когда скончался благочестивый император Матвей, он первым среди князей-выборщиков отдал свой голос в пользу богемского короля Фердинанда и в дальнейшем продолжал оказывать ему поддержку. Начавшееся восстание чешских сословий нисколько не изменило его позиции, и, когда ему была предложена корона Богемии, он не только с негодованием отверг ее, но также сделал все, чтобы прочие евангелисты не оказали решившемуся на противостояние Габсбургам Фридриху Пфальцскому никакой поддержки.

Единственным условием была гарантия свободы вероисповедания в Богемии после восстановления законной власти, которую император ему торжественно обещал. Кроме того, ценивший своего союзника Фердинанд предложил присоединить к Саксонии Лужицкую марку и Силезию. Отказываться от такого «подарка» было бы верхом глупости, а потому курфюрст начал собирать армию. И теперь к его столице со всех сторон маршировали банды наемников[84]. К одной из них и пристал бывший студент Вацлав Попел.

– Откуда ты такой взялся? – поинтересовался оторвавшийся от обеда капитан Штире, когда к нему подвели молодого человека.

– Из Моравии, – коротко отвечал Попел, стараясь не смотреть на искромсанный ножом окорок.

– У вас там сейчас жарко, – ухмыльнулся офицер.

– Я давно не был в родных краях.

– Тебе приходилось воевать?

– Нет.

– Врешь! Я всегда отличу новобранца, впервые вставшего в строй, от человека, успевшего посмотреть в глаза смерти. Говори правду, а не то пожалеешь!

– Я был кирасиром.

– Вот как! И где же твой конь и доспехи?

– Остались на Праздном поле.

– Стрелять умеешь?

– Да, из пистолета.

– А с мушкетом справишься?

– Справлюсь.

– А с пикой?

– Если понадобится.

– Хорошо. Мне нужны пикинеры. Оружие и доспехи – мои, жалованье – четверть талера в неделю. За бой – двойная оплата. Если уцелеешь в первом бою, значит, из тебя выйдет толк, тогда можно будет поговорить о прибавке. Если случится добыча, то ты будешь иметь долю наравне с прочими пикинерами. Согласен?

– Да!

– Тогда подписывай контракт, после чего тебя проводят в твой десяток. И запомни: за трусость в бою – смерть! За утаивание трофеев – смерть! За неисполнение приказа – смерть!

– А если…

– За дурацкие вопросы – смерть!

– Понятно.

– Ну вот и отлично. Задаток за первую неделю получишь у профоса Кирха. Так уж вышло, что этот святой человек исполняет еще и обязанности казначея, а если случится такая надобность, то и капеллана. Ты лютеранин или католик?

– Реформат.

– Ну и ладно, мне плевать! Эй, кто-нибудь, отведите этого моравского ублюдка к капралу Нильсу да велите покормить. Бьюсь об заклад, что он уже дня три ничего не ел.

– Четыре.

– Ты слишком много разговариваешь, парень! – ткнул его в бок провожатый. – С капитаном Штире не так уж трудно поладить, если выполнять приказы и не болтать при этом.

– Спасибо. Я постараюсь запомнить.

– Вот-вот, постарайся, а то он тебе враз язык укоротит.

Скоро Попел получил возможность убедиться в словах наемника. Капитан и впрямь оказался человеком покладистым и незлобивым. Особенно на фоне капрала Нильса, бывшего сущим исчадием ада.

Ему дали старую кирасу и ржавый шлем – морион. И то и другое носили следы множества битв и последовавших за ними ремонтов. Со шпагой и пистолетом пришлось расстаться, а вместо них бывшему студенту выдали видавший виды тесак в деревянных ножнах да длинную – в три человеческих роста – пику. В обычное время ее полагалось нести на плече, а в бою баталия наступала, ощетинившись пиками, как разъяренный дикобраз. Причем пикинеры должны были стойко держать строй, не обращая внимания на обстрел вражеских мушкетов и пушек или же яростные наскоки кавалерии.

Вот мушкетеры – другое дело. Они строились по флангам баталии и вели огонь, отбивая атаки или стараясь расстроить ряды противника. После выстрела им следовало отходить назад для перезарядки, а потом возвращаться и делать новый залп. Глядя на них, Вацлав скоро пожалел, что не попал в мушкетеры, ибо такая служба показалась ему куда более занимательной. Впрочем, кто знает, может, со временем и с Божьей помощью ему и удастся сменить неповоротливую пику на тяжелый мушкет.

Пока же времени для сожалений и особенно для мечтаний у него было не так уж много. Ему и прочим новобранцам следовало многому научиться, а потому проклятый Нильс не жалел для них ни отборной ругани, ни увесистой палки. А когда учения заканчивались, неугомонный шваб тут же находил для новичков какое-нибудь иное, не менее тяжелое занятие. На это он был мастер.

Первый бой в качестве пехотинца он принял через две недели после вступления в банду. Они только перешли через границу Лужицы и устало двигались по дороге. Несколько раз их колонну обгоняли гарцующие рейтары, позади тащилась артиллерия, а они все шли и шли, и казалось, этот проклятый путь никогда не закончится.

Вражеская кавалерия появилась из ближайшего леса внезапно, да еще в такое время, когда рядом не оказалось ни рейтар, ни кого другого, способного помочь им отразить внезапную атаку. Только что они спокойно шли, мечтая лишь о привале и последующем за ним ужине, как вдруг воздух наполнился грохотом выстрелов, яростными воплями нападавших, криками паники и отчаянной руганью капрала Нильса. Некоторые из новобранцев, завидев, что на них несется неприятельская конница, в ужасе побросали оружие и попытались спастись бегством, но основная часть быстро построились и, выставив вперед пики, стали непрошибаемой стеной.

Вместе с ними оказался и Вацлав. Повторяя про себя все молитвы, какие только знал, он упер оружие в землю и, стиснув зубы, ожидал своей судьбы. Впрочем, противники и не подумали лезть на рожон, лишь гарцевали перед лесом пик и палили в пикинеров из пистолетов и ружей, выбивая из их рядов то одного, то другого солдата. Но на место павших тут же становились другие, так что лес пик перед врагом и не думал редеть.

Все же некоторому количеству неприятельских драгун удалось прорваться к пушкам, где они тут же принялись рубить канониров и ездовых. Те отвечали им выстрелами из пистолетов, отмахивались длинными банниками, отбивались шпагами. Некоторые попытались спастись бегством или же прячась под повозками с припасами, но основная часть артиллеристов стойко сопротивлялась, и скоро к ним пришла помощь. Затрубили трубы, раздался гул копыт, и все увидели, как к ним возвращается ускакавший было вперед эскадрон рейтар. При виде их вражеские всадники тут же ретировались, не принимая боя.

– А ты не такой уж и никчемный, – без тени улыбки на лице пробурчал Нильс, обращаясь к Вацлаву. – Пожалуй, со временем из тебя выйдет пикинер. Если раньше не убьют, конечно.

– Спасибо, капрал, – немного растерялся от такой «похвалы» Попел.

– На здоровье, – криво ухмыльнулся тот и принялся рассматривать одного из немногих убитых вражеских драгун. В отличие от кирасир или рейтар, единственной защитой того был жилет из толстой кожи, надетый поверх камзола, и кольчужная пелерина, едва прикрывавшая плечи.

– «Плащ епископа», – вспомнил ее название бывший студент.

– Точно, – кивнул Нильс. – Видел такие раньше?

– Не слишком близко, – отвечал Вацлав, сообразив, что капрал спрашивает о драгунах. – На Праздном поле они стояли с другого фланга.

– Проклятые ублюдки, – сплюнул старый вояка. – Если бы они спешились, то запросто расстреляли нас из своих ружей. Это тебе не пистолет, из которого надо стрелять, видя белки глаз противника!

– Тогда бы они не успели удрать от наших рейтар, – возразил пикинер.

– Тоже верно.

– А где были наши мушкетеры?

– Вот и мне интересно. Хотя думаю, это скоро выяснит капитан Штире, и кое-кому придется туго.

– А что будет с теми, кто бежал?

– Слушай, парень. Ты слишком много болтаешь, чтобы быть хорошим солдатом, но на этот вопрос я, пожалуй, отвечу. И вот что я тебе скажу. Ты очень скоро узнаешь их судьбу, и будь я проклят, если ты ее не запомнишь!

Так и случилось. Едва их колонна остановилась на привал, как появился профос Кирх и крикнул Вацлаву:

– Эй, мораванин, иди сюда!

– Зачем? – удивился тот.

– Затем, что так приказал капитан, – огрызнулся палач.

Как оказалось, Попелу и еще двум солдатам пришлось конвоировать незадачливых беглецов. Всего их оказалось четверо, точнее, прежде было пятеро, но один не дожил до экзекуции, получив несовместимое с жизнью отравление свинцом. Оказавшись перед строем, они бросились на колени, прося о пощаде, но натыкались лишь на враждебные или равнодушные взгляды наемников. Наконец капитан Штире объявил их судьбу:

– С тех пор как всемогущий Господь сотворил этот мир, – пафосно начал он, – мир еще не видел таких гнусных и трусливых ублюдков, как вы! И потому вы как никто другие заслуживаете самой ужасной казни, какую только может измыслить человеческий разум. Но я милосерден, а потому обойдусь простым повешеньем. И первым приказываю вздернуть вот этого негодяя!

Повинуясь его приказу, профос схватил несчастного, на которого указал капитан, и поволок его к раскидистому вязу, через толстую ветвь которого была предусмотрительно перекинута веревка. Еще минута, и вокруг тонкой шеи дезертира затянулась петля.

– Вот что, мораванин, – буркнул Кирх, – я сейчас прочту молитву об этой заблудшей душе, а ты по команде выбьешь у него из-под ног скамью.

– Но я не палач! – возмутился Вацлав.

– Хочешь, поменяемся, – пожал плечами профос. – Но учти, если ты худо выбьешь скамью, то бедолага будет мучиться, пока не умрет от удушья. А если неправильно помолишься, то его душа не попадет в чистилище и будет преследовать тебя вечно! Что выберешь?

– Да простит меня всемогущий Господь, но, пожалуй, скамью! Только скажите, как правильно ее выбивать?

– Как можно резче, чтобы сломалась шея и он отошел без мучений.

– Эй, вы там заснули, что ли? – нетерпеливо прикрикнул Штире.

– Сейчас, – ответил ему Кирх и начал молиться.

Закончив, он махнул рукой Попелу, и тот, перекрестившись, ударил ногой по опоре для приговоренного. Несчастный неловко свалился вниз и, несколько раз дернувшись, затих. Тем временем капитан подошел к остальным дезертирам и, окинув взором, от которого у тех застыла кровь в жилах, начал говорить:

– Посмотрите на то, что случилось с этим трусливым ублюдком, и запомните навсегда. Я решил помиловать ваши никчемные жизни, хоть они того и не заслуживают. Но знайте, к следующей вине добавится и эта, и тогда вас даже Господь Бог не спасет, помяните мое слово. А теперь каждому по пятьдесят плетей, чтобы лучше помнили, как вам сегодня повезло. Исполнять!

Это наказание профос выполнил сам, а на долю Вацлава и других солдат досталось лишь привязывать помилованных к скамье и обдавать водой из ведра после окончания экзекуции.

– А у тебя талант к нашему ремеслу, – хмыкнул палач, когда они закончили. – Не желаешь ли стать моим учеником?

– Нет, – помотал головой бывший студент.

– Ну и зря. Профессия как профессия, не хуже других. Ты подумай на досуге.

– Хорошо, подумаю, – махнул головой Вацлав, в надежде что Кирх от него отстанет.

Это движение стало последней каплей, и молодого человека стало рвать желчью, поскольку ничего иного в его желудке не оказалось.

В Священной Римской империи германской нации есть много разных государств. Некоторые из них довольно велики и богаты, другим повезло несколько меньше, а третьи и вовсе настолько крохотны, что и говорить об их государственности можно лишь с усмешкой. Одним из таких карликов было Шверинское епископство, в котором правил, однако, родной брат датского короля Кристиана IV – принц Ульрих.

Избрание его титулярным епископом[85] состоялось лишь по причине покровительства матери – королевы Софии, урожденной принцессы Мекленбург-Гюстровской, сумевшей надавить на своих мекленбургских родственников.

Человеком принц, надо сказать, был пустым и довольно вздорным. В молодости он провел несколько лет в Шотландии, при дворе его сестры Анны, вышедшей замуж за Якова Стюарта. Когда последний стал королем еще и в Англии, принц перебрался в Лондон и в самом скором времени ухитрился поссориться со всеми, от испанского посла до самого короля. Живя на широкую ногу за счет зятя, он ухитрялся вести себя так, будто это Стюарты – его бедные родственники, и стоит ли удивляться, что Ульриху скоро указали на дверь?

Вернувшись в свои владения, не утративший живости характера светский епископ стал участвовать в различных военных авантюрах, одной из которых стала Кальмарская война. В ходе ее он впервые повстречался со своим дальним родственником Иоганном Альбрехтом, уже получившим прозвище Странник. Впрочем, тогда он еще не знал, что перед ним будущий великий герцог Мекленбурга и русский царь.

Напротив, беглый принц, нашедший приют при шведском дворе, не произвел на брата датского короля ни малейшего впечатления. Просто юнец в запыленных и забрызганных кровью доспехах, нагло заявивший его брату Кристиану Четвертому, что сегодня датчане здесь не пройдут, как будто за его спиной стояло десять баталий швейцарцев, а не сброд из вчерашних каторжников!

Увы, оказалось, что этот молокосос слов на ветер не бросает, и дальше враги действительно не прошли. Но что хуже всего, в следующую ночь этот мерзавец со своими висельниками ухитрился пробраться в датский лагерь и устроил резню, при воспоминании о которой у Ульриха до сих пор леденеет спина и становится редким дыхание. Да и мудрено ожидать иного, ибо бородатые варвары, нанятые не иначе как в самой преисподней, вырезали всех в соседнем шатре, лишь по счастливой случайности не добравшись до принца.

Так что когда Иоганн Альбрехт внезапно высадился в Мекленбурге и захватил своих двоюродных братьев, Ульрих и не подумал сопротивляться, а сбежал в Данию, где и скрывался до самого отъезда такого ужасного родственника. По счастью, Иоганн Альбрехт не конфисковал владения принца, отчасти благодаря заступничеству вдовствующей герцогини Софии – матери безвременно почивших кузенов Странника, отчасти из нежелания окончательно рассориться с датским королевским домом, а быстрее всего – из-за крайней незначительности Шверинского епископства!

Пока герцогством правила Катарина Шведская, Ульрих Датский старался появляться в своих владениях как можно реже, так сказать, во избежание возможных неприятностей. Но стоило той покинуть герцогство, как принц вернулся в Шверин и заявил о своих правах. Своих детей у титулярного епископа не было, так что наследником его был объявлен племянник – сын Кристиана IV, тоже Ульрих. На торжественную церемонию, посвященную этому событию, собрался весь цвет мекленбургского дворянства, а также большинство владетельных особ из окрестных княжеств, включая мать русского царя – герцогиню Брауншвейг-Вольфенбюттельскую Клару Марию.

– Я очень рад видеть вас, – кисло улыбнулся дальней родственнице епископ.

– Благодарю за теплый прием, – царственно кивнула она ему в ответ.

– Все же, говоря по совести, я несколько удивлен такому благосклонному вниманию со стороны вашей светлости…

– Не трудитесь выражать чувств, которых не испытываете, – прервала поток его излияний герцогиня. – Мне крайне необходимо повидаться с вашей почтенной матушкой – королевой Софией, а кроме того, я очень соскучилась по своей внучке – принцессе Марии Агнессе.

– Я слышал, что вы очень добры к этой девочке, – скривился Ульрих.

– Так вдовствующая королева уже здесь?

– Да, и если вам так угодно, то я сообщу ее величеству о вашем намерении.

– Вы бы чрезвычайно обязали меня этим.

Вдовствующая королева была так заинтригована визитом брауншвейгской герцогини, что приняла ее без малейшего промедления. Надобно сказать, что совсем недавно королева София пыталась доставить своему внуку еще и Каминское епископство в Померании, но натолкнулась на жесткое противодействие тамошних владетелей – родственников Клары Марии и теперь с интересом ожидала, что скажет ей мать русского царя.

Пока дядя и бабушка занимались скучными взрослыми делами, юный принц Ульрих гулял по саду, размышляя, чем бы себя занять. Из-за переезда в Шверин в его учении произошел перерыв. Прежние учителя остались в Дании, а новых ему еще не нашли. Хорошо бы, конечно, сыскать товарищей для игр, но где же их взять? Наконец ему наскучило ходить меж деревьев, и он пошел поглазеть на кареты съехавшихся отовсюду гостей. Экипажей перед епископским дворцом и впрямь было довольно много, а еще больше кучеров, берейторов и прочих слуг. Отдельно держались сопровождавшие владетельных особ охранники в блестящих доспехах поверх нарядных камзолов и с пышными плюмажами на шлемах. Ему, как и всякому мальчишке, нравилось наблюдать за военными, и он принялся воображать, как вырастет и поведет в бой таких же воинов, после чего станет самым знаменитым полководцем, какого только может представить самая пылкая фантазия!..

– Эй, мальчик, у тебя нет ножа? – прервал его мечты чей-то голос.

– Что? – удивленно обернулся он и увидел перед собой девочку примерно своего возраста, одетую в пышное платье из зеленого бархата с большим отложным воротником из голландских кружев.

– Я спрашиваю: у тебя есть нож? – терпеливо повторила вопрос незнакомка.

– Нет, – покачал головой Ульрих.

– А это что? – указала та на крохотный кинжальчик, украшавший пояс принца.

– Ну, это… – смутился мальчик. – А зачем он тебе?

– Надо! – последовал исчерпывающий ответ.

– Ну, возьми, – протянул ей клинок принц. – Только он тупой.

– И не только он, – пробурчала девочка, берясь за рукоять.

– Мне не разрешают его точить, – извиняющимся тоном пояснил Ульрих.

Но странная незнакомка не слушала его, а придав своей мордашке серьезное выражение, стащила с ноги башмачок и принялась что-то перепиливать в нем. Наконец, покончив с этими загадочными манипуляциями, она вернула оружие владельцу, не забыв поблагодарить:

– Спасибо.

– Пожалуйста. А что ты делала?

– Ничего особенного. Просто у нашего Иржика руки растут не оттуда. Говорила ему, что мне давит, а ему и горя нет!

– Кто такой этот Иржик и откуда у него растут руки? – широко распахнул глаза мальчик.

– Иржик – наш слуга, – охотно пояснила она, пытаясь обуться. – А вот откуда у него растут руки, я тебе сказать не могу, потому что благовоспитанные девочки таких слов не знают.

– Тебе помочь?

– Не надо. Ты же не принц, в конце концов, а я не Золушка… Ну вот и все, – закончила она и в подтверждение топнула ногой.

– Вообще-то я – принц! – насупился Ульрих.

– Ого, – широко раскрыла глаза незнакомка. – Так это ты будущий епископ?

– Разумеется! А ты кто?

Увы, но ответить на этот вопрос странная девочка не успела, поскольку прибежали всполошенные слуги и увели юного господина во дворец. Впрочем, вскоре их все же познакомили. В тронном зале его ожидала бабушка – королева София, рядом с которой стояла дама в герцогской короне, которую представили принцу как герцогиню Клару Марию Брауншвейг-Вотльфенбюттельскую.

– У меня для вас прекрасные новости, мой мальчик, – торжественным тоном объявила бабушка. – Познакомьтесь с вашей будущей супругой – принцессой Марией Агнессой Клеменцией Мекленбургской!

Ульрих был вежливым и послушным мальчиком, а потому, постаравшись улыбнуться, обернулся туда, куда показала ему королева, и наткнулся на ошарашенный взгляд давешней незнакомки.

– Ofigetj! – вырвалось у принцессы, и она с изумлением посмотрела на герцогиню Клару Марию.

– Я же обещала, дорогая моя, – ободряюще прошептала ей бабушка, – что мы найдем тебе самую блестящую партию, какую только сможем!

– Спасибо, конечно, но неужели это так срочно? – с кислым видом осведомилась потенциальная невеста.

– Не беспокойся, малышка, ваше бракосочетание состоится не раньше чем через пять лет.

– Самое время! – мрачно согласилась девочка, пытаясь прикинуть, исполнится ей к этому сроку четырнадцать или еще нет.

– Подойдите, дети мои, – ласково подозвала их королева. – Ваш брак – залог мира между нашими государствами. Разумеется, помолвку должны еще утвердить ваши царственные отцы, но уверена, что с этим заминки не будет…

«В особенности если ваш сын угомонится и прекратит лезть куда его не просят», – хмыкнула про себя герцогиня.

– А теперь в залог будущего союза обменяйтесь кольцами, – продолжила София.

Одна из придворных дам герцогини тут же раскрыла перед детьми маленькую коробочку, в которой оказались два больших кольца.

«Судя по всему, бабушка готовилась к этой диверсии заранее, и у нее все было готово», – мрачно подумала принцесса, подставляя пальчик.

– А теперь можете поцеловаться! – провозгласила королева, с умилением взирая на их серьезные мордашки.

– Только попробуй!.. – успела шепнуть невеста и скрепя сердце подставила испуганному избраннику щеку.

Покончив с делами, герцогиня направилась к себе в покои, выговаривая на ходу придворным, ухитрившимся потерять из виду ее внучку.

– Что означает это ваше «нигде нет»?

– Но, ваша светлость, маленькая принцесса как сквозь землю провалилась!

– Уж не хотите ли вы сказать, что ее похитили?

– Нет, конечно, но…

– Не желаю ничего слышать! Или маленькая Мария сию же минуту предстанет передо мной, или же вам всем придется искать себе другое место. И не надейтесь на заступничество его светлости. Уж я сумею убедить моего мужа в вашей полной никчемности. Не сомневайтесь!..

– Госпожа герцогиня, – испуганно прервал ее филиппику один из пажей. – Госпожа фон Гершов просит разрешения предстать перед вами.

– Кто?

– Госпожа фон Гершов…

– Кто?! О господи, да это же, верно, моя Марта! Никак не могу привыкнуть к ее новому имени. Да, я желаю ее видеть, а вы как можно скорее найдите мою внучку…

У входа в покои, отведенные для герцогини Брауншвейг-Вотльфенбюттельской, и впрямь стояла ее бывшая камеристка в темном плаще, надежно скрывающем его хозяйку от любопытных взоров. Увидев свою прежнюю госпожу, молодая женщина убрала с головы капюшон и присела в реверансе.

– Наконец-то, дитя мое, мы можем поговорить! – радушно поприветствовала ее Клара Мария. – Ты не представляешь, как я по тебе соскучилась!

– Я тоже тосковала по вам, ваша светлость, – мягко улыбнулась Марта.

– Как быстро летит время. Еще совсем недавно ты служила у меня, а теперь эти негодные мальчишки-пажи делают вид, что тебя не знают.

– Не браните их сильно. В ту пору меня многие старались не замечать. К тому же, очевидно, эти юные господа поступили к вам совсем недавно.

– У тебя всегда было доброе сердце, моя девочка. И очень хорошо, что ты здесь.

– Что-нибудь случилось?

– Ты не поверишь, но эти растяпы ухитрились упустить из виду нашу маленькую принцессу, и я теперь не знаю, где моя внучка!

– Не беспокойтесь. Она здесь.

С этими словами Марта подошла к неглубокой нише в стене и вывела оттуда за руку красную от злости Марию.

– Боже правый! Но как она тут очутилась?

– Говоря по совести, я совершенно не представляю, как ей это удается, – виновато улыбнулась мать девочки. – Но иногда стоит отвести от Марии Агнессы взгляд, как она буквально испаряется.

– Крошка моя, что с тобой? – спросила герцогиня, как только они оказались внутри покоев.

– Бабушка, а что это было? – вопросом на вопрос ответила та, раздувая ноздри.

– Как что? Твоя помолвка…

– Помолвка? – округлила глаза Марта.

– Прости, моя дорогая, я не успела тебе сообщить об этих планах, – пояснила герцогиня.

– Но Мария еще так мала…

– Ну, милочка, несмотря на твое происхождение, Мария Агнесса – особа королевской крови, а это накладывает некоторые обязанности. Но не беспокойся, помолвка – это еще не венчание.

– И когда же оно состоится?

– Никогда! – фыркнула принцесса.

– Через пять лет, – невозмутимо заявила бабушка.

– И кто же жених?

– Сопляк какой-то! – не желала успокаиваться девочка.

– Принц Датский Ульрих.

– Слава богу, хоть не Гамлет, – проворчала Мария, игнорируя укоризненные взгляды взрослых.

– Сын короля Кристиана? – ахнула Марта. – Но мне казалось, что отношения между вашим сыном и Датским королевством оставляют желать лучшего.

– Именно так, – кивнула герцогиня.

– Кстати, а папенька в курсе, за кого меня выдают? – снова влезла девочка.

– Так, юная фройляйн! – строго сдвинула брови потерявшая терпение герцогиня. – Во-первых, ваш царственный отец и мой сын, признав вашу светлость принцессой Мекленбургского дома, официально просил меня позаботиться о вашем воспитании и последующем замужестве. И если в воспитании мне преуспеть не удалось, то обязанности по вашему замужеству я намерена исполнить более пунктуально! Надеюсь, это понятно?

– Да, бабушка… – поникла принцесса, сообразив, что перегнула палку.

– Во-вторых, – продолжила Клара Мария, – принц Ульрих – прекрасная партия для такой принцессы, как вы. Как-никак он законнорожденный сын государя весьма значительного королевства. Добавлю к этому, он просто очень милый мальчик и лишь немногим старше вас! Многие принцессы, отданные по политическим мотивам за стариков, могли бы позавидовать вашей светлости!

Похоже, что последняя мысль прежде не посещала маленькую очаровательную головку Марии Агнессы, и она призадумалась, отчего скептицизм в ее взгляде уменьшился разом на несколько порядков.

– И в-третьих – по списку, но не по значению, – Иоганн Альбрехт весьма огорчен нашей враждой с Датским королевским домом, о чем мне неоднократно писал. И я уверена, что он был бы счастлив найти способ примириться.

– И видимо, поэтому разорил прошлым летом Эзель, – хмыкнула девочка, но, сообразив, что сказала это вслух, тут же виновато потупилась.

– Увы, дитя мое, – ничуть не разгневалась на нее бабушка. – Репутация вашего отца такова, что он не может просто так предложить мир и дружбу. Сначала ему надобно показать, что вражда с ним может оказаться чрезмерно разорительной и опасной.

– Бабушка, но я не хочу замуж, – тяжело вздохнула Мария.

– Глупости! – улыбнулась герцогиня. – Все девочки хотят этого. Подумай сама. В честь твоего венчания будет устроен пышный бал, и не один. У тебя будет свой дворец, в котором ты станешь полной хозяйкой. Муж, разумеется, будет любить тебя, а затем…

– От этой любви родятся дети, – с готовностью продолжила принцесса. – Причем я буду их нянчить, а принц Ульрих – таскаться по охотам и балам, на которых станет увиваться за всякими дурочками.

– Откуда такие мысли? – изумилась Клара Мария и растерянно оглянулась по сторонам.

– Простите, ваша светлость, – повинилась девочка, сообразив, что опять сболтнула лишнего.

– С меня довольно, – поджала губы мать русского царя. – Я не желаю выслушивать ваши капризы, тем более что есть более насущные дела. Извольте выйти, пока я буду говорить с вашей матушкой!

Услышав приговор, Мария постаралась придать своей физиономии выражение искреннего раскаяния и вышла вон, не дожидаясь, пока кликнут слуг или придворных. Однако, оказавшись за дверью, она оставила ее приоткрытой и тут же, навострив уши, устроилась рядом.

– Боже правый, – укоризненно покачала головой герцогиня. – Мне отчего-то хочется спросить словами принцессы: «Это что сейчас было?»

– Увы, моя госпожа, – повинилась Марта. – Не представляю, откуда Мария набралась таких идей, но я в последнее время иногда не узнаю свою дочь.

– Создается впечатление, что для такой маленькой девочки она весьма хорошо осведомлена о супружеской жизни?

– Уж лучше меня – точно! – вырвалось у матери.

– Марта, девочка моя, у тебя все хорошо? – обеспокоилась Клара Мария.

– Да, ваша светлость. У меня заботливый и любящий муж. Благодаря вашей щедрости у нас прекрасный дом. Мне есть за что благодарить судьбу.

– Кстати, где твой супруг?

– В Саксонии.

– Но что он там делает?

– Собирает беженцев из Богемии и переправляет их к нам.

– И много таких?

– Пока нет, но ваш сын утверждает, что скоро их будет некуда девать, а я не припомню, чтобы он ошибался в своих прогнозах. Так что у моего мужа много забот, и он нечасто бывает дома.

– Ты счастлива?

– Что?! Конечно. Я довольна тем, что имею.

– Ладно, оставим это. Скажи мне, что ты думаешь о герцогине Софии[86]?

– Я не слишком хорошо знаю ее, ваша светлость. Как правительница она выше всяких похвал. Народ Мекленбурга очень гордится вашим сыном, но при этом неустанно восхваляет мудрое управление матери прежних герцогов.

– Как она относится к Иоганну Альбрехту?

– Трудно сказать. Вам хорошо известно, что он невиновен в смерти ее сыновей, хотя может сложиться впечатление, что это не так. К тому же она не слишком с ними ладила при их правлении. Но…

– Но?

– Они были ее детьми.

– Да, ты права. Я хочу увидеться с ней.

– Она наверняка прибудет на церемонию объявления принца Ульриха наследником.

Герцогиня София прибыла в Шверин на другой день. Став после отъезда в Москву Катарины Шведской фактической правительницей Мекленбурга, она жила очень скромно и редко выбиралась из своих вдовьих владений в Линце, что, впрочем, совершенно не мешало ей держать в своих руках нити управления княжеством. На долю этой женщины выпало в свое время немало невзгод. Муж ее, герцог Иоганн, мало того что был сумасбродом и дурно обращался с женой, как-то в порыве умопомрачения ухитрился сам себя зарезать. Жившая до того едва ли не впроголодь герцогиня стала регентшей при своих малолетних сыновьях и правила княжеством весьма разумно и милостиво, заслужив искреннюю любовь своих подданных.

Увы, спокойствие это не было долгим. Едва достигнув совершеннолетия, Иоганн Альбрехт II и Адольф Фридрих отстранили свою мать от всякой власти и с наслаждением предались всяческим злоупотреблениям и излишествам, «слава» о которых скоро затмила недобрую память, оставленную их сумасбродным отцом. Стоит ли удивляться, что их кузен Иоганн Альбрехт III, бывший до сих пор беглым изгнанником, вернувшись в Мекленбург, легко сумел свергнуть обоих братьев и стать единоличным правителем.

Старший сын не пожелал смириться с поражением и попытался устроить заговор против удачливого противника, причем сделал все так «хорошо», что сам стал жертвой злоумышленников. Меньший ненадолго пережил его, впав в черную меланхолию после смерти жены и ребенка при родах. Таким образом герцогиня София осталась одна. Со своей племянницей Катариной Шведской они ладили, а потому та, уезжая к мужу, оставила тетку номинальной правительницей Мекленбурга.

Князь-епископ Ульрих, в немалой степени обязанный ей сохранением своих владений, принял герцогиню со всем возможным почетом. На всех приемах ей отводилось самое почетное место, после его матери – вдовствующей королевы, а также матери русского царя – герцогини Клары Марии. Нередко можно было видеть, как эти три владетельные дамы, собравшись в тесный кружок, что-то обсуждали между собой. Бог весть, о чем они говорили, но, судя по их серьезным лицам, речь шла о весьма важных вещах.

Так уж случилось, что пока шли все эти важные разговоры, принц и принцесса частенько оказывались предоставлены сами себе, и им поневоле приходилось общаться. Не то чтобы они подружились, но все же вскоре их отношения стали почти приятельскими.

– Стой смирно, женишок, – пробурчала Мария Агнесса, водя грифелем по листу картона.

Принц Ульрих, и без того изображавший из себя каменную статую, напрягся еще больше и конечно же вскоре опять вызвал неудовольствие строгого «живописца», едва не прожегшего взглядом дыру на своем натурщике.

– Я не нарочно, – попытался оправдаться мальчик.

– Забей, – отмахнулась та и, отложив картон в сторону, вытерла вспотевший лоб рукой, изрядно выпачкав его при этом.

– А что «забивать»? – осторожно поинтересовался принц.

– Не обращай внимания. Я иногда как что-нибудь ляпну, сама потом удивляюсь.

– Да, я заметил, – вздохнул Ульрих. – Можно посмотреть?

– Конечно, – пожала плечами нареченная невеста.

Нарисованная принцессой картина довольно верно изображала ее юного жениха, разве что вместо крохотного кинжальчика на поясе висела самая настоящая шпага, на которую он гордо опирался. Возможно, от этого принц казался старше своего возраста, что не могло не вызвать у него восторга.

– Очень красиво! – прошептал он, не сводя глаз со своего портрета. – Вот только у меня нет шпаги…

– У меня тоже.

– Но ты же…

– Что я же? – тоном, не обещающим ничего доброго, поинтересовалась ощетинившаяся принцесса.

– Женщина, – промямлил начавший подозревать недоброе жених.

– Во-первых, не женщина, а девочка! А во-вторых, что с того?

– Ну как что? – удивился Ульрих. – Вам не полагается оружие!

– Кем не полагается? Кто так решил? И вообще, держу пари, что я владею шпагой лучше тебя!

– Глупости! – не смог сдержать негодования от такого абсурдного предположения мальчик. – Меня учили лучшие фехтовальщики моего отца…

– А меня – моя мама!

– Ха-ха-ха, – залился смехом сын датского короля. – Уморила…

– Хочешь, испытаем? – хищно улыбнулась Мария, отчего ее вымазанное грифелем лицо приобрело комичный вид.

– Я не стану фехтовать с девчонкой! – с усмешкой отчеканил принц.

– Испугался?

– Кто, я?!

Право же, это было чересчур! Будущая невеста с самого начала захватила лидерство в их отношениях. Именно она решала, чем они займутся, куда пойдут и какую именно шалость предпримут. Обычно Ульрих не возражал. Во-первых, он был воспитанным мальчиком, обученным галантному обращению с дамами, пусть даже такими юными и взбалмошными. А во-вторых, следовало признать, что ему было интересно с Марией. Она всегда умела придумать что-то необычное и занимательное, а если рассказывала что-нибудь, то принц либо катался по полу от смеха, либо слушал ее как завороженный. Но признать, что она лучше его фехтует?!

Вообще-то, говоря, что его готовили лучшие фехтовальщики, он нисколько не преувеличивал. Король Кристиан считал это искусство необходимым для своих детей и потому те занимались всерьез. Просто Ульрих по малолетству только начал получать уроки владения шпагой и не слишком преуспел в них. Но с девчонкой-то он всяко справится?

– Тогда пойдем! – сделала приглашающий жест Мария.

– Но у нас нет ни учебных шпаг, ни масок, ни жилетов…

– Сейчас все будет!

Ничего не подозревающий мальчик пошел следом за своей юной невестой, и через минуту они оказались в саду у разросшегося орешника. Принцесса смело шагнула к нему и, нагнувшись, ухватилась за ветку.

– Тебе нужен нож?

– Твоим ножом только в одном месте ковыряться! – безапелляционно заявила девочка и достала свой.

Через минуту у нее в руках было две тростинки, более всего напомнившие принцу розги. Еще некоторое время она потратила на очистку их от листьев, отчего сходство еще более усилилось.

– Что это? – удивился Ульрих.

– Держи, – с усмешкой протянула ему одну из палок девочка и деловито перечислила правила поединка: – Деремся до трех касаний. Кто первый пропустит – тот и проиграл!

– Хорошо, – хмыкнул мальчик и, получив в руки «оружие», попытался изобразить изящный поклон.

Увы. Его соперница менее всего думала о тонкостях ритуала и тут же бросилась в атаку, ловко хлестнув противника по ляжке.

– Ой! – дернулся тот. – Больно!

– Первое касание! – безжалостно улыбнулась ему будущая жена.

– Но так нечестно!

– Angard![87] – не обращая внимания на протесты, продолжила та.

К этой атаке принц оказался готов и некоторое время вполне успешно отражал натиск, но, как только он собрался перейти в контратаку, в его ребро уперся кончик орехового прута.

– Второе касание!

– Ладно, – скрипнул зубами Ульрих. – Защищайся!

Импровизированные учебные рапиры замелькали с утроенной быстротой. Обманные выпады и хитрые финты следовали один за другим. Никто не желал уступать другому первенство, и поединок продолжался. Со стороны за ним с интересом наблюдали три многоопытные дамы, от решения которых зависела будущая судьба не на шутку расходившихся детей.

– У вашей внучки явный талант, – заявила вдовствующая королева, разглядывая оставшийся без присмотра рисунок.

– И не только в художествах, – скупо усмехнулась герцогиня София и, повернувшись к собеседнице, спросила: – Вы все еще считаете этот брак удачной затеей?

– Что вы хотите этим сказать? – нахмурилась Клара Мария.

– Надеюсь, никто из юных фехтмейстеров не останется без глаз? – проигнорировала та ее вопрос.

– Пожалуй, пора их остановить!

– Эй, кто-нибудь, приведите сюда детей.

Пока слуги выполняли их распоряжение, женщины переглянулись и продолжили свой давно начатый разговор.

– Хорошо, я согласна, – кивнула герцогиня София. – Этот союз пойдет на пользу нашим династиям и государствам.

– Мы тоже так считаем, – царственно наклонила голову вдовствующая королева.

– Но у меня есть условие.

– Слушаем вас, ваша светлость.

– Я желаю, чтобы принцесса Мария Агнесса до замужества находилась под моей опекой. Я и раньше была наслышана о ее эксцентричности, а теперь имела возможность убедиться в правдивости этих слухов. Однако полагаю, что ее воспитанием еще не поздно заняться.

– Вы считаете ее невоспитанной?

– Я считаю, что она не знает и не умеет многого, что необходимо настоящей принцессе, хотя и обладает обширными познаниями в тех вещах, без которых благовоспитанная девочка ее возраста вполне может обойтись.

– Но у нее есть мать и бабушка…

– Вы, ваша светлость, не сможете жить тут постоянно, ибо ваш долг – находиться рядом с супругом, а дочь герцога Иоганна Альбрехта нужна здесь – в Мекленбурге! Что же касается вашей бывшей камеристки, то тут уж и вовсе нет никаких препятствий. Она вполне может находиться рядом с дочерью. Тем более что ее нынешний муж находится на службе у вашего сына.

– Что же, это разумно.

– Что же касается принца Ульриха…

– Мой внук вернется в Копенгаген ко двору своего отца, – отрезала королева.

– Но король Кристиан подтвердит помолвку?

– Разумеется. Он весьма заинтересован в мире с Иоганном Альбрехтом. Но что скажет Густав Адольф, узнав об этих планах?

– Что скажет шведский король, знает только он сам! Однако я берусь сообщить обо всем этом своей сестре, чтобы она могла разъяснить ему выгоды подобного брака.

Не успели еще похоронить тела всех павших на Праздном поле, как многие в Богемии стали понимать, что вместе с ними похоронены и прежние вольности чешских сословий. Несмотря на то что Прага и не подумала сопротивляться, вожди имперской армии обложили ее непомерной контрибуцией, узнав о размере которой застонали все – от первых богатеев до последних нищих, но делать нечего, и пражакам пришлось лезть в кубышки. За три дня требуемая сумма была собрана, но тут же последовала новая напасть. Вместе с победителями прибыли имперские чиновники, судьи, легисты и дознаватели и стали изыскивать крамолу. Первыми под удар попали участники дефенестрации и лица, поддержавшие Фридриха Пфальцского. Затем были объявлены вне закона все отпавшие от Святой матери католической церкви, и над страной, еще помнившей яркие проповеди Яна Гуса и неустрашимых таборитов, повис страх.

Большинство тех, кому было что терять, поспешили в костелы и, приняв святое причастие, вышли оттуда ничуть не меньшими католиками, чем сам Его святейшество папа. Увы, помогло это далеко не всем, и весьма скоро очень многие из них лишились не только совести и прежней религии, но и имущества, а иные – и жизни. Обширные и богатые имения, владеть которыми не погнушался бы иной монарх, безжалостно конфисковались и раздавались сторонникам императора, а то и просто продавались за бесценок. После этого их прошлым владельцам не оставалось ничего иного, как брести куда глаза глядят. И если так обращались с нобилями, то что уж тут говорить о простолюдинах, подвергавшихся чудовищным гонениям. Их грабили, убивали, насиловали их женщин и детей, не забывая при этом возносить молитвы Господу, прославляя «истинную веру».

Поэтому нет ничего удивительного в том, что очень многие захотели покинуть родину своих предков и отправиться в более спокойные места, населенные их единоверцами. Бежали поодиночке и семьями, снимались с места целые деревни и цеха мастеров. Одни шли пешком, навьюченные остатками своего скарба, иные на повозках, запряженных лошадьми или быками, третьи и вовсе путешествовали с комфортом, окруженные слугами и охраной. Большинство из них направлялось сначала в Саксонию, курфюрст которой хоть и поддержал императора Фердинанда II, но все же был лютеранином и оказывал покровительство своим единоверцам.

Вот только достичь мирных мест удавалось далеко не всем. Рыскавшие повсюду отряды католиков, наемников и просто грабителей полагали беженцев своей законной добычей и нисколько не стеснялись при этом в средствах. Болеслав фон Гершов неоднократно был свидетелем подобных трагедий и, когда мог, приходил на помощь несчастным. Но, к сожалению, отряд у него был крайне невелик, да и действовать на чужой территории нужно было с известной оглядкой.

В последний раз это случилось почти на самой чешско-саксонской границе, в небольшом перелеске. Главарь банды мародеров, окружившей группу беженцев, имевшую неосторожность остановиться на отдых, творил суд и расправу над ними, горделиво восседая в седле. Судя по его важному виду, он воображал себя при этом видным вельможей, имеющим право карать и миловать.

– Сжальтесь, ваша милость! – взмолилась высокая, как жердь, и такая же худая женщина, прижимавшая к себе плачущих детей. – Мы бы и рады услужить вам, но, к несчастью, у нас ничего не осталось…

– Вот как? – осклабился в притворном сочувствии негодяй. – Но неужели вы пустились в столь долгий путь, не имея при себе даже нескольких талеров?

– Увы, мой господин. Все, что у нас было, уже забрали другие разбойники.

– Как ты сказала, женщина?! – сделал оскорбленное лицо главарь. – Уж не назвала ли ты нас – верных слуг императора и добрых католиков – разбойниками?

– Нет, что вы, сударь, – смешалась та. – Я вовсе не это хотела сказать. Я вижу, что вы, господа, люди честные и порядочные, в отличие от тех бандитов, что обобрали нас до нитки в нескольких лигах отсюда.

– Эй, как тебя, – велел своим подручным предводитель, которому надоело разыгрывать спектакль, – обыщи хорошенько эту старую грымзу, а то я устал от ее вранья!

Рядовые грабители не заставили себя просить дважды, и, оторвав от несчастной ее плачущих детей, принялись обшаривать ее, нисколько не заботясь о приличиях. Муж несчастной, как видно, уже не имел сил и храбрости, чтобы противостоять произволу, лишь закрыл лицо руками, продолжая стоять на коленях. А вот старший сын – парнишка лет двенадцати, не смог сдержаться при виде подобного зрелища и, подскочив к одному из мерзавцев, попытался оторвать его от матери.

К сожалению, ничего хорошего из этой затеи не вышло. Самый отвратительный из разбойников, одетый в кожаную куртку и ржавый шлем, заметив неожиданную помеху, недолго думая, выхватил из ножен тесак и ударил мальчишку, после чего тот, обливаясь кровью, упал. Бедная женщина, увидев, что сталось с ее первенцем, пронзительно закричала, а второй бандит торжествующе показал своим сообщникам найденный на теле несчастной тощий кошелек с несколькими монетами.

– Я же говорил, что эта старая ведьма просто лгунья! – захохотал главарь. – Теперь я вижу, денежки у вас водятся, так что…

В этот момент совсем рядом загремели выстрелы, прервавшие его речь. Обладавший от природы умением быстро соображать бандит тут же ударил своего коня шпорами и, сорвавшись с места в карьер, покинул ставшую такой негостеприимной поляну. Его подчиненным повезло в этом смысле куда меньше. Пока одни из них хватались за оружие, а другие пытались вскочить в седла, их окружили всадники в черных доспехах и, не тратя попусту времени, расстреляли негодяев из пистолетов и ружей.

– Черные рейтары! – успел крикнуть в ужасе последний мародер, прежде чем Болеслав проткнул его своей шпагой.

– Ты не ошибся, – хмыкнул фон Гершов, вытирая клинок об драный плащ убитого.

Спасенные тем временем сбились в кучу, недоверчиво глядя на всадников, видимо, прикидывая, не попали ли они из огня да в полымя. Те, в свою очередь, тоже не обращали на беженцев особого внимания, а деловито собирали трофеи.

– Ну что? – поинтересовался у капрала померанец.

– Семь лошадей, – стал перечислять тот добычу. – Пять совсем дрянных, а две еще сгодятся. Мушкет один, две алебарды, три шпаги и четыре тесака. Есть доспехи, но не слишком хорошие. К тому же эти олухи совсем за ними не следили.

– Противник?

– Ушел только один, да и то, если верить Курту, он увез с собой его пулю.

– Ты думаешь, Курту можно верить?

– Нет, конечно, господин капитан, но стреляет он недурно.

– Сколько спасенных?

– Восемь мужчин, тринадцать женщин и полтора десятка детей.

– Что с этим? – Фон Гершов кивнул в сторону лежащего паренька, возле которого еще рыдала его мать.

Капрал в ответ только поднял глаза к небу, показывая, что все в руках Господа.

– Эй вы, послушайте меня! – обратился к беженцам Болеслав. – Я служу его королевскому высочеству великому герцогу Мекленбургскому Иоганну Альбрехту. Он гарантирует в своих землях всем бегущим от войны убежище, а также свободу вероисповедания и неприкосновенность имущества. Но до владений нашего доброго герцога еще надо добраться. Граница с Саксонией совсем рядом. Там вы сможете передохнуть, а теперь надо поспешить.

– Простите, господин, – тусклым голосом отозвался муж высокой женщины, – но у нас совсем ничего не осталось, чтобы вознаградить вашу милость за защиту.

– Мне ничего не нужно от вас. Напротив, если вы поторопитесь, то в Саксонии вас снабдят продуктами, необходимыми для путешествия. Но вам следует поторапливаться!

– Благослови вас Бог, добрый господин…

– Благодарите моего сюзерена – герцога Иоганна Альбрехта. Это он послал меня сюда, чтобы спасти вас. А теперь не мешкайте!

Последние слова фон Гершов прокричал уже из седла, после чего пришпорил коня и поспешил убраться прочь от места сражения.

По улицам Москвы водили самого настоящего слона. То есть впереди него ехали верхами жильцы[88], оповещавшие москвичей о потехе, устроенной для них государем Иваном Федоровичем. Для этого они трубили в серебряные рожки и кричали, чтобы добрые люди шли поглазеть на эдакое диво, потому как народу в столице – пропасть, а слон только один, и долго ли он протянет на местных харчах – одному Богу известно!

Следом за ними топал слон в нарядной попоне, поверх которой сидел необычайно смуглый погонщик в большом тюрбане, управлявший животным. Иногда, повинуясь его приказам, слон трубил, вызывая тем буйный восторг у детворы и благоговейный ужас у взрослых. Некоторые кликуши у храмов попробовали было кричать, что наступают последние времена, но им быстро заткнули рты. И то верно, чего разоряться? Всем ведомо, что святейший патриарх Филарет животину эту лично осмотрел, после чего велел окропить ее и погонщика святой водой.

Как и следовало ожидать, корежить их от этого не стало, дым не пошел, так какого рожна народ мутить? Патриарх сказал, что слон – тоже божья тварь, а кто сомневается, пущай промолчит от греха!

К тому же окропление водой заморскому зверю до того понравилось, что он набрал в хобот воды из стоящей подле него бадьи, да и облил в ответ пришедших с патриархом монахов. Отчего Филарет, коего сия чаша минула, смеялся до слез, после чего, благословив и слона, и индуса, удалился. Даром что погонщик – языческого звания!

В общем, за эдакой диковиной по всей Москве табуном ходили толпы любопытствующих. Причем не только из черного люда, которому только дай повод не работать, а и набольшие бояре со своими домочадцами приезжали подивиться. Да что там бояре, сказывают, даже государыня не погнушалась в возок с детьми сесть и поехала показать царевичу и царевне, каковые бывают слоны. Потому как они, даром что из самой Стекольны, а никогда прежде таких зверей не видали. Что же до царя, то Иван Федорович, дай ему бог здоровья и долгой жизни, на нем даже верхом проехался. Доподлинно этого, конечно, никто не видел, но государь у нас такой – если надо, он и черта оседлает, прости нас, Господи!

На самом деле я на подарке персидского шаха не ездил, потому как животина и впрямь большая, а что у нее на уме – никому не ведомо. Пока вроде спокойная, но я еще в прошлой жизни читал о «слоновьем бешенстве», а потому решил судьбу не испытывать. Поэтому смотрел на диковину из седла, держась рядом с возком Катарины и время от времени давал жене и детям необходимые пояснения.

– Батюшка, смотрите, на слона собачка гавкает! – восторженно пискнула Марфа, показывая пальчиком на совсем осатаневшего кабысдоха.

– И правда! – захлопала в ладоши царевна Евгения. – Она хочет его съесть!

Петер с Дмитрием ухмыльнулись от такого предположения, но дразнить девчонок не стали, ибо чревато, особенно Петьке.

– Дело не в этом, – улыбнулся я.

– А в чем? – последовал немедленный вопрос.

– По улицам слона водили, как будто напоказ… – неожиданно сам для себя, начал я рассказывать бессмертную басню Крылова.

Странное дело, стихи я никогда особо не любил, а потому и не запоминал. Кроме тех, разумеется, что задавали на уроках литературы, причем после сдачи зачета тут же благополучно забывал. А «Слона и Моську» мы вообще учили еще как бы не в первом классе, а вот, поди же ты, вспомнил!

– Ай, Моська, знать, она сильна, что лает на слона! – закончил я декламировать хохочущим детям.

Толпящиеся вокруг нас царедворцы тоже зажимали рты, сдерживая смех, и лишь скованные дисциплиной охранники просто ухмылялись в усы, в присутствии царя не смея заржать, как стоялые жеребцы.

– Я и забыла, что вы так сильны в поэзии, – покачала головой Катарина, которая хоть и не все поняла, но сумела оценить чеканность рифм.

– Забыли? – удивился я, не припоминая за собой подобных талантов.

– Конечно, ведь вы так давно не услаждали наш слух игрой на испанской гитаре и песнями, – мягко улыбнулась супруга.

– Батюшка умеет играть на гитаре? – изумился Дмитрий.

– И петь? – округлил глаза Петер.

– Ага, а если нальют, то и спляшу, – смутившись, отвечал я своей семье.

– Вот как? – приподняла бровь Катарина.

– Кстати, а почему я не вижу вашей любимой фрейлины? – попытался я перевести разговор на другую тему, но, как оказалось, неудачно.

– Фройляйн Пушкарева испросила разрешения навестить княгиню Щербатову, – невозмутимо отвечала мне царица.

– Понятно, – буркнул я, чтобы хоть что-то сказать.

Вот еще одна странность: вроде ничем перед Аленой не виноват, а чувствую себя при упоминании о ней всегда так неловко, как будто предал ее. Катарина, напротив, ведет себя так, будто знать не знает о ходящих по Москве сплетнях о нашей связи. Каждый раз, увидев Никиту Вельяминова, справляется о здоровье сестры, посылает ей подарки, царские просвирки и даже изредка навещает.

– Ну что, дети, пожалуй, нам пора, – командует царица, очевидно, почувствовав перемену моего настроения.

– Ну, матушка! – принялись было канючить малявки, но не тут-то было, у суровой шведской принцессы не забалуешь!

– Вы уже уезжаете? – осведомился я.

– Да, ваше величество. Мне нужно отдать кое-какие распоряжения перед свадьбой.

– Свадьбой?..

– Разве вы забыли, что через три дня состоится венчание Анхелики?

– Ах, вот вы о чем.

– Не забудьте, нам с вами предстоит быть посажеными родителями у бедной девочки!

– Конечно-конечно, – поспешил я успокоить супругу, внутренне ухмыльнувшись от того, что будущую невесту назвали «девочкой». – Но отчего такая спешка?

– Чтобы вы не успели отослать ее жениха с каким-нибудь поручением! – исчерпывающе пояснила мне Катарина.

Ну да, было дело. У юной, но весьма аппетитной чертовки уже почти сладилось с одним из офицеров полка фон Гершова. Как его фамилия?.. Кажется, Минлих. Бедолагу застали в компрометирующей ситуации, выходом из которой была только женитьба, но тот упал мне в ноги и вымолил самую дальнюю и опасную командировку, какая только подвернется. Чисто по-мужски я его понял. Благосклонностью Анхелики пользовались многие, включая очень важных лиц, на коих не стоит показывать пальцем, а вот жениться предстояло ему.

В общем, я сделал вид, что знать не знаю о матримониальных планах супруги, и отправил молодца на помощь казакам, собравшимся брать Азов. Кстати, судя по полученным донесениям, Минлих там здорово отличился. Но, что интересно, разбитная девка тут же нашла ему замену, и на этот раз птичка из клетки не вырвется. Ну что же, совет да любовь!

– Государь! – окликнул меня кто-то, и я, обернувшись, увидел Михальского.

– Что случилось? – поинтересовался я у начальника своей охраны.

– Гонцы из Мекленбурга прибыли. Только что сообщили.

С Корнилием в последнее время все как-то нехорошо. После трагедии, разыгравшейся в вотчине Щербатова, он насмерть рассорился с Вельяминовым, да и я на него в сердцах наорал тогда. Хотя если рассудить здраво, его вины в случившемся нет. Где Москва и где эта Щербатовка, будь она неладна! И разбойников всех, как ни старайся, не переловишь. Не тот у нас народ. Причем я сейчас не только про простых людей, но и про бояр с дворянами, которые иной раз такое учудят, что хоть стой, хоть падай! Конечно, если с мужиков три шкуры драть, тут любой за кистень схватится… с другой стороны, этот казачина – ну вот ни разу не бедствовал!

В общем, я потом примирился с литвином, дескать, не серчай, сам понимаешь, но…

– В Кремль! – скомандовал я и тронул поводья.

Возки царицы и ее свиты тронулись следом, а за ними потянулись и боярские. Ну, с Катариной все понятно, ей вести из Европы вообще и из нашего княжества в особенности ой как интересны! Однако громоздким колымагам, как ни погоняй запряженных в них битюгов, за верховыми не угнаться. Так что когда государыня появилась во дворце, я уже успел прочитать письмо от своей благородной матушки герцогини Клары Марии и стоял, пытаясь осознать полученную информацию.

– Что-нибудь случилось? – настороженно поинтересовалась супруга, подбирая остальные письма, рассыпавшиеся по полу.

Я в ответ поднял на шведскую принцессу глаза и немного растерянно сказал:

– Мама, вы не охренели?!

Лицо шведской принцессы осталось невозмутимым, но в глазах мелькнул хорошо знакомый мне блеск. Нужно было объясниться, и я, тщательно подбирая слова, начал:

– Матушка пишет, что нашла жениха для принцессы Марии.

– И что же вас так удивило?

– Но она еще очень мала!

– Дайте письмо, – протянула руку Катарина, и мне ничего не оставалось делать, кроме как подать ей свиток.

– Вот оно что… – задумалась царица, покончив с чтением. – Ульрих Датский – сын Кристиана IV… да, вы правы, могут возникнуть осложнения. Мой брат может не одобрить подобный союз.

– Боже правый! Като, ты слышишь себя? Ведь она еще ребенок, ей всего… блин, а сколько ей?

– Девять. – В голосе Катарины послышалась легкая ирония. – Причем большую часть этого времени вам не было до нее никакого дела.

– Это неправда…

– Еще какая правда! И если бы не ваша благородная матушка, эта бедная девочка до сих пор считалась бы прислугой при ее дворе. Но оставим это. Должна признать, что моей свекрови удалось совершить почти невозможное. Видит Бог, я не пожелала бы лучшей партии и для собственной дочери, что уж тут говорить о падчерице!

– Я ушам своим не верю!

– Успокойтесь, Иоганн! Во-первых, помолвка – еще не брак. Если этот союз и состоится, то не ранее чем через пять лет, и к тому же, если я правильно поняла, король Кристиан еще не дал своего согласия. Во-вторых, ваша благородная матушка выдвинула весьма интересные условия.

– Условия?

– То есть вы дочитали до известия о замужестве и на том остановились? Браво! Нет, я знала, что все мужчины одинаковы, но, признаю, насчет вашего величества у меня еще были кое-какие иллюзии…

– И что там? – ледяным тоном поинтересовался я.

– Мир и союз с Данией.

– Против Швеции?

– Нет, против императора. Но вы правы, мой брат непременно сочтет, что этот альянс может быть направлен против него. И потребуется немало усилий, чтобы убедить его в обратном.

– Но король Кристиан разевал рот на мои владения!

– Верно, но, судя по всему, успел убедиться в тщетности этих усилий. К тому же он не прочь помириться и со Швецией.

– И что же могло подвигнуть его на это?

– События в Богемии и Пфальце, очевидно.

– Ладно, – помотал я головой, пытаясь вернуть себя ясность мыслей. – Признаю, это известие несколько выбило меня из колеи, и я немного погорячился. Однако продолжайте: что там еще о браке?

– Вы утвердите принца Ульриха во владении Шверинским епископством и дадите за своей дочерью соразмерное приданое. Король Кристиан со своей стороны пожалует им ренту. Их дети, буде таковые появятся, унаследуют и то и другое. И не делайте такое лицо, Иоганн! А то глядя на вас, можно подумать, что рождение наследников случится уже завтра…

– Не многовато ли датчанин хочет за возможность породниться? – криво усмехнулся я.

– Так ведь это не он пристраивает бастарда…

– Довольно!

– Хорошо-хорошо, – сделала примирительный жест руками царица. – Но, согласитесь, условия недурны. Помнится, один из ваших предшественников на русском троне уже пытался породниться с Ольденбургами, но не смел и надеяться на подобные условия.

– Никлотичи – не Годуновы!

– Верно, – кивнула головой Катарина.

Я оказался в крайне затруднительном положении, поскольку не мог объяснить, что на самом деле меня тревожит. Нет, это вовсе не сватовство к малолетней принцессе, как подумала жена. И не возможный союз с Данией, он-то как раз был мерой вполне разумной. Меня беспокоила моя дочь, которой я никогда не видел. С ней явно что-то было не так, но я не мог понять, что именно. По словам встречавшегося с ней Рюмина, она довольно хорошо говорила по-русски. Мои дети пели сочиненную ею песенку, очень уж похожую на те, что я слышал в своей прошлой жизни. Катарина отмечала, что у принцессы, несмотря на малолетство, очень оригинальный образ мыслей, а также непонятно откуда взявшееся умение рисовать.

По отдельности каждому из этих явлений можно было дать разумное объяснение. В самом деле, почему бы дочь русского царя не обучить русскому языку? А песня вполне могла быть народной, просто через три с лишним века ее стала исполнять популярная группа. Что же до таланта художника, то встречаются же самородки? Так почему бы Марии Агнессе не иметь способностей к рисованию…

Но все же странностей слишком много! Вдруг она такая же, как я, в смысле из моего времени?..

– А вот это еще интересней, – прервала мои размышления царица. – Князья Нижне-Саксонского округа собираются в Брауншвейге, чтобы обсудить создавшееся положение. Судя по всему, к ним присоединятся и другие лидеры Евангелической лиги, а также ожидаются послы от императора Фердинанда. Очень интересно, о чем они там будут договариваться…

– Я должен ехать!

– Куда? – изумилась Катарина.

– На съезд Нижне-Саксонского округа, разумеется, – охотно пояснил я.

– Но для чего?

– Странный вопрос. Я, если помните, один из крупнейших князей в тех краях, и все, что там творится, касается нас напрямую.

– Нас?

– Разумеется. Вы ведь моя жена и мать моих детей, которые унаследуют не только венец Мономаха, но и корону Никлота. Кстати, для осуществления этих планов нам совсем не помешал бы еще один царевич или даже два-три. Да и против царевны я, честно говоря, возражать не стану.

Катарина неожиданно смутилась и из многоопытной дамы вдруг превратилась в смущенную и нестарую еще женщину.

– В моем возрасте… – нерешительно начала она.

«Блин, а ведь если не брать в расчет мою тушку, то мы с ней ровесники», – мелькнула мысль в одной премудрой голове, отчего ее обладателю вдруг стало невыносимо стыдно.

– О чем ты говоришь, Като? Раз уж небо благословило наш союз, значит, мы еще молоды и полны сил.

– Вы – да, – грустно улыбнулась супруга, – но не я…

– Не говори так.

– Но это же правда. И довольно об этом. Как скоро вы отправитесь в путь?

– Знаешь, пожалуй, я никуда не поеду, – неожиданно для самого себя ответил я. – Черт с ней с империей и войной. Все мои дети родились, когда я был в отъезде. Ну, кроме Марты. Нет, ни за что…

– Иоганн Альбрехт! – строго прервала меня Катарина, сверкнув глазами. – Вы, вне всякого сомнения, отправитесь в Германию, с тем дабы защитить там интересы нашей династии. Это необходимо, а потому не обсуждается! Вам все ясно?

– Яволь, – ошарашенно ответил я, вскочив с места.

– Если же ваше величество желает быть рядом, когда мне придет срок разрешиться от бремени, то вот вам прекрасный повод поторопиться.

– Кажется, я начинаю понимать, как вам удалось управлять нашим княжеством в мое отсутствие, – восхищенно покачал я головой.

– Будьте покойны, с царством я тоже справлюсь, – скупо улыбнулась царица. – Но вы так и не ответили, когда отправитесь…

– Нищему собраться – только подпоясаться, – усмехнулся я. – Надо только оповестить думу и…

– Нашим подданным совершенно незачем знать, куда вы отправляетесь, – снова прервала меня супруга. – Кажется, они полагают ваше величество весьма благочестивым монархом? Вот пусть и думают, что вы на богомолье.

– Да, но…

– Я тоже удостою посещением какой-нибудь ближний монастырь, а потом вернусь. Но мне нужен будет доверенный человек.

– Доверенный человек?

– Именно так. Я достаточно успела оценить патриархальные взгляды русских. Им будет спокойнее думать, что столица в ваше отсутствие находится в надежных руках.

– Пожалуй, вы правы. Нужно будет назначить одного из бояр «ведать Москвой». Надо только решить кого, не патриарха же, в самом деле…

– Только не Филарета! – поспешила возразить Катарина. – Признаю в его святейшестве массу достоинств, но я ему не доверяю.

– И в мыслях не было, – скупо усмехнулся я. – Но, возможно, его брат?

– Нет. Иван Никитич, разумеется, человек опытный и верный, но у меня иная кандидатура.

– Слушаю вас.

– Я полагаю, в этой роли был бы весьма уместен князь Пожарский.

– Дмитрий Михайлович? В другое время я бы вполне одобрил этот выбор, но, кажется, у него не так хорошо со здоровьем.

– Я слышала, ему уже лучше. К тому же вы ведь не собираетесь отсутствовать слишком долго?

– Я и часу лишнего не задержусь!

– Прекрасно. Но кроме того, поручите мою личную охрану господам фон Гершову и Вельяминову.

– Я хотел взять их с собой, но если ты так хочешь… слушай, Като, а почему ты мне все время выкаешь? Мы ведь уже столько лет женаты…

– Наверное, потому, что немецкий князь Иоганн Альбрехт давно превратился в русского царя Ивана Федоровича и даже думает теперь по-русски, – улыбнулась царица. – Я же была и останусь шведской принцессой, в голову которой намертво вбито, как надо обращаться к монарху. Что же до ваших людей, то барона я хорошо знаю и могу ему доверять, а Никите будет трудно оставить сестру. Возьмите лучше молодых русских дворян. Пусть они посмотрят Европу, глядишь, и научатся чему-нибудь. К тому же они вас точно не предадут.

– Почему ты так говоришь?

– Да потому, что мы теперь православные, а в Германии это мало кому нравится!

– Хорошо, – кивнул я. – Сейчас отдам необходимые распоряжения, а уже завтра отправлюсь в путь. Обещаю, ты не успеешь соскучиться, так быстро я вернусь…

– Отправляйся, Странник, – мягко улыбнувшись вслед выбежавшему супругу, сказала Катарина. – Уж я-то знаю, как трудно сидеть тебе на одном месте. Главное, вернись к нам.

Сборы и впрямь не заняли много времени. Фон Гершов воспринял назначение совершенно спокойно, а Вельяминов, похоже, был даже рад, что никуда не должен ехать. Михальский же просто светился от счастья, узнав, что отправляется со мной. Похоже, литвин и впрямь опасался, что получит отставку. В качестве почетной свиты я отрядил десяток рынд, отдельно приказав им взять с собой свою парадную форму. Дескать, богомолье богомольем, а мало ли что – в пути может пригодиться. Никто, кроме царицы и моего телохранителя, не догадывался о том, куда я направляюсь, и только чуткое девичье сердце заподозрило неладное.

– Какое такое богомолье? – улучив минуту, встревоженно спросила меня Маша Пушкарева.

– Тяжко на душе, – с постным видом пожал я плечами. – Хочу поклониться святым местам, ибо грешен еси…

На лице у юной фрейлины отразился такой неприкрытый скепсис, что я чудом не засмеялся. Та, впрочем, не решилась обвинить своего царя во лжи, а протянув мне ладанку, жалобно попросила:

– Береги себя, батюшка. Не серчай, что так называю, да только я своего отца не знала, а кабы не ты, то, верно, и совсем сгинули бы мы.

– Ну-ну, – растрогался я. – Что с тобой, моя девочка?

– Не знаю, а только тоска на душе. Уезжаешь незнамо куда и Петьку с собой берешь…

– Вот ты про что, – усмехнулся я. – Хочешь, велю остаться твоему суженому?

– Да ты что! – испугалась девушка. – Он же меня знать не захочет, если прознает, что я такое попросила…

– И то верно. Ну тогда хочешь, я, как вернусь, переговорю про вас с князем Дмитрием Михайловичем, чаю, тогда не откажет в благословении?

– Не надо, – сверкнула глазами Машка. – Пусть княжич сам решает. Не может отца умолить – пусть уводом берет, а нет, так и на что он мне такой нужен?!

– Черт, а не девка! – не удержался я и, поцеловав ее на прощанье в лоб, пошел дальше.

– Кабы на богомолье пошел, нечистого навряд ли вспомнил бы! – прошептала себе Пушкарева, но никому о своих догадках говорить не стала и побежала на женскую половину дворца.

Катарине и ее двору предстояло отправляться по окрестным монастырям завтра, а пока в Кремле спешно снаряжались возки для них под руководством хмурого и неразговорчивого Вельяминова. С Боярской думой я распрощался еще вчера, объявив свою волю, что совсем не помешало всем думским чинам выйти меня провожать. Обняв на прощанье жену и детей я взял в руки посох и оглядел свою свиту. Рынды – как на подбор молодые, здоровые и рослые парни, одетые в простые кафтаны и шапки, с точно такими же посохами в руках ждали меня. Специально приехавший для такого дела патриарх благословил наш путь, прочитал «Царю небесный, Утешителю, Душе истины», и мы под колокольный звон размеренным шагом двинулись из Кремля. Следом за нами потянулись две телеги со всяким припасом, необходимым в дороге.

– Глянь, государь, – угодливо заметил шедший рядом со мной молодой князь Иван Хованский, – сколь много жителей Москвы на твою царскую милость посмотреть вышли!

– Разве? – усмехнулся я, окинув взглядом толпу зевак. – За слоном-то куда как больше народу ходило!

Несмотря на серьезность момента, многие из рынд не смогли сдержать смешков, которые неожиданно пресек непонятно откуда взявшийся совершенно седой монах.

– Цыц вы, охальники! Чай, не на свадьбу идете, чтобы зубы скалить!

– Отец Мелентий, – узнал я его. – Ты как здесь?

– Да вот решил с тобой, надежа-государь, сходить, поклониться святым местам.

– А академию на кого бросил?

– Даст бог, управятся с академией и без меня!

– А если серьезно?

– Куда уж серьезней, – вздохнул мой бывший духовник. – Нужно мне с тобой идти – и весь сказ! Гнать будешь, все одно не уйду!

– Тогда не отставай.

– Это мы еще поглядим, кто отстанет, – пробурчал иеромонах.

Некоторое время мы шли молча, но надолго моих молодцев не хватило, и по строю поползли шепотки.

– Слыхали, Федька Панин вернулся?

– Ага. Сказывали, немало добра привез из похода.

– Это же куда он так удачно сходил, неужто под Азов?

– Не, наших там не было, казачки сами управились.

– Ну и ладно, а чего Федька-то привез?

– Не чего, а кого, – хохотнул рассказчик. – Девку черкесскую! Сказывают, у ногаев отбил.

– И чего?

– Да ничего, если не считать, что евонная Ефросинья за сию добычу господину стольнику малым делом все волосья в бороде не выщипала!

– Видать, от радости!

После этих слов по нашей колонне снова поползли смешки, которые, впрочем, тут же пресек отец Мелентий, отвесив болтуну затрещину.

– Грех-то какой! – скорбно поджал губы Хованский, искоса наблюдая за моей реакцией.

– Отче! – подал голос я. – Сделай милость, иди рядом со мной, пока всю мою свиту не прибил.

– Как повелишь, государь, – не стал спорить священник и перебрался поближе.

Так мы прошли всю Москву, затем миновали посад и через некоторое время оказались в чистом поле, где нас окружили хорошо вооруженные всадники. Нопешившие от такого рынды сначала немного растерялись, а затем быстро окружили меня кольцом и, перехватив поудобнее посохи, стали ожидать развития событий. Причем у многих из них, помимо палок, оказались при себе припрятанные до поры пистолеты, кистени и прочее оружие. Сразу видно, что к паломничеству юноши готовились всерьез.

– Не утомился, государь? – поинтересовался Михальский, выехав вперед.

– Не дождешься, – усмехнулся я. – Кони где?

– Здесь все, – отозвался державшийся поначалу за его спиной Панин и махнул рукой коноводам.

Через пару минут нам подвели по паре уже снаряженных лошадей, к седлам которых были приторочены оружие и припасы. Что интересно, даже отец Мелентий не остался безлошадным. Видимо, его решение присоединиться к нам было не таким уж и спонтанным.

– Гляди-ка, все подготовлено, – покачал головой изумленный Хованский. – И кони, и сбруя…

– А ты думал, у царя токмо на тебя единого вся надежа? – буркнул в бороду иеромонах.

– Ну что вы телитесь? – нетерпеливо поинтересовался я у Корнилия.

– Да уж все готово, – тут же отозвался литвин.

– Ну, тогда с Богом!

Две следующие недели мы спешили так, будто за нами гнались волки или что похуже. Ночевали где придется, пищу готовили на кострах, а утром снова в путь. Единственной большой остановкой была Тверь, точнее Отроч Успенский монастырь. Когда-то в эту обитель ссылали опальных деятелей православной церкви. Как раз в этих стенах провел двадцать лет в заточении преподобный Максим Грек, и именно здесь Малюта Скуратов задушил митрополита Филиппа Колычева.

Разумеется, узнав о моем паломничестве, в монастырь тут же прилетел здешний архиепископ Пафнутий и очень печаловался, что-де великий государь не изволил остановиться в его палатах, а ночевал вместе со своими людьми в обители. Последнее обстоятельство, впрочем, не помешало ему лично провести торжественную литургию и произнести проникновенную проповедь, из которой я ничего не понял, ибо едва стоял на ногах от усталости.

На другой день службы продолжились с не меньшим рвением, но я все же сумел отдохнуть, поесть, вдоволь попариться в монастырских банях и вообще чувствовал себя гораздо лучше. Архиепископа, кстати, мы едва застали. Он как раз собирался в Москву участвовать в каком-то церковном суде. Последнее обстоятельство меня заинтересовало, и я без обиняков спросил у Пафнутия: кто там так провинился?

– Митрополита Иону судить будут, – постным голосом отвечал архиепископ.

– Давно пора, – кивнул я.

– Истинно так, государь, – обрадованно закивал пастырь, видимо, не знавший моей позиции по данному вопросу и потому осторожничавший.

Иона был местоблюстителем патриаршего престола после того, как скончался новгородский митрополит Исидор, и до возвращения Филарета. И если с последним у меня сложились хорошие отношения еще до того, как я присоединился к ополчению, то вот с первым общего языка не находилось никак. Со всех сторон на него непрерывным потоком шли жалобы и доносы, на жестокое обращение и своеволие. Он запросто мог по одному доносу и безо всякого разбирательства лишить кафедры епископа или заточить в узилище архимандрита. По-хорошему, его давно следовало унять, но времени и желания ввязываться в свару с иерархами церкви у меня не было, а после возвращения патриарха из плена я и вовсе решил, что он и без меня прекрасно справится. Видимо, процесс пошел, но был в этом один неприятный момент.

– Скажи мне, владыка, а я об сем отчего не ведаю? – ласково поинтересовался я у Пафнутия.

– А разве патриарх твоему царскому величеству не сказал ничего? – прикинулся простачком архиепископ.

– Позабыл, должно, – кротко и благостно вздохнул я, после чего пристально посмотрел в глаза иерарху. – Уж ты напомни ему, кто царь на Руси!

– Все исполню, государь! – нервно сглотнул тот, почуяв угрозу.

– Вот и славно!

На некоторое время между нами повисло тяжкое молчание. Наконец архиепископ решил, что гроза миновала, и вкрадчиво поинтересовался:

– Дальше-то куда направишься, государь? Может, велеть братии проводить али еще чего?

– Куда Господь сподобит, – отвечал я ему, подняв глаза к небу. – Молись за меня, владыка!

На следующее утро мы покинули обитель и со всем возможным поспешанием направились к Вышнему Волочку, где я с рындами, а также Михальский, Панин, Мелентий и еще два десятка бойцов из хоругви моего телохранителя пересели на нанятые тут же речные ладьи и пустились вниз по течению Мсты. Прочие же ратники еще некоторое время сопровождали нас вдоль берега, но потом резко развернулись и как будто растворились в лесу.

– Ловко! – восхищенно цокнул языком кормщик и одновременно владелец нашего суденышка, кривоногий коренастый мужичок с хитринкой в глубине глаз. – Вроде были, а уж и нету!

– Ты давай правь, чадо, не отвлекайся, – почти ласково посоветовал ему иеромонах, устраиваясь поудобнее.

– Я и правлю, – охотно согласился кормщик. – А вы в Новгород по службе али еще по какому делу?

– Тебя как звать, раб божий? – вопросом на вопрос ответил мой духовник.

– Антипом, батюшка.

– А с какой целью ты, Антип, к нашим делам приглядываешься?

– Да так, любопытствую…

– Это бывает, – покивал священник. – Помню, давеча один такой уже любопытствовал.

– И чего приключилось? – насторожился мужичок.

– Дыба с ним приключилась, – скорбно вздохнул Мелентий, – и тюрьма монастырская.

– Да я чего, я ничего, – залепетал изрядно перетрухнувший Антип. – Так просто спросил…

– А я тебе просто отвечаю, человече. Паломники мы, Святой Софии поклониться хотим. Внял ли, чадо?

– Ага… – сглотнул кормщик.

– Будет вам пугать человека, – ухмыльнулся я и поспешил успокоить судовладельца: – Царевы ратники мы, следуем по нужному его величеству делу. А ты нас не бойся, ибо мы люди смирные и богобоязненные. Без приказу и мухи не обидим, не то что доброго человека. Уразумел?

– Понял, милостивец, как тут не понять! А ты, по всему видать, начальный человек над ними?

– Да где уж мне, – сокрушенно вздохнул я. – Корнила вот – цельный ротмистр, Федор Семеныч – тот, что на кичке[89], – аж стольник, а я – так, погулять вышел.

Сидевшие на веслах рынды, услышав мои слова, дружно заржали. Еще под Москвой всем было настрого велено никак меня среди прочих участников нашего похода не отличать, а именовать, коли будет такая надобность, просто – господин урядник или же по имени-отчеству.

Что интересно, какого бы высокого рода ни были в нынешние времена служилые люди, все знают, с какой стороны надо браться не только за оружие, но и за плотницкий топор или весло. И не только потому, что с ними сейчас царь. Вовсе нет, просто время теперь такое. Даже самый знатный дворянин может отправиться в Сибирь и будет там как миленький валить лес, ставить острог, обходить на лодках окрестные племена, примучивая их к дани белому царю.

– Да уж вижу, – сокрушенно покивал Антип, видимо, проклиная уже тот час, когда соблазнился на щедрую оплату, предложенную ему Михальским.

Я, впрочем, не стал больше его слушать, а прошел вперед к хмурому Панину и присел рядом с ним.

– Ну как ты, Федя? – пихнул в бок задумавшегося драгунского полковника. – А то кой день путешествуем вместе, а поговорить и времени не было.

– Что! А, это ты, Иван Федорович… все хорошо у меня твоей милостью!

– А чего тогда куксишься?

– Да так, мысли всякие.

– Про девок черкесских?

– Знаешь уже… – печально вздохнул стольник.

– Смеешься? По всей Москве только и разговоров. Ефросинья сильно ругалась?

– Да не то чтобы. Так, для порядку.

– И как же тебя угораздило?

– Сам не знаю. Глянул в глаза – и пропал.

– Бывает. А кто она?

– Полоняница. Была у паши Азовского в гареме. Досталась при дуване, черкесу одному, вроде как сроднику. От него сбежала и к нам пристала.

– Везунчик!

– Богом клянусь, гос… подин урядник, что никакого блуда промеж нас не было. Да и куда, она же дите еще совсем!

– А что ты мне клянешься? – ухмыльнулся я на его горячность. – Ты жене присягай.

– Да она вроде поверила. Поголосила, конечно, не без того. А потом забрала Фатимку на женскую половину, и более я ее не видел.

– Но из дому все-таки сбег?

– Так уж вышло. Ефросинья хоша и поверила, но все одно косится. Сестрицы названые как услыхали, тоже стыдить принялись. Мишка Романов и тот увещевать приехал, а еще друг! Я и упал в ноги боярину Никите Ивановичу, мол, поручи хоть какую службу.

– А он тебя к Корнилию отослал? – удивился я.

– Ну да. Сказал, дескать, пусть хоть один толковый при государевой персоне будет.

– Так и сказал?

– Ага.

– Злобится, значит, на Михальского.

– Уж больно за сестру переживает, – извиняющимся тоном ответил Панин.

– Ее-то видел?

– Раз только. Будто неживая вся от горя. Никита Иванович сказывал, только из-за дитя схиму не приняла.

– Ладно. С этим потом разберемся. Про Азов что расскажешь?

– Крепость добрая, каменная, о сорока больших пушках… – начал доклад Федька, но я его прервал:

– Отчет твой читал, хвалю. Все ладно сделали. Ты мне лучше про казаков расскажи. Что делают, о чем думают, смогут ли удержать крепость, если османская армия пожалует?

– Как тебе сказать, Иван Федорович… Казаки – воры, но люди лихие, и турецкий Азов им поперек горла. Пошлет султан войско – станут насмерть, а до той поры будут разбойничать по всему морю, покуда басурман до самых печенок не проберет. Уж такой они народ!

– Понятно. Мэтр Безе как себя показал?

– Француз-то? Розмысел славный. Мину сделал – просто загляденье, как ворота расшибла. Без нее, может, и не сладили бы. Деньги, правда, паче меры любит, но на то он и иноземец.

– Русские их, что ли, не любят? – усмехнулся я.

– Всяко бывает, – не стал спорить Панин. – Однако нам тут жить, а иноземцам только бы мошну набить, да домой, за море.

– Ладно. За службу хвалю. Как вернемся, не забуду.

– На все твоя воля. Только куда едем-то?

– Ездят, Феденька, на санях, а мы сейчас идем, и не просто так, а по святым местам.

– Ага, понял. А кому молиться будем?

– Святому Христофору, – улыбнулся я и добавил про себя: «Покровителю Мекленбурга»!

Реки еще долго будут главными транспортными артериями, связывающими огромную страну в единое целое. Сами посудите, что легче: тащиться с обозами по местам, где дорог отродясь не было, или беззаботно идти по течению на ладье? Вот только верно это лишь до порогов, а их на Мсте, как оказалось, хватает. Особенно перед Боровичами. Хотя все не так плохо. Будь мы купцами с товаром, пришлось бы его выгружать, затем тащить ладьи волоком обходным путем по местным речушкам Уверь и Удина до села Волок. Но мы, слава богу, налегке, а потому обошлись проще. Заведя на максимально облегченные суденышки крепкую веревку, отчего-то именуемую бичевой, мы потащили их как заправские бурлаки. Собственно проводкой – так называется это действо – непосредственно занималось человек десять. Остальные тащили на себе припасы, оружие и прочее добро.

Местные жители, надо сказать, были несколько разочарованны подобной самостоятельностью. Как оказалось, волок и проводка – основное занятие для здешних обывателей. Но, присмотревшись повнимательнее к рындам и ратникам Михальского, роптать не посмели и лишь проводили наш караван хмурыми взглядами. Правда, на судовладельца их смирение не распространялось.

– Попомнишь ужо, Антипка! – пригрозил нашему кормщику косматый босой мужик в разодранной до пупа косоворотке.

Тот в ответ только развел руками: дескать, а я тут при чем?

– Будет тебе злобиться, Евсейка! – одернул бузотера благообразный седой старичок. – Вишь, люди по святым местам идут, даже и не сквернословят почти, откуда у них лишняя деньга?

– Подумаешь, божьи люди! – презрительно сплюнул мужик. – Мне что же, через них и не опохмелиться севодни?

– Может, охолонить чуток холопа? – почтительно поинтересовался у меня Корнилий, выразительно поиграв плетью.

– Не стоит, – ухмыльнулся я. – Ему и так плохо, болезному. Был бы поумнее да попросил бы со всем вежеством, может, и угостили бы, а так – пускай мучается!

– Как прикажешь, Иван Федорович, – не без сожаления в голосе отозвался Михальский и, бросив на прощание косматому Евсею полный доброжелательства взгляд, отвернулся.

Далее наше путешествие проходило почти без приключений. Лениво гнавшая свои волны Мста донесла наши ладьи до озера Ильмень, из которого мы по Волхову направились к Великому Новгороду. Воеводой в нем сидел князь Данила Мезецкий. Я его хорошо знал, поскольку он командовал одним из полков во время осады Смоленска, но сейчас встреча с ним не входила в мои планы. Напротив, я был настроен как можно скорее двигаться дальше, но, как обычно, в дело вмешался случай.

– Гляди-кось, Антип пожаловал, – прогудел дородный детина, не смотря на летнее время, одетый в бобровую шапку и долгополый кафтан. – Должно, долг привез!

– Это еще кто? – удивленно поинтересовался я у заерзавшего судовладельца.

– Подьячий тутошний, – недовольно скривился тот. – Мыто[90] собирает.

– А про какой долг он толкует?

– Поклеп! – решительно заявил кормщик и для убедительности перекрестился.

Однако делать было нечего, и Антипу пришлось идти к местному чиновнику, на ходу ломая шапку.

– Здрав буди, Лексей Степаныч.

– Слава богу, – отозвался здоровяк, внимательно присматривающийся к нашей ладье, очевидно, прикидывая, сколько с нее можно получить мзды.

– Давненько не виделись.

– И то верно, – согласился подьячий. – С товаром пришел али как?

– Нет, батюшка. Паломников привез, людей божьих. Поклониться Святой Софии хотят.

– Это дело богоугодное, – кивнул мытарь. – Особенно если ты долг государевой казне вернешь.

В этот момент на пристань стали один за другим выходить наши ратники, отчего у чиновника тут же проснулись подозрения.

– Паломники, говоришь? – недоверчиво протянул он и сделал знак двум стрельцам, державшимся до поры в стороне.

– Кто таковы? – сипло спросил старший из них, внушительно выставив вперед бердыш.

– Сказано тебе, божьи люди! – криво улыбнулся Михальский.

– Подорожная есть?

– А как же.

– Покажи!

– Читай, коли грамотен.

Как ни странно, но читать стрелец умел и, получив в руки свиток, стал разбирать замысловатую вязь устава.

– «Стольник Федор Панин со товарищи, по нужному Его царскому величеству делу»… Это ты, что ли, Панин?

– Я! – вышел вперед Федька.

– А эти кто?

– Так написано же, «со товарищи»!

– Ага. Понятно, господин стольник. Не прикажете ли проводить к воеводе?

– Нет, служивый, – помотал я головой, ответив за Федьку. – Скажи лучше, в городе ли сейчас думный дьяк Рюмин?

– Здесь, кормилец, где же ему еще быть, – угодливо закивал выскочивший вперед подьячий, сообразивший, кто на самом деле тут главный. – Уж кой день у князя Мезецкого гостит.

– Вот паразит, – покачал я головой.

Дело в том, что еще месяц назад фактический глава моего дипломатического ведомства отправился в Стокгольм к королю Густаву Адольфу с одним деликатным поручением, которое никому, кроме него, доверить было нельзя. Собственно говоря, людей, способных представлять меня при иностранных дворах, вообще было немного. Что бояре, что дьяки за редким исключением не знают иностранных языков и западного этикета, а потому могут отчебучить такое, что потом десять лет не расхлебаешь. Так что Климу пока что приходится отдуваться самому, по крайней мере до той поры, пока не отучатся в Ростокском университете первые наши студенты. Вот из них со временем, я надеюсь, выйдут наши отечественные дипломаты. Можно было, конечно, набрать оных и из моих мекленбургских подданных, благо в охотниках недостатка нет, но я пока что опасаюсь. Эдак можно всю внешнюю политику в чужие руки отдать!

– Все-таки к воеводе придется сходить, – вздохнул я.

– Изволь, я провожу, – снова предложил мытарь, но я отказался от его услуг.

– Не надо, я не заблужусь. Ты лучше, мил друг, здесь останься и расскажи вот этому доброму человеку, какие такие долги у Антипа перед государевой казной образовались и как это вообще возможно – чай, у мытаря не своя лавочка?!

– Да что же это, милостивец?.. – струхнул подьячий, но я не стал его слушать, а решительно шагнул к стрельцам.

– А если заплутаю, меня служивые проводят. Правда?

– Как прикажешь, господин.

– Вот и славно. Тогда можно идти. Федор, а ты что столбеешь? Тут на черкесскую девку никто не похож, так что двигай за мной, пока Корнилий занят.

– Ну уж нет, – решительно возразил Михальский. – Я с тобой, а то мало ли. Допросить и без меня смогут, дело нехитрое.

– Тоже верно, только смотри, чтобы твои варнаки человека не покалечили раньше времени.

– Помилуйте, Богом клянусь, не виноватый я! – завопил чиновник, но его никто не стал слушать.

Пока шли до воеводских палат, я успел как следует осмотреть окрестности, прицениться к товару у здешних торговцев, подмигнуть паре встречных молодух и вообще с пользой провел время. Внешне Новгород со времен шведской оккупации переменился не сильно, и я с радостью узнавал знакомые места. Вот в этой корчме мы как-то крепко подгуляли с братьями фон Гершов, а в той стороне я впервые встретился с молодым шотландцем Лермонтом.

– А что, служивые, дом, в котором государь прежде жил, цел еще?

– А чего ему сделается, – пожал плечами сиплый стрелец. – Там теперь эта, как ее… фактория купцов из неметчины.

– Людей, что в нем в ту пору жили, верно, и не осталось никого?

– Да где там! Уж сколько годов прошло…

– Холопка там государева жила, – вставил отмалчивавшийся до сих пор второй стрелец. – Ух и красивая женка, и нраву бойкого. Говорят, даже воеводу свейского не боялась.

– Верно, – важно кивнул первый. – Только как государевы люди ушли к ополчению, так и она пропала. Яшка, не помнишь, как ее звали?

– Настей, – отозвался тот, невольно разбередив мою давнюю рану.

Да, именно в этом тереме мы с ней и жили, после того как я отбил ее у разбойников. Она никогда не говорила, как попала к ним, а я не спрашивал. Судя по воспитанию и поведению, девушка была из хорошей семьи, может быть, даже дочь какого-нибудь дворянина или купца, а вот что с ними случилось… Смута по многим будто жерновами прошлась и родных Насти перемолола, а потом и ее. Даже я не смог защитить…

– Ну вот и пришли, – сказал Яков и, подойдя к крепким воротам из толстых, грубо отесанных лесин, стал стучать в них древком бердыша.

– Кто шумит? – раздался со двора недовольный голос привратника.

– Открывай! – решительно велел стрелец. – Царев ближний стольник с государевым повелением к воеводе.

– Сейчас-сейчас, – засуетились с той стороны, и послышался грохот засова, после чего ворота со скрипом отворились.

– Тебе вроде про повеление от государя никто ничего не говорил? – подозрительно спросил я у Якова.

– Ну раз ты пришел, стало быть, повелишь, – без улыбки ответил служивый.

– Узнал?

– Приходилось видеть. Я еще при князе Одоевском Иване Никитиче служить начал, а ты, Иван Федорович, к нему часто захаживал.

– И что же не сказал никому?

– Уж коли ты сам себя объявить не захотел – видать, такая твоя воля!

– Молодец! Что же ты такой разумный и до сих пор не десятник?

– Коли пожалуешь, так и буду.

– Ладно, покараульте здесь покуда, у меня к воеводе и к его гостю дело неотложное.

Договорив, я решительно шагнул внутрь, а за мной следом двинулись Панин с Михальским, оставив стрельцов снаружи.

– Яшка, это кто был?.. – потрясенно спросил у товарища сиплый.

– Да так, знакомец, – с легкой усмешкой отвечал ему будущий начальный человек.

Честно говоря, я рассчитывал застать князя Мезецкова и Рюмина за пьянством или еще каким непотребством, но, как ни странно, ошибся. Как оказалось, воевода и посольский дьяк[91] играли в шахматы и вели какую-то важную беседу. Правда, без конфуза все равно не обошлось. Выходить встречать какого-то стольника боярин посчитал для себя невместным, а потому, когда сообразил, что перед ним царь и его телохранитель, имеющий славу заправского душегуба, едва не отдал богу душу от испуга.

– Очень добрый день! – поздоровался я с князем и его гостем.

– Ва-ва-ваше в-величество… – изумленно отозвался Рюмин, – к-как… вы… я… рад вас видеть!

– Да неужели?

– Государь! – вышел наконец из ступора воевода. – А уж я-то как рад! Денно и нощно молил Бога за твое здравие и вот сподобился…

– Ладно-ладно, – поспешил успокоить я князя, – не пугайся раньше времени. Я тут не по твою душу и вообще проездом. Тороплюсь, в общем, не то что некоторые!

С этими словами я выразительно посмотрел на Рюмина, но тот и не подумал конфузиться, а, чинно поклонившись, ответил:

– Не изволь гневаться, государь. Если я и остановился у боярина, то только для пользы дела, да и ненадолго совсем. Впрочем, на все твоя царская воля!

– Вот даже как. И о чем же вы с князем Данилой толковали?

– Да про купчишек местных, – с готовностью пояснил дьяк. – Уж больно ленивы, шельмы! Нет бы товару набрать доброго, да поехать за море и расторговаться с хорошей прибылью, нет же! Так и норовят, анцыбалы[92], скупить какую-нибудь гниль по дешевке, а там найти простака да и сбыть с обманом, а то, что купцов русских после эдакого все мошенниками почитают, им и горя нет!

– Неужто все так?

– Не все, однако же многие!

– Истинно, батюшка, – поддакнул Мезецкий.

– И далеко ли ездят купцы наши?

– Кто как, государь. В Стекольне или Упсале, почитай, что все бывали. Но вот чтобы дальше – редкость. А уж про твои вотчины в Мекленбурге и говорить нечего. Мало кто туда ходил.

– Хм. Мне Катарина говорила. Вот только что с этим делать?

– Вот и мы, милостивец, день-деньской думу думаем, а все никак ума не приложим, чем твоему горю помочь!

– Да я вижу, – задумчиво покачал я головой. – Ладно. Клим, ты, если отдохнул, собирайся. Я тебя до границы провожу.

– Государь, – переполошился князь, – как же это? Не обижай верного своего холопа, отведай моего хлеба-соли! И молебна как же не отслужить? Да и в баньке с дороги попариться…

– Ишь ты, какой красноречивый! – усмехнулся я. – Ладно, уговорил. Только ближников моих тоже покормить надо, а то поотощали в дороге. Ну и баню, само собой.

– Все сделаем!

– Только без шуму, смотрите. Нечего кумушкам досужим зря языками молоть.

Как оказалось, Рюмин, будучи опытным путешественником, успел снарядить для себя неплохой корабль. Собственно, его задержка в Новгороде не в последнюю очередь была вызвана именно этим. Ведь чтобы добраться до Балтики, нужно пройти по Ладоге, а это озеро известно буйным нравом. Здраво рассудив, что утлая ладья Антипа – не самый лучший вариант для тамошних бурных вод, я решил, что дальше отправлюсь на посольском карбасе, и велел рассчитаться с нашим кормщиком.

– Накинуть бы, господа хорошие, – жалобно попросил судовладелец, стянув с головы облезлую шапку.

– За что? – поинтересовался отец Мелентий, на которого я взвалил, помимо всего прочего, обязанности казначея.

– Ну как же, батюшка, – всплеснул руками Антип. – Уговаривались до Невского городка[93], а теперь что же…

– А дошли только до Новгорода!

– Вот-вот, тамотко я бы товару набрал да с большим прибытком расторговался, а теперь куды мне?

– Корыстолюбие – грех! – кротко вздохнул иеромонах и принялся отсчитывать монеты.

– А что, выгодно ходить туда закупаться? – заинтересовался Михальский.

– Вестимо, выгодно, – кивнул кормщик.

– А к свеям?

– Туда еще лучше, токмо боязно.

– Чего так?

– Да, как тебе сказать, господин…

– Чиновники королевские лютуют?

– Не без этого. Да то ладно, басурмане они и есть басурмане, чего от них ждать?

– А что еще?

– Да то, что свои завсегда больнее бьют!

– А вот отсюда поподробнее, – нахмурился Корнилий.

– Тут вишь, какое дело, – начал рассказывать кормщик, осторожно подбирая выражения. – О позапрошлом годе ходил мой кум Богдашка Шорин, в Стекольну с грузом пеньки. Расторговался не худо, да все же не так чтобы и хорошо. Но походил по тамошним торгам, приценился к товарам, да и заключил, значит, ряд на поставку шелка-сырца.

– Это где же он его сыскал? – изумился внимательно прислушивавшийся к разговору Хованский.

– В Москве чего только нет, – отмахнулся Михальский.

– Святая правда, – подтвердил Антип. – Там и взял. Ну, свеи-то, как увидели, что за товар он привез, малым делом с руками не оторвали. Рассчитываться, правда, не спешили, но этим летом Богдан вернулся, и тут его, болезного, на съезжую взяли!

– За что это? – удивился Мелентий, подавая торговцу отсчитанное серебро.

– Известно за что, сказали, что он королю свейскому передался![94]

– И где же он теперь?

– Известно где, в Москву свезли!

– И что, часто такое бывает?

– Да не то чтобы… Тут дело такое. Если ты всякие пустяки везешь, сало, скажем, топленое, мясо или рыбу вяленую, или еще чего, то особо не цепляются. Ну, заплатишь, кому положено, и все. А вот если прибыток почуют, то замордуют, как пить дать!

– Ну-ка пойдем, друг любезный, со мной, – велел Антипу Михальский. – Расскажешь поподробнее, что и как.

На счастье Мезецкого, когда оробевший кормщик повторял мне свой рассказ, рядом находился Рюмин и отвел от воеводы первую грозу.

– Отпустили Шорина, – поспешил успокоить меня дьяк.

– А имали за что?! Шпионаж пришить хотели, гэбэшники драные?

– Да какой там «шпинаж», – поморщился давно привыкший к моим мудреным выражениям Клим. – Шелком-то государева казна торгует, вот и почудился ярыгам убыток твоему величеству. Ну и соседи от зависти наклепали, не без того. Одно к одному, вот и завертелось.

– А мне почему не доложили?

– А вот это ты, надежа, у боярина Никиты Ивановича Романова спроси. Он Земским приказом ведает. Да и невелико дело, если подумать, чтоб из-за него царя лишний раз тревожить.

– Царя?! – раззявил рот Антип и тут же повалился на палубу посольского корабля. – Не вели казнить, великий государь!!!

– Цыц! – прервал я его причитания. – Лучше скажи, почему за море торговать не ходите?

– Так ить, государь, – развел руками кормщик, – кораблей-то у нас толковых и нет. Мы и к свеям-то все больше по зимнику обозы гоняем, а не морем ходим. А ежели иноземные ладьи подряжать, так цену дерут такую, что и разориться недолго.

– Фрахт дорогой?

– Он, проклятущий!

– А что же добрых кораблей не строите?

– Так ведь ты сам и запретил нам это! – изумился Антип.

– Когда?

– Когда мирный договор в Стокгольме с Густавом Адольфом подписывал, – пояснил Рюмин.

– Погоди-ка, там только на военные суда запрет был!

– Долго ли пушки поставить? – махнул рукой дьяк. – И шведы сторожатся, и наши не решаются.

– Вот же, мать его…! – заковыристо выругался я.

– Не вели казнить! – снова грохнулся на пол кормщик, принявший вспышку гнева на свой счет.

– Ступай, человече, – велел Антипу молчавший до той поры отец Мелентий, затем, дождавшись, когда тот уйдет, обернулся ко мне: – Не сквернословь, государь, коли по святым местам путешествуешь.

– Да какие там святые места! – отмахнулся я от духовника. – Тут зла не хватает: за что ни возьмусь, все через одно место! Сколько годов бьюсь, а любой подьячий может так переиначить – черт знает что получится!

– Не говори так, – возразил иеромонах. – Ты всего семь лет царствуешь, а сделал больше, чем иные государи за всю жизнь. Совсем недавно Смута была, в Кремле ляхи сидели, земля впусте стояла, а теперь?

– Верно, государь, – поддержал священника Рюмин. – Сколь при тебе полков нового строя заведено? Сколь пушек отлито? Книг отпечатано? Школ открыто? Академия опять же…

– Из которой ректор сбежал, – хмыкнул я, посмотрев на Мелентия.

– Должен же кто-то тебя на истинный путь наставлять, – нимало не смутившись, отвечал мой духовник, – паломник липовый!

– Давно догадался?

– Не велика премудрость. Ты как цитатами из Писания говорить начинаешь – сразу понятно: что-то неподобное затеял. В Мекленбург свой собрался?

– Не только.

– В войну с императором влезть хочешь?

– Не совсем. Я хочу, чтобы эта война нам пользу принесла.

– Какая же от нее польза может быть?

– Люди, отче. Люди скоро от войны бежать станут, а среди них и ремесленники, и розмыслы искусные, да и просто работные людишки, в коих у нас нехватка. Кроме того, так или иначе в эту канитель кроме императора втянутся шведы, датчане и поляки. А если они все вместе передерутся, значит, до нас им дела не будет.

– Хитро. А как размышляешь, кто верх возьмет?

– Тот, кто в стороне дольше всех продержится. Потому что война эта столько продлится, что к концу ее все забудут, отчего она началась!

– Откуда знаешь сие?

– Отсюда, – указал я пальцем на голову.

– Ну-ну, – вздохнул иеромонах. – Негоже будущее предсказывать, ибо сказано, что никто не знает своего часа!

– А я и не пророк, чтобы предсказывать.

«Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет», – написал, точнее, напишет классик. Хотя теперь, может, и не напишет. Или напишет что-нибудь другое. Сам не знаю, как скажутся на истории литературы мои действия. Ну да бог с ним, далеким будущим, а пока перед нами стоят более насущные проблемы. Мы действительно идем на посольской ладье, и наши паруса наполняет ветер. Я при первой возможности занял место у румпеля и восстанавливаю навыки управления судном. Ну, по крайней мере мне так кажется. Впрочем, шкипер и одновременно владелец нашего корабля Василий Кожин особо на меня не ругается – значит, пока все делаю правильно.

– Прямо как в прежние времена, – покачал головой Рюмин.

– Не береди душу, боцман, – отмахнулся я. – До нашей «Благочестивой Марты» этому корыту как до неба!

– Это верно, справный был флейт[95].

– Что там рынды мои, живы еще?

– Что им сделается, жеребцам стоялым? Зеленые, правда, по большей части, но все живы покуда.

– Ничто, пусть обвыкаются!

Увы, морская болезнь уложила моих спутников вернее картечи, загнав болезных в трюм, который они уже напрочь заблевали. Впрочем, некоторые, вроде Петьки Пожарского, стараются держаться, но большинство только стонут и держатся за головы.

– А чего это тебя, Клим Патрикеевич, государь боцманом кличет? – тишком поинтересовался у дьяка Кожин.

– Прежнее вспомнил, – усмехнулся глава Посольского приказа. – Ходили мы с ним по здешним водам.

– Эва как! Он, стало быть, морское дело ведает?

– Да где там, – повел плечом уроженец Колывани[96]. – Вот из пушек палить, тут наш царь – мастер! А под парусами без шкипера доброго не сладит.

– Где же их взять, пушки-то? – вздохнул Василий. – Да и куды ставить…

– Заведи ладью поболее, вот и будет место.

– На что мне?

– Неужто не хочешь большими делами ворочать?

– Да где там! Свеи с немцами все более норовят в Невском городке закупаться, а наши коли ходят в Стекольну, много не везут. Так что мне мой карбас в самый раз!

– А что же в Росток не ходишь? – вмешался я, расслышав последние слова Кожина.

– Далековато, государь, – уклончиво ответил тот и поспешил отвернуться.

– Боишься не дойти? – продолжал расспрашивать я, дав понять новгородцу, что не отстану.

– На море всякое бывает, – философски заметил шкипер.

– Но ведь ходишь?

– Хожу, – не стал спорить тот.

– Тяжелый ты человек, Васька, – не то укоряя, не то хваля, заметил Рюмин.

– Уж какой есть. Вы так и не сказали, куда курс держать.

– Как повелишь, государь? – обернулся ко мне Клим.

– На Росток! – коротко велел я.

– А в Стокгольм как же?

– Успеется. Наше дело – на княжеском съезде побывать.

– Оно так, только лучше бы сначала узнать, что Густав Адольф обо всем этом думает… – вздохнул Клим.

– Нет, сейчас в Швецию не надо, а то застрянем надолго.

– Это почему же?

– Так ведь король жениться собрался.

– И что с того?

– Ничего хорошего. Добро, если прямо на венчание попадем, а если до него еще пара недель? Неудобно уехать будет. Опять же каждого одари, с каждым выпей. Ни соболей, ни печени не напасешься…

– Может, и так, – поразмыслив, согласился дьяк.

О предстоящей свадьбе Густава Адольфа мы узнали в Невском городке от подгулявших моряков шведских кораблей. Они несколько раз поднимали тосты за здоровье и красоту Марии Элеоноры Бранденбургской, а когда пьянствующие рядом ганзейцы замешкались, тут же устроили потасовку с ними.

– Ладно, принимай управление! – крикнул я шкиперу. – Побаловался – и будет!

– И то верно, – буркнул Кожин, берясь за румпель.

Не слушая его, я отправился к себе в каюту. Собственно говоря, она была единственной на судне, и в обычное время там обитал сам шкипер, а вот теперь ютились мы с Рюминым. Остальные наши спутники расположились в трюме вместе с немногочисленной командой карбаса.

– Не изволишь ли вина, государь? – постучался к нам зеленый от морской болезни Пожарский.

– Изволю, – кивнул я. – И Клим Патрикеевич, я чаю, не откажется. Не так ли?

– Не откажусь, – хмыкнул дьяк. – Зябко что-то.

Петр неожиданно ловко разлил по серебряным чаркам подогретую романею и с поклоном протянул нам.

– Эх, хорошо! – поежился я, чувствуя, как по телу разливается блаженное тепло.

– На здоровье, ваше величество, – поклонился рында.

– Сам-то как? – участливо посмотрел я на парня.

– Обвыкаюсь, государь.

– Ну и молодец! Нравится море?

– Ничего так, – скупо улыбнулся он. – Но на суше – лучше!

– Остальные-то что?

– По-всякому.

– Ну, ступай. Только кликни ко мне Михальского с Паниным.

Корнилий с Федором появились так быстро, что я, грешным делом, подумал, не стояли ли они за дверью. Что интересно, ни на одном из них нет ни малейшего следа морской болезни. И тот и другой свежи и невозмутимы, будто мы находились не на утлом суденышке посреди Финского залива, а где-нибудь в Кремле.

– Как ваши ратники? – спросил я у своего телохранителя.

– Все хорошо, – отозвался тот. – Мои ко всякому привычные.

– Это славно. А то мало ли кто встретится, а половина свиты – в лежку!

– Рынды тоже не подведут, – вступился за молодых людей стольник. – Поплохело только с непривычки.

– А ты вроде молодцом держишься.

– Я, государь, последний год с коня, почитай, что и не сходил. Так натрясся в седле, что никакой шторм нипочем.

– Небось жалеешь, что с казаками за зипунами не увязался?

– Нет. Свою службу я справил как надо, а морское дело изменчивое. А ну как разобьется струг и в туретчину угодишь? Того и гляди прознают, что не казак, а вашего величества воинский человек. Никак нельзя такой оплошки допускать!

– Верно говоришь, стольник. Оплошки допускать нельзя… Кстати, а как там духовник мой?

– Паству окормляет, – скупо усмехнулся Михальский. – Почитай все болящие причаститься успели, в чаянии скончания живота.

– А как ты думаешь, он сам за мной увязался или надоумил кто?

– Если вы, государь, на Филарета грешите, то зря. Они с Мелентием друг друга на дух не переносят. Не будь иеромонах вашим духовником, давно бы в Соловках обретался.

– Или патриарх опочил бы, – сделал постное лицо Рюмин.

– Тоже может быть, – не стал спорить литвин.

– Ладно, что Господь ни делает, все к лучшему. Какая компания собралась, такой и играть будем. Запомните, что я вам скажу. Люди вы, кроме Клима, в Германии новые, и многое вам будет в диковинку. Ну и немцам, понятное дело, тоже. А потому, особенно по первости, всякой собаке будет любопытно, кто вы таковы и чем дышите. Так вот, надо показать, будто мы все – из самой лучшей страны, и у нас на Руси разве что молочные реки в кисельных берегах не текут. Чтобы в умах обывателей Москва и кущи райские где-то рядом были.

– Ради такого дела надо было немцев из Вельяминовского полка взять, – заметил Михальский.

– Нет, – скривился я. – Среди них большинство за жалованье служит, а как чуть накопят, так сразу на сторону смотрят. Сразу им и Москва грязная, и русские все «швайне», даром что сами пока на службу ко мне не поступили – последний хрен без соли доедали!

– Есть такое, – скупо улыбнулись ближники, навидавшиеся подобного отношения.

– Только говорить твои рынды по-немецки не могут, – заметил Рюмин. – Я вообще в ум не возьму, что бы ты делал, кабы меня в Новгороде не нагнал.

– Не больно-то ты торопился, – усмехнулся я в ответ. – Но и тут не беда. Взял бы кого из студентов, что в Ростоке науки изучают. Катарина сказывала, есть среди тех юношей толковые ребята. К тому же тут не говорить, тут показывать надо, а за этим дело не станет. Ребятки как на подбор.

«Каких только кораблей не встретишь в Ростокском порту», – с досадой подумал Рихард Генин, с опаской ступая по качающимся сходням. Низкорослому толстяку, страдающему одышкой, совсем не хотелось поскользнуться, и потому он осторожничал. Будучи таможенным асессором, он большую часть службы провел на складах и рынках, реализуя конфискованное у нечистых на руку негоциантов добро, и редко посещал корабли для досмотра. Но сегодня, как на грех, портовый чиновник заболел, и его пришлось подменить.

Надо сказать, что судно, «осчастливленное» посещением герра Генина, выглядело не слишком привычно для здешних мест, и он был готов поклясться, что никогда прежде не видел подобного, но, как ни странно, над ним реял сине-желто-красный флаг Мекленбурга.

– И за что мне это!.. – горестно сказал он сам себе, оказавшись на палубе.

– Что вы сказали, господин асессор? – переспросил следовавший за ним по пятам капрал портовой стражи Таубе.

– Я говорю, что нам с вами не слишком-то повезло, – буркнул таможенник.

– Как знать, – не согласился с ним стражник. – У русских случаются очень недурные товары.

– У русских?

– Конечно. Это же «ладья». Как-то на таком сюда прибыл посланник нашего доброго герцога.

– Уж не думаете ли вы, что это убожество может быть посольским кораблем?

– Нет, тогда бы на нем был поднят флаг с двуглавым орлом. Господин Рюмме всегда путешествует под таким.

– Ты что, знаешь русского посла?

– Встречались, – неопределенно хмыкнул капрал.

– Позовите шкипера! – обратился к встречавшим их морякам Генин.

– Ась? – непонятно переспросил один из них.

– Господи, они еще и язык наш не знают?! – изумился таможенник.

– Ну они же русские, – пожал плечами стражник.

– Но зачем тогда эти варвары поднимают наш флаг?! – разозлился чиновник. – Как теперь, черт побери, прикажешь с ними разговаривать?

– Зачем вам с ними разговаривать? Осмотрите груз и объявите величину пошлины. Ручаюсь, если речь пойдет про талеры, они все поймут. Если же будет нужда, всегда можно обратиться к капитану фон Гершову или его людям. Среди них многие побывали в Московии и, верно, смогут объясниться.

– А что этот чертов померанец, уже вернулся?

– Еще вчера.

– И наверняка опять привез целую свору чешских дармоедов, – пробурчал Генин. – Можно подумать, в Мекленбурге мало своих бездельников!

– Вот видишь, – ткнул я в бок Рюмина, – сколько всего интересного за пять минут узнали. А ты – «невместно, невместно»!

– Эй, как вас там, – снова начал немец. – Покажите мне ваш дерьмовый трюм. И быстрее, черт вас дери!

– Сам ты «шнеллер, шайзе», – огрызнулся матрос.

– Не трудитесь, господин таможенник, – вмешался я в их перепалку на чистом немецком языке. – На этом корабле практически нет грузов. Только пассажиры.

– О, хвала Создателю, хоть кто-то здесь говорит на человеческом языке! – обрадовался толстяк. – Меня зовут Рихард Генин, я здешний таможенный асессор. Мне нужно осмотреть это судно и оценить груз для определения размеров пошлины. Но раз вы говорите, что груза нет… а сколько пассажиров?

– Тридцать три человека вместе со мной, – улыбнулся я.

– Сколько?!

– Ознакомьтесь с подорожной, там все написано.

– Вы офицер нашего герцога Иоганна Альбрехта? – пролепетал чиновник, пробежав глазами протянутый ему документ.

– Да, мой друг. А потому грузы этого корабля не подлежат досмотру и уж тем более не облагаются пошлиной.

– И вас зовут…

– Фон Кирхер, к вашим услугам.

– Где-то я слышал это имя.

– Я бывал здесь прежде, и меня многие помнят. Впрочем, не сочтите за невежливость, но мне и моим людям срочно надо в город.

– Конечно-конечно.

– И маленькая просьба. Не стоит слишком уж распространяться о моем приезде.

– Да, но…

– Разумеется, ваша милость, – гаркнул, перебивая своего начальника, вытянувшийся в струнку капрал. – Как вам будет угодно!

– Благодарю, – кивнул я и велел своим спутникам собираться.

Приободрившиеся рынды спешно приводили себя в порядок и собирали вещи, весело переговариваясь в чаянии скорого схода на твердую землю. Ратники Михальского вели себя спокойнее, но было видно, что и им морское путешествие наскучило. Все-таки народ у нас, как ни крути, сухопутный.

– И где же мы такую ораву разместим? – задумчиво покачал головой Рюмин, наблюдая за сборами.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Судя по твоим докладам, у нас тут немалое подворье пустует. Неужто все не поместимся?

– На подворье можно, – согласился дьяк. – Если, конечно, его беженцами не заняли.

– Ты думаешь?

– А куда их фон Гершову девать? От магистрата в таком деле помощи не допросишься…

– Ничто. Ребята молодые, перемогутся как-нибудь. Мы тут ненадолго.

– А вы?

– Болеслава с Мартой навестим. У них, говорят, дом здесь хороший. Дорогу знаешь?

– Знаю.

– Вот и веди нас с Михальским. А Панин пусть с остальными к русскому подворью маршируют.

– Надо бы еще хотя бы несколько ратных, – озабоченно заметил Корнилий. – А то мало ли…

– Дозвольте мне с вами? – высунулся внимательно слушавший нас Петька Пожарский.

– Вот и доброволец, – кивнул я. – Возьмите еще кого-нибудь и пошли.

Повинуясь моему приказу, наш маленький отряд разделился. Большая часть направилась к складам, где и находилось «русское подворье», несколько человек остались на корабле вместе с Кожиным, а мы направились в центр города, где проживал капитан герцогской стражи Болеслав фон Гершов.

– Что все это значит, Таубе? – не скрывая изумления, спросил таможенник.

– Точно не знаю, господин асессор, но готов поклясться, что нас ожидают веселые деньки.

– Пожалуй, ты прав. Спутники этого фон Кирхера очень похожи на отъявленных головорезов и явно прибыли издалека. Боже, а вдруг они занесут какую-нибудь заразу в наш бедный Росток?! Может быть, даже чуму…

– Боюсь, так легко мы не отделаемся, – покачал головой стражник.

– Что это значит?

– Поспешите в магистрат и сообщите, что в Мекленбург вернулся Странник!

Редко, но случаются на свете люди, счастье которым дается от рождения. Они ничем не заслужили его, а просто живут, влюбляются, женятся, рожают детей, потом растят их, радуясь каждому дню. Увы, про капитана фон Гершова сказать это никак нельзя. Несмотря на молодость, он успел побывать во многих переделках, многого добиться и в одночасье потерять все. Казалось, что жизнь его кончена, но проказница Фортуна снова повернулась к померанцу лицом, и он обрел наконец долгожданное счастье. Ибо есть ли большее счастье для мужчины, нежели смотреть на любимую женщину, кормящую твоего ребенка?

– Маленький Людвиг скоро закончит, – мягко улыбнулась мужу Марта.

– Пусть ест хорошенько, – расплылся в улыбке Болеслав.

– Не беспокойся за него. У малыша прекрасный аппетит, а вот его отец наверняка проголодался.

– Я бы быка съел, – сознался муж.

– Ну, столько мяса у нас нет, однако кое-что для отощавшего капитана герцогской стражи найдется.

– Ты довольна новой кухаркой?

– Не так сильно, как наш Иржик, – улыбнулась Марта.

– Этот пройдоха уже положил на нее глаз? – удивился супруг.

– Боюсь, что не только глаз.

– Вот мерзавец!

– Не ругайся. Из них выйдет прекрасная пара. Боженка – хорошая девушка, опрятная и почтительная.

– Ты думаешь, что он женится на ней?

– А почему нет?

– Ну не знаю. Она сирота и бесприданница, а он тот еще выжига!

– Ну вот и все, – улыбнулась Марта, заметив что их маленький сын насытился. – Сейчас я уложу его, и мы сможем поужинать.

– Может, нам все-таки следовало найти кормилицу?

– Мы уже обсуждали это! – решительно, но мягко возразила ему жена. – Я сама выкормила Марию, а значит, и с Людвигом справлюсь. Кстати, что там за шум?

– Сейчас посмотрю, – поднялся Болеслав и направился к лестнице.

– Господин капитан, – встретил его внизу Иржик, – там какие-то чужеземцы спрашивают вашу милость.

– Чужеземцы?

– Да, поляки или, может быть, русские.

– Проси.

– Их шесть человек, и они хорошо вооружены, – счел своим долгом предупредить слуга.

– Вот как? – удивился хозяин и на всякий случай перекинул через плечо перевязь со шпагой. – Зови!

– Как прикажете, – вздохнул чех и пошел открывать дверь.

Первого из вошедших Болеслав узнал сразу. Это был Клим Рюмин, или, как его называли прежде, Карл Рюмме. Когда-то он был простым моряком, но с тех пор сумел изрядно продвинуться по службе. Второй был польским шляхтичем. Это побывавший в Речи Посполитой фон Гершов определил сразу. За ними зашел какой-то молодой человек в русском кафтане, а вот при виде четвертого у померанца едва не оборвалось сердце.

– Здравствуй, Болик, – поприветствовал я его.

– Ваше величество!.. – опустился он на колено и склонил голову.

– Давно не виделись.

– Да, мой кайзер.

– Как поживаешь?

Вопрос повис в воздухе. Слишком многое случилось между нами в прошлом, и повернись судьба по-другому, возможно, одного из нас сейчас бы не было в живых.

– Ваше величество! – раздался сверху знакомый голос, и я невольно поднял глаза на лестницу и остолбенел.

– Марта?!

Да, это была она, но… В моей памяти сохранился образ хрупкой девушки, почти девочки, только вступавшей в пору своего расцвета, а теперь передо мной явилась прекрасная молодая женщина, исполненная величавого достоинства. Быстро сойдя с лестницы, она присела в реверансе и, прямо глядя мне в глаза, сказала:

– Для нас с мужем большая честь приветствовать вас, государь, в нашем скромном жилище!

На несколько мгновений мой язык как будто прилип к небу, и я не мог не то чтобы подобрать слова, но и вообще членораздельно изъясняться. Наконец способность говорить вернулась, и я, прочистив горло, смог выдавить:

– Черт меня подери, как же я рад вас видеть!..

– И мы вас.

– Встань, Болеслав, – велел я фон Гершову и хотел подать ему руку, но тот схватил ее и со слезами на глазах взмолился:

– Простите меня, мой кайзер!

– Бог простит, Болик. Что же касается меня, то ты давно заплатил по всем векселям. Твой брат мне все рассказал, и теперь я у тебя в долгу.

– Но за что?

– За спасение Марты и Марии, конечно. Кстати, где она? Я хочу увидеть свою дочь.

– Простите, ваше величество, – потупилась Марта, – но принцесса Мария Агнесса сейчас при дворе вашей благородной тетушки – герцогини Софии.

– Вот как? – насторожился я.

– Таково было желание вашей матушки.

– Интересно, что его могло вызвать?

– Помолвка вашей дочери с принцем Ульрихом – сыном короля Кристиана.

– Честно говоря, не вижу связи.

– Такое условие поставила герцогиня София. Ведь сейчас она старшая в роду и номинальная правительница Мекленбурга в ваше отсутствие.

– И ты согласилась расстаться с дочерью?

– Вовсе нет! Я тоже служу при дворе ее светлости. Просто, после родов…

– У вас ребенок?!

– Да. Сын.

– И как его зовут?

– Людвиг.

– Хорошее имя. Малыша уже крестили?

– Да, ваше величество.

– Жаль, опять опоздал. Обидно, досадно, но ладно…

– Вы и ваши спутники, вероятно, голодны? – спохватилась Марта.

– Есть немного, но…

– Тогда прошу к столу. Мы как раз собирались обедать.

– Боюсь, накормить нашу ораву будет не самым простым делом.

– Не беспокойтесь ваше величество. Ручаюсь, что никто из наших гостей не останется голодным.

Пока хозяйка дома хлопотала, я принялся расспрашивать Болика о местных новостях, слухах, количестве беженцев, состоянии Ростокской стражи и тому подобных делах. Ответы фон Гершова были обстоятельными, но нельзя сказать что успокаивающими. В угрозу большой войны никто не верил и уж тем более не был готов в ней участвовать. Беженцам, конечно, сочувствуют, католиков традиционно не любят, а заодно с ними и императора Фердинанда, но вместе с тем втихомолку осуждают и Фридриха Пфальцского. Что, в общем, понятно. Если бы он победил, то хвалили бы, а так, что же? Сам вляпался – сам и виноват!

– Беглецов из Богемии и Моравии около ста двадцати человек, – продолжал померанец.

– Что значит «около»? – удивился я.

– Всего перевезено сто двадцать шесть, – поправился капитан. – Но один умер уже в Мекленбурге, еще несколько человек изъявили желание осесть в ваших здешних владениях. Москва кажется очень далекой и непонятной.

– Я смотрю, беглецов не так чтобы и много?

– Большинство осело в Саксонии или Силезии, а также иных местах, – пожал плечами Болеслав. – Тамошние владетели оказывают покровительство единоверцам.

– И под шумок прихватывают себе землицы у Пфальца и Богемии?

– Именно так.

– Что слышно из Брауншвейга?

– Ваша благородная матушка в добром здравии.

– Это прекрасно, но лучше расскажи что-нибудь о предстоящем съезде.

– Вы прибыли на предстоящее собрание округа? – понимающе кивнул фон Гершов. – Боюсь, в этом вопросе я мало чем смогу быть полезным вашему величеству. Могу сказать лишь, что верх там держат мелкие князья, а также города и епископства.

– Ладно, с этим разберемся на месте.

– Вам, вероятно, будут нужны лошади?

– Точно!

– И много?

– Со мной тридцать человек плюс ты. Возможно, еще пара-тройка людей. Вот и считай.

– Если прикажете, я пошлю гонцов в Шверин и Гюстров. Герцогские конюшни, конечно, теперь не столь роскошны, как при ваших покойных кузенах, мир их праху, но необходимое количество предоставят.

– А в Ростоке?

– Можно и здесь, – скептически покачал головой померанец, – но…

– Магистрат станет противиться?

– И это тоже, но к тому же кони здесь похуже будут.

– Ладно. Так и сделаем, а пока будем снаряжаться, я навещу герцогиню Софию и нашу юную принцессу.

Тут наш разговор прервала хозяйка дома, вместе с миловидной служанкой принесшая кувшин воды и чистые полотенца, чтобы мы могли умыться с дороги.

– Как тебя зовут, красавица? – поинтересовался я, вытираясь вышитым рушником.

– Боженка, – робко отвечала та, покрывшись от смущения легким румянцем.

– Ты из Чехии?

– Так. Я пражачка.

– Это невеста нашего Иржика, – мягко улыбнувшись, пояснила Марта и показала глазами на суетящегося рядом слугу.

– Буду знать, – вернул я ей улыбку, хмыкнув про себя: «И в мыслях не было»!

Накормили нас просто, но сытно. Жирная чеснечка, кнедлики с омачкой[97], и нарезанный крупными ломтями копченый окорок, который мы почти весь тут же и умяли. Судя по всему, запас продуктов в этом доме был не слишком велик. Запивали все это просто замечательным пивом. Все-таки не зря у Ростока слава города пивоваров.

– Спасибо, хозяюшка, – поблагодарил я зардевшуюся от похвалы Марту. – Все было очень вкусно. Только чует мое сердце, разоритесь вы, если мы повадимся тут столоваться.

– Не говорите так, государь, – покраснел фон Гершов. – Все, что у нас есть, пожаловано вашей благородной матушкой и ее величеством Катариной. И для нас честь принимать вас у себя.

– Ладно, не буду, – примирительно улыбнулся я и обернулся к Михальскому: – Послушай, Корнилий. А ведь у тебя тут тоже фольварк имеется! Ты бы проведал владения, что ли?

– Если будет на то ваше разрешение, – поклонился литвин, которому я и впрямь в прежние времена пожаловал землю в своих владениях.

– Ишь ты, – сделал скорбное лицо Рюмин. – У всех фольварки есть, один я нищ и наг, аки пустынник…

– Чтобы я так жил, как ты жалуешься! – погрозил я дьяку пальцем в ответ под смех своих спутников.

Едва мы успели покончить с угощением, перед домом фон Гершовых стала собираться толпа. Сначала слуги в одинаковых ливреях притащили носилки, в которых явно находилась важная персона, поскольку впереди и сзади этого «транспортного средства» шли слуги в такой же униформе, что и носильщики. Следом за ними двигались еще две почти такие же процессии, отличавшиеся разве что цветом камзолов. Потом зацокали копыта, и появилась карета, запряженная парой крепких лошадок. Надо сказать, что узкие улицы средневековых городов крайне неудобны для гужевого транспорта, и потому конные экипажи – самая настоящая редкость. Это не говоря о том, что, существующие на данный момент, они довольно примитивны. Для плавности хода в лучшем случае ременные петли, хотя, говорят, уже кое-где встречаются S-образные рессоры. Но это эксклюзив, к тому же стоящий баснословных денег. Слава богу, хоть поворотные круги есть. В общем, русское название «колымага» к нынешним VIP-повозкам очень подходит, поэтому неудивительно, что городской нобилитет предпочитает неуклюжим повозкам носилки.

– Что это значит? – хмуро спросил я у Болика, когда мне доложили о данном ажиотаже.

– Вероятно, отцы города узнали о вашем прибытии, мой кайзер.

– Тьфу ты, пропасть, вот тебе и инкогнито!

– Ваша слава бежит впереди вас!

– Ладно, встречай этих обормотов, а потом проводи сюда. И пусть принесут какое-нибудь кресло.

Померанец со всех ног бросился выполнять распоряжение, и через минуту я, как и полагается сюзерену, восседал на импровизированном троне, ожидая своих вассалов, прибывших для изъявления верноподданнических чувств.

– Интересно, кто это к нам с таким шиком приперся? – поинтересовался я у Рюмина, хорошо знавшего местные расклады.

– Даже не знаю, – пожал тот плечами. – Народ здесь прижимистый, зря и крейцера[98] не потратят. Посмотреть бы, что там за герб, но из-за народа ничего не видно.

– Из-за народа? – удивленно переспросил я.

– Ну да. Целая толпа разных бездельников собралась, не протолкнуться!

– Это карета князя Ульриха, – пришла нам на помощь Марта. – Герб на дверцах не виден, но ливреи форейторов и лакеев ни с кем не перепутать.

– В смысле мой будущий зять?

– Нет, его дядя. Нынешний епископ Шверина.

– Странно, что ваш муж, сударыня, не узнал эти цвета, – нахмурился Михальский, вставая по левую сторону от моего кресла.

Хозяйка дома не успела ему ответить, потому что двери распахнулись и в зал буквально влетел младший брат датского короля.

– Дорогой кузен! – воскликнул он, одновременно окидывая всех нас пытливым взором, видимо, пытаясь понять, кто есть кто.

Задачка и впрямь не самая простая. Несмотря на то что из всех присутствующих сижу только я, мой наряд самый скромный, можно даже сказать, бедный. Рюмин, как и полагается посольскому дьяку, в длинной бархатной ферязи, богато украшенной шитьем и прочими излишествами. Про Михальского и говорить нечего, шляхтич – он и есть шляхтич. Алый жупан из тончайшего сукна, расшитый позолоченным шнуром, соболья шапка с алмазным пером и для полного комплекта – драгоценное оружие. И тут на их блестящем фоне я – в простом камзоле и с непокрытой головой. Из украшений разве что цепь на груди, и та не слишком толстая.

– Мы хоть и не встречались ранее, но я взял на себя смелость прийти первым, чтобы поприветствовать одного из величайших героев современности! – немного выспренно начал мой дальний родственник.

– Мы тоже рады знакомству, – немного лениво процедил я в ответ, сразу задавая дистанцию, но из вежливости не напоминая встречу во время Кальмарского сражения. Нас хоть тогда и не представили, но я точно знаю, что Ульрих был в свите своего брата. – Прошу извинить скромность приема, мы путешествуем инкогнито и не ожидали встречи с вами, кузен.

– Конечно-конечно, – рассыпался в любезностях светский епископ, не желая замечать моей холодности. – Великим людям свойственна простота.

– Подайте какой-нибудь стул нашему кузену, – велел я слугам, но, прежде чем те успели сделать хоть шаг, Ульрих замахал руками:

– Не стоит, ваше величество! Для меня будет честью стоять рядом с вами.

Говоря это, он смерил взглядом моих спутников и, видимо, правильно оценив Михальского, бочком втиснулся между мной и Рюминым. В общем, когда фон Гершов ввел остальных посетителей, ушлый датчанин стоял рядом со мной, демонстрируя, таким образом, близость.

Как и следовало ожидать, это были отцы города. Кое-кого я помнил по прежним визитам, как, например, бургомистра Керкгофа и бессменного члена совета Рауке, прочих представил мне Ульрих.

– Смотрите, ваше величество, это профессор теологии Квисторп, а это глава гильдии нотариусов Якобсон.

– Что за люди? – по-русски спросил я у Рюмина, игнорируя дальнего родственника.

– Да ничего так, не особо вредные, – туманно отозвался Клим.

– Будьте осторожнее, дорогой кузен, эти горожане – те еще свиньи! – продолжил шепотом датчанин, и я на секунду задумался: а уж не знает ли он наш язык?..

– Мы рады приветствовать ваше величество в верном ему Ростоке, – склонились в низком поклоне городские патриции.

– Благодарю, господа, – важно кивнул я в ответ.

– Мы пришли узнать, государь, нет ли у вас каких-нибудь пожеланий?

– Разумеется, – улыбнулся я. – Список уже составляется, и вы получите его в самом скором времени.

– Список? – выпучил глаза бургомистр.

– А как же! – Моя улыбка стала просто лучезарной. – Но прежде я хочу встретиться и поговорить со своей благородной тетушкой. Она, кстати, жаловалась на вас.

– На нас?!

– Да, друзья мои! Судя по ее отчетам, вы склонны манкировать своими обязанностями, А особенностями, от которых зависит безопасность вашего славного города, да и Мекленбурга в целом. А в Европе, знаете ли, неспокойно!

– Но ее светлость, – промямлил Керкгоф, – сами изволили согласиться с непомерностью расходов на армию…

– Конечно, она слабая женщина и уступила вашей безответственности. Но мы намерены положить этому конец!

– Неужели вы хотите воевать? – осторожно поинтересовался профессор, недобро сверкнув глазами.

– Упаси бог! – широко, по-православному перекрестился я, вызвав еще несколько неприязненных взглядов. – Напротив, господа. Мы собираемся сделать все, чтобы война императора с Фридрихом Пфальцским никак не коснулась нашего герцогства. Но давайте будем реалистами: если мы сами не позаботимся о своей безопасности, то о ней никто не побеспокоится. И нежелающие кормить и содержать свою армию будут кормить и содержать чужую.

– Но нам казалось, что покровительство такого могущественного монарха, как русский царь, само по себе достаточная гарантия безопасности! – медоточиво пропел Якобсон.

– Увы, господа. Я слишком далеко, а тетушку вы слушать не желаете… Впрочем, я допускаю, что она в силу возраста несколько сгустила краски и ситуация на самом деле не столь печальна. В общем, я полагаю завтра же отправиться в Любц и досконально во всем разобраться. Рекомендую вам прибыть туда с полными отчетами.

– Как вам будет угодно, – снова склонились нобили и поспешили откланяться под предлогом выполнения моих поручений.

– Ха-ха-ха, – жизнерадостно рассмеялся Ульрих, едва они вышли. – Как это у вас получается, дорогой кузен? Вы их просто в порошок стерли!

– Ну, это не сложно, – скупо улыбнулся я в ответ. – Просто в каждый наш визит кто-нибудь из крупных чиновников уличается в воровстве или измене, после чего отправляется на виселицу. Это чрезвычайно нравится простонародью и помогает держать в тонусе нобилей.

– Гениально! А вы, ваше величество, действительно завтра отправитесь к герцогине Софии?

– Да, а почему вас это интересует?

– Но я полагал, что ваша цель – Брауншвейг! Разве не так?

– А вы проницательны.

– Тогда нам нужно поторапливаться. Ведь окружное собрание вот-вот начнется.

– Нам?

– Конечно! Дорогой кузен, неужели вы думали, что я оставлю вас? Разумеется, нам нужно прибыть туда вместе, чтобы выступить единым фронтом.

– Очень интересно. Но почему вы до сих пор не отправились туда?

– Видите ли, – немного смутился датчанин, – первоначально я не собирался принимать участие в нынешнем съезде. Но ваш приезд все изменил, и теперь я его ни за что не пропущу! И посему, сами понимаете, есть ряд вопросов, которые нам просто необходимо обсудить.

– Это не проблема, кузен, но мы передвигаемся верхом.

– Прекрасно. Я, собственно, тоже, но разве вам не понадобится карета для… хм… ваших приближенных?

Я некоторое время вглядывался в лицо своего дальнего родственника, пытаясь понять, на что он намекает с такой сальной улыбочкой, и когда, наконец, сообразил, мне захотелось двинуть светскому епископу в зубы. Но вместо этого я сдержался и предельно вежливо сообщил ему, что устал с дороги и хотел бы отдохнуть, тем паче что завтра предстоит еще одно путешествие.

– Что он хотел от вас, государь? – поинтересовался Михальский после ухода датчанина.

– Известно чего, – буркнул в сторону Рюмин. – Содержания хочет выпросить от щедрот русских. Соболей там или кормов каких…

– Содержание – само собой, – кивнул я. – Но есть еще что-то. Такое впечатление, что Ульрих мне обрадовался как манне небесной. Это странно, у нас с ним прежде не было дружбы, хотя и особой вражды тоже…

– Кажись, я понял, – вдруг хлопнул себя по лбу Клим. – Ставлю грош против талера, что ему брат, то есть король датский, не велел на съезд ехать!

– А Кристиану какая в том корысть? – озадачился Корнилий.

– Да уж больно шебутной этот епископ, прости господи! Того и гляди, чего натворит. Поэтому они и Ульриха-младшего в коадъюторы[99] пропихнули, чтобы, значит, голос за Шверинское епископство иметь. Ведь пока он мал летами – голос-то у короля!

– И на помолвку потому согласились?

– Дык, ясное дело!

– Сейчас всем отдыхать, – поразмыслив, приказал я своим спутникам. – Тронемся ранним утром, сразу как откроют ворота. Болеслав, с тебя лошадей, сколько есть и все равно каких. Доберемся до Гюстрова, сменим. Тех, кому коней не достанется, оставляем здесь. Пусть Корнилий выберет тех, кто рылом пострашнее и чтобы по-немецки ни в зуб ногой.

– Вы не задержитесь? – напряженным голосом спросил померанец.

– Ни одного лишнего часа, дружище. Я надеялся увидеть дочь, но раз ее здесь нет… Кстати, рад, что у вас с Мартой все хорошо.

– Тогда я начинаю подготовку, а то времени остается не так уж много…

– Сделай одолжение, братец. Только распорядись прежде нагреть для меня воды. А то я скоро скрипеть стану от морской соли.

– Будет исполнено, мой кайзер.

Судя по всему, хозяева и без моих напоминаний озаботились всем необходимым для купания, и буквально через четверть часа я сидел в большой бочке, полной горячей воды, закрыв глаза от удовольствия.

– Вам что-нибудь нужно? – раздался рядом робкий голос.

Открыв глаза, я узрел красную от жара или смущения Боженку в длинной до пят рубахе, сжимающую в руках мочалку.

– Пожалуй, – подставил я ей спину. – Только три сильнее.

Девушка сноровисто принялась за дело, и некоторое время я только покряхтывал от того, как она драла мою задубевшую во время морского путешествия шкуру. За спиной последовали плечи, затем грудь, затем ее руки спустились ниже, снова заставив меня открыть глаза.

– А ты старательная, – внезапно охрипшим голосом сказал я ей.

– Ваше величество недовольны? – прикусила она губу.

– Хм. Не то чтобы совсем недоволен…

– Вы хотели бы, чтобы это была моя госпожа? – В голосе девушки проскользнула нотка обиды.

– Нет, что ты. Просто тебе, наверное, неудобно в рубашке. Ты ее всю намочила.

Боженка понятливо спустила свою сорочку с плеч и, перешагнув через нее, ловко заскочила в бочку.

– Так лучше? – шепнула девушка.

– Тебя, случайно, не Марта послала? – пристально глядя ей в глаза, спросил я.

– Нет, – прошептала она, подвигаясь ближе. – Я сама хочу этого.

– А твой жених?

– Его же здесь нет? – промурлыкала она, прижимаясь ко мне.

Через час я, лежа в чистой постели, задумчиво наблюдал за тем, как Михальский, бросив у входа в отведенную нам комнату тюфяк, устраивается на нем, положив рядом с собой обнаженную саблю.

– Ты думаешь, нам угрожает опасность? – лениво поинтересовался я.

– Все может быть, – туманно отозвался литвин. – Лучше быть готовым.

– Это верно. Интересно, как там наши?

– Пьянствуют на радостях вместе со школярами.

– Ты думаешь?

– Знаю. Фон Гершов сказал, когда вернулся. Ничего, завтра я займусь ими.

– Ладно. Давай спать. Утро вечера мудренее.

Увы, сон не шел. В голову лезли разные мысли, одна чуднее другой, и я то и дело ворочался, пытаясь прогнать их.

– Вас что-то беспокоит? – решился потревожить меня Корнилий.

– Не знаю. Кажется, я сделал глупость, остановившись в этом доме.

– Из-за пани фон Гершов?

– Да. Но не так, как ты думаешь.

– А что я думаю? – приподнялся со своего ложа мой телохранитель.

– Брось! Можно подумать, ты не слышал, какие намеки позволил себе этот напыщенный индюк. Да и остальные не лучше.

– Пан Болеслав знал на что шел, беря замуж вашу бывшую… – замялся литвин, подбирая нужное слово.

– Коханку?[100]

– Придворную, – нашелся Корнилий. – К тому же он сильно поправил свои дела этим браком, не так ли? Или вы опасаетесь, что он снова…

– Нет, я думаю не о нем, – с досадой отозвался я. – Просто Марта не заслужила подобного отношения…

– Вот как, – понимающе хмыкнул литвин. – Вы еще сохранили чувства к ней?

– Я их никогда и не терял. Просто они не такие, как… даже не знаю, как сказать. Мы слишком многое пережили с ней вместе, и я слишком многим ей обязан. Да к тому же у нас есть дочь. Как-то все сложно, блин…

– Вам нужно влюбиться, – неожиданно прервал меня бывший лисовчик. – Это всегда помогает во взаимоотношениях с женщинами.

– Ты-то откуда знаешь?

– О, государь… когда-то мое сердце было целиком занято образом одной прекрасной пани, и я думал, что ее оттуда ничем не вышибешь…

– Ты про Изабеллу Ленцкую?

– Вы запомнили? – грустно усмехнулся Корнилий. – Да, про нее. Но после встречи с моей Машей я излечился от этого недуга. И не устаю благодарить Пречистую Деву за то, что она послала мне сил дожить до этого момента.

– Бог мой, какой слог! Тебе бы романы писать.

– Вы мне не верите?

– Отчего же, это происходило на моих глазах, если ты не забыл. Но, боюсь, твой совет мне не слишком подходит. У меня семья, дети, корона, и не одна. А теперь вот еще эта война, которая, кажется, затихла, но непременно вспыхнет вновь. Мне нужна не любовница, а единомышленник, надежный товарищ. Соратник. А где такую взять?

– Чего уж проще, – усмехнулся в усы Михальский.

– Что ты имеешь в виду?

– Простите, ваше величество, но вы женаты как раз на такой женщине.

Некоторое время я молчал, не столько уязвленный, сколько удивленный этим замечанием, а через некоторое время сам не заметил, как заснул.

Встали мы, как и планировали, рано. Наскоро умывшись, я стал одеваться в свой привычный рейтарский мундир. Черный камзол, такие же панталоны, высокие кавалерийские сапоги. Венчала наряд поданная Корнилием перевязь со шпагой. Затем, прицепив к поясу кинжал, добавил к нему пару двуствольных пистолетов работы мастера Исаева, отличавшихся от моих прежних допельфастеров[101] вполне вменяемыми размерами и умеренной массой. Кажется, можно идти.

– Все готово, ваше величество, – отрапортовал заглянувший к нам фон Гершов.

– Отлично. Датчанин уже здесь?

– Да, государь. Даже удивительно.

– Значит, я ему действительно нужен. Все выступаем.

Любц был маленьким городишком, в котором никогда ничего не происходило, кроме разве что драки между подвыпившими селянами на Рождество или какой другой праздник. Правила в нем и еще в двух окрестных амтах[102] вдовствующая герцогиня София, славящаяся своей набожностью, справедливостью и скромностью. Подданные любили ее за эти качества и благословляли небо за то, что именно она управляла княжеством в отсутствие герцога Странника и его супруги.

Увы, этих восторгов совершенно не разделяла внучатая племянница герцогини – маленькая принцесса Мария Агнесса Клеменция Мекленбургская. И нельзя сказать, чтобы София относилась к девочке плохо, вовсе нет. Но ее светлость сразу же заметила пробелы в воспитании и образовании юной принцессы и со свойственными ей педантичностью и упорством начала исправлять ситуацию.

– Вы, юная фройляйн, совершенно не можете позволить себе лености, невежества и своевольства, – любила повторять она своей воспитаннице. – И если обычной принцессе, чтобы составить счастье своего мужа, достаточно быть милой и покорной, то вам придется быть самим совершенством!

– А разве не будущий супруг должен составлять мое счастье? – удивилась этой вывернутой логике Мария, старательно вдевая мулине[103] в тончайшую иглу.

– Ах, если бы так, моя дорогая! Увы, вам придется о многом заботиться самой, притом так, чтобы окружающие и не догадывались об этом.

– И поэтому я должна все пальцы исколоть этой дурацкой иголкой?! – возмутилась девочка.

– Умение шить необходимо для благовоспитанной девицы. Равно как и умение слушать окружающих во время работы. Женщины любят посудачить между собой, а вы таким образом можете быть в курсе всех дел в ваших владениях.

– Вот как? – удивилась принцесса, впервые задумавшись о подобном способе добычи информации.

– Да, милочка. А хорошая вышивка может быть прекрасным подарком для жены соседнего государя. Та, в свою очередь, при случае хорошо отзовется о вашей светлости при муже, и вот, глядишь, и от простого рукоделия будет больше прока, чем от прожженного дипломата или компании наемников.

Некоторое время они молчали, занятые вышиванием, но Мария долго молчать не могла и, поерзав немного, задала очередной вопрос:

– Тетушка, простите мое невежество, но отчего у вас такой воротник?

– Что, прости?

– Ну, большинство дам, которых я знаю, носят отложные воротники. Иногда они просто белые и лежат на плечах, иногда целиком из тончайших кружев и покоятся на каркасе из тонкой проволоки, но никогда – такой, как у вас, в виде гофрированного круга.

– И вы никогда не видели таких воротников прежде?

– Ну, отчего же. Видела. На картинах. Иногда они даже больше, чем ваш, и за ними плеч не видно.

– А вы помните, кого изображают эти картины?

– Ну не знаю… Кажется, императоров. Рудольфа, Матиаса и Фердинанда.

– Прекрасно, а что объединяет этих людей?

– Они императоры!

– А еще?

– Католики.

– И все?

– Ну еще эти, как их… Габсбурги!

– Верно. И как видишь, все они носят большие гофрированные воротники по испанской моде, или, как их еще называют, фрезы. И их сторонники носят такие же, правда, меньше размерами. А теперь скажи мне, какие воротники носит ваш батюшка или мой племянник король Густав Адольф?

– Ну, отца я никогда не видела, а у шведского короля простой отложной воротник, лишь немного отороченный кружевами… Погодите, это значит, что сторонники императора носят фрезы, а противники – отложные воротники?

– Вы почти угадали. Но я бы сказала, что первые указывают на людей спокойных и благонамеренных, а вторые, скажем так, более темпераментных.

– Смутьянов?

– Пожалуй, что так.

– Klass! – обрадовалась принцесса. – Практически цветовая дифференциация штанов! Сразу видно, перед кем сколько раз приседать…

– Боже мой, что вы такое говорите, дитя мое… – лишь покачала головой в ответ герцогиня. – Я иногда совершенно вас не понимаю!

Тут внимание ее светлости отвлекла старая служанка, суетливо подбежавшая к своей госпоже и принявшаяся что-то шептать на ухо, причем как принцесса ни напрягала слух, ничего разобрать так и не получилось. София, судя по всему получившая важную весть, переменилась в лице и, оставив свое рукоделие, направилась к выходу.

– Что-то случилось? – почти крикнула ей вслед Мария.

– Ваш царственный родитель прибыл в Мекленбург, – не оборачиваясь, отозвалась герцогиня.

– Он едет сюда? – широко распахнула глаза девочка.

– Нет. Его величество направляется в Брауншвейг.

– Papasha-alimentschik отправился к бабушке?! – изумленно спросила принцесса, глядя вслед вышедшей вон опекунше. – Но почему не… vot kozjol!

– Не знаю, что вы сказали на этом варварском языке, но у нас не так много времени на подготовку. Надо же наконец вас познакомить!

Любц оказался маленьким городком, стоящим чуть в стороне от дороги из Гюстрова в Брауншвейг. В прошлые свои визиты я просто игнорировал его, но теперь отказ навестить тетушку Софию выглядел бы подлинным свинством. В конце концов, она в мое отсутствие главная в герцогстве, не говоря уж о том, что сейчас здесь моя дочь. Вообще, последнее обстоятельство я не понял. Все-таки у вдовствующей герцогини нет причин испытывать приязнь ко мне и моему потомству. Хотя я и не виноват напрямую в гибели своих кузенов, кто знает, не затаила ли старушка злобу? Вдруг решит отыграться…

Встречали меня по высшему разряду, то есть звонил колокол на ближайшей кирхе, все слуги и окрестные жители, принаряженные ради такого случая, во главе с герцогиней толпились перед ее домом, во все глаза рассматривая нашу кавалькаду. Зрелище, надо сказать, презанятное. Началось все с того, что свободных лошадей на всю нашу ораву в Ростоке не нашлось, даже с учетом того, что Болик спе́шил часть своих рейтар. Поэтому до Гюстрова мы добирались на повозках, нанятых ради такого дела в предместьях. Сколько им заплатили, я не вникал, но, судя по кислым лицам провожающих нас владельцев транспортных средств, вознаграждение щедрым не назовешь. Ну, ничего, потерпят. Все-таки сюзерен даже не каждый год к ним наведывается.

Ульрих, посмотрев на это, сразу заявил, что поедет в своей карете, но сдуру проявил любезность, согласившись взять Марту с ребенком, а также Рюмина и отца Мелентия. Судя по всему, им было не скучно: то маленький Людвиг заплачет, то иеромонах со светским епископом затеют теологическую дискуссию, то мой посольский дьяк им всем вместе по ушам ездит. К слову, мой духовник, похоже, всерьез решил обратить датского принца в истинную веру и усиленно проповедует последнему, благо латынь знают оба. В общем, когда мы добрались до конюшен Гюстрова, датчанин первым делом потребовал себе коня.

Лошадей, слава богу, хватило, так что в Любц мы почти все прибыли верхом, а в освободившиеся фургоны нагрузили припасы. Для рынд я приказал открыть герцогский арсенал, так что теперь они щеголяют в оставшихся после разгрома поляков доспехах и выглядят весьма грозно и презентабельно, а живописно разодетые ратники Михальского добавляют им восточного колорита.

– Здравствуйте, тетушка, – поприветствовал я герцогиню, спешиваясь. – Вы ничуть не изменились за то время, что мы не виделись!

Самые расторопные из рынд, Пожарский и Хованский, тут же спрыгнули с телеги и, подбежав, встали у меня за спиной, держа ладони на рукоятях сабель.

– Добро пожаловать в Любц, ваше величество, – присела в реверансе герцогиня. – Вы тоже все такой же стремительный.

– Что есть, то есть.

– Я смотрю, с вами князь-епископ Ульрих? – обратила она внимание на родственника. – Не ожидала, что вы будете путешествовать вместе.

– Честно говоря, я сам не ожидал. Но у нас обоих дела в Брауншвейге, так почему бы не отправиться в путь вместе? Кстати, а кто это милое дитя рядом с вами?

– Ах, дорогой племянник, вы же не знакомы, – скривила губы София. – Ваше величество, позвольте представить вам принцессу Марию Агнессу Клеменцию Мекленбургскую!

С этими словами она подтолкнула вперед девочку примерно девяти лет от роду в красивом платье из небесно-голубой тафты и с диадемой на неожиданно коротких волосах. Та вперила в меня испытующий взгляд, затем присела в книксене, и протараторила заученную фразу:

– Здравствуйте ваше царское величество и королевское высочество. Я очень счастлива видеть вас в нашем славном и добром Любце!

– Ну, здравствуй, Мария, – улыбнулся я дочери. – Наконец-то мы познакомились!

С этими словами я наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, но Мария в ответ посмотрела на меня с таким неприкрытым скепсисом, что я на мгновение завис. Однако сюрпризы на этом не закончились, и маленькая чертовка с криком «Папенька!» прыгнула мне на шею и вцепилась в нее обеими руками.

– Что вы делаете, ваша светлость? – позеленела от этого зрелища София. – Это возмутительно!

– Ничего-ничего, – поспешил успокоить я тетушку, подхватив девочку на руки, – напротив, это очень мило…

– Я знала, что тебе понравится! – довольно заявила принцесса, устраиваясь поудобнее. – И вообще, может, я соскучилась! Живу тут одна, без мамы и папы…

– Тебе плохо здесь? – встревожился я.

– Нет, бабушка София очень хорошая, но родного папу ведь не заменит!

– Гхм, – не нашелся я сразу с ответом.

А юная оторва продолжала щебетать мне на ухо разную чушь, которая показалась мне ужасно милой, разве что иногда в глазах девочки мелькала какая-то чертовщинка, заставлявшая меня держать ухо востро.

– Мария, что это значит? – раздался сзади голос Марты.

– Ой, мама! – вздрогнула принцесса и ослабила хватку.

– Вот видишь, и матушка здесь! – осторожно поставил я девочку на землю и облегченно вздохнул. – Ступай поздоровайся с ней и братиком. А мне надо потолковать с герцогиней Софией.

– Прошу простить меня, ваше величество, – поспешила извиниться тетушка. – Ваша дочь иной раз очень импульсивна и совершенно неуправляема.

– Я заметил. Но, надеюсь, она единственная в Мекленбурге, кто не поддается управлению?

– Разумеется, – с полуслова поняла намек София. – Давайте я представлю вам ваших подданных, а затем мы пойдем в мой кабинет, где вы получите исчерпывающий отчет.

– Прекрасно. Давайте так и поступим.

Пока шла церемония представления, принцессу Марию увели, очевидно, решив не испытывать более судьбу. Я милостиво кивал местным жителям и придворным, попутно выслушивая их имена и краткий рассказ, кто чем занимается. Как оказалось, герцогиня и впрямь вела очень скромный образ жизни, обходясь минимумом слуг, большинство которых, помимо прямых обязанностей, занимались еще и хозяйством. Затем мы направились во внутренние покои, где передо мной развернули бухгалтерские книги, но я жестом остановил тетушку:

– Я нисколько не сомневаюсь в деловых качествах и порядочности вашей светлости. Однако мне хотелось бы обратить ваше благосклонное внимание на изменившуюся обстановку вокруг. В воздухе явно пахнет порохом, и мы должны быть готовы к любым неожиданностям.

– Вы говорите об укреплениях Ростока?

– Да.

– Вы полагаете, имеющихся недостаточно?

– Именно так. Время, когда было достаточно простых крепостных стен, закончилось. Нужны бастионы, пушки…

– Не стану спорить, но боюсь, что в случае осады городской совет предпочтет сдаться, и постройка укреплений станет пустой тратой времени и денег.

– Я думал об этом. Но полагаю, нужно прежде всего укрепить Варнемюнде и занять его надежным гарнизоном. Это коренным образом изменит городские настроения.

– Простите, ваше величество, – высоко подняла брови София, – вы собираетесь защищать Росток или…

– В зависимости от ситуации, – улыбнулся я. – Боюсь, излишняя самостоятельность городского совета – роскошь, которую мы не сможем себе позволить.

– Хм. Это будет непросто. И недешево.

– Вот поэтому и надо возложить эту почетную обязанность на город.

– Задушить Росток за его же деньги?

– Ну зачем же «задушить»? Защитить! Если понадобится, то и от самих себя.

Пока царь и герцогиня вели переговоры, Пожарский с Хованским стояли на часах у дверей, охраняя их покой. Какое-то время они изображали из себя статуи, но скоро молодым людям это наскучило, и они начали переговариваться.

– Богато живут, – завистливо вздохнул Ванька. – Хоромы-то, глянь, какие!

– Ага, – кивнул Петр. – Хоть и невелики.

– Да и городишко – тьфу! У нас деревеньки есть поболее этого Любца.

– А все же дома каменные.

– Царевна-то видал какова? Прыг государю на шею, ровно кошка!

– Смешная, – согласился товарищ. – И имя красивое – Маша!

– Тебе все Машки красивые, – хохотнул княжич и тут же стал серьезным. – Пожрать нам, интересно, дадут севодни?

– Должны. Рази отпустят царя без угощения?

– Оно так, – покачал головой Хованский. – Только Иван Федорович наш, если ему чего втемяшится, ни на что не поглядит. Скажет поспешать, и куда денешься?

– Служба, – философски пожал плечами Петька. – Но ночевку станем, тогда и поснедаем.

Тут послышались легкие шаги, и скоро перед ними оказалась принцесса Мария. Молодые люди тут же вытянулись, а девочка остановилась в нерешительности, поскольку раньше внутри герцогского дома никакой стражи не водилось.

– Я хотела бы видеть его величество, – решительно заявила она рындам, но, на свою беду, по-немецки.

– Ишь ты, лопочет чего-то, – озадачился Ванька. – Может, хочет чего?

– Сам ты лопочешь! – тут же перешла она на русский.

– Гляди-ка! – изумился рында и уставился на девочку как на заморскую чуду-юду. – По-нашему разумеет…

– Разумею-разумею, – подтвердила Мария и опасливо обернулась, не ищут ли ее.

– И что хочешь?

– К царю-батюшке хочу!

– Эва. Никак нельзя.

– Это еще почему?

– Не велено!

– Кем не велено?

– Известно кем, царем!

– Что, так и сказал: если придет дочь – не пускать?

– Нет, царевна, – принялся объяснять непонятливой девчонке Петька. – Государь с княгиней разговор ведет. Нельзя тревожить, пойми.

– А долго они еще?

– Так нам откуда же такое знать!

– Что тут у вас, Пожарский? – спросил неслышно подошедший Корнилий.

– Да вот, царевна к государю просится…

– Вот как? – удивился царский телохранитель и перешел на немецкий: – Ваша светлость, мы непременно доложим его величеству о вашем желании…

– Ничего, я подожду, – кротко ответила ему по-русски девочка.

– Хорошо, – кивнул Михальский и, бросив на царскую дочь удивленный взгляд, вышел вон.

Некоторое время они стояли молча, но, видимо, для Марии это было непростым испытанием, и скоро она с любопытством потихоньку спросила у рынды:

– А ты и впрямь Пожарский?

– Ага, – приосанился Петька, которому показалось лестным, что живущей за тридевять земель от Руси царевне известно его имя.

– А это, наверное, Минин?! – ахнула девочка.

Ванька Хованский, услышав это предположение, сначала побледнел, потом покраснел, затем, не выдержав позора, возмутился:

– Какой я тебе Минин?! Мы, Хованские, от великого князя Гедемина родом ведемся…

Услышав снаружи шум, я распахнул двери и хотел было уже вызвериться на молодых людей, но, заметив дочь, смягчился:

– Ах, это ты? Заходи, мы уже почти закончили.

– Благодарю, папенька, – присела в книксене принцесса и чинно проследовала внутрь.

– Я думала, вы, юная фройляйн, сейчас с вашей матерью, – строго заметила герцогиня.

– Ну, у нее много дел, – неопределенно пожала плечами девочка.

– Иными словами, ты сбежала? – рассмеялся я.

– Да, – была вынуждена признаться Мария. – Но ей сейчас и впрямь не до меня. У нее есть муж и маленький Людвиг…

– Ну хорошо, – кивнула София, – пообщайтесь с дочерью, ваше величество, а мне необходимо отдать некоторые распоряжения. Осмелюсь спросить: надолго ли вы задержитесь?

– Боюсь, что нет. Нам с Ульрихом нужно как можно скорее попасть в Брауншвейг. Поэтому на ночевку времени у нас нет. Однако если вы накормите моих людей, то чрезвычайно этим обяжете меня.

– Это меньшее, что я могу для вас сделать, – присела та в реверансе и вышла.

– Ну что, давай поговорим? – обернулся я к девочке.

– Давай, – согласно кивнула та.

– Мне показалось или ты говорила с моими рындами по-русски?

– Тут так хорошо слышно? – похлопала она с невинным видом глазами.

– Нет, но мне Клим рассказывал.

– Nemnogo znayu. – Мария попробовала изобразить немецкий акцент, но не слишком удачно.

– Хорош дурачиться, – усмехнулся я. – Ты прекрасно владеешь русским, причем тем, на котором будут говорить в России лет через триста – четыреста. Кто ты такая и как оказалась в теле моей дочери?

– Ты глянь, про дочь вспомнил! – всплеснула руками принцесса и, усевшись в высокое неудобное кресло, неожиданно зло посмотрела на меня. – И давно ты, папенька, таким заботливым стал? Столько лет тебе до нас с Мартой никакого дела не было, а тут вспомнил!

– Это неправда.

– Ах да. Шкурки соболиные присылал. Заботливый какой! Да если бы не бабушка, мы бы с мамой ноги протянули… что смотришь?

– Ты на Марту очень похожа. Такая же красивая.

– Скажи еще, что любишь ее до сих пор!

– Может, и люблю. Только тебя это не касается. Давно в это тело попала?

– Два года уже.

– А там… умерла?

– Да!

– И как, если не секрет?

– При родах.

– Ничего себе… а сколько тебе лет было?

– Двадцать пять.

– И мужа, если я правильно понял, даже не намечалось?

Взгляд девочки из злого на мгновение стал беспомощным, а глаза наполнились слезами. Некоторое время она крепилась и не давала воли чувствам, но вскоре не выдержала и разрыдалась.

– Ну ладно тебе, – неуклюже попытался я успокоить ее, чувствуя себя при этом последним мерзавцем. – Не плачь…

– Отстань, гад, – отпихивала она поначалу мои руки, но потом, неожиданно для нас обоих, прижалась к моей груди и затихла.

Некоторое время мы сидели молча, затем Мария пришла в себя и мягко, но решительно отодвинулась и принялась вытирать слезы на зареванном личике.

– Феминистка? – спросил я, чтобы разрядить молчание.

– И что? – с вызовом ответила она.

– Ничего. Трудно тебе придется. Не в почете здесь такие завихрения.

– Я уже поняла, – горько вздохнула принцесса и поникла плечами.

«Вот блин! – мелькнуло у меня в голове. – И там толком не жила, и тут в такую кроху угодила. Неудивительно, что у девки крышу рвет».

– Ну а что тогда выпендриваешься?

– Да не выпендриваюсь я. Просто, как в это тело попала, ничего с собой поделать не могу. То бегать-прыгать хочется, то кому-нибудь в лоб заехать, то к маме прижаться и зареветь…

– Гормоны, – сочувственно вздохнул я. – Меня тоже так плющило. Я же взрослый мужик был, мне тридцать третий год шел, а попал в пятнадцатилетнего пацана. Блин, как вспомню, страшно делается. За мной по всей Германии инквизиция гоняется, а у меня такая дурь в башке играет, что иногда сам не знаю, что в следующий момент учудить могу!

– И как, справился? – подняла на меня глаза Мария.

– Не-а, – помотал я головой. – Какой был балбес, такой и остался.

Услышав это, она прыснула от смеха, и я с удовольствием присоединился к ней. Отсмеявшись, я положил ей руку на голову и погладил ее.

– Вот такая мы семейка! Папаша и дочка…

– Я тебе не дочь.

– Ты – нет, а тело – да. Думаешь, почему ты ко мне прижалась?

– Не знаю…

– Память тела. Я как герцогиню Клару Марию первый раз увидел, тоже так обнять захотелось…

– Это что же… – задумалась принцесса, – Мария Агнесса тебя любит?

– Да, – просто ответил я и, чтобы перевести разговор на другую тему, спросил: – А отчего волосы такие короткие?

– Пират один отрубил, – пожала плечами девочка.

– Ах да, мне рассказывали.

– Слушай, а ты как царем-то стал? Вроде у нас этот был, как его…

– Романов?

– Ага… И Пожарский у тебя перед входом стоит.

– Это сын того Пожарского, что ополчением командовал.

– А Минин?

– А что Минин? Думным дворянином стал, как и в нашей истории. Ты ее, кстати, хоть немного знаешь?

– Если честно, так себе.

– Понятно. Ну, если коротко, я достаточно случайно в Россию попал и, как водится, вписался в драку. Благо отряд был неплохой. Вот на Соборе меня и выбрали вместо Мишки Романова.

– Ты его знаешь?

– Да его в Москве каждая собака знает. Шутка ли, сын патриарха!

– Ага. Филарета я помню. Серьезный дядька.

– Во-во. Слушай, что же с тобой делать?

– В смысле?

– В смысле пропадешь ты тут одна.

– Чего это я одна? У меня мама есть и бабушка, а теперь еще и братишка.

При слове «мама» голос принцессы наполнился нежностью. Сразу было видно, что я не ошибся: чувства ребенка сохранились и с новым сознанием.

– Любишь Марту?

– Конечно. Она классная!

– Это точно.

– Тогда почему ты ее бросил?

– Да не бросал я ее! Говорю же, за мной тогда кто только не гонялся. Я ее у матери оставил… в смысле у герцогини Клары Марии, а сам в Швецию подался.

– И женился на принцессе!

– Ноблесс оближ, – пожал я плечами. – Положение обязывает.

– Всегда вы так, мужики!

– Есть такое. Но ты так и не ответила, что будем делать.

– Ты о чем вообще?

– Война тут будет, Маша… или как тебя?

– Александра, – нехотя буркнула принцесса.

– Вот и познакомились. А я Ваня, в смысле и там и тут одинаково, а ты, значит, у нас Шурка.

– Можно и так.

– Хорошее имя. Так одну мою знакомую звали… настоящий друг, хоть и девчонка. Но, не суть. Короче, Шура. Война тут скоро будет. Ну, не прямо сейчас, но лет через десять – точно. Я, кстати, сам тот еще историк… В общем, по Германии и Чехии эта война даже больше прошлась, чем по нам Великая Отечественная. Треть населения как корова языком слизнула.

– Ни фига себе!

– Вот именно. Я бы тебя с собой в Москву взял…

– Жену боишься? – съязвила девочка.

– За тебя боюсь. Ты хоть знаешь, что такое Домострой?

– И что?

– Вот лучше и не знать! Ладно, время есть еще, подумаем…

– Ваше величество, – раздался голос снаружи, – вас ждут принц Ульрих и герцогиня София.

– Уже иду, – отозвался я и обернулся: – Ты со мной?

– Ваня, – каким-то неожиданно серьезным голосом спросила она. – А ты, как это… в общем… попал сюда?

– Да по-глупому. Меня один придурок-гастарбайтер тут в Германии подрезал В этом, как его… Кляйнештадте, чтоб ему ни дна ни покрышки!

– Понятно.

– А ты откуда? У тебя выговор вроде южный…

– Я-то? Из этого… под Ростовом…

– Батайска, что ли?

– Ну да.

– Не, не бывал. Ладно, пошли, а то будет тебе от бабки с мамкой…

– Я это… иду… – прошептала Шурка и, глядя вслед уходящему Иоганну, прикусила до крови губу. – Черт-черт-черт!..

Покидая Любц, я бросил прощальный взгляд на провожающих меня «родственников». Впереди стояла герцогиня София, окруженная своими приближенными и слугами. Марта держалась чуть поодаль, иногда вытирая уголки глаз. Рядом с ней, прижавшись к широкой юбке матери, стояла принцесса и смотрела на меня необычайно взрослыми глазами. «Блин, а ведь я так и не расспросил ее толком…» – мелькнула в голове запоздалая мысль. Ладно, успею еще. Что тут до Брауншвейга, по глобусу!

Озорной лучик солнца с трудом пробился в щелку между тяжелыми портьерами на высоком стрельчатом окне и заставил грустно улыбнуться женщину, сидящую в высоком кресле. В последнее время ей нездоровилось, и потому она почти не покидала своих покоев, оставленная всеми, кроме самых преданных слуг. Нет, у нее была семья, но единственный сын находился далеко, его дети жили вместе с ним, а супруг был вынужден покинуть ее, будучи призван государственными делами. Да, именно государственными, ибо ее муж герцог Август был полноправным властителем в здешних землях.

«Как быстро прошла жизнь», – с легкой растерянностью подумала она. Еще совсем недавно она бы ни за что не пропустила такое важное событие, как съезд Нижне-Саксонского округа, но теперь из-за болезни герцогиня Клара Мария была вынуждена оставаться в замке Вольфенбюттель. Муж, кажется, даже обрадовался этому обстоятельству и отправился в Брауншвейг самостоятельно, в окружении своих советников и придворных, словно забыв, что все предыдущие годы именно она была его главным помощником и советчиком…

– Государыня, – отвлек Клару Марию от размышлений голос служанки.

– Да, Ирма. Что ты хотела?

– В замок приехали какие-то русские и просят об аудиенции у вашей светлости.

– Какие-то русские? – переспросила герцогиня.

– Ну да. Кажется, это опять русский посол, как его, Рюмме. И с ним несколько офицеров.

– Хорошо, я приму их. Но мне нужно привести себя в порядок. Не хватало еще, чтобы подданные моего сына увидели меня в таком виде.

Примерно через три четверти часа Клара Мария сочла, что готова предстать перед посланцами далекой страны, где правил Иоганн Альбрехт Мекленбургский – ее единственный сын. Карл Рюмме, или, как его называли в России, Клим Рюмин, был ей хорошо известен. Главный дьяк Посольского приказа совсем не изменился с их последней встречи, когда он в очередной раз привез из Москвы щедрые подарки. Главным образом, конечно, драгоценные меха, служившие предметом дикой зависти жен и дочерей окрестных владетелей.

– Я рада вам, господин посол, – благосклонно кивнула она и протянула вперед руку для поцелуя, к которой дьяк тут же почтительно приложился. – Кто ваши спутники? Я худо вижу в последнее время. Хотя, кажется, один из них – господин фон Гершов, не так ли?

– Так, матушка, – закивал Клим.

– Надеюсь, вы привезли нам добрые вести?

– Ваша благородная внучка находится в добром здравии, – поспешил успокоить герцогиню померанец и немного растерянно оглянулся на второго офицера.

Тот стоял чуть поодаль, и Клара Мария никак не могла рассмотреть черты его лица, но вот фигура показалась ей смутно знакомой, хотя она никак не могла припомнить, где могла видеть его прежде.

– Подойдите, – велела герцогиня, чтобы разрешить свои сомнения.

Незнакомец, не переча, сделал несколько шагов вперед и, остановившись рядом с ней, опустился на одно колено и прошептал:

– Здравствуйте, матушка…

– Иоганн, неужели это вы? – широко распахнула глаза Клара Мария и схватилась за сердце.

Никогда не мог понять своих чувств к этой женщине. Мы и виделись-то всего ничего, но всякий раз, когда я оказывался рядом с ней, мое сердце сначала сжималось, а затем начинало биться так быстро, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Все-таки принц, с которым я давно стал одним целым, очень любил мать, и ни годы, ни поселившаяся в его теле чужая душа не смогли изменить этого.

– Вам плохо? – встревоженно спросил я.

– Нет, – помотала головой герцогиня. – Я счастлива! Теперь, увидев вас, я могу умереть спокойно.

– Матушка, о чем вы говорите? Вам всего-то…

– Не очень-то вежливо говорить даме о ее возрасте! – сверкнули глаза Клары Марии. – Впрочем, сын мой, я нисколько не лукавлю подобно другим старухам, любящим поминать всуе свою скорую смерть. Нет, мой век прожит, и скоро я оставлю этот мир. Но меня утешает мысль о том, что вы уже добились многого, а если Господь будет милостив, то достигнете еще бо́льших высот.

– Куда уж выше, матушка. Я и без того царь.

– Верно, и о вашем мудром правлении, ваше величество, идет молва по всему христианскому миру! – с легкой долей иронии провозгласила Клара Мария, но тут же вернулась к деловому тону: – Кстати, какова истинная цель вашего визита?

– Хотел посетить одно мероприятие неподалеку, – уклончиво ответил я матери.

– О! Вы наконец-то вспомнили, что у вас есть владения в империи и что они тоже нуждаются в вашем попечении?

Сарказм в голосе герцогини стал таким явственным, что я невольно начал оправдываться.

– Но, матушка, у меня в России столько дел, что иной раз голова идет кругом!

– Чем же, позвольте спросить, вы занимались все эти семь лет? Ах да, знаю. Вы с большим успехом воевали!

– Не только, но, в общем, да.

– Вместо того чтобы управлять государством?

– Я бы сказал – вместе с тем! Честно говоря, я не припомню и года, чтобы не пришлось отражать какое-нибудь нашествие. Не поляков – так татар, не татар – так датчан, не датчан – так еще кого-нибудь…

– Странно; мне показалось, что это вы напали на Эзель…

– Исключительно в целях превентивной обороны!

– Пусть так. Но каковы ваши теперешние планы?

– На сей раз я хотел бы предотвратить войну.

– Не самое обычное для вас амплуа. Но каким образом?

– Я полагаю, если протестантские княжества объединятся и покажут императору свою решимость, то разрастания конфликта удастся избежать.

Некоторое время Клара Мария с изумлением смотрела на меня, как будто не узнавая, а затем участливым голосом спросила:

– Сударь мой, а что вы вообще знаете о расстановке сил в Нижне-Саксонском имперском округе?

– Честно говоря, немного!

– Что же, по крайней мере откровенно… Ладно, слушайте.

Пока она говорила, я не уставал удивляться произошедшей с ней перемене. Только что герцогиня Клара Мария выглядела глубоко больной женщиной, уставшей от выпавших на ее долю невзгод, а теперь взгляд ее стал острым, голос – бодрым, а ум обнаружил ясность, какую я, говоря по совести, не ожидал уже встретить.

– Итак, – начала ликбез матушка, – Нижне-Саксонский округ состоит из четырех более-менее крупных герцогств, посреди которых находятся множество мелких владений, а также имперских и вольных городов. Первым среди них, не кривя душой, можно назвать герцогство Мекленбург. Ранее разделенное на три независимых владения со столицами в Шверине, Гюстрове и Стрелице, оно после известных событий естественным образом объединилось и теперь подвластно вашему величеству. Не будучи изначально самым сильным и богатым, Мекленбург тем не менее вышел на первые позиции. Причина тому – внутреннее единство и то обстоятельство, что его герцог стал русским царем.

– И это правильно! – кивнул я.

– Следующими следует признать владения, связанные с датским королевским домом, прежде всего Гольштейн-Глюкштадт и Шлезвиг-Гольштейн. В первом правит сам Кристиан Четвертый, а во втором его племянник – Фридрих. Он молод, амбициозен и, насколько мне известно, ваш поклонник. К ним следует присовокупить епископства Бременское и Любекское, находящиеся во владении Иоганна Фридриха Гольштейн-Готторпского – родного дяди герцога Фридриха.

– О, семейка! А сами Бремен и Любек?

– Бремен, Любек, Гамбург, Гослар, Мюльгаузен и прочие имперские города совершенно независимы и подчиняются только императору, ну и своим магистратам, разумеется.

– А Брауншвейг?

– Сам город, как, надеюсь, вам известно, после изгнания Вельфов является вольным и не имеет сеньора. Имперским он, впрочем, так и не стал, а потому предшественники моего мужа неоднократно пытались вновь подчинить его себе, но пока безуспешно. Что же касается самого герцогства, то оно формально разделено на четыре части: Целле, Грубенгаген, Каленберг и Вольфенбюттель. В последнем, а также в Грубенгагене правит мой муж Август. В Каленберге и прочих владениях – его брат, Юлий Эрнст[104].

– А почему их не объединить?

– Господи, вы и об этом забыли! В отличие от имперского рейхстага, где голоса подвластных земель суммируются, в округах действует принцип: один сеньор – один голос. Если крупные владетели присоединяют к себе мелкое, его голос не прибавляется к новому сюзерену, а обнуляется. Именно поэтому они стараются усадить на эти крохотные троны своих отпрысков или братьев.

– Что делает? – переспросил я. – Обнуляется?

– Именно, а что вас удивляет?

– Ничего-ничего, милый обычай.

– Я тоже так думаю. Но продолжим. Последним по списку, но не по значению будет герцогство Саксен-Лауэнбург. Правит в нем герцог Август – потомок некогда могущественного и многочисленного рода Асканиев. Надо сказать, что многочисленность этот род сохранил, а вот могущество в значительной степени утратил. Кстати, его мать Маргарита и мой отец Богуслав Тринадцатый – родные брат и сестра.

– Так герцог мне почти что дядюшка?

– Двоюродный.

– Как интересно. Еще есть крупные игроки?

– Ну, как не быть! Гогенцоллерны и Виттельсбахи.

– А они-то каким боком?

– Все просто. Маркграф Кристиан Вильгельм еще двадцать лет назад получил титул светского архиепископа Магдебурга. Император его не утвердил, но тем не менее маркграфы Бранденбургские считают своим правом лезть в дела нашего округа.

– Кто бы сомневался! А баварцы?

– Примерно то же самое. Фердинанд Баварский является архиепископом в Гильдсгейме, правда, на сей раз признанным и императором, и местными.

– А он, случайно, не католик?

– Ну что вы, ваше величество. Ни малейшей случайности в этом нет, поскольку он действительно добрый католик и ярый сторонник Габсбургов.

– В протестантском княжестве?

– А с чего вы взяли, что оно чисто протестантское? Там весьма много католиков и даже монастыри до сих пор не секуляризированы.

– Какое упущение… А что за монастыри?

– Иезуитские и капуцинов, насколько я помню. А это имеет значение?

– Как знать. Хотя я интересовался, мужские они или женские.

– Боже правый, и это государь такой огромной и великой страны, как Русское царство! И как вас только терпят ваши подданные?

– Все просто, матушка. До меня в России была Смута, развал, можно сказать, лихие времена. При мне, несмотря ни на что, – стабильность. Люди это ценят.

– Мы, немцы, тоже ценим стабильность. А потому очень мало кто поддерживает притязания Фридриха Пфальцского на трон Богемии. Можно даже сказать, что общее мнение на стороне императора.

– Что же, с князьями все ясно, но что обо всем этом думают в городах?

– То же самое, сын мой. Представители нобилитета полагают императора гарантом их прав и вольностей, а потому не торопятся вступаться за единоверцев. Низы настроены более решительно, но их мнение мало кого интересует.

– Кто представляет интересы императора на этом съезде?

– Граф Хотек.

– Где-то я слышал это имя…

– Немудрено. Он давно на службе у Фердинанда и часто выполняет щекотливые поручения своего сюзерена.

– Не этот ли достойный муж был послом к королю Сигизмунду пару лет назад?

– Да.

– Последний вопрос, матушка. Могу ли я рассчитывать на поддержку вашего супруга и его брата?

– Нет! – отрезала помрачневшая герцогиня.

– Так категорично?

– Увы, сын мой. И Август и Юлий Эрнст – сторонники нейтралитета, а у вашего величества репутация удачливого военного вождя, а потому в ваше миролюбие никто не поверит. К тому же…

Последние слова матери, сказанные с неприкрытой горечью, заставили меня насторожиться, и я счел нужным переспросить:

– К тому же что?

– К тому же вы – мой сын.

– И с каких пор это стало проблемой?

– С тех самых, когда в младенческом возрасте умер ваш брат Генрих Август. Моему мужу нужны наследники, а я так и не сумела дать их ему. И теперь он с нетерпением ждет, когда я освобожу его…

– Это ужасно.

– Нет, сын мой. Это – жизнь.

– Поэтому вы так привязались к Марии Агнессе?

– Вполне возможно. Ваша дочь – чудо, впрочем, вы ведь и сами могли в этом убедиться…

– Это да. Впрочем, у нас не было времени пообщаться как следует. Я не принадлежу себе. Иногда мне кажется, что я имею свободы не намного больше, чем гребец, прикованный к веслу на галере.

– Ну-ну. – Губы Клары Марии скривились в легкой усмешке. – Где-то я это уже слышала. Впрочем, хватит о делах. Соблаговолите кликнуть моих слуг, мне надо отдать распоряжения о размещении вас и вашей свиты.

– А вот это очень кстати, – кивнул я. – Нам нужно привести себя в порядок, чтобы произвести должное впечатление на участников съезда.

На следующий день после небольшого отдыха мы выступили в Брауншвейг, благо до него от Вольфенбюттеля не более двадцати верст, а по распоряжению матушки нам дали свежих лошадей из герцогских конюшен. В общем, до города мы добрались довольно быстро, немало озадачив своим видом и количеством городскую стражу.

– Кто вы такие? – настороженно поинтересовался из-под шлема командовавший ею капрал.

– Князь-епископ Шверина пожелал посетить съезд, – важно объявил ему с козел кучер Ульриха Датского.

– Что-то свита у вашего епископа великовата, – хмыкнул тот, окидывая взглядом следующую за каретой кавалькаду из моих рынд и ратников Михальского. – А эти кто, поляки?

– Тебе не все ли равно? – огрызнулся тот.

– Вы что-то имеете против поляков? – спросил я, выезжая вперед.

– Ничего, ваша милость, кроме того, что они паписты и еретики, – пожал плечами старый служака. – Хотя с этим съездом в наш город кто только не приехал. Прямо как на Ноевом ковчеге – всякой твари по паре! Теперь вот еще и пшеки. Ладно уж, проезжайте.

– Вот холера! – выругался Корнилий, приняв замечание капрала на свой счет, после чего махнул рукой своим нукерам, дескать, поехали.

Съезд проходил в самом центре Брауншвейга, в бывшем герцогском замке Данквардероде, помнившем еще легендарного герцога Генриха Льва. Когда-то это была по-настоящему укрепленная цитадель, но за время, прошедшее с освобождения, стены и башни успели обветшать, а кое-где и разрушиться, утратив таким образом всякое военное значение. Примерно шесть лет назад городские власти стали перестраивать герцогский дворец в стиле ренессанс, но, судя по всему, закончится эта работа еще не скоро.

Тем не менее убранство помещений, отведенных для съезда, пребывало в достаточно пристойном виде. Очевидно, что о нем новые хозяева все-таки заботились, что совершенно не мешало моему благородному отчиму и его братцу Юлию Эрнсту смотреть на окружающую обстановку как на свою собственность, лишь по какому-то недоразумению принадлежащую кому-то еще.

Помещение для заседаний, судя по всему, прежде было тронным залом. Сейчас, разумеется, никакого трона нет, а делегаты рассажены согласно своему рангу. Для герцогов и князей стоят кресла, остальные довольствуются скамьями, причем для нобилей они обиты темно-красным бархатом, а вот представители городов мостят свои зады на голые доски.

Центр занимает представитель императора – граф Хотек. Рядом с ним в лиловой сутане с важным видом сидит архиепископ Фердинанд Баварский. Довольно представительный мужчина с умным лицом. Судя по рассказам Ульриха, человек он волевой и решительный. Прежний епископ Гильдсгейма не отличался излишней набожностью и даже нажил с некоей Гертрудой фон Плеттенберг двоих детей. Стоит ли удивляться, что клир был под стать своему пастырю? Заняв кафедру, Фердинанд взялся за наведение порядка, лишил сана всех священников, имевших любовниц, пресек злоупотребления местной администрации и вообще навел порядок.

Помимо всех прочих титулов, он архиепископ Кельнский и, следовательно, член коллегии курфюрстов Священной Римской империи. В принципе именно у него самое высокое положение из присутствующих. Кроме меня, разумеется.

По правую руку от него расположились «соглашатели». Так я про себя называю протестантских князей – сторонников императора. В их числе и мой отчим со своим братом. Чуть поодаль жмутся представители имперских городов. Вся эта публика желает одного: чтобы их не трогали, и потому готовы на любые уступки.

Слева стройными рядами держатся «датчане». Иными словами, сторонники датского короля. В принципе большинство из них действительно представители Ольденбургского дома. Шлезвиг-Гольштейн-Готторп – Глюкштад… прости господи, язык сломаешь! Вот эти никаких уступок не хотят, но к войне также не готовы. Но это уже решать королю Кристиану, а не им.

Наше крайне эффектное появление сломало сложившийся консенсус напрочь. До сих пор представитель Мекленбурга, мой старый знакомый барон фон Радлов, согласно полученным от герцогини Софии инструкциям, сидел ровно и не высовывался, так что все и думать забыли интересоваться позицией Никлотингов. И тут вхожу я – весь в белом!

То есть, конечно, ничего белого на мне не было, напротив, мое величество одето подчеркнуто скромно, в рейтарский мундир. Из украшений только две орденские цепи на груди. Датский орден Слона и шведский Меча. Что в принципе достаточно, ибо ордена эти легко узнаваемы и известен только один человек, имеющий право носить их оба. Я – великий герцог Мекленбурга Иоганн Альбрехт III.

В зале повисла напряженная тишина. Произносивший речь герцог Август Саксен-Лауэнбургский замолчал на полуслове. Присутствующие ошарашенно уставились на моих рынд в черных кафтанах с вышитыми золотом двуглавыми орлами на груди. На меня, на разодетого в пух и прах Ульриха и знакомого многим по прежним посольствам дьяка Рюмина в долгополой ферязи.

Клим вышел вперед и нараспев начал читать мой титул по-немецки:

– …великий государь, царь и великий князь всея Руси…

«Вот тебя тут и не хватало!..» – читалось на лицах присутствующих, но вбитая в немцев на генном уровне склонность к порядку сыграла свою роль, и делегаты начали вставать. Первыми подскочили представители городов, за ними последовали мелкие князьки, затем, приосанившись, встали герцоги и, наконец, остался сидеть только Фердинанд Баварский.

– Сидите-сидите, ваше преосвященство, – помахал я ему рукой. – Вам, вероятно, трудно вставать в ваши лета. Что же касается остальных, то мы рады приветствовать вас!

С этими словами я приложил два пальца к полям своей шляпы, после чего с нахальным видом уселся в поданное мне кресло и милостиво кивнул делегатам, дескать, что стоите? Пока те ошарашенно рассаживались, Ульрих Датский плюхнулся в соседнее кресло и с победным видом оглядел своих голштинских родственников. Вообще Шверинский епископ рассказал мне кучу подробностей обо всех присутствующих. Причем если матушка делала упор на деловых и личных качествах владетелей Нижне-Саксонских земель, то кузен поведал обо всех сплетнях за последние пятнадцать лет. В принципе тоже информация.

– Прошу прощения, ваша светлость, – обратился я к герцогу Августу. – Я невольно прервал вас, но прошу продолжать. Вы, кажется, толковали о необходимости преемственности и стабильности?

– Гхм, – закашлялся тот, – именно так, ваше… гм, королевское… то есть царское… величество.

– Я так понимаю, вы сейчас о Фридрихе Пфальцском, которого беззаконно пытаются лишить его земель и титула курфюрста?

– Фридрих Пфальцский сам накликал на себя беду, пытаясь занять трон Богемии, на что у него не было никаких прав! – вспыхнул архиепископ.

– Бог с ней, с Богемией, – отмахнулся я. – Она, слава Создателю, не входит в состав нашего округа, и потому тамошние дела нас не касаются. Но вот то, что император решил, будто имеет право по своему усмотрению лишать земель и титулов представителей знати, не может не вызывать у нас известной тревоги. Сегодня под удар попал Фридрих Пятый, а завтра Фердинанд Штирийский войдет во вкус и захочет лишить короны еще кого-нибудь. Скажем, в Брауншвейге.

– А почему в Брауншвейге? – вскинулся Юлий Эрнст. – Мы ничего предосудительного не делали…

– Разве трудно придумать повод? Мало ли, вероисповедание ваше ему не понравится. Вы ведь лютеранин, не так ли?

– Скорее его императорскому величеству может не понравиться некий князь, принявший схизму, – желчно заметил граф Хотек, заслужив одобрительный гул и смешки от сторонников императора.

– Вполне вероятно, – не стал спорить я. – Однако мы, в отличие от большинства здесь присутствующих, можем позаботиться о своих землях.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился граф.

– А что, наш кузен королевич Владислав вам не рассказывал?

Теперь смешки последовали с другой стороны. Хотя протестантские князья и не были осведомлены о роли графа Хотека в организации похода на Москву, то уж о разгроме польской армии знали все и не могли не позлорадствовать над неудачей католиков.

– Москва далеко от Ростока… – процедил сквозь сжатые губы Фердинанд Баварский.

– Брауншвейг еще дальше, но тем не менее я здесь!

Услышав мои последние слова, один из молодых людей в герцогской короне вскочил и демонстративно похлопал в ладоши, показывая полное одобрение моим словам.

– Кто это?.. – тихонько спросил я у Ульриха.

– Фридрих Гольштейн-Готторпский… – так же тихо ответил мне он.

– Что вы, ваше величество, можете нам предложить? – громогласно спросил юноша.

– Прежде всего, гхм, – прокашлялся я, поднимаясь из кресла, – мы желаем твердо заявить, что нашей единственной целью является установление мирных и добрососедских отношений со всеми присутствующими здесь. И, Господь свидетель, никаких иных чаяний у нас нет! Владения наши велики и обильны, а посему мы не желаем территориальных приобретений. Залогом растущего благосостояния наших земель мы полагаем покровительство торговле, ремеслам и наукам, а отнюдь не войну. Но ежели наши кроткие увещевания не будут услышаны, то мы оставляем за собой полную свободу действий!

Все время этой выспренной речи я расхаживал перед делегатами округа, то и дело вглядываясь в глаза фюрстам или епископам. Одни отвечали мне такими же твердыми и честными взглядами, другие отворачивались, потупив взор, третьи начинали оглядываться на своих соседей или покровителей.

– Что предложил ваш пасынок? – немного растерянно поинтересовался у герцога Августа его брат.

– Мир, – коротко ответил тот.

– А кто не согласится? – робко спросил какой-то горожанин.

– А из тех, кто против, он дух вышибет! – немедля ответил отчим, вызвав у присутствующих смешки, перешедшие затем в полноценный хохот.

– Примерно так, – охотно согласился я. – Но главное, я предлагаю всем вам, господа, объединиться. Если мы выступим единым фронтом, то нам наверняка удастся оградить свои земли от невзгод, выпавших на долю Богемии или Пфальца.

– Прекрасные слова! – неожиданно поддержал меня граф Хотек. – Видит Бог, я готов подписаться под каждым из них…

– И что же вас останавливает?

– Только то, что в этих действиях нет никакого смысла! Я уполномочен его императорским величеством заверить всех присутствующих, что Фердинанд не имеет ни к кому из них вражды. Совсем напротив, он желает править милостиво и справедливо, а потому готов всеми силами защищать прежние вольности своих подданных и вассалов. Что же до Фридриха Пфальцского, то он сам выбрал свою судьбу…

– Да здравствует император! – Выкрики «соглашателей» перекрыли его последние слова.

– Клим, – обернулся я к своему спутнику, – договорись о встрече со всеми делегатами.

– А с Хотеком?

– С ним в первую очередь!

Как я и предполагал, граф Хотек и Фердинанд Баварский остановились вместе, сняв для себя большой дом неподалеку от Старой ратуши. Ратуш, к слову, в городе несколько. Есть Старая, есть Новая, которой тоже уже лет двести, а вдобавок к ним такие же учреждения имеются во всех крупных районах. Кроме того, Брауншвейг наряду с Парижем и Гентом славится своим буйным населением и склонностью к разного рода «революциям», называемым тут «сменами». Городской нобилитет, состоящий из крупных негоциантов, враждует с цехами ремесленников, те, в свою очередь, с торговцами поменьше, и все вместе они готовы дружно вцепиться друг другу в глотки, а уж про «любовь» к бывшим сюзеренам и говорить нечего.

От прочих фахверковых[105] домов резиденция курфюрста и посланника императора отличалась только размерами и стражей. Несколько угрюмых здоровяков в кирасах и шлемах-морионах, вооруженные алебардами, неприязненно покосились на меня и моих спутников, но, видимо, будучи заранее предупрежденными о визите, слегка посторонились.

– Проходите! – мрачно пробасил старший из них.

– Проходите, ваше величество! – со значением в голосе поправил его Михальский, положив руку на эфес своей корабелы.

– Ваше величество, – не стал спорить начальник караула, – вы можете пройти, но вашим спутникам придется остаться здесь или сдать оружие.

– Да как ты смеешь, пся крев! – заревел литвин, и если бы не мое вмешательство, дело наверняка дошло бы до смертоубийства.

– Отставить, – коротко велел я и положил руку на плечо своего телохранителя. – Подожди меня здесь, дружище.

– Государь, позвольте мне пойти с вами? – раздувая ноздри от гнева, попросил он. – Если понадобится, то я справлюсь и без сабли!

– Нет, – покачал я головой. – Со мной пойдет Рюмин, а ты останься здесь.

– Как вам будет угодно.

– Но если наш визит затянется, то…

– Будь покойны, государь, мы разнесем этот дом по камешку! – пообещал мой телохранитель.

– Я на тебя надеюсь.

Посланцы императора приняли нас в небольшой комнате, скудно освещенной сквозь маленькое окошко лучами заходящего солнца. Фердинанд Баварский сидел в высоком кресле с молитвенником в руках, но, увидев меня, поднялся и наклонил голову в знак приветствия. Чех проявил больше почтения, что, в общем, неудивительно. Все-таки он по сравнению с имперским князем, каковым я был прежде, мелкая сошка. Что уж тут говорить о царе всея Руси…

– Мы счастливы приветствовать ваше царское величество в нашей скромной обители! – начал Хотек голосом, в котором не чувствовалось ни малейшего энтузиазма.

– Взаимно, граф, – хмыкнул я, усаживаясь на стул.

– Прикажете подать вам вина или, может быть, закусок?

– Благодарю, я сыт.

– Тогда, быть может, вы расскажете нам о цели своего визита? – подал наконец голос епископ.

– Разумеется. Клим, изложи этим господам суть наших предложений императору.

Продолжавший стоять Рюмин тут же развернул лист бумаги и стал зачитывать его содержимое:

– «Мы, великий государь, царь и великий князь всея Руси и прочая и прочая, предлагаем возлюбленному нашему брату кесарю Римскому Фердинанду союз против султана Османа II…»

– Что? – удивленно переспросил архиепископ, перебив Клима. – Возлюбленного брата?

– А что вас так удивляет, ваше преосвященство?

– Вы всерьез полагаете себя равным императору?

– А почему нет?

– Но это неслыханно! – возмутился курфюрст. – Император Священной Римской империи – высочайший титул среди христианских государей!

– Осмелюсь напомнить, господа, – подал голос Рюмин, – что в переписке между Москвой и Веной блаженной памяти государь Иван Васильевич именовался не иначе как «Божьей милостью Цесарь, Владетель всероссийский и великий князь»!

– Но его святейшество папа не признает этого титула!

– И сколько полков может выставить Павел Пятый?

Пока озадаченные посланцы императора переглядывались между собой, я продолжил «ковать железо, не отходя от кассы»:

– Послушайте, господа. Это мое предложение вашему сюзерену, и только ему решать, принять его или нет. Мы можем стать союзниками, можем соблюдать нейтралитет, а можем начать вражду. Выбор за ним.

– Мы передадим ваше послание, – хмуро отозвался Хотек и тут же задал вопрос: – Ваше величество, а известно ли вам, что Оттоманская империя находится в состоянии войны с Речью Посполитой?

– И у поляков не так много шансов отбиться, – кивнул я. – Во всяком случае, пока Владислав занят войной, которая его совершенно не касается.

– Очень может быть, – покивал головой чех. – Но как вы думаете, куда направятся турки, если победят?

– Кстати, я совсем забыл поздравить ваше величество со взятием Азова, – добавил баварец и впервые за время разговора позволил себе скривить губы в усмешке.

– Спасибо, – вернул я ему улыбку. – Но знаете, что самое интересное? Мне ничего не стоит приказать казакам оставить его. Представляете ситуацию? Султан Осман Второй соберет армию и уже приготовится выступить, как придет известие, что цель достигнута и нет никакой надобности тащиться по степям. Даже не знаю, что он предпримет в таком случае. Может, снова ударит с освободившимися войсками по Речи Посполитой, а может, пойдет на Вену… Кто знает?

– Или на Персию? – пытливо взглянул на меня Хотек.

– Тоже возможно. Кстати, у меня с шахом Аббасом прекрасные отношения.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего, кроме того, что персы и турки могут урегулировать свои разногласия, а могут сойтись в новом противостоянии. Все в руках Божьих, не так ли?

– Аминь, – кивнул архиепископ и осенил себя крестным знамением.

– Ну вот и поговорили, – решительно поднялся я со своего места. – Доброй ночи, господа. Нам надо поторапливаться, а то мои спутники, оставшиеся на улице, могут превратно истолковать такое долгое отсутствие.

– Я передам его величеству все, что вы сказали, – заверил провожавший нас Хотек.

– Прекрасно. Я надеюсь на вас, любезный граф.

– Но неужели вы и впрямь настроены столь решительно, что готовы выступить против императора?

– Как вам сказать, – остановился я и пристально взглянул в глаза чеха, – на беды Фридриха Пфальцского мне, откровенно говоря, плевать! Но если войска Фердинанда хотя бы приблизятся к моим границам, это, несомненно, станет казус белли[106].

– Я понял вас, ваше величество.

Собрать протестантских князей оказалось проще. Услышав, что я желаю с ними переговорить, они сами явились в резиденцию, занятую герцогом Августом, и теперь с нетерпением ожидали моего возвращения.

– Что вам сказал Фердинанд Баварский? – с нескрываемым любопытством поинтересовался Ульрих, встретивший меня буквально у порога.

– Ничего особенного.

– Жаль, что вы не взяли меня с собой.

– Не стоит сожалений, встреча была довольно скучной. Князья собрались?

– О да!

– Прекрасно, – отозвался я и решительно двинулся вперед, пока датчанин не засыпал меня очередной порцией сплетен. Интересное дело, моя благородная матушка хоть и была женщиной, но, рассказывая мне об участниках съезда, говорила исключительно об их деловых качествах, а также давала краткую характеристику экономики их владений. А вот брат датского короля, напротив, делал упор на любовные похождения, скандалы и тому подобные вещи. Причем было очень непросто разобраться, что в его повествовании хоть как-то соответствует действительности, а что является откровенным вымыслом.

– Итак, господа, я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие, – начал я свою речь. – Легкая победа над Богемией и Пфальцем вскружила императору голову. Он и ранее не слишком жаловал протестантов, а теперь и вовсе созрел для окончательного решения религиозного вопроса!

– Это вам сказал граф Хотек? – хмыкнул герцог Саксен-Лауэнбургский.

– Нет, сударь мой, но это ясно как божий день!

– Но что вы предлагаете? – с надеждой в голосе спросил Фридрих Датский. – Войну?

– Нет, конечно, – улыбнулся я его горячности. – Начать боевые действия легко, а вот закончить их, да еще так, чтобы послевоенный мир был хоть чуть-чуть лучше довоенного, куда сложнее.

– Но тогда что?

– Я полагаю, надо показать католикам нашу решимость и сплоченность. Если мы преуспеем в этом, возможно, гроза минует наши земли, но если нет…

– Что тогда? – сдавленно пискнул граф Фалькенштайн, владелец крохотного даже по германским меркам, но при этом вполне самостоятельного княжества.

– Тогда нам даже Господь не поможет.

– Господа, – счел своим долгом вмешаться Юлий Эрнст, – но, быть может, истинное положение дел не столь печально, как его величество описал нам? Как мне кажется, император Фердинанд настроен миролюбиво и вполне ясно дал это понять.

– К тому же содержание войск может оказаться непомерным, – мрачно добавил герцог Август.

– Не говоря уж о том, что мы не сможем выставить армию, сопоставимую по силе с имперской.

– Но нас непременно поддержит король Кристиан! – запальчиво возразил ему принц Фридрих.

– Как бы это лечение не оказалось хуже болезни, – проворчал отчим, бросив на меня быстрый взгляд.

– О чем вы? – удивился датчанин.

– О вашем дяде, – саркастически усмехнулся герцог. – Его величество Кристиан Четвертый славится своей любовью вмешиваться в дела, которые его совершенно не касаются. Я конечно же не хочу быть католиком, но и перспектива стать датчанином нимало меня не прельщает.

– Такая опасность существует, – не стал спорить я. – Однако есть еще Швеция. Король Густав Адольф, как вам наверняка всем известно, является ревностным приверженцем лютеранства и не останется глух к стонам своих единоверцев.

– А вам-то какое дело до бывших единоверцев? – неожиданно запальчиво спросил меня Юлий Эрнст. – Вы ведь теперь схизматик!

Услышав это обвинение, все присутствующие затихли, ожидая моей реакции.

– Знаете, любезный дядюшка, – ответил я ему после краткого молчания, – Генрих Бурбон как-то сказал, что Париж стоит мессы. Вы можете не соглашаться со мной, можете даже осуждать втихомолку, но я с ним согласен. В моих германских владениях установлена свобода совести. В России я покровительствую протестантам, несмотря на то что это не всегда нравится моим подданным. В этом смысле вам не в чем меня упрекнуть.

– О да! – Речь герцога сочилась сарказмом. – Мы весьма наслышаны о вашей терпимости!

– О чем вы? – насторожился я.

– О вашем покровительстве слугам нечистого!

– Ваша светлость, потрудитесь выражаться яснее.

– Мой брат, вероятно, имеет в виду захват вашими войсками Риги, – поспешил вмешаться отчим. – Ходят упорные слухи, что это ведьма отвела рижанам глаза и заставила стражу открыть ворота.

– Да какие там слухи, – подхватил Август Саксен-Лауэнбургский. – Это всем известно, как и то, что ваш пасынок в награду за предательство выдал ведьму замуж за одного из своих бояр!

Нелепость подобного обвинения заставила меня улыбнуться, но, похоже, остальным присутствующим было не до смеха. Скрестившиеся на мне взгляды стали острыми как клинки, а в воздухе отчетливо запахло костром.

– У вашей светлости слишком богатая фантазия, – сочувственно покачал я головой. – Вам бы книжки писать, им бы цены не было!

– Вы не ответили на обвинения!

– А вы не много на себя берете, уважаемый? Кто вы вообще такой, чтобы я обращал внимание на ваши домыслы?!

– Мы все тут имперские князья, – почти закричал мне в ответ Август, – и большинство из здесь присутствующих принадлежат к куда более знатным родам, нежели Никлотинги!

– Какая прелесть! Теперь вместо того чтобы обсуждать насущные проблемы, мы будем меряться родословными?

– Обсуждайте что хотите, но я не стану союзником человека, покровительствующего колдунам и ведьмам!

– Господа, – встал между нами помалкивавший до сих пор Ульрих, – мы все устали и можем наговорить друг другу такого, о чем будем потом жалеть. Давайте сделаем перерыв и встретимся, ну, скажем, завтра.

– Прекрасная идея, – поспешно согласился с ним герцог Брауншвейг-Вольфенбюттельский. – Это лучшее, что мы сможем сделать в такой ситуации.

Собравшиеся начали расходиться. Одни бурно обсуждали между собой перипетии сегодняшней встречи, другие сосредоточенно помалкивали, третьи бросали на меня заинтересованные взгляды, но пока не решались подойти.

Похоже, что эта встреча оказалась не такой результативной, как предыдущая. Блин, вроде взрослые люди, а на уме какая-то дичь! Ведьмы, колдуны… тут скоро земля начнет гореть под ногами, а они… Тьфу!

– Иоганн Альбрехт, – немного заискивающе спросил меня отчим, – а где вы остановились?

– Что? – не понял я.

– О, я бы с удовольствием предложил вам свое гостеприимство, но этот дом мал даже для нас с братом, а уж для вашего величества…

– Ах, вот вы о чем. Не беспокойтесь, я дал распоряжение своим людям, чтобы те подыскали какое-нибудь прибежище для нашей оравы. Уверен, они справились с этой задачей, хоть я и не представляю, где именно буду сегодня ночевать.

Как оказалось, я не ошибся. Пока шли переговоры, фон Гершов подыскал для меня и свиты подходящую резиденцию и теперь ожидал нас там.

– Каково? – почти весело спросил меня Ульрих, вскакивая в седло. – Я говорил вашему духовнику, что «охота на ведьм» у нас в Германии объединяет даже самых заклятых врагов.

– Неужели? И кто же, позвольте спросить, наиболее отличился на этом поприще?

– Фердинанд Баварский, разумеется. За ним, не слишком, впрочем, отставая, идут ваш отчим и его благородный брат Юлий Эрнст. Если по отдельности они и уступают архиепископу, то вдвоем, вне всякого сомнения, превосходят его. Остальные проявляют куда меньше рвения в деле искоренения колдовства, ну а вы, царственный кузен, безнадежно отстали. Со времен вашего отъезда в Москву процессы против ведьм в Мекленбурге прекратились. Разве что селяне иногда устраивают самосуд. Впрочем, может быть, вы наверстываете в Москве?

– Нет. Эксцессы случаются, но я по возможности их пресекаю.

– Бедные ваши подданные, – сокрушенно вздохнул датчанин. – У них совсем нет развлечений!

– Все не так плохо, – поспешил успокоить я дальнего родственника. – У нас на Руси весело и без сожжения ведьм. То татары налетят, то поляки… Вот уж не думал, что мой отчим так занят искоренением колдовства. Мне казалось, его кроме шахмат мало что интересует.

– Странно для розенкрейцера, не правда ли? – засмеялся Ульрих.

– Для кого?

– Вы разве не знали, что Август Младший состоит в обществе розенкрейцеров?[107]

– Я даже не знаю, кто это такие.

– О, как вы отстали от жизни в своей Московии! Это, как бы вам объяснить, такое тайное общество, которое, впрочем, совсем недавно стало явным. Постойте, ведь ваш отец тоже состоял в нем!

– Что?!

– Да. Это всем известно.

– Простите, кузен, но я отказываюсь что-либо понимать. Мой отец состоял в каком-то тайном обществе, причем оно настолько тайное, что об этом все знали. Я ничего не упустил?

– Да, все именно так. Просто это, как говорят французы, секрет Полишинеля. Темному простонародью знать это, разумеется, ни к чему, а люди нашего круга вполне осведомлены.

– Все страньше и страньше… а кто еще состоял или состоит в этом обществе?

– Ваши дяди и покойные кузены, насколько мне известно.

– Tvoju diviziju!

– Что, простите?

– Не обращайте внимания, это такое непереводимое русское выражение.

Просыпаться утром не хотелось совершенно. Как ни крути, а долгая дорога нас вымотала, а потом еще и эффектное появление на съезде плюс два раунда переговоров. В общем, кое-как поужинав и немного выпив «с устатку», я завалился спать, строго-настрого приказав подчиненным, что мое величество ни в коем случае нельзя будить, кантовать и вообще как-то тревожить, разве что при пожаре.

– Государь… – раздался совсем рядом настойчивый шепот.

– На кол посажу! – посулил я и перевернулся на другой бок.

– Государь, – прозвучало громче.

– Ну, какого, блин, вам от меня надо?!

– Государь, делегаты пришли.

– Какие еще, к бесу, делегаты?

– Дык от городов, – пояснил неведомый мучитель.

– Каких городов?

– Имперских!

Пришлось подняться и уставиться мутным взглядом на наглеца, дерзнувшего нарушить покой своего сюзерена. Когда зрение наконец сфокусировалось, удалось разглядеть до омерзения свежего Рюмина, евшего меня преданными глазами.

– И что хотят? – вздохнул я, проклиная про себя свою тяжкую долю.

– Поговорить с тобой, батюшка!

– Это хорошо, а почему в такую рань?

– Помилуй, кормилец, уж полдень скоро! Я их кой час баснями кормлю, опасаюсь, как бы не разошлись.

– Ни хрена, подождут… Блин, что же так фигово-то, ведь не пили вчера… вроде… почти…

– Конечно-конечно, ваше величество! – согласился дьяк с непередаваемой интонацией, сразу заставившей меня насторожиться.

– Нет, ну вроде пивка я разрешил на нашу банду взять… – начал припоминать я обстоятельства вчерашнего вечера. – Кажется, бочку?

– Две, – постным голосом подтвердил Клим. – Потому как одна для вашей царской милости – только губы намочить.

– Да ладно! Я что, так и сказал?

– Ага. Ты же, царь батюшка, на нее верхом сел, да каждому из своих царских ручек изволил поднести, да с каждым и выпил, чтобы ему честь оказать.

– Врешь!

– Хочешь, побожусь?

– Не надо. И что, я со всеми пиво пил?

– Ну зачем со всеми… да еще пиво! Принцу Ульриху ты велел хлебного вина налить и потчевал, пока бедолага под стол не свалился. Потом за фон Гершова взялся. Панин как это увидал, то, не будь дурак, усвистал караулы проверять и тем отбрехался. Михальский тоже поднабрался – будь здоров. Вон спит с саблей в руке. Телохранитель!..

– А ты почему такой свежий?

– Молодешенек ты еще, государь, с нами, стариками, тягаться!

– С кем это «с нами»?

– Ну так, ясное дело, со мной да с батюшкой Мелентием.

– А он где?

– Известно где. Молится за нас, многогрешных! С делегатами что делать будем?

– Переговоры вести, что же еще! Ох, блин, это же надо так намешать…

– Прими, батюшка, похмелись, – протянул мне дьяк полный кубок.

– Господи, помоги, – взмолился я. – Ибо ведаешь, что не пьянства для, а здоровья ради!

Продукция брауншвейгских пивоваров пролилась в мое горло подобно освежающему потоку в сухой степи. Стало немного легче.

– А что, колодец тут есть? – поинтересовался я.

– Как не быть, милостивец!

– Тащите пару ведер воды!

В общем, через несколько минут перед представителями вольных и имперских городов предстал вполне свежий и относительно трезвый монарх. Всего их было четверо. По одному от Гамбурга, Бремена, Любека и Магдебурга.

– Здравствуйте, господа, – изобразил я милостивый кивок. – Чему обязан удовольствию лицезреть вас?

Те в ответ низко поклонились, демонстрируя, таким образом, бездну почтения и океан восхищения моим величеством, после чего вперед выступил низенький крепыш из Гамбурга и с льстивой улыбкой на толстых губах принялся излагать цель своего визита. Говорил он долго, то и дело призывая в свидетели всех святых и время от времени драматически прижимая руки к тому месту, где у обычных людей бывает сердце.

– Ганзейцы? – по-русски спросил я у Рюмина, вычленив для себя главное в этом словесном потоке.

– Они, батюшка.

– Хотят беспошлинной торговли, как в старые времена?

– Истинно так.

– Взамен что предлагают?

– Ничего, милостивец.

– Совсем охренели?!

Ганза, некогда богатейший и могущественнейший торговый союз, медленно, но верно приходила в упадок. Открытие Нового Света и хлынувший оттуда поток драгметаллов, растущий товарооборот левантийской торговли все больше и больше отодвигали Ганзу на периферию. В Англии их сначала лишили привилегий, затем закрыли торговый двор, а потом и вовсе основали свою компанию для торговли на Балтике. Затем их примеру последовали датчане и шведы. На Руси дела немецких негоциантов также шли неважно. Контору в Новгороде окончательно упразднил еще первый русский царь, прозванный за сугубую доброту Грозным.

После того как царем стал я, делегации из Любека и Гамбурга нет-нет да и наведывались в Москву, зондируя почву на предмет восстановления старых связей. Но вот что интересно, те же англичане, выторговывая себе преференции, вели себя относительно честно. Насколько, разумеется, это вообще свойственно их островной нации. То есть в трудные времена мне предлагались займы, поставки вооружений и дипломатическая поддержка. В общем, рассчитывая на прибыль, лайми были готовы вкладываться.

А вот ганзейцы хотели восстановления прежних договоров просто на основании того факта, что таковые были в далеком прошлом. О том же, что Ганза постоянно нарушала эти соглашения, препятствовала торговле вооружением и металлами вообще, а также мешала проезду в Москву иностранных специалистов, наши немецкие друзья простодушно запамятовали и искренне возмущались, когда им об этом напоминали.

– Ваше величество, – продолжал толстяк, – мы были весьма рады узнать, что в варварской Московии воцарился столь мудрый и просвещенный монарх! К сожалению, у нас прежде не было возможности выразить эти чувства вам лично, но теперь просто счастливы и надеемся, что ваше царствование принесет процветание не только Ростоку, но и другим городам Ганзейского союза…

Ну, понятно. Мекленбургские купцы с Россией торгуют, и оборот худо-бедно растет. Не так, конечно, как у шведов, замкнувших на себя большую часть балтийского трафика, но все-таки. Сало, кожа, лен, пенька, хлеб пользуются немалым спросом. Причем мои подданные таки имеют налоговые послабления перед прочими.

– Господа, – перебил я многословного негоцианта, – вы готовы поддержать мои предложения на съезде?

– Видите ли, ваше величество, – замялся тот, – мы слишком зависим от императора Фердинанда и его доброй воли, а потому не можем выступить против него даже в декларации. Однако ваши предложения кажутся нам весьма справедливыми и основательными, а потому мысленно мы с вами…

– Тогда, может быть, вам следует обратиться за льготами к императору?

– Государь! – всплеснул руками делегат. – Вы превратно истолковали наши намерения! Мы готовы оказать услугу вашему царскому величеству, просто мы хотели бы, чтобы эта услуга оставалась тайной.

– И о какого рода услуге идет речь?

– Ваше величество, – выступил вперед представитель Любека – невысокий худощавый мужчина с мелкими чертами лица, – мы готовы выдать вам заем под крайне низкий процент. Полагаю, деньги вам скоро понадобятся.

– О как! И насколько щедра будет ко мне Ганза?

Посланцы несколько раз переглянулись между собой, затем дружно вздохнули и объявили, что готовы щедро отслюнить аж восемьдесят тысяч талеров под двенадцать процентов годовых. И рассчитывают получить за это, ни много ни мало, беспошлинную торговлю в Москве и право на транзит в Персию!

– Клим, ты когда-нибудь видел, чтобы такой маленький пацак был таким меркантильным кю? – изумленно спросил я у Рюмина и краем глаза заметил, как округлились глаза делегата от Любека. – Вы понимаете наш язык? – резко спросил я его.

– Да, государь, – был вынужден признаться тот.

– Как вас зовут?

– Николас Берг, к услугам вашего величества.

– Вот даже как, – ухмыльнулся я. – Значит, четыре богатых города рассчитывают сложиться по двадцать тысяч, чтобы с потрохами купить меня, и это теперь называется «к услугам»?

– Вы все не так поняли! – попробовал спасти ситуацию Берг. – Знай мы о вашем появлении заранее, лучше приготовились бы, и сумма была бы совсем иной… это только первый транш…

– Панин, – крикнул я и, как только стольник вошел, показал ему на посетителей, – гони взашей этих обалдуев!

– Это мы запросто, – с готовностью ответил Федор и принялся выталкивать горожан прочь. – Пошли вон, сукины дети!

Закончив с представителями имперских городов, я решил еще раз навестить своего отчима, чтобы обсудить с ним вновь открывшиеся обстоятельства. По здравому рассуждению, мне следовало выбрать для беседы более подходящее время, но, во-первых, после вчерашнего ожидать от меня здравомыслия было несколько опрометчиво, а во-вторых, ганзейцы таки вывели из себя мое величество. В общем, я велел седлать лошадей и поднимать тех, кто имел наглость еще не проснуться.

– Вставайте, алкоидолы! Нас ждут великие дела!!!

– Я готов… – страдальчески простонал фон Гершов, едва держась на ногах.

– Налейте бедолаге, – распорядился я, с усмешкой глядя на его страдания.

– О, найн! – отчаянно замотал головой померанец. – Еще одной такой оргии я не переживу!

– Тоже мне нашел оргию! Это ты, брат, на московских пирах еще не был. Вот там пьют так пьют, а это мы просто жажду утоляли… Блин, а где Михальский?

– Я здесь, государь, – отозвался литвин.

В отличие от Болика, мой телохранитель успел поправить здоровье и, приведя себя в относительный порядок, демонстрировал боевую готовность.

– Что с принцем? – поинтересовался я у него.

– Спит.

– Ну и черт с ним, пусть спит! Поднимай своих и поедем.

– Как прикажете.

– Тогда с Богом! Остальным приходить в себя, в процессе чего до изумления отнюдь не допиваться.

Фон Гершов, опустившись с тяжелым вздохом на скамью, пробормотал:

– Неужели в Москве на пирах пьют еще больше?..

– Известное дело, – пожал плечами Рюмин. – Коли мало принял, стало быть, хозяина не уважаешь. А уж коли пир царский, так и вовсе невместно с него своими ногами уходить!

– О майн гот!

– Не поминай имя Господа всуе! – строго заметил зашедший к ним Мелентий, потом обернулся к дьяку и спросил: – А куда это наш «паломник» поскакал?

– Не ведаю, отче.

– Не натворил бы чего, – озабоченно вздохнул иеромонах.

– Это уж как водится, – развел руками дьяк. – Либо драку затеет, либо бабу себе найдет… тут осталось маленько, будешь?

– Изыди, сатана!

Герцог Август Младший если и был удивлен новому визиту, то не подал виду и встретил нас со всей возможной учтивостью.

– Рад вас снова видеть, ваше величество, – вежливо поклонился он.

– Взаимно, – буркнул я в ответ, приложив два пальца к полям шляпы.

– Каково изволили почивать?

– Спасибо, хорошо.

– Вина? – продолжил радушный хозяин, как видно, учуяв исходящий от меня запах.

– Пожалуй.

Владыка Вольфенбюттеля не стал звать слуг и лично набулькал из стоящего на столе кувшина полный кубок красного вина, после чего подвинул его мне со словами:

– Очень хорошее бургундское!

– Благодарю. А себе, ваша светлость?

– О, я не пью так рано!

– Наливайте-наливайте. Успокойтесь, я вовсе не думаю, что вы можете меня отравить. Просто нам нужно поговорить, причем на очень щекотливую тему.

– Хорошо, – не стал спорить герцог и плеснул немного во второй бокал. – Прозит!

– Ваше здоровье!

– Итак, ваше величество? – вопросительно уставился на меня отчим.

– Кажется, мой приезд наделал много шума? – начал я издалека.

– Именно так.

– И что думают владыки Нижне-Саксонского округа?

– Так уж и «владыки», – грустно усмехнулся Август. – Нам не принадлежит даже этот город.

– Нашли проблему! Этот вопрос как раз решаемый.

– Что вы имеете в виду?

– Грядут тяжелые времена, а потому иметь такой независимый анклав посреди своих владений становится слишком большой роскошью, чтобы не сказать, непростительной глупостью!

– Вы все-таки уверены, что война выплеснется за пределы Богемии и Пфальца?

– Скоро вы сами во всем убедитесь. Но что касается анклава, то это верно в любом случае, не так ли?

– Возможно, – тонко улыбнулся герцог.

– Если надумаете, дайте знать. У меня есть парочка специалистов по взятию городов.

– Не сомневаюсь. Однако у меня сложилось впечатление, что вы хотите поговорить не об этом.

– Верно, – не стал спорить я и протянул отчиму маленький сверток. – Скажите, что вы думаете насчет этой вещицы?

– Это перстень, – пожал плечами Август, развернув его.

– Просто перстень?

– Не совсем. На нем эмблема розенкрейцеров. А откуда он у вас?

– Это трофей.

– Вот как?

– Именно. Может, помните, девять лет назад в Мекленбурге произошли некоторые драматические события…

– Вы про безвременную кончину вашего кузена?

– Вот-вот. Один негодяй пытался убить меня, а убил бедолагу Адольфа Фридриха. Да еще вдобавок так испугал супругу его брата, что у той начались преждевременные роды, в ходе коих она отдала Богу душу.

– Какая печальная история. Но, если я не ошибаюсь, именно благодаря ей вы стали полновластным герцогом в обоих княжествах. Не так ли?

– Именно. Но это не значит, что я склонен простить людей, покушавшихся на меня!

– Но, насколько я помню, злоумышленник тоже погиб.

– Да. И на пальце у него был вот этот перстень!

– Действительно странно. Но зачем вы мне все это рассказываете?

– А разве ваша светлость не состоит в этой организации?!

– Нет, что вы! Я, разумеется, знаком с их учением и даже состою в переписке со многими членами этого сообщества… Постойте, это вам ваша матушка рассказала?

– Нет. Иначе этот разговор состоялся бы намного раньше.

– Вы говорите так, будто угрожаете мне, между тем…

– Сударь мой! Я, кажется, подробно разъяснил вам мой интерес к этому делу и задал простой вопрос. Но поскольку прямо отвечать вы не желаете, я сформулирую его по-другому. Что вы знаете о розенкрейцерах и какие у них претензии к моему отцу и ко мне?

– Вам нужно выпить, – потянулся к кувшину герцог, но, увидев, что я накрыл свой кубок ладонью, остановился.

– Я уже достаточно выпил, чтобы наделать глупостей! Не стоит усугублять этого.

– Ну хорошо, – сдался Август. – Я расскажу вам все, что знаю.

– Внимательно слушаю.

– Давайте начнем с того, что основатели ордена преследовали самые благородные цели. Просвещение народа. Совершенствование христианства. Достижение благоденствия…

– Я сейчас заплачу от умиления!

– В ваших словах чувствуется скепсис. Что, впрочем, неудивительно. Даже в наше просвещенное время никто не верит в благородные порывы. Что уж тут говорить о прошлом… В общем, членам ордена Розы и Креста приходилось скрываться от фанатиков, поскольку само упоминание о необходимости «совершенствования веры» попахивало ересью.

– А разве протестанты не занимались этим самым «совершенствованием»?

– Полноте, Иоганн! На смену одним фанатикам пришли другие, ничуть не менее жестокие и догматичные. Костры, на которых Кальвин сжигал инакомыслящих, мало чем отличались от костров Торквемады.

– Ну, допустим. Но при чем тут мой отец?

– Ваш благородный родитель, как бы это помягче… В общем, Сигизмунд Август был особенно знаменит двумя чертами характера. Склонностью к авантюрам и полным неумением держать язык за зубами. Как вы, вероятно, знаете, он вступил в общество розенкрейцеров и торжественно поклялся хранить их тайны, но…

– Растрепал о них всему миру?

– Ну, не «всему миру», но, в общем, вы, пожалуй, правы. Именно что растрепал!

– Что было дальше?

– Поначалу его пытались образумить. Однако ваш батюшка не унимался…

– После чего его убили!

– Скажем так, – дипломатично заметил герцог, – смерть вашего незабвенного родителя произошла при невыясненных обстоятельствах. Неизвестно даже, приложили ли к этому руку люди из ордена Розы и Креста.

– А кто же еще?

– О!!! Поверьте, ваш отец умел наживать врагов! Кстати, только этим вы на него и похожи.

– Хм, ваша светлость, мне показалось или в ваших словах есть какой-то намек?

– Вовсе нет! Как вы могли подумать такое, ваше величество!

– Ладно, проехали. Положим, вы правы, и мой папенька умер оттого, что споткнулся на ровном месте. Но ведь человек, покушавшийся на меня и моих кузенов, явно из числа этих самых розенкрейцеров!

– Может, и так, а может, он купил это кольцо у старьевщика или вовсе убил и ограбил прежнего владельца. Но в любом случае сейчас орден Розы и Креста объявил о своем существовании открыто, а потому у него нет причин мстить за разглашение тайны.

– И как давно это случилось?

– Четыре года назад.

– Хорошо. Может быть, позже мы вернемся к этому разговору, но теперь давайте поговорим о делах более насущных. Что князья думают о моем предложении?

– Видите ли, Иоганн, – вздохнул герцог, – они…

– Не доверяют мне?

– Пожалуй, что так. А еще боятся вашей репутации. По большому счету никто не хочет войны. Даже Ольденбурги и их сторонники. Но в ваше миролюбие не верит никто. Слишком уж вы удачливы в сражениях. К тому же глава их рода Кристиан Датский не слишком ладит с вами. А тут еще эта история с рижской ведьмой… Я же говорил, что вы умеете наживать себе врагов!

– Далась вам эта ведьма! Право, что за блажь палить на кострах женщин, вся вина которых лишь в том, что им завидуют соседки.

– Вы не верите в колдовство? – широко распахнул глаза отчим.

– Нет.

– Может быть, вы тогда не верите и во Врага рода человеческого?

– В Рогатого-то? Тоже не особо.

– А в Бога вы веруете? – напряженно спросил герцог.

– Вот в Бога как раз верю, – ухмыльнулся я и, поманив своего собеседника пальцем, шепнул ему на ухо: – Но главное, Он верит в меня!

Едва высокопоставленный гость покинул покои Августа Младшего, к нему настороженно заглянул его старший брат Юлий Эрнст Даненбергский. Убедившись, что никого посторонних нет, герцог расслабился и вальяжно присел в кресло.

– Ваш пасынок уже покинул нас? – с деланым безразличием поинтересовался он.

– Как видите, – буркнул в ответ хозяин.

– И какова была цель его визита?

– А что, в замочную скважину было плохо слышно? – съязвил Август.

– Я только что подошел! – ледяным тоном ответил ему глава дома Вельфов, яростно сверкнув глазами.

– Да так, пустяки, – пошел на попятный младший брат. – Тонко намекнул, что независимость города Брауншвейга слишком большая роскошь по нынешним временам.

– Это совсем не пустяки, – вздохнул Юлий Эрнст. – Было бы опрометчиво оставлять эту проблему нашим потомкам.

– У нас с вами нет наследников, – поморщился в ответ Август.

– Мы еще не так стары, – возразил брат, которому не так давно исполнилось сорок девять. – Я вполне еще могу стать отцом, да и вам рано отчаиваться[108].

– Клара Мария еще жива, – отмахнулся правильно понявший намек герцог. – Да и от нее больной беспокойства не меньше, чем от здоровой! Не говоря уж об Иоганне Альбрехте…

– О чем вы?

– Он зачем-то заинтересовался обстоятельствами смерти отца.

– И что же вы ему рассказали?

– Ни-че-го! – отчеканил Август.

– Ну и ладно. Давайте лучше подумаем, как использовать вашего пасынка в наших интересах.

– Боюсь, это невозможно. Он совершенно неуправляем!

– А вы пробовали? – лукаво усмехнулся Юлий Эрнст. – Наверняка у него есть слабые места, помимо матушки, которую он просто засыпал драгоценными мехами из своей Московии!

– Что вы имеете в виду?

– Да так, есть одна мыслишка. Но мне необходимо ваше содействие.

Мое появление на съезде принесло немало изменений в его регламент. Первым делом для такого важного участника, как русский царь, на самом почетном месте поставили кресло с балдахином, заменяющее трон. Это, в свою очередь, вызвало ряд перестановок, и теперь по обе руки от моего величества сидят протестантские князья, а напротив с мрачным выражением на лице восседает Фердинанд Баварский, рядом с которым сиротливо жмется граф Хотек. Судя по всему, чех отправил императору донесение о моих предложениях и, не зная, какой реакции ожидать, старается помалкивать.

Обиженные мной ганзейцы кучкуются отдельно от всех, иногда, впрочем, кидая в мою сторону томные взоры. Дескать, вернись, мы все простим! Стоящих по обе стороны от импровизированного трона рынд это внимание слегка нервирует, и они крепче сжимают ладонями древки бердышей. Ну а что делать, не взяли мы с собой серебряных топориков!

В остальном все по-прежнему. Большинство собравшихся придерживается проимперских взглядов, прочие надеются отсидеться в стороне, а ваш покорный слуга изображает из себя Кассандру и тонко намекает на толстые обстоятельства. Все же некоторые подвижки есть. Необходимым условием для сохранения нейтралитета признана нерушимость границ. Это уже камешек в огород сторонников императора Фердинанда, под шумок растаскивающих земли Богемии и Пфальца. На большее ни князья, ни города пока не готовы, но тут их мнения сошлись полностью, и даже архиепископу нечем крыть.

– Есть ли еще предложения? – поинтересовался спикер.

– Было бы недурно добавить запрет на вмешательство во внутренние дела округа, – с легкой ленцой добавляю я.

– Но его величество и так не вмешивается, – возражает баварец и кидает недовольный взгляд на чеха.

– Это действительно так, – осторожно поддерживает его Хотек, – а потому нет никакой надобности подтверждать очевидное.

Собравшиеся настороженно гудят, но в полемику не лезут, ожидая, чем все закончится.

– Ну, не хотите, как хотите, – развел я руками и, бросив быстрый взгляд на писца, добавляю: – Требую внести наше предложение в протокол!

Тот морщится, но возражать не смеет, хотя эту фразу я повторил уже раз сто.

– Так у нас бумаги не хватит, – бормочет труженик пера и чернильницы и аккуратно вносит соответствующую запись.

– Господа, – поднялся со своего места Юлий Эрнст, – мы все устали, и потому я предлагаю сделать небольшой перерыв.

– Что вы имеете в виду? – удивленно переспросил архиепископ.

– Мы с братом, – кивнул тот на Августа Младшего, – решили устроить охоту и приглашаем всех присутствующих.

– А ведь мысль недурна, – прошептал мне Ульрих, заговорщицки подмигивая. – Иначе мы тут совсем закиснем. Вы любите охоту?

– Как вам сказать, – на секунду задумываюсь я. – Безумно!

Надо сказать, что, приглашая «всех присутствующих», Юлий Эрнст изрядно лукавил. Дело в том, что в Европе охота является прерогативой благородного сословия. Простолюдинам вообще категорически не рекомендуется заниматься этим занятием во избежание неприятных последствий. К примеру, во Франции крестьяне, встречая благородного оленя, должны снимать шляпу. В Англии за стрелу, пущенную в лань, можно запросто примерить пеньковый галстук. В Германии тоже ничуть не лучше. Все леса, а равно все, что в них находится, включая зверей, птиц и даже хворост, принадлежат тем или иным феодалам, и трогать это без соответствующего дозволения – низзя! Браконьерство, конечно, случается, но в случае поимки пресекается максимально жестоко.

В общем, как и следовало ожидать, на охоту заявились только князья со своими прихлебателями, хотя их тоже немало. Судя по всему, мероприятие было запланировано заранее, поскольку герцогские егеря уже где-то выследили кабана, а слуги разбивают шатры и разжигают костры на предмет его приготовления.

Впрочем, эти приготовления мы увидели несколько позже, а пока под лай собак, ржание лошадей и гудение рожков наша кавалькада двинулась в сторону несчастного кабанчика, имевшего неосторожность попасться на глаза людям. Надо сказать, что пятачок попался довольно шустрый и сообразительный, а потому, едва заслышав наше приближение, немедленно попытался свалить.

Почти два десятка владетельных особ, принадлежавших к самым знатным родам империи, сочли эту ретираду личным оскорблением и с гиканьем и улюлюканьем помчались за удирающим свинтусом. В какой-то момент я поддался всеобщему возбуждению и понесся вместе со всеми, размахивая на ходу чеканом[109]. Развязка наступила внезапно. Поняв, что уйти не удастся, кабан развернулся на своих преследователей и яростно атаковал собак, большинство из них немедленно кинулось врассыпную. Впрочем, две самые злые, или самые глупые, не поняв опасности, замешкались и тут же с жалобным визгом покатились по земле.

– Бей! – проревел скачущий мимо меня архиепископ и, почти не целясь, выпалил из своего ружья.

Судя по всему, стрелок из его преосвященства был так себе, поскольку не желающее становиться добычей животное продолжило свой бег как ни в чем не бывало. За первым выстрелом последовало еще несколько, и все вокруг затянуло дымом.

– Где этот проклятый кабан? – раздались растерянные крики охотников, но тут залаяли собаки, в отличие от людей знавшие свое дело, и погоня продолжилась.

Однако я на сей раз не последовал за ними. Во-первых, я успел разглядеть потенциальную добычу, и она, скажем так, не слишком впечатляла. А во-вторых, одна из пуль свистнула не так уж далеко, и моя дремавшая до поры паранойя немедленно проснулась. Если подумать, лес во время охоты – идеальное место для устранения нежелательного лица. В самом деле: все скачут, спешат, кричат, никто никого толком не видит, а если пуля или картечина попала не по назначению… ну, мало ли, промахнулся кто-то! И что особенно неприятно, вокруг никого из своих. Тоже увлеклись охотой, собачьи дети…

– Помогите! – раздался совсем рядом чей-то жалобный голос.

– Кто здесь? – немедленно обернулся я и увидел молодую женщину, ведущую под уздцы лошадь.

– Как хорошо, что я вас нашла! – обрадованно защебетала она. – Моя Ласточка потеряла подкову и теперь хромает, а я совершенно не знаю, что делать!

Мой взгляд скользнул по таинственной незнакомке. Ростом чуть ниже среднего. Черты лица из-за вуали не разобрать. Судя по выбившемуся из-под шляпки локону, блондинка. Довольно стройная, хотя в корсетах они все стройные. Определенно дворянка, но не из самых верхов.

– Что вы здесь делаете, сударыня?

– Сударь, как вам не стыдно разговаривать с дамой, сидя на лошади! – возмутилась та. – Вы что, не видите, что я попала в беду? Извольте немедленно слезть и оказать мне помощь.

– Вы ранены? – спросил я, спешиваясь.

– Нет, а вы проявляете галантность только к истекающим кровью?

– Вообще не проявляю.

– Ну конечно, – всплеснула руками она. – Как я могла забыть, что военным несвойственны хорошие манеры!

То, что она приняла меня за военного, неудивительно. Мой гардероб остался в Москве, а потому на охоту я заявился в своем любимом рейтарском камзоле. К слову сказать, специальных охотничьих костюмов еще нет, и многие владетельные особы развлекаются в том же, в чем и воюют, разве что без доспехов. То же касается и дамских платьев для верховой езды. Пока что они совершенно обычные, как на незнакомке. Говорят, что в далекой Франции вдовствующая королева Мария Медичи надевает на охоту мужские кюлоты и ботфорты, но в Германии до подобной эмансипации еще не дошли.

– Так что вы здесь делаете? – проигнорировал я красноречие своей собеседницы.

– Ну, – замялась она, – я хотела посмотреть на охотников. Я слышала, что среди них много важных господ.

– Одна?

– Разумеется, нет! Со мной был слуга, только он куда-то делся…

– Ну и как, посмотрели?

– По правде сказать, я мало что разглядела. А ведь говорят, что здесь московский царь Иоганн Альбрехт. Я ужасно хочу его увидеть!

– А зачем?

– Как зачем? – изумилась женщина. – Он ведь герой!

– Это да, – не стал спорить я.

– А еще он самый галантный кавалер во всей Европе, не то что некоторые, – мстительно добавила, поглядывая на меня с явным неудовольствием.

– Это кто вам такое сказал?

– Все так говорят!

– Ну, мало ли что о людях болтают, – усмехнулся я. – Дайте-ка я лучше осмотрю вашу Ласточку. Кажется, так вы ее называли.

– Надеюсь, в лошадях вы разбираетесь лучше, чем в женщинах, – не удержалась от колкости незнакомка.

– Так, подкову вы и впрямь потеряли. Так что давайте я подсажу вас на своего коня и отвезу домой.

– Я не хочу домой, я хочу увидеть Иоганна Альбрехта и других важных господ!

– Дался вам этот мекленбуржец. Ладно-ладно, обещаю, что вы его увидите, – хмыкнул я, помогая даме забраться на круп. – Кстати, как мне вас называть?

– Ну вот это уж вовсе не вежливо! Сами не представились, а требуете, чтобы я раскрыла вам свое имя.

– Можете звать меня капитаном Гансом, я привык.

– Женевьева Констанция фон Мюнхгаузен! – с нескрываемой гордостью назвала она свое имя.

– Как?! – запнулся я от неожиданности.

Вот уж не ожидал встретить родственницу знаменитого барона. Кстати, вполне возможно, что она его прабабка. Карл Фридрих Иероним, если не ошибаюсь, побывал в России при Елизавете Петровне. Или раньше. Или позже…[110]

– А что вас удивило? – подозрительно спросила дама, прежде чем повторить.

– Ничего, просто я знавал одного барона Мюнхгаузена. Правда, он, кажется, из Ганновера.

– Очень может быть, – пожала плечами женщина. – В Нижней Саксонии немало представителей этого славного и древнего рода. Впрочем, родня моего покойного мужа не слишком ладит со мной, и многих я просто не знаю.

– Вы вдова?

– Увы.

– Француженка?

– Да, а как вы догадались?

– Что же, баронесса, – проигнорировал я вопрос, устраиваясь в седле, – нам пора, а то охотники переловят всех кабанов и разбредутся, прежде чем вы их увидите.

– Тогда нам действительно нужно поторопиться, – весьма двусмысленно промурлыкала Женевьева, обхватив меня обеими руками.

Судя по всему, моя спутница была весьма эмансипированной дамой, привыкшей шокировать окружающих своими свободными нравами. Неудивительно, что родственники покойного супруга сторонились ее, ибо для Германии это, прямо скажем, чересчур. Меня же эта непосредственность только позабавила, ну и в какой-то мере заинтересовала. Все же она была недурна собой, остра на язык и вела себя на редкость непринужденно. Я уже от такого отвык. Все-таки в Москве вокруг меня все больше слуги… кстати, а где они?

– Михальский!!!

– Здесь я, государь, – выехал из чащи мой телохранитель в сопровождении нескольких всадников.

– А я уж подумал, вы за кабанчиком погнались!

– Было бы за чем гнаться, – скупо усмехнулся литвин. – В наших краях таких подсвинками считают.

– А где остальные?

– Да так, – неопределенно пожал плечами Корнилий. – Кто охотится, кто особу вашего царского величества охраняет.

– Погоди, а ты что, все это время рядом был? – удивился я, – а что же женщине не помог?

– Так велено же было охоте не мешать, – улыбнулся Михальский, – а то, чего доброго, добыча ускользнет.

– Мне охота, и ей охота – вот это охота! – засмеялся я в ответ.

Все это время мы говорили по-русски, возбуждая любопытство фрау Мюнхгаузен. Наконец она не выдержала:

– Господа, это становится неприличным. Извольте говорить так, чтобы дама вас понимала!

– Прошу прощения, Женевьева. Позвольте представить вам пана Михальского. Пан Михальский, это баронесса Мюнхгаузен!

Никогда не забывавший о куртуазности шляхтич тут же церемонно поклонился:

– Доброго дня, прекрасная пани! Чрезвычайно рад встретить в этом дремучем лесу такую красавицу.

– Благодарю вас, мсье, – отозвалась баронесса, одарив его более чем благосклонным взглядом из-под вуали. И тут же зашептала мне на ухо: – Вот видите, как надо вести себя с благородной дамой!

– Хотите, я пересажу вас к нему?

– Нет, мне вполне удобно, – возразила она и тут же начала расспрашивать, не забывая стрелять глазами в сторону Корнилия. – Этот рыцарь одет с такой пышностью. Он, вероятно, ваш начальник?

– О, это весьма высокопоставленная особа!

– Он из свиты царя Иоганна Альбрехта?

– Да.

– И он сможет представить меня его величеству?

– Вне всякого сомнения.

– А вы?

– Это вряд ли.

– Как интересно. А он московит?

– Литвин.

– А что это значит?

– Что он русский, просто из Речи Посполитой.

– Понятно, – отозвалась Женевьева.

Так за беседой мы добрались до лагеря, где слуги уже закончили ставить шатры и занимались сервировкой столов, торопясь закончить все к возвращению хозяев.

– Судя по всему, охотники еще не вернулись, – разочарованно вздохнула моя спутница.

– Полагаю, они все еще гоняются за бедным поросенком, – хмыкнул я, спешиваясь.

– Вы не любите эту забаву? – удивилась дама.

– В данном случае мои симпатии однозначно на стороне кабанчика, – отозвался я и протянул руки, чтобы помочь даме спуститься. – Прошу!

– Благодарю, – отозвалась она и, спрыгнув, оказалась в моих объятиях.

Шляпка с вуалью в этот момент сбились набок, открыв мне весьма привлекательное личико с ямочками на щеках, пухлыми губками и вздернутым носиком. Интересно, во сколько же эта вдовушка вышла замуж, если теперь выглядит едва ли на двадцать? Глядя на нее, я едва удержался от искушения впиться в этот милый и красиво очерченный ротик поцелуем. Судя по всему, она прекрасно догадалась о моих чувствах, но нисколько не испугалась.

– Если бы к вашей предприимчивости добавить хоть немного манер, вы были бы неотразимы! – дерзко заявила она и ловко вывернулась из моих рук.

– Увы, чего нет, того нет, – с легкой досадой отозвался я и обернулся к слугам: – Эй, кто-нибудь, позаботьтесь о лошади этой госпожи!

– Сделаем, бачка-государь, – поклонился татарин Равиль из хоругви Михальского и бросился выполнять мое поручение.

– Вы давно служите у герцога Странника? – поинтересовалась Женевьева, с сомнением глядя на меня.

– Давно, а что вас удивляет?

– Вы одеты просто, чтобы не сказать бедно, но вас все слушают. Кто вы такой, капитан Ганс?

Ответить я не успел, поскольку примчались запыхавшиеся фон Гершов с Паниным и почтительно поклонились мне. Как ни странно, эти два молодца крепко сдружились в последнее время, при том что Болик почти не говорит по-русски, а Федька не особо хорошо знает немецкий.

– Все готово, мой кайзер, – отрапортовал померанец.

– Хорошо, – кивнул я и, обернувшись, увидел, как госпожа Мюнхгаузен присела в реверансе.

– Прошу простить меня, ваше величество, за невольную дерзость, – пролепетала она.

– Не стоит, баронесса.

– И за это тоже.

– Не понял.

– Видите ли, сир, мой покойный супруг был не бароном, а имперским рыцарем. Вы несколько раз называли меня чужим титулом, а я вас не поправила.

– Ничего страшного, я ведь тоже не открыл вам свое истинное положение, не так ли?

– Мне следовало догадаться. Вы держались так властно и с истинно монаршим величием…

– Вот только манер недостает, – съязвил я.

– И это тоже, – охотно согласилась Женевьева. – Высокопоставленным особам часто недостает такта, ведь им все позволено!

– Вы неподражаемы! – не удержался я от смеха.

– Благодарю за лестную оценку, – снова присела она в реверансе, – но теперь прошу разрешения удалиться.

– Не торопитесь. Ваша лошадь еще не готова, да и слуга так и не нашелся. Раз уж вы угодили в такую передрягу, потерпите мое общество еще немного.

– Как будет угодно вашему величеству.

– Давайте немного пройдемся, пока не вернулись наши охотники. Я бы охотно послушал рассказ о том, как вы оказались в Брауншвейге.

Оставшиеся стоять у шатра Панин, фон Гершов и Михальский озабоченно переглянулись.

– Что за боярышня? – удивленно поинтересовался Федька.

– В лесу нашли, – коротко отозвался Корнилий.

– Эва! А что она там делала?

– Одно из двух. Либо за охотниками смотрела, либо сама охотилась.

– Нешто в неметчине девок на охоту берут?

– Берут, только к зверю не пускают. А эта едва в самую гущу не залезла.

– Похоже, она охотилась не на кабана, – хмыкнул Болеслав, как-то догадавшийся, о чем они говорят.

– Вы что-нибудь знаете о ней? – прищурился литвин.

– Слышал немного, – пожал плечами померанец.

– И что же?

– Ее муж служил еще в войсках Генриха Четвертого и, кажется, преуспел. Во всяком случае, когда он вернулся из Франции, денежки у него водились. А еще он привез с собой молодую жену, которая скоро овдовела. Родня попыталась наложить руки на наследство, тем более что детей у них не было. Но герцог Юлий Эрнст вступился за нее, и те отстали.

– И давно это случилось?

– Лет десять тому назад или около того.

– Ого! Сколько же лет этой вдовушке?

– Даже не знаю, – покачал головой фон Гершов. – Но, судя по всему, время над ней не властно.

– А может, она ведьма? – опасливо спросил Панин. – Тогда государя надо бы упредить.

Есть немало людей, почитающих самым главным изобретением человечества колесо. Другие ставят на первое место порох. Но как по мне, то главным для людей всегда был и будет огонь. Но с одним условием: если к нему прибавят мангал!

Насаженный на вертел кабанчик, которому так и не удалось избежать своей горькой судьбы, вращался над пышущими жаром угольями, распространяя по округе умопомрачительный запах. Один слуга вращал нехитрый механизм, следя за тем, чтобы не подгорело, второй поливал тушу вином, стремясь придать мясу мягкость, а почти два десятка аристократов голубой крови алчно следили за их манипуляциями.

Нагулявшие аппетит князья страстно желали вонзить зубы в сочную мякоть своей добычи, но пока что довольствовались более легкими закусками и дарами виноградников Рейна. Несколько лучше обстояли дела с той стороны, где устроился Иоганн Альбрехт. Его московиты или татары, кто их там разберет, пока все остальные гонялись за кабаном, настреляли разной пернатой дичи. Возможно, это мелочь, но она была готова куда раньше, нежели основное блюдо, и теперь Странник потчевал остальных участников охоты, как будто был тут хозяином.

– Что этот еретик себе позволяет! – пробурчал архиепископ, ковыряясь в паштете.

– Кажется, скоро будет готово, – принюхался Хотек, косясь на шумную компанию вокруг русского царя.

– Пожалуй, – согласился баварец.

– Интересно, кто эта дама рядом с мекленбуржцем?

– О чем вы только думаете! – поморщился Фердинанд.

– О том, что мы упустили интересную возможность.

– Вы говорите загадками!

– Никаких загадок, ваше преосвященство. Иоганн Альбрехт славится своим сластолюбием.

– Кажется, я начинаю понимать.

– К сожалению, нас опередили, но это можно попытаться исправить. Неужели в Италии или Испании не найдется новой Далилы, чтобы лишить силы этого еретического Самсона[111].

– Тише. Кажется, к нам идут!

Едва они замолчали, к ним подошел рында, державший в руках огромную чашу, и громко провозгласил:

– Боярин Хотеков, царь жалует тебя чашей зелена вина!

– Что он хочет? – испугался посланник императора.

– Кажется, он требует, чтобы вы выпили это.

– Но это невозможно!

– Увы, граф, – со смехом заявил подошедший следом за русским принц Ульрих, – отказаться от угощения русского царя, согласно московскому дипломатическому этикету, никак нельзя! Этим вы нанесете смертельную обиду и царю, и всем его подданным.

– Но тут же целое ведро, – взмолился чех.

– Всего половина! – бессердечно улыбнулся датчанин.

– За здоровье его величества, – пролепетал Хотек, принимая угощение, и, выпучив глаза, приложился к краю чаши.

Я, наблюдая за его стараниями, милостиво кивнул и тоже пригубил из своего кубка.

– Зачем вы это сделали? – со смехом спросила Женевьева, обгладывая утиную ножку. – Я могу понять, зачем вы подпоили меня, слабую женщину, но посла императора…

– Что вы, дорогуша, я оказал ему и его сюзерену честь!

– А подливая это сладкое вино мне, вы тоже оказывали честь?

– Нет. Вам я окажу честь немного позже.

– Какой вы коварный человек!

– Дорогой Иоганн Альбрехт, – подошел к нам, улыбаясь во все тридцать два зуба, Фридрих Гольштейн-Готторпский, – вы мой герой! Я так счастлив, что вы приехали на этот съезд. Я давно хотел увидеть вас и поговорить…

– Не вижу препятствий, мой друг. Приходите вечером ко мне, и мы вдоволь пообщаемся.

– Кажется, сегодня вы будете заняты! – со смехом указал на мою спутницу племянник короля Дании.

– Не беспокойтесь, у меня достанет сил и на то и на другое.

– Какая самоуверенность! – пьяно захихикала француженка.

Ночью похолодало, и даже прошел небольшой дождь, к счастью, быстро прекратившийся, но успевший тем не менее до нитки промочить всех ночевавших под открытым небом. Однако в предусмотрительно разбитых для гостей шатрах было сухо и уютно, и высокопоставленные господа мирно почивали, не помышляя о неудобствах, выпавших на долю охраны и слуг.

Впрочем, как оказалось, даже в столь ранний час далеко не все продолжали спать. К примеру, одна молодая и, можно даже сказать, прекрасная дама, заночевавшая у Иоганна Альбрехта Мекленбургского, отодвинувшись от безбожно храпевшего рядом мужчины, приподнялась на своем ложе. В шатре ужасно пахло перегаром, а во рту чувствовалась неприятная сухость.

– Как низко ты пала, Женевьева! – с горечью сказала она сама себе. – Еще немного – и рядом станут оставлять пару монет для тебя…

Впрочем, судя по всему, плату брать было не за что. Никто на ее честь не покусился, и даже продолжавший выводить носом невероятные рулады принц Ульрих Датский всего лишь спал, демонстрируя полную неспособность к альковным подвигам.

Надо было как-то привести свой наряд в порядок, но ее единственная служанка осталась в замке, если так можно было назвать ту развалюху, что оставил ей покойный супруг и не сумели отнять его алчные родственники. Самой с платьем не справиться, но если накинуть плащ и как можно скорее уйти, пока еще не все пробудились… Господи, кого она обманывает? Вчера ее все видели и прекрасно поняли, что должно произойти дальше. К тому же это дело еще не закончено… Как же все это гадко.

– Вы уже проснулись? – поинтересовался я из-за занавеси, делившей шатер на части.

Женщина вздрогнула, и ее испуганный взгляд стал на мгновение жалким.

– Что произошло? – пролепетала она. – Я ничего не помню…

– Держите! – протянул я ей серебряный стакан.

– Ой, горячий, – удивилась она. – А что это?

– Сбитень. Такой русский напиток. Ночью был дождь, и почти весь заготовленный хворост намок, так что это наш единственный завтрак.

– Простите, сир, а как я оказалась с…? – с непонятным выражением на лице поинтересовалась Женевьева, отхлебывая ароматное питье мелкими глотками.

– Рядом с Ульрихом? – улыбнулся я. – Это моя вина. Вы с ним так много выпили, что свалились почти одновременно. Я приказал слугам унести вас в шатер, но мне и в голову не пришло уточнить, что укладывать гостей надо в разных местах. А мои стольники и стряпчие – люди простые и бесхитростные. Им надо говорить все конкретно, иначе такого наворотят… Кстати, как любезный кузен вел себя? Надеюсь…

– О нет, – поспешила успокоить меня фрау Мюнхгаузен. – Князь-епископ спал сном младенца.

– В смысле всю ночь кричал, а под утро обгадился?

– Фу, – поморщилась она, – как вам не стыдно!

– Ну извините.

– Мне нужно привести себя в порядок, – вздохнула дама, ухитрившись придать своему лицу выражение застенчивости.

– Собственно, я за этим и пришел. Женской прислуги у меня нет, а стряпчие, боюсь, с вашим туалетом не справятся.

– Вы хотите помочь мне?!

– Ну, скажем так, у меня есть кое-какой опыт в этом деле. В смысле одеть-раздеть даму.

– Могу себе представить! – саркастически отозвалась фрау Мюнхгаузен.

– Так вам нужна помощь или нет?

– Да!!! – разозлилась Женевьева, но тут же успокоилась и спросила деловым тоном: – Мне необходимы вода, полотенце, зеркало и, если возможно, гребень. Мой слишком мал.

Надо отдать должное француженке: получив все требуемое, она достаточно быстро привела себя в порядок, что, принимая во внимание мою не слишком квалифицированную помощь, было практически подвигом.

– Вашу Ласточку подковали, так что можете ехать, – сообщил я как бы между прочим. – Приказать моим людям сопроводить вас?

Прекрасные голубые глаза уставились на меня с легким недоумением. Судя по всему, вдовушка рассчитывала на более долгое и выгодное знакомство, но предложения, которого она явно ждала, так и не последовало.

– Благодарю, сир, я доберусь сама, – закусила губку Женевьева.

Оседланная кобылка ожидала нас, едва мы покинули шатер. Стоявшие на часах рынды вытянулись в струнку, а улыбчивый Равиль помог фрау Мюнхгаузен забраться в седло.

– Прощайте, сударыня, и поминайте иногда бедного Странника в своих молитвах!

– Непременно, ваше величество, – учтиво поклонилась та и натянула поводья.

Ласточка фыркнула, покосилась на все еще улыбающегося татарина и, повинуясь приказу хозяйки, пустилась вскачь.

– Проследить! – велел я Михальскому и вернулся к себе.

Дождавшись, когда царь уйдет, Ванька Хованский почесал нос и шепотком спросил у стоящего рядом Пожарского:

– Видал?

– Не твоего ума дела! – буркнул тот.

– А чего?

– Ничего! Будет как с Борькой Репниным.

– А что с ним?

– Так подпил вчерась и вздумал позлословить на сей счет. Говорил-де, невместно государю эдак…

– Ну, это я слыхал, – усмехнулся княжич. – И что с того?

– Ничего! Панин ему в рыло дал, а Михальский вдругорядь сулился выпороть, ежели не уймется!

– Да ну! – изумился Хованский. – Князя?

– Вот тебе и ну!

– Врешь!

– Поди спроси!

– Не, – помотал головой Хованский. – Что мне, делать больше нечего, о Ехидне[112] справляться?

Братья-герцоги Юлий Эрнст и Август Младший среди прочих правителей германских княжеств слыли людьми просвещенными и справедливыми. И в самом деле, пока они правили, Брауншвейг, прежде находившийся в весьма плачевном состоянии, окреп и разбогател, так что нет ничего удивительного, что подданные боготворили своих сюзеренов.

Однако Женевьева Мюнхгаузен совершенно не разделяла этих восторгов. И если Августа Вольфенбюттельского она знала мало, то уж насчет владыки Даненберга нисколько не обманывалась. И вот сейчас, пока Юлий Эрнст разглядывал ее своим жабьим взглядом, она трепетала от страха.

– Я вижу, ваши успехи не так велики? – скрипучим голосом осведомился герцог.

– Я сделала все, что могла, – вздохнула женщина.

– И где же соболиная шуба на ваших плечах?

Ответом ему было затравленное молчание.

– Кто из князей посетил Иоганна Альбрехта? – продолжил допрос ее мучитель.

– Фридрих Гольштейн-Готторпский.

– Мне это известно. Но о чем они говорили?

– В основном о торговле.

– Вот как?

– Да, ваша светлость.

– А подробнее?

– Царь предложил создать компанию для торговли с Персией. Гарантировал беспошлинный транзит, охрану и другие привилегии.

– И что же Фридрих?

– Согласился, с большим энтузиазмом.

– Вы уверены?

– Переговоры проходили совсем рядом, и я слышала каждое слово.

– Что-нибудь еще?

– Если позволите…

– О, не стесняйтесь! Женщине с вашей репутацией это совсем не пристало.

Услышав слова герцога, Женевьева вспыхнула, как от пощечины и, с ненавистью взглянув в глаза своему мучителю, отчеканила:

– Вы крепко ошибаетесь насчет Иоганна Альбрехта. Он вовсе не так прост, как думает ваша светлость. Напротив, Странник ловок, красноречив и дьявольски хитер!

– Не драматизируйте, милочка, – скривил губы Юлий Эрнст. – То, что он не повелся на ваши порядком увядшие прелести, вовсе не делает его гением. Согласен, я сглупил, поручив это дело вам… но это исправимо. Вы ведь знаете, что ваше дело всегда можно извлечь из архивов?

– Смилуйтесь, ваша светлость, – бросилась к нему в ноги испуганная женщина. – Я исполню все, что вы мне прикажете!

– Конечно, исполните! – засмеялся герцог. – Ладно, отправляйтесь теперь в Вольфенбюттель и ожидайте дальнейших распоряжений. Скоро будет бал, и очень возможно, ваши услуги понадобятся нам вновь. Но помните, что следующая неудача станет для вас последней!

Как бы то ни было, охота удалась. Высокопоставленные гости как следует развлеклись. Настрелялись, наскакались, торжественно съели несчастного кабанчика и вдоволь попьянствовали на дармовщинку. Слуги еще продолжали сворачивать шатры, когда я решил, что повременю с возвращением в Брауншвейг. В принципе все дела я там уже закончил. На съезде показался, о себе напомнил, кое-каких договоренностей достиг, опять же узнал много нового. Оставалось лишь дождаться ответа императора, но о его воле можно прекрасно узнать в любом другом месте, а мне нужно было пообщаться с матушкой…

– Вот что, братцы, – объявил я свою волю ближникам, – Болик пусть наденет мой костюм и сидит с Ульрихом в карете до самого Брауншвейга. Всем любопытным говорите, что мне неможется, и охраняйте так, чтобы мышь не проскочила. Причем в карету надобно сесть так, чтобы даже наши ничего не поняли. Ясно?

– Как прикажете, государь, – кивнул померанец.

– А куда направится ваше величество? – насторожился Михальский.

– Да тут, рядом…

– Я с вами!

– Хорошо, только переоденься скромнее и возьми с собой пару человек. Таких, чтобы не слишком приметные.

– Слушаюсь.

– Долго ли комедию ломать? – осведомился Рюмин. – А то ведь принц Ульрих, как пить дать, всем разболтает!

– Если только протрезвеет, – ухмыльнулся в усы Панин.

– На пару дней его хватит, а больше и не надо. Если в мое отсутствие кто из князей будет на разговоры проситься, ты, Клим Патрикеевич, за главного! Твое слово – мое слово.

– Оно конечно, – вздохнул дьяк. – Только не жду я от сих князей ничего доброго. Не решатся они ни на что, пока их, как ты, государь, говоришь, жареный петух не клюнет.

– И я не жду.

– Как так?

– А вот так. Я ведь и не надеялся, что они ко мне с ходу в союзники набиваться начнут, но… слово-то ведь сказано. Придет лихая пора – вспомнят, я чаю.

– Нешто лихолетье и впрямь скоро начнется?

– В ближайшую неделю – точно нет! – ухмыльнулся я. – У меня все дни наперед расписаны. Но если через два дня не вернусь, то на третий снимайтесь и идите к замку отчима.

– Сделаем! – эхом отозвались присутствующие и бросились выполнять.

– О майн гот! – выглянул из-за занавеси страдающий Ульрих. – Как вы, русские, можете столько пить…

Принимая во внимание, что князь-епископ выпил втрое больше любого из нас, вопрос прозвучал крайне забавно.

– Тренировка, кузен, – беззаботно отозвался я. – Просто у нас очень холодно, и мы вынуждены постоянно пить, чтобы не замерзнуть.

– Боже, как вы там живете! Кстати, а где фрау Мюнхгаузен?

– Вы что, совсем ничего не помните?

– Нет, а что?

– И то, что провели с ней ночь?

– Нет!!!

– Странно. Женевьева выглядела донельзя довольной, когда покидала вас. Признаюсь, я нечасто видел по утрам столь воодушевленных дам.

– Вы так думаете?

– Конечно!

– Но почему в таком случае она столь поспешно покинула нас?

– Кто поймет женскую натуру, мой друг! Дайте срок, и, возможно, она вернется.

– О! – почти застонал принц. – Мне нужно выпить… хотя нет, в таком случае я не смогу сесть в седло…

– К черту седло, у вас же есть карета. Эй, Федор, помоги его светлости добраться до экипажа и неотступно охраняй всю дорогу!

– Слушаюсь!

– Да прихвати вот эту сулею. Видишь, человеку худо.

Что нужно людям, чтобы остаться не замеченными в толпе? Всего ничего, одежда поскромнее, взгляд попроще… Пока ты в богатом наряде, с драгоценной цепью на шее и в роскошной шляпе с вышитой короной, за тобой следят все. Одни – охраняя, другие – в чаянии милостей, третьи просто глазеют, чтобы потом хвастаться знакомым: вот, мол, кого видал!

А если и камзол простой, и шляпа потертая, и плащ драный, а из украшений только шпага на поясе, то ты никому особо не интересен. Ну, послал кто-то из владетельных особ своих людей по нужному ему делу? Да пусть катятся! Вот и на нас никто внимания не обратил. Не до того было.

До Вольфенбюттеля мы добрались часа за три, может, немного больше. В замке наша форма уже примелькалась, так что в ворота нас пустили без проволочек, и скоро я предстал перед герцогиней Кларой Марией, сидящей в кресле.

– Здравствуйте, матушка, – поздоровался я, входя в покои.

– Как вы здесь оказались, Иоганн? – немного удивленно спросила она. – И что это за наряд?

– Не хотелось привлекать к себе излишнего внимания, – пояснил я. – Как вы себя чувствуете?

– Оставьте разговоры о состоянии здоровья для старух, ваше величество! – желчно отозвалась мать. – Лучше расскажите, как все прошло.

Я коротко описал все, что со мной произошло за последние несколько дней, стараясь не перегружать герцогиню излишними подробностями, но она прерывала меня, переспрашивала, жадно старясь не упустить ни одной детали, и иногда саркастически усмехалась.

– Ах, как много я бы дала, чтобы увидеть, как вытягиваются эти напыщенные рожи! – мечтательно протянула она, закончив «допрос». – Благодарю за подробный рассказ, сын мой. Давненько я не получала такого удовольствия. Однако, если опустить фурор от вашего появления, эффект от него не так уж велик, не правда ли?

– И да и нет, матушка. Я выступил в роли Кассандры, предрекающей несчастья. Как и следовало ожидать, ко мне мало кто прислушался, но, надеюсь, многие вспомнят, когда эти пророчества начнут сбываться.

– Не забудьте только о печальной судьбе провидицы! – усмехнулась Клара Мария.

– Вряд ли наши «друзья» успеют что-то предпринять, – беспечно отозвался я.

– Вы уезжаете?

– Да.

– Мы больше не увидимся, – печально констатировала герцогиня.

– Возможно. И потому я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Вот как… и о чем же?

– О смерти моего отца.

– Зачем ворошить столь давнее прошлое?

– По двум причинам, матушка. Во-первых, есть вещи, которые нельзя прощать, даже из христианского милосердия.

– Это так, – спокойно согласилась Клара Мария. – А какая вторая причина?

– Во-вторых, на меня тоже покушались и, как я думаю, те же люди, что и на него.

– Вы, вероятно, о том прискорбном случае, когда погиб ваш адъютант и был смертельно ранен кузен Адольф Фридрих?

– Именно.

– И что вас навело на мысль об одних и тех же людях?

– А разве это не так? – вопросом на вопрос отвечал я, все более взвинчиваясь. – Человек, виновный в том злодеянии, был розенкрейцером. И проблемы у моего отца были с розенкрейцерами. И даже ваш нынешний супруг, черт бы его подрал, принадлежит к этой не в меру таинственной организации! Мама, я хочу знать: что происходит?

– Ничего.

– Что значит «ничего»?

– То и значит, что ничего. С чего вы взяли, что смерть Сигизмунда Августа Мекленбургского произошла в результате покушения?

– А как это случилось?

– Упал с лошади на охоте.

– И сразу насмерть? – скептически хмыкнул я, потому как подобные несчастья, конечно, случаются, но не так чтобы часто.

– Нет. Его лечили, но судьба оказалась неумолимой.

– И розенкрейцеры тут ни при чем?

– Ну отчего же. На той охоте в числе прочих присутствовали ваш будущий отчим и его брат. Они еще не были герцогами, но в обществе уже состояли. К тому же вашего отца лечил их лекарь, который также имел отношение к ордену Розы и Креста.

– Иными словами, там была чертова прорва этих сектантов, но вы уверены, что они ни при чем?

– Да. Потому что Сигизмунд Август в тот день напился, как последний сапожник, и вполне мог упасть без чужой помощи!

– Герцог Август не рассказывал мне об этом, – хмуро пробормотал я.

– Еще бы! Послушайте, Иоганн Альбрехт. Среди розенкрейцеров есть немало дельных людей, посвятивших себя идеалам просвещения и гуманизма, но также весьма много позеров, склонных к мистицизму и пустопорожней болтовне. Но вот убийц нет среди обеих этих категорий. И будьте уверены, я никогда бы не вышла замуж за Августа, будь он замешан в таком деле!

– То есть это все – совпадения?

– Да! Просто впоследствии кое-кто из этого ордена, чтобы придать себе значительности, стал распускать слухи, что смерть герцога Мекленбург-Стрелицкого не была случайной. Дескать, у ордена длинные руки!

– Допустим. И что же случилось потом?

– А потом вы выросли! И у вашего величества репутация настолько доброго и незлобивого человека, что…

Тут рассказ Клары Марии прервал кашель, с которым она долго не могла справиться. Растерянно оглянувшись, я схватил стоящий на столике кувшин и налил матери воды в чашу.

– Попейте, матушка!

– Спасибо… – с трудом прохрипела она. – Что-то мне нехорошо. Позовите врача…

– Эй, кто-нибудь!!! – зычно рыкнул я на весь замок. – Бегом сюда, проклятые бездельники или со всех шкуру спущу! И прихватите доктора, чтобы вас всех разорвало!

Вокруг поднялась суета, забегали какие-то женщины, очевидно, служанки. Потом появился важный господин, одетый во все черное, и попросил оставить его наедине с пациенткой.

– Ступайте, сын мой… – с трудом прошептала Клара Мария. – Мы позже договорим…

Кивнув, я вышел из покоев матери и направился к выходу. Обо всем услышанном следовало хорошенько подумать. Не скажу, что матушка сумела меня убедить, но, похоже, сама она верила в то, что сказала. Но были во всем этом какие-то нестыковки, а какие, я понять пока не мог.

– Государь, – встревоженно встретил меня Корнилий.

– Что еще? – рассеянно отозвался я.

– Тут эта, как ее, пани Мюнхгаузен!

– Что?!

– Только что въехала в ворота замка. Верхом. При ней двое вооруженных слуг.

– Нас выследили?

– Ручаюсь вам, нет!

– Но я до самого отъезда никому не говорил, что отправлюсь к матери… а, ладно – что гадать, пойдем поздороваемся.

Выглядела француженка, волей судьбы и бывшего мужа занесенная в Нижнюю Саксонию, прямо скажем, неважно. Платье, и без того пострадавшее во время охоты и ночевки, еще больше запылилось. Плечи безвольно опустились, и вся фигура выражала полную безысходность. Один из слуг спешился и помогал сделать то же самое даме, а второй тем временем оставался в седле и внимательно наблюдал за происходящим. И выглядело все это так, будто нашу веселую вдовушку доставили в замок под конвоем.

– Погоди-ка, – остановил я Михальского, – что-то не нравится мне эта сцена.

– Кажется, у нашей знакомой неприятности, – кивнул телохранитель в ответ. – Не прикажете ли разузнать, в чем дело?

– Действуй, – кивнул я и встал за колонной, чтобы меня не видели.

Получив дозволение, Корнилий скинул свою порядком потертую епанчу и, подбоченившись, подошел к Женевьеве и ее то ли слугам, то ли охранникам.

– День добрый, прекрасная пани, – начал он с таким ужасным польским акцентом, что его было не так просто понять. – Позвольте засвидетельствовать вашей милости свое глубочайшее почтение!

– Что он говорит? – удивился продолжавший сидеть конвоир.

– Черт разберет этих поляков или московитов с их варварским выговором, – буркнул второй и махнул рукой, дескать, проваливай!

– Я не с тобой разговариваю, быдло! – презрительно скривился в его сторону литвин, после чего изобразил изящный полон в сторону изумленной француженки.

Если немец и не знал значение слова «быдло», то явно догадался по выражению лица своего собеседника, и это ему совсем не понравилось.

– А ну-ка убирайся отсюда подобру-поздорову, проклятый ублюдок! – угрожающе прорычал он Михальскому, положив руку на висевший на поясе тесак.

– Чи пан дурный? – взревел Корнилий, и вскинул свой надзак[113], с которым не расставался.

Конфликт потихоньку накалялся. Осыпавший своих противников бранью Михальский все никак не брался за саблю, а слуги брауншвейгского герцога не решались начать первыми, поскольку тот выглядел как дворянин, пусть и чужеземец, и потому ограничивались ответной руганью.

– Какая неожиданная встреча, мадам… – шепнул я даме, подобравшись поближе к месту событий.

– Ваше величество! – изумилась она. – Но как вы здесь оказались?

– Странный вопрос. Этот замок принадлежит моей матери, а вот что вы тут делаете, да еще под охраной, мне решительно не понятно.

– Его светлость приказал мне отправляться сюда.

– Вы служите моему отчиму?

– Нет. Юлию Эрнсту.

– И он приказал вас арестовать?

– Нет, – с легкой заминкой ответила она.

– Сударыня, вы неважно выглядите. Давайте встретимся вечером и спокойно поговорим. Мне кажется, нам есть что обсудить.

– Как вам будет угодно, сир!

– Отлично, – кивнул я и постарался исчезнуть так же незаметно, как и появился.

Михальский, заметив мой маневр, тоже резко потерял интерес к общению и, развернувшись, с независимым видом пошел прочь, оставив брауншвейгцев в полном недоумении.

– Что этому чертову поляку было нужно? – растерянно спросил один.

– Хорошей взбучки, – буркнул второй и с ненавистью добавил: – Понаехали тут!

В замке Вольфенбюттель, как и во всяком ином жилище уважающего себя крупного феодала, было довольно много слуг, работников, а также изрядный гарнизон. Однако когда Август Младший и его брат отправились на съезд, большинство прислуги, а также лучшие из воинов отправились с ними. Именно поэтому внутренние покои, служившие пристанищем герцогской чете, изрядно опустели, и я со своими спутниками мог передвигаться, почти не привлекая к себе внимания.

Единственным исключением были дети здешних слуг, которым наш приезд показался чем-то вроде приключения. Особенно усердствовал один худенький вихрастый мальчишка, ходивший за нами по пятам с видом заговорщика. В один прекрасный момент моему телохранителю это наскучило, и он сделал вид, будто собирается поймать сорванца. Тот, разумеется, бросился бежать и тут же угодил в руки к улыбающемуся Равилю.

– Пустите! – крикнул извивающийся мальчишка, пытаясь вывернуться, но не тут-то было. Татарин держал крепко и не собирался выпускать свою добычу.

– Как тебя зовут, парень? – поинтересовался я у задержанного.

– Гюнтер, ваше величество, – с независимым видом отозвался тот.

– Ты сын кого-то из слуг?

– Мой отец – конюх, – подтвердил он.

– И ты наверняка знаешь тут все ходы-выходы?

– Конечно!

– Прекрасно. Тогда скажи мне вот что. Сегодня в замок привезли одну женщину. Видел ее?

– Такую светловолосую и красивую?

– В точку!

– Нет, ваше величество, не видел!

– Ты слышал, Корнилий? По-моему, этот маленький негодяй издевается над нами!

– Прикажете всыпать ему, государь?

– Ну зачем же. Просто скажем управляющему замком, как его?

– Кнорре.

– Вот-вот, скажем герру Кнорре, что этот сорванец пытался нас обокрасть. Как ты думаешь, что он сделает?

– Бьюсь об заклад, что спустит с него три шкуры!

– Я тоже так думаю, – кивнул я и снова обратился к пареньку: – Как тебе такая перспектива?

– Если бы я хоть немного испугался, – дерзко отвечал тот, – я бы сказал, что госпожу Мюнхгаузен поместили в восточном крыле!

– А ты, значит, не испугался?

– Мой отец не испугался, когда напали и похитили госпожу Рашке и вашу благородную дочь. Это он тогда привел им на помощь господина фон Гершова.

– Я что-то слышал про эту историю. Так, значит, ты сын того конюха…

– Моего отца зовут Клаус, ваше величество!

– И ты знаешь мою дочь?

– Конечно! Мы с ней д… я был слугой ее светлости.

– Понятно. Послушай, Гюнтер. Мне нужно поговорить с той женщиной. Только так, чтобы об этом никто не знал. Ты поможешь мне?

На лице мальчишки появилась понимающая ухмылка, которую он, впрочем, поспешил убрать.

– Туда не так сложно пройти. Я могу показать.

– Отлично! Тогда показывай.

На этот раз он не заставил себя просить дважды и повел меня и Михальского какими-то закоулками и пыльными коридорами, после чего мы оказались в небольшом зале со сводчатыми потолками, в который выходили две оббитые железными полосами двери.

– Обычно она останавливается здесь, – шепотом пояснил нам «проводник», показывая на крайнюю.

– Как ты сказал – обычно?..

– Конечно. Она часто приезжает в свите его светлости Юлия Эрнста.

– Все страньше и страньше, – пробормотал я и, оставив мальчишку с телохранителем, двинулся вперед и постучал в дверь.

– Войдите, – отозвались оттуда, после чего громыхнул засов.

За те несколько часов, что мы не виделись, фрау Мюнхгаузен разительно переменилась и встретила меня во всеоружии женской красоты и французского шарма. Открывшая мне служанка незаметно испарилась, оставив меня наедине с хозяйкой, томно возлежащей на софе, оббитой темным бархатом. Одета Женевьева в легкое светлое платье, из-под которого выглядывает белое полотно и кружева рубашки. Декольте хоть и не чрезмерное, но достаточно наглядно демонстрирует наличие пышной груди. Но особенно хороши волосы. Густые и блестящие, цвета спелой пшеницы, немного вьющиеся и очень просто при всем этом уложенные, они придавали чертовке вид одновременно невинный и обольстительный. Похоже, она ухитрилась за это время вымыть их и просушить, но вот как это возможно без шампуня и фена, я не представляю.

– Прошу простить, ваше величество, что встречаю вас в таком виде, – промурлыкала она, – но я так устала в дороге…

– Лежите-лежите, – улыбнулся я.

– Вы так добры!

– Как Юлий Эрнст или добрее?

– Зачем говорить о брате вашего отчима, ведь его здесь нет?

– Резонно. Однако я хотел выяснить, зачем он приказал вас сюда доставить, да еще под конвоем?

– Вы все не так поняли. Я действительно служу его светлости, но он вовсе не отдавал приказ о моем аресте. Напротив, он прислал меня сюда, чтобы я могла подготовиться к участию в бале, который он желал бы дать в вашу честь. Вы любите танцевать?

– А как же. Цыганочку с выходом!

– Никогда не слышала…

– Это что-то вроде гальярды.

– О! Так вы любите веселые и страстные танцы? И я их просто обожаю!

Рассказывая о своих увлечениях, Женевьева дрыгала в такт ногой, отчего с нее свалилась туфелька, обнажив маленькую изящную ступню, обтянутую шелковым чулком.

– Вы просто Золушка, – хмыкнул я.

– Фу! – наморщила носик дама. – Терпеть не могу эту страшную историю![114]

– А мне вот она, напротив, нравится. В ней говорится о храброй и весьма неглупой девочке, которая смогла добиться успеха и наказать людей, обижавших ее. Не так ли?

– Зачем вы спрашиваете?

– Мне показалось, эта история должна быть близка вам.

– Вы обо мне ничего не знаете!

– Отчего же. Кое-что мне известно. Вы очень несчастны и одиноки. У вас нет друзей, а покровительство герцога Даненнбергского стоит столько, что легче было бы продать душу дьяволу.

– Черт бы вас побрал! – резко села на своем ложе Женевьева. – Вы все знали?

– Не все. Но я быстро навел справки.

– Боже, почему мне так не везет?.. – закрыла она лицо руками.

– Если это хоть немного утешит вас, сударыня, то вы тут ни при чем. Напротив, я нахожу вашу роль сыгранной великолепно.

– Тогда в чем же причина?

– Да в том самом знакомом мне Мюнхгаузене, о котором вы даже не слышали, и еще одном французском писателе. Нет, вы его тоже не читали, ручаюсь. Первый был записным вралем, а второй описал такую женщину, как вы.

– Как я?

– Да. Очень красивую, но при этом смертельно опасную. С ней несправедливо обошлись, и она озлобилась[115].

– И чем же все кончилось?

– Для той женщины очень печально. Ей отрубили голову.

– Все лучше, чем костер!

– Что?!

– Что слышали! Родственники моего покойного супруга оговорили меня, и ваш отчим наверняка пошел бы им навстречу, если бы не его брат.

– Никогда не было – и вот опять!

– Простите, я вас не понимаю…

– Ничего страшного. Просто дело в том, что мне ужасно везет на служительниц Сатаны. Я постоянно с ними встречаюсь и устраиваю им личную жизнь.

– Не может быть!

– Вы не слышали о взятии Риги?

– Слышала, но сочла эти слухи вздором.

– Значит, вы слишком умны, чтобы знаться с нечистым.

– Так это правда, что Ригу сдала ведьма?

– Если быть точным, то ведьм было две. Одну я в награду выдал замуж за графа, вторую – за мастера монетного двора.

– Вы издеваетесь?

– Напротив. Все это чистая правда. Но давайте оставим это и поговорим о вас.

– Обо мне?

– Ну конечно! Считайте, что вам крупно повезло. Вы можете круто изменить свою жизнь и разом избавиться от мучающих вас проблем.

– Но каким образом?

– Поступайте ко мне на службу. Вы неглупы, красивы и нещепетильны. Мне нужны такие люди.

– Вы предлагаете мне службу?

– Да.

– Что я получу взамен?

– Независимость и безопасность. Думайте быстрее, у нас не так много времени.

– Что я должна делать?

– Для начала расскажите, что вам поручил герцог.

– Соблазнить ваше величество.

– И все?

– Ну, он надеялся получать через меня интересующие его сведения, а также рассчитывал иметь некоторое влияние.

– Почему он отправил вас сюда?

– Я провалила задание.

– Что вы ему поведали о нашей встрече с герцогом Фридрихом?

– Только то, что слышала в вашем шатре… подождите, вы и это подстроили?

– Разумеется. Но это сейчас не важно. Скажите, если вы внезапно преуспеете, Юлий Эрнст ничего не заподозрит?

– Нет. Его светлость глубоко убежден, что он самый хитрый и жестокий. И если второе вполне справедливо, то первое ему только кажется.

– Прекрасно. Сообщите ему, что мы встретились и я не устоял перед вашим шармом. Кстати, вы любовники?

– Нет! – Красивое лицо Женевьевы скривила гримаса отвращения. – Он слишком стар и немощен для этого.

– Тогда не скупитесь на скабрезные подробности. Старички это любят. «Бойцы вспоминают минувшие дни»!

– Хорошо, я согласна. Но что будет со мной?

– Твердо обещаю, что по окончании дела вы сможете покинуть Брауншвейг и найти убежище в Мекленбурге или Швеции, по вашему выбору. Нет, если хотите, можно и в Россию, но вам там не понравится. У вас будут деньги и положение в обществе. Дальнейшее – в ваших руках.

– Скажите, сир… – замялась фрау Мюнхгаузен и с отчаянной надеждой взглянула на меня, – неужели я совсем вам не понравилась?

Такой вопрос нельзя оставлять без ответа, ибо нет ничего страшнее отвергнутой женщины. Тяжело вздохнув, я наклонился к ней и прошептал:

– Еще никогда я так не боролся с собой!

– Так, может…

– Нет, Эжени, – приложил я ей палец ко рту. – Не сейчас!

Вернувшись в отведенные мне покои, я поблагодарил Гюнтера и дал ему кошелек, полный серебра, предварительно вытащив одну монету.

– Это тебе, а остальное отдай отцу. Скажи – от меня.

– Благодарю, ваше величество… – замялся мальчишка.

– Ты что-нибудь еще хочешь?

– Говоря по совести, больше всего на свете я хотел бы и дальше служить вам и вашей благородной дочери – принцессе Марии.

– Хм. Полагаю, это можно будет устроить. Но подумай хорошенько вначале. Служить мне совсем не легко.

– Я справлюсь!

– Ладно. Еще что-то?

– Мой кайзер, а что такое schpana?

– Где ты это слышал?!

– Ну, вы напевали, когда мы возвращались…

– Запомни, мальчик, – нахмурил я брови. – Если хочешь служить мне, учись не задавать лишних вопросов!

– Яволь! – отозвался тот и бросился бежать.

Проводив его строгим взглядом, я не выдержал и рассмеялся.

Вольфенбюттель, с тех пор как стал резиденцией герцогов Брауншвейгских, повидал множество праздников, приемов и тому подобных мероприятий, но бал, устроенный братьями Юлием Эрнстом и Августом Младшим, должен был затмить их все. В конце концов, его устроили в честь самого русского царя, почтившего своим визитом родину после долгого отсутствия.

Конечно, Иоганн Альбрехт Мекленбургский всегда был довольно беспокойным пасынком, доставившим немало беспокойства своим венценосным родственникам, причем некоторые из них этих хлопот не пережили, но и пользы от него было немало. Что стоили только богатые дары, ежегодно присылаемые им своей матери! Ведь всем известно, что герцогиня Клара Мария и ее придворные дамы щеголяют в таких мехах, каких не видели даже при дворе императора!

Так что братья герцоги не поскупились, и на весь замок грохотала музыка от собранных со всей Нижней Саксонии музыкантов. Съехавшиеся отовсюду гости толпились вдоль стен, завороженно глазея на рослых молодцов в длинных кафтанах с золотыми двуглавыми орлами на груди и в горлатных шапках. Ходили слухи, что эти так называемые рынды принадлежат к знатнейшим и богатейшим фамилиям в далекой России и даже самому нищему из них принадлежит земли больше, чем в ином маркграфстве.

Такие известия приятно волновали почтенных глав семейств, имевших многочисленных дочерей на выданье, и заставляли их пристально вглядываться в лица потенциальных женихов. Они, конечно, варвары и в большинстве своем не знают ни слова по-немецки, но так ли это важно, если рынды и впрямь настолько богаты? К тому же, удостоенные высокой чести породниться с германскими аристократами, они наверняка не станут спрашивать богатого приданого… ведь у них и так все есть!

Открывали бал мы с фрау Мюнхгаузен, вызвав тем самым немало пересудов среди собравшихся. Сотни взоров, одни – осуждающие, другие – завистливые, скрестились на Женевьеве, но она, казалось, не замечала ни тех, ни других, плавно скользя по паркету. Наконец первый тур закончился, после чего я кивнул своей партнерше и отправился к матушке. Новоявленную фаворитку тут же окружила толпа поклонников или, вернее сказать, прихлебателей, осыпавших ее восторженными комплиментами в чаянии получить протекцию.

– С кем это вы танцевали, сын мой? – с ноткой ревности в голосе поинтересовалась Клара Мария.

– Вы ее не знаете, – одними уголками губ улыбнулся я в ответ.

Герцогиня скептически покачала головой, но уточнять не стала, сосредоточившись на других гостях празднества. В последние два дня она чувствовала себя гораздо лучше и даже смогла посетить бал. Хотя, конечно, большую его часть провела сидя в кресле, вместе с другими почтенными дамами, группирующимися вокруг нее.

– Да это ведь вдова Мюнхгаузена! – проскрипела противным голосом одна из придворных.

– Вы уверены, милочка? – обернулась к ней мать.

– Вполне, ваша светлость.

– Я ее помню, – важно кивнула Клара Мария. – Она ведь француженка?

Заскучавшие было матроны охотно поддержали этот разговор, став неуловимо похожими на старушек у подъезда в будущем. С удовольствием перемыв косточки вдовушке, они быстро сошлись во мнении, что Женевьева – самая вежливая и воспитанная проститутка на этом сборище, после чего с интересом посмотрели на меня.

– Матушка, вам надобно заказать себе лорнет, – улыбнулся я.

– Это еще что такое?

– Что-то вроде очков, только на длинной рукояти. Вы смогли бы с большим изяществом подносить их к глазам и рассматривать заинтересовавший вас предмет.

– В Москве изготавливают такие вещи? – недоверчиво прищурилась она.

– Пока нет.

– У вас светлая голова, Иоганн, и если бы вы меньше тратили время и средства на блудниц, то добились бы куда большего!

– Вы наговариваете на меня, матушка. Меня вовсе не интересует фрау Мюнхгаузен.

– Зато она на вас смотрит глазами недоеной коровы.

– А мне показалось, будто у вас слабое зрение… Кстати, откуда вы знаете, как выглядят коровы?

– Это совсем не важно, сын мой. Гораздо интереснее то, что ваша новая пассия принадлежит к свите моего деверя Юлия Эрнста.

– Я знаю.

– Надеюсь, что так, – слегка поморщилась, как от головной боли, Клара Мария.

– Матушка, с вами все в порядке?

– Не беспокойтесь, сегодня я не умру. Не хотелось бы доставить такой радости вашему отчиму.

– Все настолько плохо?

– Не обращайте внимания, Иоганн. У вас достаточно своих дел, чтобы тратить время еще и на мои.

– Ваши дела – мои дела.

– Нет! Вы – государь обширной страны, и ваши действия должны быть подчинены ее интересам, а никак не наоборот. Кстати, раз уже речь зашла о делах. Я слышала, что представители Ганзы домогаются встречи с вами. Это так?

– Да.

– Что они хотят?

– Новых привилегий.

– Вы их дадите?

– Ни в коем случае. У иноземных негоциантов в России и так слишком много преференций. Они любят толковать о свободе торговли, но на самом деле желают быть монополистами. Пока я стою во главе государства, этого не случится.

– Рада слышать от вас речи не мальчика, но мужа, – скупо улыбнулась герцогиня, затем подвинулась ко мне и с видом заговорщика прошептала: – Только не объявляйте им свою волю сразу. Я хочу видеть своими глазами, как вытянутся физиономии у этих наглых торгашей.

– Можете на меня рассчитывать, – так же тихо отвечал я.

Почувствовав за спиной движение, я обернулся и увидел осторожно пробирающегося к моему креслу Михальского. Наверное, опять принес какую-то не слишком хорошую новость. Надо сказать, что Корнилий всегда страдал паранойей, а теперь, судя по всему, он ей даже немного наслаждается.

– Что-нибудь случилось? – спросил я одними глазами.

Ответом было красноречивое пожатие плечами, дескать, разве мало того, что уже произошло. В принципе он прав. Пока мы после охоты тайком навещали Вольфенбюттель, вокруг нашего отряда начали твориться разные малопонятные движения. Какие-то досужие люди пытались подсаживаться в кабаках к моим людям и угощать их, пытаясь при этом разговорить. Кроме того, резко возросло количество желающих поступить ко мне на службу. Это на самом деле очень странно, потому что в Европе явственно пахнет порохом и для желающих продать свою шпагу нет недостатка в предложениях.

Помимо военных время от времени появляются загадочные личности, именующие себя рудознатцами, алхимиками, механиками и прочими умельцами. Одни обещают найти в недрах России все известные на сегодняшний день минералы, другие готовы превращать дерьмо в золото, третьи застыли в шаге от создания Perpetuum Mobile[116]. Что интересно, ни рекомендаций, ни каких-либо иных документов у них нет, а вот желание получить подъемные – есть. К тому же даже куцых познаний Рюмина, занимающегося приемом просителей, было достаточно в большинстве случаев, чтобы уличить этих людей в шарлатанстве.

Но самое главное, бесследно исчез один из ратников Михальского – молодой казак Антип по прозвищу Сиротка. Поначалу думали, что добрый молодец загулял с какой-нибудь разбитной бабенкой из местных, тем паче что тот был до них большой охотник. Однако меры, принятые для розыска пропавшего, успеха не принесли. Панин с фон Гершовым виновато отмалчивались, а взбешенный Корнилий грозился перевернуть с ног на голову весь Брауншвейг, но власти вольного города только разводили руками. Дескать, люди тут живут свободные и имеют право делать все, что захотят. Вот, ей-богу, как ни бесит меня отчим, но если вдруг решит взять на шпагу этот мерзкий городишко, я ему пособлю!

Так что пришлось усиливать бдительность, строго-настрого приказать ратникам и рындам поодиночке не ходить, а пьянствовать или блудодеять, коли приспичит, исключительно в местах временной дислокации. Правда, отец Мелентий со своей стороны пообещал всем, кто воспримет последний пункт слишком буквально, лично оторвать все причиндалы.

– Все в порядке? – спросил я у литвина.

– Пока да, ваше величество, – мрачно ответил тот.

– Звучит не слишком обнадеживающе.

– Выглядит еще хуже. Слишком много гостей прибыло на этот бал, а у нас мало людей. Что же касается стражников вашего отчима, то они и вовсе никуда не годятся.

– Ладно тебе, ворчун. Не так уж все и плохо. Посмотри, какой праздник устроили братья герцоги.

– Это да.

– Что голштинец, готов к серьезному разговору?

– Да, государь. Он ждет вас.

– Хорошо, идем.

Если какой-нибудь захудалый барон захочет покинуть бальную залу, то этого, скорее всего, никто не заметит, ибо кому он интересен, кроме своих родных и ближайших соседей. Другое дело, если это решит сделать принц или князь, тут сразу пойдут шепотки и пересуды: «И куда это он намылился?..» А уж если так сделает русский царь, то это, будьте покойны, заметят все. Но тут уж ничего не поделаешь, судьба такая у сильных мира сего.

– Куда это они? – тихонько спросил у соседа Хованский, глазами показывая на государя и его телохранителя.

– Кто их знает, – едва заметно пожал плечами Пожарский. – Может, по нужному делу?

– Вот-вот, – охотно согласился княжич. – Оно бы и нам не помешало. Долго еще нам тут столбеть?

– Служба такая, – философски отозвался Петр. – Зато мир посмотрим, себя покажем.

– Ага, посмотрим. Особливо на девок. Глянь, как зыркают бесстыжие. Должно быть, на любовь злые!

– Чего сразу бесстыжие? Просто не принято тут баб взаперти в теремах держать. Оно и правильно.

– Чего правильно-то? – изумился Ванька. – Эдак баба, чего доброго, себя человеком почувствует. Мужа почитать не станет! Или еще какое непотребство удумает…

– Вот оженят тебя на кикиморе какой, что, кроме церкви и девичьей, ничего не видела, будешь знать!

– Это бывает, – легко согласился Хованский, отличительной способностью которого было необычайное умение соглашаться с тем, что только что яростно оспаривал. – Стрыя[117] моего так женили: сказывали, мол, невеста – краса неземная, а как покрывало в спальне сняла – так она кривая!

– Это что же, ее и свахи не видели? – недоверчиво отозвался Петька.

– А для них девку сенную как боярышню приодели и во всей красе показали! – едва не на всю залу заржал рында[118].

– Тихо ты, оглашенный, – пихнул его в бок Пожарский. – Михальский дознается, каково ты себя вел, – беды не оберемся!

– Не до того ему, – отмахнулся Хованский. – Видал, какой озабоченный?

– Случилось чего? – нахмурился приятель.

– Да так, – неопределенно пожал плечами Ванька, после чего заговорщицки подмигнув, принялся шептать: – Давеча какие-то люди приехали в замок, а потом как сквозь землю провалились. Вот Корнила и злобствует аки пес, а никого найти не может!

– Ну, мало ли, может, купцы какие?

– Без товаров?

– Или музыканты. Вон их сколько, уже голова гудит от пиликанья.

– Может, и так. Только скоморохи – они везде первые разбойники!

Комнатка, в которой меня ожидал Фридрих Гольштейн-Гогторпский вместе с Ульрихом Датским, была невелика, но довольно уютна. Два дальних родственника, судя по всему, несмотря на разницу в возрасте, успели найти общий язык и хорошенько угостились, особенно князь-епископ. Вот и сейчас он взялся за кубок и, залпом осушив его, принялся ездить герцогу по ушам.

– Мой дорогой Фридрих, – пьяно прослезился он, – как я рад, что встретил вас на этом скучном сборище!

– Взаимно, – поморщился тот и, с надеждой взглянув в сторону двери, увидел меня.

– Рад видеть вас в добром здравии, господа, – поприветствовал я своих конфидентов.

– Боюсь, что здоровье кузена Ульриха трудно назвать таковым, – скупо улыбнулся он.

– Бывает, – пожал я плечами.

– Вы обо мне? – выпучил глаза датчанин и, громко икнув, подозрительно посмотрел на нас.

– Не обращайте на него внимания, – отмахнулся я. – Трезвый, он человек как человек, а как выпьет, никакого сладу с ним нет. Лучше расскажите, что о моем предложении думают ваши родственники?

– Боюсь, что мне не удалось их убедить. Одни оглядываются на Копенгаген, другие на императора, третьи просто не хотят ни в чем участвовать. Но, надеюсь, это не повлияет на наши планы?

– Никоим образом, мой друг. Как сказано в Писании, много званых, да мало избранных[119]. Пусть потом кусают локти, что не присоединились к нашему проекту.

– О каком проекте идет речь?.. – снова подал голос Ульрих.

– Не берите в голову, мой друг. Давайте лучше выпьем.

– Ик… с удовольствием!

Обрадованный князь-епископ потянулся к кувшину, но покачнулся и, не удержавшись на ногах, рухнул на ковер. Мы с Фридрихом бросились к нему на помощь, но не без удивления обнаружили, что он крепко спит. После этого нам оставалось только взять бедолагу за руки и ноги, чтобы переложить на стоящую у стены скамью.

– Давайте оставим его здесь, – предложил я. – Наш общий родственник быстро набирается, но так же быстро отходит. Держу пари, что через пару часов он будет в норме.

– Вам виднее, – пожал плечами голштинец. – Я слышал, что среди ваших новых подданных этот порок весьма распространен…

Меня почему-то задели слова герцога. В самом деле, что в оставленном мною будущем, что сейчас, все в Европе убеждены, что русские только и делают, что постоянно пьют водку, причем совершенно гомерическими порциями. Распространяют эти домыслы в основном поляки, которые, мягко говоря, тоже выпить не дураки.

– Чушь! – довольно грубо прервал я Фридриха. – Да посмотрите хоть на нас. Я – русский и вполне стою на ногах, а Ульрих – немец и набрался как последняя свинья.

– Не стану спорить, – ухмыльнулся мой собеседник, а я внезапно понял, что сморозил глупость. Ведь Никлотинги, к роду которых я имею честь принадлежать, несмотря на славянское происхождение, все-таки немцы, а храпящий на скамье князь – датчанин!

– Может быть, вернемся в танцевальный зал?

– Нет, – помотал я головой. – Там сейчас ужасный чад от светильников. Пожалуй, я лучше выйду на воздух.

– Вас проводить?

– Не стоит. Мы и так привлекли достаточно внимания. Возвращайтесь в зал и потанцуйте с какой-нибудь юной красоткой. Сделайте девушку счастливой.

– Пожалуй, я последую вашему совету, – засмеялся голштинец и, дружески кивнув мне на прощанье, ушел.

Я же прошел по узкому коридору к лестнице, поднявшись по которой оказался на большой открытой галерее. Вокруг не было ни души, и лишь доносившаяся снизу музыка указывала на то, что совсем рядом проходит многолюдный бал. Какое-то время я стоял неподвижно, подставив легкому ветерку разгоряченное лицо, и жадно вдыхал свежий ночной воздух.

Все-таки хорошо, что резиденция отчима находится именно здесь. В отличие от тесного и грязного Брауншвейга, в Вольфенбюттеле почти нет мастерских. Небольшой пригород, где они есть, находится с подветренной стороны, и смрад от них сейчас не досаждает. Разумеется, нечистоты, как и в прочих замках, сливаются прямо в ров, но вода в нем, слава богу, проточная от небольшой реки Окер, уносящей продукты человеческой жизнедеятельности подальше от носов и глаз изысканной публики. В общем, практически сельская идиллия… которую спешат нарушить чьи-то легкие шаги.

– Ваше величество, вы здесь? – слышу я голос фрау Мюнхгаузен.

– Как вы меня нашли?

– Сердце подсказало мне, – попыталась придать голосу томность Женевьева.

– Очень мило, что вы к нему прислушались и оставили бал, украшением которого являетесь!

– На самом деле мне нужно вам кое-что сообщить, – перешла на обычный тон моя собеседница.

– И что же?

– К вашему отчиму прибыл гонец от императора.

– Когда?

– Только что.

– Откуда вам это известно?

– Я подслушала, как герцог Август рассказывал об этом своему брату.

– Мне показалось, вы были заняты вашими поклонниками.

– Какая прелесть! – сложила она губки бантиком. – Вы ревнуете?

– Мадам!

Возглас подействовал, и фрау Мюнхгаузен, отставив на время попытки привлечь мое мужское внимание, принялась за рассказ:

– Герцог Юлий Эрнст отозвал меня в сторону, чтобы поинтересоваться, куда это вы подевались, и выразить свое неудовольствие. В этот момент и подошел ваш благородный отчим.

– И что же было в послании?

– Этого я не могу сказать. Они общались шепотом, и я почти ничего не слышала.

– Почти ничего?

– Ну да. Было ясно только, что император Фердинанд воспринял ваш приезд без восторга и опасается, что под лозунгами миролюбия вы пытаетесь сколотить союз протестантских князей против него.

– Это то, что вы «расслышали»?

– Не все, разумеется, – проигнорировала Женевьева мой скепсис. – Но, право же, нетрудно догадаться.

– О чем вы еще «догадались»?

– О том, что Август и Юлий Эрнст никогда вас не поддержат. Они заинтересованы в покровительстве Фердинанда.

– Вот как! И отчего же?

– Да потому что один из сыновей покойного Генриха Юлия еще жив и может претендовать на герцогский престол.

– Вы про принца Кристиана? Я слышал, что он сгинул где-то в Голландии.

– Вовсе нет. Он жив, здоров и пользуется все большей популярностью среди тамошних военных. К тому же он фанатичный лютеранин, в отличие от своих весьма умеренных в религиозных вопросах родственников.

– Странно. Матушка не говорила мне об этом обстоятельстве.

– Возможно, герцогиня Клара Мария не сочла это важным. К тому же она ведь тоже заинтересована, чтобы именно ее муж был полноправным герцогом.

Последний довод меня не то чтобы убедил, но какая-то доля истины в этом явно была. Все-таки майне либе муттер[120], дай ей бог здоровья, женщина весьма предприимчивая. И пока состояние здоровья позволяло ей это, активно занималась политикой… Кажется, последнее предложение я сказал вслух, и быстро соображавшая Женевьева тут же поинтересовалась:

– А как здоровье герцогини? В последнее время она выглядит неважно.

– Благодарю, ей уже лучше.

– Значит, мне показалось, – продолжила тараторить француженка, не обращая внимания на мою сухость. – Просто с тех пор, как у вашего отчима служит новый придворный врач, ваша благородная матушка стала чаще болеть.

– Простите, что вы сказали?..

– Я? Ничего! Просто поинтересовалась здоровьем ее светлости, ведь если с ней что-то случится, то это станет большим горем для всех подданных…

– Чуть помедленнее, мадам. Вы что-то знаете об этом эскулапе?

– Ничего конкретного, – посерьезнела фрау Мюнхгаузен. – Просто ходят разные слухи…

– Какие слухи? Мне что, из вас информацию клещами тянуть!

– Ну, однажды его пациентом был старый, но еще крепкий барон, который внезапно умер, осчастливив тем самым своих наследников. Конечно, все мы смертны, но благосостояние мэтра Штайнмаера значительно улучшилось после того случая. Кроме того, к нему иной раз обращаются девицы, если их поражает один внезапный недуг с пищеварением…

– С чем? – удивленно переспросил я.

– Ну, бывает такое, – приняла постный вид Женевьева. – Ест девушка как обычно, а живот растет…

– Понятно. Да, я слышал о подобном недомогании, но думал, что при нем обращаются за помощью к деревенским бабушкам, склонным собирать травы и готовить из них разного рода снадобья.

– Так и было, пока всех таких старушек в наших краях не отправили на костер.

– Вы полагаете, и тут есть связь?

– Видите ли, ваше величество… «охота на ведьм» так устроена, что судей интересуют лишь те слуги нечистого, у которых есть имущество, на которое можно наложить арест. Если же такового нет, то можно заниматься колдовством, ничего не опасаясь. Но раз несчастных сожгли, то…

– Судей вознаградил кто-то другой, – закончил я.

Дама в ответ красноречиво промолчала, дескать, вы сами догадались, а я тут вовсе ни при чем.

– Скажите, Женевьева, – пристально взглянул я на свою собеседницу. – Зачем вы мне все это рассказываете? Вам ведь было достаточно просто заявить, что доктор, как там его… в общем, не заслуживает доверия.

– Я и раньше много о вас слышала, сир, – тихо отвечала она. – Но теперь, познакомившись поближе, узнала совсем с другой стороны. Вы – государь справедливый и милосердный…

– Вот уж вряд ли. Особенно последнее!

– Нет, я не это имела в виду. Разумеется, на поле боя вам лучше не попадаться, да и виновных в преступлениях вы караете без всякой жалости, но я никогда не поверю, что вы сможете осудить человека на костер только для того, чтобы завладеть его имуществом.

– Боже мой, какой слог! Ладно, я вас понял. Но давайте вернемся в общий зал, пока нас не стали искать.

– Как вам будет угодно, – присела в реверансе фрау Мюнхгаузен, но не тронулась с места.

– Что-то еще?

– Ваше величество, – помялась она. – Для поддержания нашей легенды, просто необходимо, чтобы эту ночь я провела в вашей спальне. Иначе Юлий Эрнст не поверит в нашу связь.

– Так вот она какая, – улыбнулся я.

– Кто?!

– Старость, мадам. Раньше женщины желали попасть в мою постель для альковных удовольствий, а теперь – только чтобы поддержать легенду.

В какой-то момент мне показалось, что веер Женевьевы, который она нервно теребила все это время, вот-вот опустится мне на голову, но фрау Мюнхгаузен все же справилась с волнением и, одарив меня самой очаровательной улыбкой, проворковала:

– Не беспокойтесь, сир. Я никому не скажу, что слухи о вашей любвеобильности и неразборчивости в связях – всего лишь слухи!

Было далеко за полночь, когда бал подошел к концу. Уставшие музыканты играли уже без прежнего воодушевления. Напитки и угощения больше не подавались. Многие почтенные отцы семейств перепились, дорвавшись до бесплатной выпивки, и теперь мирно почивали по разным углам. Их дамы, утомившиеся от танцев и перемывания косточек знакомым, также отправились в отведенные для них покои. Юные девушки, возможно, еще повеселились бы в компании своих кавалеров, но их желаний никто не спрашивал.

Все прошло на редкость спокойно, и даже ссор почти не было. Некоторые молодые дворяне, правда, пробовали задирать русских приближенных Иоганна Альбрехта, но те хранили поистине каменное спокойствие. Разве что лица нескольких особо усердствовавших забияк на следующий день украшали совершенно дивные синяки, но, говорят, это они просто неловко поскользнулись на натертых воском полах. Воск, кстати, был из России.

Герцогиня Клара Мария проснулась рано. Ей вообще плохо спалось в последнее время. Пока служанки с заспанными глазами помогали своей госпоже, попутно вываливая на нее свежие сплетни, она слушала их с неподвижным лицом, думая о своем.

– Ваша светлость, – отвлек ее от размышлений чей-то голос.

– Что?

– Доктор прислал вам микстуру. Извольте принять.

– Хорошо. Поставьте ее на столик, я позже выпью.

– Мэтр настаивал, чтобы вы выпили ее сразу.

– Я сказала – позже!

– Как вам будет угодно.

Почувствовав неудовольствие хозяйки, служанки притихли и продолжили суетиться с утроенной энергией. Наконец утренний туалет закончился, и герцогиня была готова начать свой день.

– Его светлость еще спит? – поинтересовалась она.

– Да, сударыня.

– Что же. Прекрасно. Прикажите подать завтрак, я сейчас спущусь.

– Сию секунду. Только не забудьте о микстуре…

– Вы еще здесь?!

– Кто здесь говорил о завтраке? – жизнерадостно воскликнул я, входя в будуар.

– С вашего позволения, – присели в книксене служанки и поспешили ретироваться, не забыв стрельнуть в мою сторону глазами.

– Вы рано встали, сын мой, – констатировала факт матушка.

– Кто рано встает, тому Бог подает, – улыбнулся я.

– Да неужели! – желчно отозвалась она.

– Кстати, что это за дрянь так отвратительно воняет? – поинтересовался я, указывая на серебряный кубок на столе.

– Мое лекарство, – равнодушно отозвалась герцогиня. – Доктор каждое утро посылает мне его.

– Фу, – сморщил я нос. – Не представляю, как это можно пить!

– Я тоже. Иоганн, не сочтите за труд, выплесните эту гадость в окно. Только смотрите аккуратнее, вдруг попадете ненароком на какую-нибудь божью тварь.

– Так вы не пьете эти снадобья?

– Я еще не выжила из ума.

– Слава богу, а то я собирался просить вас об этом.

– Откуда такая забота?

– Ну, я краем уха услышал кое-что про вашего эскулапа…

– Понятно, – скупо улыбнулась Клара Мария. – Неужели вы думаете, что я не навела необходимые справки, как только моему мужу пришла в голову блажь поменять личного врача?

– И вы так спокойно об этом говорите? – начал закипать я.

– Что поделать, Иоганн. У меня не было возможности противодействовать этим планам… до вашего приезда.

– Я понял, матушка, и преклоняюсь перед вашей мудростью и терпением. Однако теперь у меня есть некоторые дела, так что прошу меня извинить.

– Но вы вернетесь к завтраку?

– Разумеется, ваша светлость. Обычно после таких дел у меня разыгрывается аппетит. Ждите меня с хорошими новостями.

– Боюсь даже представить, что вы натворите! – покачала головой матушка, наблюдая, как я выбегаю из ее покоев.

Выскочив вон, я на мгновение остановился в нерешительности. Дело в том, что Вольфенбюттель не так уж мал и я понятия не имел, где именно искать придворного лекаря. Конечно, можно было расспросить слуг, но тогда о моем интересе почти наверняка очень скоро узнает отчим или его брат. А беседа с эскулапом может сложиться по-всякому. Впрочем, был один человек, способный дать мне необходимую информацию и сохранить это в тайне.

– Корнилий, ты давно не видел нашего маленького друга? – поинтересовался я у Михальского.

– Вы про того пронырливого мальчишку? – уточнил на всякий случай литвин.

– Именно.

– Обычно он целыми днями вертится под ногами, но сегодня я его еще не видел. Хотя…

– Что?

– Кажется, он говорил, что его отец – конюх. Наверняка малец сейчас ему помогает. Прикажете доставить?

– Нет. Лучше мы прогуляемся рядом с конюшней. Подышим воздухом…

Догадка моего телохранителя оказалась верной, но лишь отчасти. Гюнтер и впрямь был на конюшне, но не работал, а, сидя на кипе сена, рассказывал своему приятелю какие-то небылицы. Во всяком случае, рот у слушавшего его парня был открыт, а в глазах плескалось недоверие пополам с завистью.

– Иди-ка сюда, дружок, – поманил я пальцем сорванца.

– К услугам вашего величества, – подскочил юный пройдоха и склонился в куртуазном, как ему казалось, поклоне.

– Скажи мне, милый ребенок, знаешь ли ты, где обитает ваш придворный лекарь?

– Мэтр Штайнмаер?

– Да, кажется, его зовут именно так.

– Конечно, знаю.

– А ты можешь проводить меня так, чтобы…

– Этого никто не видел?

– Какой умный мальчик!

– Могу, ваше величество.

– Тогда пойдем.

– Как прикажете, – еще раз поклонился сорванец и махнул рукой, дескать, ступайте за мною.

Я тут же последовал за ним, а вот Корнилий на секунду задержался.

– Как тебя зовут? – строго спросил он у приятеля нашего маленького друга.

– Руфус, ваша милость, – испуганно отвечал тот, стаскивая с головы грязный колпак. – Я поваренок у их светлости.

– Я заметил, – скупо улыбнулся литвин и, пристально взглянув ему в глаза, больно потрепал по упитанной щеке. – Не говори никому об этой встрече, ладно?

– Как вам будет угодно!

– Вот и славно.

Как выяснилось, проживал эскулап в одной из дальних башен замка, так что нет ничего удивительного, что мы до сих пор не встречались. Хотя, если подумать, это немного странно. Отчим и матушка – люди немолодые и по идее должны держать лекаря как можно ближе, а то мало ли что. Пока мы шли, словоохотливый Гюнтер подробно поведал мне все, что знал, о мэтре Штайнмаере, включая его привычки и мелкие слабости, вроде внимания к молоденьким девушкам, служащим герцогской чете.

– Он что же, пристает к служанкам? – удивился я.

– Не ко всем, а только к самым юным из них.

– И ему это сходит с рук?

– Сказать по правде, этот врач – самая хитрая бестия, каких я только видывал! Он всякий раз отговаривается тем, что находит у них разные болезни. Так-то ваш благородный отчим – государь добрый и справедливый и, конечно, не потерпел бы подобного. Но вот его брат, герцог Юлий, покровительствует этому упырю.

– Любопытно.

– Ну вот мы и пришли, – показал на дверь Гюнтер. – Только он так просто никому не открывает.

– Откуда ты знаешь? – удивился Корнилий.

– Меня несколько раз посылали за ним. Так вот, мэтр Штайнмаер сначала выглядывает вон в то маленькое окошко и, пока не убедится, что все в порядке, шагу из своей норы не делает.

И впрямь, в обитой железными полосами двери было проделано маленькое оконце, забранное решеткой и закрытое крышкой. Судя по всему, здешний лекарь немного страдал паранойей, что, в общем, и неудивительно.

– Ну-ка, постучи, – велел парнишке Михальский, вставая сбоку от двери так, чтобы его не было видно.

Я тут же последовал его примеру, а Гюнтер принялся колотить в дверь, громко голося при этом:

– Герр Штайнмаер! Откройте, пожалуйста…

Через некоторое время крышка на окне отворилась, и недовольный голос, показавшийся мне смутно знакомым, грубо спросил:

– Что тебе нужно?

– Его светлость приказывает вам срочно прийти к нему! – выпалил мальчик.

– Что?! А почему он прислал именно тебя?

– А мне почем знать? – весьма натурально пожал плечами юный пройдоха. – Говорит, поди немедля, проклятый бездельник, и позови мэтра Штайнмаера.

– А зачем я ему понадобился?

– Уж это мне точно неизвестно! Просто когда герцог Юлий Эрнст приказывает, так надо бегом исполнять, а не задавать вопросы. Вам это любой скажет.

– Проклятый мальчишка! – засуетился за дверью эскулап. – Что же ты сразу не сказал, что меня зовет герцог Данненбергский?

– Да я, кажется, так и сказал, – простодушно развел руками Гюнтер. – Их светлость приказывает…

– Ладно-ладно, – сварливо прервал его Штайнмаер и с неожиданной опаской спросил: – А что, Иоганн Альбрехт Мекленбургский уже встал?

– Какое там, – со смешком отвечал ему мальчик. – Странник еще спит, а вокруг него вповалку лежат его пьяные русские драбанты.

Наконец, убедившись, что ему никто не угрожает, доктор отомкнул дверь и опасливо выглянул наружу, но тут же почувствовал на шее холодную сталь кинжала. В панике обернувшись, он увидел перед собой улыбающуюся физиономию Михальского.

– День добжий, пан лекарь, – поприветствовал его литвин и легонько толкнул внутрь.

Оказавшись в комнате, я долго всматривался в лицо Штайнмаера, но никак не мог вспомнить, где я его раньше видел. Тот, в свою очередь, с ужасом взирал на меня и Корнилия, но при этом молчал, будто набрав воды в рот. Наконец игра в молчанку мне наскучила, и я начал допрос:

– Любезный доктор. Вы позволите мне вас так называть?

Эскулап судорожно кивнул, но не проронил ни слова.

– Прекрасно. Так вот, я, некоторым образом, обеспокоен здоровьем моей матери, светлейшей герцогини Клары Марии. Узнав, что она является вашей пациенткой, я пришел осведомиться о методах лечения, а также о результатах оного. Я понятно объясняю?

Ответом мне снова был кивок, но теперь Михальский решил, что это уже наглость, и чувствительно ткнул своего пленника в бок.

– Отвечай, пся крев, когда тебя спрашивают!

– Да, конечно, ваше… величество… – заикаясь, пробормотал врач.

– Тогда отвечай, скотина, чем ты ее пичкаешь?

– Лекарствами…

– Ты что, издеваешься надо мной?! – вспылил я. – Да там мышьяка столько, что всех крыс в замке потравить хватит!

– Но, ваше величество, – робко возразил мэтр, – мышьяк есть необходимый ингредиент для подобных снадобий, и его там ровно столько, сколько это необходимо. Клянусь честью!

– А если я тебя прямо сейчас за яйца подвешу на вот этой балке?

– Я человек его светлости, и только он может меня судить!

Это был серьезный довод. Действительно, я в Брауншвейге только гость, и права карать и миловать у меня нет. Государь в этих краях – мой отчим, и только он, да еще, может быть, далекий император могут себе это позволить. А то, что вытворяю сейчас я, на самом деле грубое вмешательство во внутренние дела суверенного княжества. И если проклятый доктор не расколется, то предъявить мне ему нечего, а пытать я не имею права, хотя и нутром чувствую: что-то тут неладно.

Отвернувшись от Штайнмаера, я пристально оглядел окружающую обстановку. Много книг, колбы с разными препаратами, специфический запах… У стены грубо сложенный камин, рядом с которым стоит увесистая кочерга, которая почему-то привлекла мое внимание. Блин, да что же она мне напоминает?..

Внезапно в голове возникают отрывочные картинки из далекого прошлого. Штеттин. Большой каменный дом, в который мы только что ворвались. Камергер моего дяди – герцога Филиппа Набожного. Как же его звали? Да черт с ним! Был еще один человек в этих воспоминаниях, со слащавым неприятным голосом и лицом законченного пройдохи…

– А ведь вы сразу меня узнали, мэтр! – резко оборачиваюсь я к пленнику.

– Не понимаю, о чем вы! – нервно дергает тот головой и в панике пытается угрожать: – Я буду жаловаться его светлости…

– Да хоть его святейшеству!

– Это неслыханно! Произвол! Варварство!..

Еще один резкий тычок заставляет мэтра заткнуться, а я, взяв в руки кочергу, подхожу к давнему знакомому.

– Помните, господин Штайнмаер, девять лет назад, когда у вас была другая фамилия, я обещал вам засунуть в задницу точно такую же раскаленную кочергу. У меня такое чувство, что пришла пора выполнить это обещание.

– Помилуйте! – завопил негодяй, бросившись передо мной на колени. – Я не хотел, меня заставили!

– Ничуть не сомневаюсь. Знаете, я повидал в жизни много наглецов, но вот такого, как вы, видеть еще не приходилось. Это же надо – второй раз попасться, и опять с попыткой отравления близкого мне человека! Послушайте, может, у вас какая-то личная неприязнь ко мне или всему Мекленбургскому дому?

– Ну что вы, ваше величество! – зарыдал эскулап. – Это прискорбное стечение обстоятельств! Недоразумение! Трагическая ошибка!

– Как вы сказали? Трагическая? Чертовски точное определение!

Если бы у Иоганна Альбрехта Мекленбургского вдруг выросли ангельские крылья (или скорее уж дьявольские рога), наверное, и тогда бы герцог Август удивился меньше. Хотя «удивился» – не совсем подходящее слово. В последнее время владыка Брауншвейга находился в состоянии перманентного изумления. В самом сердце его владений, в замке Вотльфенбюттель, проходил суд над придворным врачом герцогской четы, причем сам он чувствовал себя в лучшем случае свидетелем, который вот-вот может стать обвиняемым.

А проклятый эскулап все никак не унимался и продолжал сыпать подробностями, любая из которых по отдельности могла привести негодяя к костру. Но он продолжал и продолжал…

– Признаете ли вы, доктор медицины Николас Климент Штайнмаер, что имели злой умысел извести герцогиню Клару Марию? – тусклым голосом спросил дознаватель.

– Мне приказали! – затравленно крикнул закованный в цепи врач.

– Кто именно? – вкрадчиво поинтересовался слуга закона.

– Несомненно, речь идет о Враге рода человеческого! – нервно воскликнул герцог Юлий Эрнст.

– Разумеется, ваша светлость, – поспешили согласиться члены судебной коллегии, но не тут-то было.

– Хотелось бы, однако, узнать, какой вид принял князь тьмы, когда соблазнял эту «невинную душу», – едко заметил я со своего места, – был ли это черный козел в герцогской короне или, быть может, он обернулся кем-нибудь из владетельных особ, здесь присутствующих?

– Почему сразу в герцогской?! – принял оскорбленный вид брат моего отчима.

– Ну, он же «князь», – пожал я плечами и еле заметно улыбнулся.

Братья-герцоги мало того что оказались не готовы к мгновенно собранному судилищу, так их еще и посадили по разные стороны от моего кресла, лишив таким образом возможности согласовать позиции. Еще на «процессе» присутствовали герцог Фридрих Гольштейн-Гогторпский, князь-епископ Ульрих Датский, ставший с недавних пор моим постоянным спутником, и граф Хотек в качестве представителя императора.

Прочие делегаты съезда, узнав, что происходит в Вольфенбюттеле, также пожелали принять участие в столь увлекательном действе, но вынуждены были довольствоваться местами на галерке.

– Отвечайте на вопрос! – повернулся к обвиняемому дознаватель.

– Да, – еле выдохнул обвиняемый.

– Повторите!

Ответом ему было молчание. Похоже, бедолага не выдержал напряжения и лишился чувств. В принципе неудивительно. Экспресс-допрос от Михальского и его подручных – зрелище даже для зрителей малоаппетитное, а уж испробовать его на себе я и врагу не пожелаю. Даже ко всему привычные степняки, которых трудно удивить пытками, «плывут» на таких допросах. Единственным моим условием было обойтись без членовредительства, чтобы не покалечить мерзавца раньше времени, но с этим они справились.

Тут с шумом распахнулись двери, и в зал, где происходило действо, вошла герцогиня Клара Мария в сопровождении нескольких придворных дам. Матушка против обыкновения выглядела весьма бодро, что, судя по всему, стало сюрпризом для некоторых из присутствующих.

– Прошу заметить, господа, – громко воскликнул я, парируя возможные инсинуации. – Как только ее светлость перестала принимать снадобья, изготовляемые обвиняемым, ее состояние сразу заметно улучшилось!

– Внести это в протокол! – кивнул дознаватель.

Секретарь тут же послушно заскрипел пером, а сидящий от меня по левую руку Юлий Эрнст поморщился, как от зубной боли. Тем временем для герцогини принесли кресло, которое поставили между моим и предназначенным для ее мужа. Для этого нам пришлось на какое-то время подняться, и, воспользовавшись моментом, матушка шепнула мне:

– Иоганн, умоляю, остановитесь!..

– Что?!

– Сын мой, прошу, не переходите грань, после которой отступление будет невозможно.

– Боюсь, что я вас не понимаю.

– Ваше величество, неужели вы думаете, что тень, которую этот процесс, несомненно, бросит на дом Вельфов, доставит мне удовольствие? Иметь деверя-отравителя… благодарю покорно!

– Неужели быть отравленной по наущению родственника лучше?

– Право, Иоганн, – робко вмешался Август, ставший невольным свидетелем нашего разговора, – вы преувеличиваете вину моего брата. Конечно, этот негодяй Штайнмаер втерся к нам в доверие, и мы проявили непростительную близорукость, признаю это. Но, может быть, не стоит доводить ситуацию до крайностей? Наше положение и без того шаткое…

– Шаткое?

– Более чем! Увы, многие считают, что мы с братом не должны были занимать престолы, ибо есть и иные представители нашего рода. Если этот процесс зайдет слишком далеко, у них в руках появится оружие против нас.

– Этого нельзя допустить! – веско добавила герцогиня.

– Кажется, нам есть что обсудить, – хмыкнул я, возвращаясь в кресло.

– Тогда, может быть, объявить перерыв?

– Так объявите! Вы же тут… главный.

– Перерыв, – тут же провозгласил обрадованный Август Младший. – Суд удаляется на совещание!

Через пару минут мы, то есть я с матушкой и отчим с Юлием, собрались в тесной комнатке, примыкающей к залу, где проходила супрема[121]. Братья-герцоги выглядели одинаково сконфуженно, но если на лице Августа светилась надежда, то герцог Данненбергский откровенно злился. Ну ничего-ничего, сам виноват!

– Ваши светлости, – с легкой ленцой в голосе начал я. – Надобно вам знать, что покушений на наше величество совершено уже столько, что мы давно потеряли им счет. И, видит Бог, мы не стали бы придавать еще одному слишком уж большое значение, если бы целью этого негодяя не была наша благородная матушка, присутствующая здесь герцогиня Клара Мария. Посему мы настаиваем на примерном наказании всех причастных к этому гнусному преступлению. Надеюсь, вы понимаете, в чем наша воля?

– У вас нет права суда на здешних землях! – затравленно огрызнулся Юлий Эрнст.

– Милостивый государь, – усмехнулся я ему в лицо. – У нас в руках отравитель, лишь благодаря воле Провидения не сумевший осуществить свой дьявольский замысел. Ваше покровительство ему общеизвестно и не нуждается в доказательствах. Скажу прямо, единственная причина, по которой вы, любезный дядюшка, до сих пор живы, это заступничество моей матушки.

– Вы не сможете меня осудить!

– А кто говорит о суде? Вы, кажется, запамятовали, что всякий благородный человек может потребовать от равного себе сатисфакции, сиречь удовлетворения. Сейчас мы выйдем в зал, и я при всем честном народе брошу вашей светлости вызов. Причем сделаю это в такой форме, что вам не останется ничего иного, кроме как принять его.

– Коронованные особы не дерутся на дуэлях! – спесиво заявил Юлий Эрнст.

– Коронованные особы не ходят с битыми физиономиями! – многообещающе парировал я.

– Вы не посмеете! – побелел тот.

– Хотите проверить? – спокойно предложил я.

– Иоганн, сын мой, – поспешила вмешаться Клара Мария. – Не стоит так горячиться. Герцог Юлий Эрнст – разумный человек, и мы наверняка сможем прийти к приемлемому соглашению.

– Простите, матушка, просто когда я думаю, что какой-то негодяй покушался на вашу жизнь, выдержка мне изменяет.

– Нет никаких доказательств, что мой деверь был посвящен в этот ужасный замысел. Более того, я просто отказываюсь верить в такую возможность!

– Я придерживаюсь той же позиции, – поспешил присоединиться к мнению жены Август.

– Ну хорошо. – Я сделал вид, что сдаюсь. – Я готов прекратить дознание и удовольствоваться казнью одного обвиняемого, но при трех условиях.

– И каких же?

– Ваш брат сейчас торжественно поклянется на Библии, что не имел злого умысла в отношении моей матери и не будет иметь подобных замыслов в будущем!

– Считайте, что оно выполнено!

– Простите, но я желал бы услышать это от него.

– Сама постановка вопроса кажется мне оскорбительной, – пробурчал Юлий Эрнст, – но ради мира в нашей семье я готов пойти на это.

– Прекрасно. Полагаю, что второй пункт также не вызовет возражений. Мекленбург и Брауншвейг составят оборонительный союз. Всякий напавший на любое из наших княжеств будет считаться агрессором, покусившимся на оба.

– Но…

– Повторяю, союз чисто оборонительный. Если любой из его участников вздумает сам затеять войну, то другой волен присоединиться к нему или соблюдать нейтралитет. Не думаю, что у императора найдутся возражения против подобной формулировки. Кроме того, я готов оказать вам помощь, если вы вдруг решите восстановить свой суверенитет над вольным городом Брауншвейгом.

– Это очень заманчивое предложение, но о какого рода помощи идет речь?

– Я говорю о радикальном решении вопроса. У меня есть некоторое количество специалистов по проведению подобных операций. Надеюсь, все присутствующие слышали о таком в Смоленске, Риге и Азове?

– Да. Слава о вашем искусстве гремит по всей Европе. Пожалуй, мы с благодарностью согласимся принять эту помощь. Правда, брат?

– Конечно.

– Замечательно. Таким образом, остается третье условие. Вы оба должны будете передать моей матушке некоторые земельные владения, которыми она будет вольна распоряжаться по своему усмотрению. В конце концов, именно она – пострадавшая сторона.

– Собираете приданое для своей… дочери? – осклабился Юлий Эрнст, все же не решившийся назвать ее приблудной.

– А вот это не ваше дело, любезный. Хочу сразу заметить, что условия либо принимаются, либо нет. Никакого торга не будет.

– И как велики эти «некоторые владения»?

– Могу сказать лишь, что они значительно менее ценны, нежели город Брауншвейг. Итак, ваше слово?

– Вы не оставляете нам выбора!

– Увы. Не я затеял это гнусное дело, дядюшка. Так что вам грех жаловаться.

– Ладно. Мы согласны.

– Вот и славно. Теперь давайте вернемся к нашему злоумышленнику, он, вероятно, уже заждался.

– Но мы ведь еще не условились о виде казни…

– Что, простите?

– Ну как же! Надо определиться с выбором места, высотой костра, оказанием милости…

– Милости?

– Имеется в виду, следует ли сжечь отравителя живьем, или оказать милость предварительным его удушением, – со знанием дела пояснил мне герцог Август, бывший большим специалистом по искоренению колдовства в своем герцогстве. – Неужели вы никогда не слышали об этом? Или, может быть, в Москве это происходит как-то иначе?

– Что тут скажешь… – сокрушенно вздохнул я. – Вы не представляете себе, господа, как мы отстали от просвещенной Европы в этом вопросе![122] Так что я бы удовольствовался простым повешением негодяя.

– Нет, – поморщился отчим, – в таком случае не будет должного воспитательного эффекта.

– А может, сначала повесить, а потом сжечь? – задумался Юлий Эрнст.

– В этом что-то есть… – ответил его брат.

Посмотрев на матушку, слушавшую мужа и деверя с плохо скрытым отвращением, я наклонился к ней и тихо спросил:

– Как вы себя чувствуете?

– Лучше и быть не может.

– Не хотите вернуться в свои покои?

– Нет. Я слишком много времени провела в них, чтобы соскучиться. Проводите меня лучше на воздух.

Занятые интеллектуальным спором братья-герцоги, кажется, даже не заметили нашего ухода. А мы наконец-то смогли оказаться наедине.

– Вы довольны, матушка? – почтительно спросил я.

– Да уж, – скупо улыбнулась она, – ваше величество разыграли все как по нотам.

– Без вашей помощи и советов у меня бы ничего не вышло.

– Не прибедняйтесь, сын мой, у вас острый ум и неистощимая изобретательность.

– И чертовски плохая репутация, – засмеялся я. – Пожалуй, я унаследовал ее от отца, не так ли?

Клара Мария внимательно посмотрела на меня и, без тени улыбки на лице, спокойно заметила:

– Слава богу, вы совсем не похожи на него. Сигизмунд Август был плохим мужем и никуда не годным герцогом. Вы у меня не такой!

Мэтра Штайнмаера сожгли на другой день. Я совсем не уверен, что все положенные местной юриспруденцией процедуры были исполнены в полной мере, но, во всяком случае, никто не возражал. Я и мои приближенные взирали за действом с небольшой трибуны, специально сколоченной по такому случаю. Не знаю, удостоили незадачливого отравителя «милости» или нет, но когда его привязывали к столбу, он выглядел совершенно безучастно. Возможно, его опоили каким-нибудь снадобьем из его же арсенала, а может быть, он просто сошел с ума.

– Грех-то какой! – сурово покачал головой отец Мелентий, непонятно что именно имея в виду.

– Известное дело, еретики! – так же неопределенно высказался Рюмин, сам не так уж давно считавшийся лютеранином.

Собравшаяся поглазеть на сожжение колдуна-отравителя толпа встречала каждый акт разыгравшейся перед ними трагедии одобрительными выкриками, скабрезными шутками и радостным гоготанием. Справедливости ради надо сказать, что герцогиню Клару Марию многие подданные искренне любили, и потому, узнав о покушении, сами были готовы расправиться со злоумышленником. И все же зрелище было не из приятных.

– Домой пора, – вздохнул мой духовник и с легким укором взглянул на меня. – Что-то затянулось наше паломничество!

– И то верно, – легко согласился я. – Вот догорит болезный, и тронемся.

– Как вам нравится аутодафе? – поинтересовался сидящий неподалеку Ульрих.

– Так себе, – буркнул я в ответ.

– А вам, сударыня? – повернулся он к Женевьеве, сидящей вместе с другими дамами во втором ряду.

Вообще представительниц прекрасного пола среди зрителей оказалось неожиданно много, причем не только простолюдинки в толпе, но и вполне светские дамы, занявшие все выходящие на площадь окна, или, как госпожа Мюнхгаузен, сидящие рядом с нами. Последней, кстати, было явно не по себе.

– Я не большая охотница до таких зрелищ, – нервно отвечала она.

– Зачем же вы пришли? – удивился я.

– Мне нужно вам кое-что сообщить… – нервно оглянувшись, прошептала она. – Это срочно!

– Я вас слушаю. Не беспокойтесь об окружающих, они так заняты созерцанием горящего человека, что вряд ли что заметят.

– Герцог Юлий Эрнст что-то затевает!

– Это вовсе не новость. Но, возможно, вам известно, что именно?

– Он собирает людей. Через три дня у него будет не менее трехсот человек. Я сама слышала, как он обсуждал это со своими приближенными.

– Vot suka! – покачал я головой.

– Мне страшно, ваше величество!

– Не стоит пугаться раньше времени.

– Вам легко говорить. Вы – прославленный полководец, а я – слабая женщина!

– Корнилий, ты слышал? – обернулся я к Михальскому.

– Слыхал, – пожал плечами литвин.

– Три сотни ратных – сила немалая!

– Кабы все гонцы доехали, так, может, столько и собралось бы, – криво усмехнулся мой телохранитель.

– И сколько их было?

– Трое.

– Не многовато за одного Сиротку?

– Еще и мало.

– Ладно. Сами-то что делать будем?

– Так ты же сам сказал: как догорит, так и тронемся. Пока они соберутся, мы уж до Мекленбурга доскачем.

– Сударыня, – обернулся я к Женевьеве. – Сколько времени вам нужно на сборы?

– С этого жуткого места я готова бежать в чем есть!

– О чем вы толкуете? – удивился Ульрих. – И куда, скажите на милость, вы собрались?!

– Нам пора, мой друг. Вы с нами?

– Конечно! Но… хотя так даже веселее! – заржал, как стоялый жеребец, датчанин.

– Корнилий, вели людям собираться и седлать коней!

– Так уже!..

Решительно встав с кресла, я повернулся в ту сторону, где сидели братья-герцоги и Клара Мария.

– Прошу прощения, господа, – громко обратился я к ним, привлекая всеобщее внимание. – Я только что получил крайне важные известия из Москвы, и мне пора возвращаться!

– Прямо сейчас? – высоко подняла брови матушка.

– Немедленно, – кивнул я.

– Что же, прощайте! – осталась невозмутимой герцогиня.

На самом деле мы попрощались еще вчера. Я предложил ей поехать со мной в Москву, чтобы прожить остаток дней в покое, нянча внуков, но перспектива спокойной жизни вовсе не прельщала мою мать. Кто знает, сколько ей отмерил Господь, но она собиралась сыграть свою партию до конца. Твердо отказавшись, Клара Мария благословила меня и, не проронив и слезинки, отвернулась.

– Позвольте поблагодарить вашу светлость за гостеприимство и прошу не поминать лихом, – обратился я к отчиму. – Провожать нас не надо и… большое спасибо за лошадей!

Тот немного напрягся, когда услышал про лошадей, но, видимо, решил, что нервы дороже и почти счастливо улыбнулся.

– Прощайте, Иоганн Альбрехт! Мы будем скучать по вас… с радостью!

– Что же касается вас, любезный дядюшка, – повернулся я к Юлию Эрнсту, – то прошу помнить, что это из Брауншвейга до Москвы добираться очень долго, а вот из Москвы в Брауншвейг – рукой подать!

– Что вы имеете в виду? – напрягся герцог.

Однако я не стал отвечать ему и быстрым шагом спустился с трибуны, прямо к подведенному для меня жеребцу. Вскочив в седло, я окинул взглядом площадь, полную народа, пылающий костер, немного растерянные лица князей и их приближенных. После чего наткнулся на полный отчаянной надежды взгляд худенького босого мальчугана в драных коротких штанах и такой же рубашке.

– Чего ты ждешь, парень? – спросил я у Гюнтера и кивком показал ему на гарцующего рядом Пожарского, мол, садись к нему.

Мальчишка не заставил просить себя дважды и через несколько секунд уже сидел позади немного ошалевшего от такой наглости Петьки.

– Присмотри за ним, – с усмешкой велел я рынде.

– Как прикажешь, государь, – отозвался тот, успокаивая своего коня.

ЭПИЛОГ

Неожиданный отъезд герцога Странника породил ничуть не меньше слухов, нежели его внезапное появление на съезде Нижне-Саксонского имперского округа. Но вскоре занятые повседневными делами люди о них совсем позабыли и лишь через много лет, после того как по этим землям прокатилась жестокая война, вспомнили и стали говорить, что Иоганн Альбрехт приезжал, чтобы предотвратить грядущие беды. Однако никто из князей не стал его слушать, и он был вынужден вернуться в далекую Москву.

Только это уже были не слухи, а легенда. Одна из многих, оставшихся после самого знаменитого мекленбургского герцога.

Сноски

1

1619 год от Р. Х. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Приказ – орган управления в Русском государстве. С определенной натяжкой его можно сравнить с департаментом или министерством. Управляли ими на самом деле дьяки, а бояре или окольничие осуществляли от имени царя судебную власть.

3

8 ноября.

4

Blut – кровь (нем.).

5

Спальник – придворный чин.

6

Аксамит – сорт шелка. В широком смысле – любая дорогая ткань.

7

Вязь и устав – виды древнерусского рукописного шрифта. При письме вязью буквы связываются друг с другом, соединяясь в непрерывный орнамент. Устав – письмо четкими угловатыми буквами без наклона.

8

Фанар – район в Стамбуле, резиденция Константинопольского патриарха.

9

Faciem – лицо (лат.).

10

Fürst – князь (нем.).

11

Платно – расшитое золотом парадное платье русских царей.

12

Сын черта (тур.).

13

Черкасы – одно из названий казаков.

14

Горлатка – высокая боярская шапка, сделанная из горлышек пушных зверей.

15

Сарабанда, павана, гальярда – европейские танцы, популярные в XVI – XVII вв.

16

Поклон большим обычаем – то есть левой рукой снял шапку, правой коснулся левого плеча и вслед за тем, наклонившись, коснулся правой рукой пола. Малым обычаем – просто поясной поклон.

17

Бахтерец – доспех. Мисюрка – шлем.

18

Ольстр – седельная кобура.

19

Вор – в то время так называли политических преступников, а для тех, кто крал, существовало название «тать».

20

Сарынь – то же, что и сволочь.

21

Холера – черт. Пся крев! – черт побери! Дословно – «собачья кровь» (польск.).

22

Исфахан – тогдашняя столица Ирана.

23

Пардус – древнерусское название гепарда.

24

В нашей истории в 1613 году жалованье донским казакам было определено 6000 рублей в год, 2000 четвертей хлеба, 100 пудов пороха, 100 пудов свинца и 100 ведер водки. Однако на деле оно редко превышало 2000 рублей, 300 четвертей хлеба и по 40 пудов свинца и пороха, а также 50 ведер водки.

25

Первым настоящим гетманом, то есть пожалованным этим званием королем, был Зиновий Богдан Хмельницкий.

26

Дага – кинжал.

27

Корабела – разновидность сабли.

28

Дуван – добыча. Дуванить – делить добычу (стар. казачье).

29

Джура – молодой казак-оруженосец.

30

Шарпать – грабить.

31

Постав – торговая единица для тканей, примерно 37 аршин сукна, или 26 погонных, метров.

32

Голутвенные – то есть бедные. Вообще казакам полагалось быть бедными, а всю добычу либо жертвовать монастырям, где доживали свой век увечные на войне товарищи, либо прогуливать. Но на самом деле казачья старши́на хотя и уступала в богатстве польским магнатам или русским боярам, но не намного.

33

Захаб – укрепление, прикрывавшее крепостные ворота.

34

Леодр – миллион по древнерусскому счету.

35

Прохождение курса в те времена могло занять не один год.

36

Хедер – еврейская школа.

37

Князь Чет – ордынский мурза, поступивший на службу к великому князю московскому Ивану Калите. Родоначальник таких фамилий, как Годуновы, Сабуровы, Вельяминовы.

38

Широко известная в усеченном варианте латинская поговорка полностью звучит именно так: «В здоровом теле здоровый дух – редкая удача».

39

Рядно – одеяло.

40

Полушка – монета в четверть копейки.

41

Алтын – монета в 3 копейки.

42

Скуфья (уменьш. скуфейка) – головной убор монахов и послушников.

43

Пятиалтынный – монета в 15 копеек. Гривна = русский фунт = = 96 золотников. 1 золотник – 4,26 грамма.

44

Ясак – дань пушниной с коренных жителей Сибири и Дальнего Востока.

45

Мягкая рухлядь – пушнина.

46

Стекольна – русское название Стокгольма.

47

Meine liebe – моя любимая (нем.).

48

Хлебное вино – так называлась водка.

49

Аманат – заложник.

50

То есть по человеку с каждого двора или хозяйства с домом, где есть печь, очаг.

51

Рыбий зуб – моржовый клык.

52

Товарищ – в данном случае: заместитель; второй воевода.

53

Как это ни странно, имя Екатерина считалось «не царским», и потому при венчании с царем Василием княжну Буйносову нарекли Марией.

54

Поклеп – донос. В то время это слово еще не имело негативного оттенка. Клепать – доносить, а еще – звонить в колокол. Огненный бой – огнестрельное оружие.

55

Куяк – доспех, собранный из железных пластин. Тягиляй – доспех в виде многослойного кафтана, простеганного конским волосом.

56

«Слово и дело государево» – форма обвинения в средневековой Руси.

57

Эльдорадо – легендарная страна в Америке, полная золота, в которую стремились конкистадоры.

58

Herr Oberst – господин полковник (нем.).

59

Азак – турецкое название Азова.

60

Кафа – современная Феодосия.

61

Ятаган – клинковое оружие с обратным изгибом и односторонней заточкой на вогнутой стороне.

62

Bien – хорошо (фр.).

63

Eh bien non! – Ну уж нет! (фр.)

64

Oh, mon Dieu! – О, мой бог! (фр.)

65

Фальконет – небольшое артиллерийское орудие 1—3-фунтового калибра.

66

То есть чтобы заболела лихорадкой.

67

Ясырь – неволя, невольник. Ясырка – невольница.

68

Налучье – футляр для лука. Байдана – кольчуга из плоских колец. Если с короткими рукавами и не более чем по бедро – полубайдана.

69

Поминок – подарок (устар.).

70

Шебека – небольшое парусно-гребное судно.

71

Банка – скамья в шлюпке.

72

Чекалка – шакал (устар. казачье).

73

Габор Бетлен – правитель Венгрии, активный участник Тридцатилетней войны. Жигмонд Ракоци – князь Трансильвании.

74

Современная Братислава.

75

Карл Бюкуа – командующий имперскими войсками. Йиржих Матиаш Турн – чешский военачальник.

76

Кристиан I Ангальтский – главнокомандующий армией Фридриха Пфальцского.

77

Альбрехт фон Вальдштейн – с легкой руки Гете более известен как Валленштейн – имперский военачальник времен Тридцатилетней войны.

78

Праздное поле (чеш.).

79

Иоганн Церклас Тилли – имперский военачальник времен Тридцатилетней войны.

80

Не знаю веселья (лат.).

81

Дефенестрация – жестокие эпизоды чешской истории. Когда людям не нравилась власть, они избавлялись от нее, выбрасывая представителей оной в окна. Восстание чешских сословий началось как раз с такого инцидента. Несмотря на большую высоту (порядка 15 м), чиновникам императора удалось в тот раз спастись. Впоследствии католическая церковь объявила это чудом.

82

Инсуррекция – восстание, носящее политический характер, в отличие от бунта или возмущения. Инсургент – участник инсуррекции.

83

Вензо – Вацлав сокращенно. То же самое Ганка – Гелена. Почему – не спрашивайте, кто их поймет, этих чехов…

84

Банда – в те времена это слово еще не имело негативного смысла и означало просто подразделение наемников.

85

После произведенной протестантскими князьями секуляризации владения католической церкви стали их собственностью, однако прежняя организация и титулы сохранились.

86

Герцогиня София Мекленбургская – урожденная принцесса Шлезвиг-Гольштейн-Готторпская, тетка Иоганна Альбрехта и, соответственно, мать его кузенов – прежних герцогов Мекленбург-Гюстрова и Мекленбург-Шверина. Кроме того, родная сестра шведской королевы Кристины. В общем, она – родная тетка короля Густава II Адольфа и двоюродная – Кристиана IV. Очень серьезная дама и в нашей истории даже Валленштейн ее не тронул.

87

Защищайся! (фр.)

88

Жильцы – чин в Русском государстве. Имевшие его служилые люди должны были постоянно проживать в Москве, отсюда и название.

89

Кичка – носовая оконечность ладьи или насада. Отсюда разбойничий клич: «Сарынь – на кичку» – то есть простым людям уходить на нос и не мешать бою.

90

Мыто – в данном случае: таможенная подать.

91

Посольский дьяк – глава Посольского приказа. Судьей в этом приказе служил сам царь.

92

Анцыбал, или анчибел – разновидность черта.

93

Невский городок – в нашей истории: Ниеншанц.

94

Реальный случай, только в нашей истории случился десятью годами позже.

95

Флейт – тип парусного судна, широко распространенный на Балтике с конца XVI до начала XVIII в.

96

Колывань – русское название Ревеля, ныне город Таллин.

97

Чеснечка, кнедлики с омачкой – чешские блюда.

98

Крейцер – мелкая монета из низкопробного серебра, к тому же постоянно падающая в цене. За пятьдесят лет до описываемых событий золотой гульден был эквивалентен девяноста крейцерам, а теперь курс достигает нескольких сот.

99

Коадъютор – титулярный епископ, не имеющий епархии. Может назначаться в помощь имеющемуся епископу, если тот по какой-то причине не способен выполнять свои обязанности, и занимает кафедру, как только та освобождается, без дополнительных указаний свыше.

100

Kochanka – любовница (польск.).

101

Допельфастер – двуствольный рейтарский пистолет с колесцовым замком.

102

Амт – территориально-административная единица в Священной Римской империи.

103

Мулине – нитки для вышивания.

104

Напомню, в этой реальности средняя ветвь Брауншвейгской династии угасла раньше.

105

Фахверковый дом – дом каркасной конструкции, характерный для Северной Европы.

106

Casus belli – повод к войне (лат.).

107

Розенкрейцеры – тайное теологическое и мистическое общество в Германии времен позднего Средневековья.

108

Единственным выжившим ребенком Юлия Эрнста была дочь от первого брака. А вот Август Младший в нашей истории после смерти Клары Марии женился на шестнадцатилетней княжне Доротее Ангальт-Цербстской. Их потомство и правило в Брауншвейге.

109

Чекан, он же клевец – боевой молот с острым клювообразным бойком.

110

Прототип героя романа Распе барон Мюнхгаузен прибыл в Петербург во время царствования Анны Иоанновны в свите жениха ее племянницы Анны Леопольдовны – Антона Ульриха Брауншвейгского.

111

Имеется в виду библейская история о Самсоне и Далиле.

112

Князь Борис Александрович Репнин имел говорящее само за себя прозвище – Ехидна.

113

Надзак – польский клевец. Польские шляхтичи часто использовали его вместо трости.

114

Реальная сказка про Золушку изобиловала трупами, отрубленными конечностями и тому подобными ужасами. Шарлю Перро, адаптируя ее для детей, пришлось опустить множество кровавых подробностей.

115

Если кто не помнит подробности, граф де Ла Фер повесил свою юную жену голой посреди леса и оставил там умирать. Было отчего озлобиться.

116

Вечный двигатель (лат.).

117

Стрый – дядя.

118

Нельзя сказать, чтобы такой обман был обычной практикой, но тем не менее подобное случалось.

119

Евангелие от Луки.

120

Meine liebe Mutter – моя любимая мама (нем.).

121

Супрема – суд.

122

Несмотря на то что ведовские процессы на Руси все-таки случались, они никогда не принимали таких масштабов, как в Европе. Сожжения если и проводилось, то только в срубе. Не то чтобы это служило оправданием, но наши предки, по крайней мере, не делали из этого шоу.

Content

Иван Оченков
Государево дело

Сноски