Алексей Птица

Вождь чернокожих. Black Alert

Глава 1

Зараза

Жало не случайно был выбран для осуществления тайной миссии. Он всегда был философски настроен по отношению к своей жизни и, не вдаваясь в подробности, рисковал собой.

Вот и сейчас, поняв, что хочет от него вождь и, несмотря на его же предупреждение, рьяно взялся за выполнение приказа. Отыскать людей, по приказу Мамбы, было не сказать, чтобы трудно, можно сказать, даже легко, но вот, заставить их выполнить возложенную миссию, было очень непросто, практически, невозможно. Этим людям было бессмысленно угрожать, они не боялись смерти, сжившись с нею, но они были плохо транспортабельны, в связи с общей слабостью и неспособностью самостоятельно передвигаться.

Все они были разбросаны по огромным территориям и жили в разных селениях и городах, если им вообще давали жить. И это тоже было проблемой. Их надо было переместить в указанное Мамбой место, и найти тех, кто готов был пойти на верную смерть, вместе с ними.

Тридцать шесть воинов-смертников у Жало уже были. Все они состояли из мятежников Момо, и сейчас готовы были искупить предательство своей жизнью, лишь бы великий унган Мамба, а по совместительству, король, не проклял их души, заставив вечно скитаться по Африке. Страшный ритуал, проведённый им прилюдно, заставил поселиться в их душах страх. И то, что им предстояло, пугало меньше, чем вечные муки оторванной от тела души.

Во все уголки государства Иоанна Тёмного были посланы гонцы, с одним приказом – собрать больных и убогих и отправить на побережье Индийского океана. Место встречи – Момбаса. На пути к ней их должны были встретить и проводить люди Жало.

И потекли, со всех концов территории короля Иоанна Тёмного, неспешно передвигаясь при этом, больные телом, больные головой, сирые и убогие, увечные, больные слоновьей болезнью, ужасными паразитами, от одного вида которых становилось дурно, люди. Тех, кто не мог идти сам, несли смертники, в свою очередь, заражаясь от них различными болезнями.

Холера, оспа, лихорадка Ласса, дракункулёз, малярия, проказа, болезни, вызванные простейшими паразитами, лихорадка Марбурга, туберкулёз – вот не полный перечень всей гадости, которая жила в этих людях. И сейчас, носители этих болезней двигались в сторону Момбасы, Найроби и Кампалы, собираясь поделиться этим «богатством» со своими завоевателями.

Большинство путников так и не дошли до обозначенной цели, сгинув в пути, но они выполнили свой долг, как его понимал великий унган, и как приняли они. А пигмей, по кличке Жало, продолжал поиск людей, с которыми ни один нормальный человек связываться бы не стал, а он и не был нормальным. Да и не сам он искал, и подчас не общался с теми, кого нашёл через других людей.

Приказ Мамбы был недвусмысленным, а исполнителей хватало. Кто-то спасал свои семьи, кто-то надеялся уйти на тот свет «счастливым и богатым», кто-то был фанатично предан, а кто-то, просто не мог по-другому, но большинство, безоговорочно верили, что так надо, находя в этом высший смысл жизни и с радостью осознавая, что они нужны и умрут не напрасно. *(Во многих африканских племенах люди добровольно умирали вместе со своим вождём, отправляясь в могилу, надеясь, что на том свете он будет продолжать заботиться о них. Из воспоминаний путешественника В.В. Юнкера, который был очевидцем подобного).

К этому времени, рас Алула Куби прошёлся со своим войском по всей территории Восточной Британской Африки частым гребнем, согнав с привычных мест обитания разрозненные племена масаев. Эти высокие и худые негры, нилотских племён, с безволосыми головами, обтянутыми тонкой кожей, страшные видом и жестокие нравом, пытались оказать его войскам организованное сопротивление. Но они воевали разрозненными племенами, и англичане не снабдили их огнестрельным оружием.

Потерпев несколько жестоких поражений, они откочевали в немецкую Танганьику, покинув Кенийские засушливые степи, вместе со своими стадами.

Английские поселенцы и фермеры, разбившие плантации недалеко от побережья и вдоль русел немногочисленных рек, уже не надеясь на помощь метрополии, тоже были вынуждены бежать к побережью, откуда и наблюдали ужасную картину поражения.

Выдвинувшиеся навстречу войску раса, английские колониальные войска обнаружили только больных и мёртвых, тонкими струйками стекающихся к побережью. Рас Алула стремительно уходил из Кенийских степей, двигаясь вдоль побережья, в сторону Южного Судана, разоряя, при этом, все поселения белых, их станции и фактории.

Посевы вытаптывались, урожай расхищался, плантации разграблялись, а то сопротивление, которое могли оказать колонизаторы, было смешным, ведь у них не было ни пулемётов, ни достаточно подготовленных бойцов. Они все надеялись на помощь колониальных войск. Но те не успевали за длинноногими неграми, легко передвигающимися по степям, саваннам и полупустыням.

Само войско раса Алулы Куби, проводившего волю своего вождя Мамбы, двигалось налегке, не имея ни обоза, ни тяжёлого вооружения. Все пулемёты были оставлены в Уганде и Экватории.

При себе каждый воин имел только винтовку, с запасом патронов к ней, саблю, нож, копьё или лёгкие дротики, запас сушёного мяса, сушёных фруктов, лекарственных трав, воды и необходимого минимума имущества. Вес всего этого не превышал двадцати килограммов, что позволяло совершать большие переходы по степям и саваннам.

Преследовавшие войско раса, английские войска наталкивались на бредущих в сторону побережья больных людей, поражённых вышеперечисленными болезнями. Кто-то уже лежал, разлагаясь на солнце, не пережив болезни и тяжелого пути. Кто-то, увидев идущих стройными колоннами англичан, бросался навстречу, умоляя о помощи, и неизменно встречал пулю. Трудно осуждать завоевателей за эти поступки, больные вызывали только страх, и не были нужны никому.

Момбаса была наполнена ужасными рассказами, и когда рано поутру какой – нибудь плантатор обнаруживал у себя во дворе негра со слоновостью, или поражённого дракункулёзом, то приходил в трепет от омерзения. Зрелище, действительно, было не для слабонервных. Когда длинные, извивающиеся самки червей-паразитов высовывались из пяток, собираясь отложить яйца, это мало кто мог перенести без экстренных позывов рвоты.

Все заражённые отгонялись, либо сразу уничтожались, но проблему это не решало. Великий унган Мамба приказал каждому больному выплатить последний долг перед своим племенем и перед Африкой, и тысячи людей брели, шатаясь и спотыкаясь, только с одной целью – умереть, принеся, тем самым, пользу своему королю и до конца выполнить свой долг.

Не выдержав непрерывного потока всевозможных больных, и не успевая их уничтожать, владельцам плантаций, а также их наёмным работникам, приходилось, в конце концов, бежать с нажитого места. Всю саванну и все обжитые плантации Восточной Британской Африки охватила паника. Солдаты колониальных войск безжалостно уничтожали уже любого негра, подозревая в них разносчиков эпидемии.

Это не помогло, а только породило ещё большую панику, и волна беженцев хлынула во все стороны. В разных местах стали вспыхивать стихийные восстания, из-за чего размах эпидемии только усиливался.

Между тем, особо доверенные, люди Жало самым изощрённым способом распространяли болезнь, наученные Мамбой. Тридцать шесть предателей добровольно заразились холерой и нанялись охранниками в караван купца-араба, направляющегося в Момбасу.

С собой они взяли много ярких тканей, пропитанных испражнениями больных, а затем высушенных и перемешанных с обычными незаражёнными тканями. Некоторые взяли с собой и мелкие украшения, из золота и драгоценных камней, для продажи, обработав их выделениями людей, заражённых лихорадкой Ласса.

Узнав о партизанской деятельности отрядов Иоанна Тёмного в Кении, Парламент Великобритании направил дополнительные силы колониальных войск, для наведения там порядка и отражения неожиданного нападения. О лихорадке никто ещё ничего не знал.

Разгрузившись в порту Момбасы, прибывшие войска оказались в эпицентре внимания, а также, в незамедлительно возникшем очаге эпидемии. Заражение уже пошло, и пока отдельные британские экспедиционные отряды искали пропавшее в саваннах войско раса и отстреливали больных, инфекции массово прорвались в прибрежную зону.

Порт Момбасы располагался на острове и был, таким образом, частично защищён от быстрого распространения болезней. Но они взяли своё на побережье. На улицах всех селений лежали мёртвые негры, и их трупы никто не собирался убирать. В порту работало множество носильщиков из местных, через них и началось заражение других портовых рабочих, а дальше, лихорадка перекинулась и на вновь прибывших.

По всем городам и селениям рыскали чёрные гонцы, громко крича – «Мамба сказал, кто не с ним, тот против него! Умрите несчастные, продавшие свою Родину! Смерть – колонизаторам! Это они принесли с собою болезни! Смерть им, Мамба проклял их!»

Положение дел, постепенно, становилось катастрофическим. Экспедиционные силы, не успевшие даже выдвинуться для поиска и уничтожения войск противника, уже накрыло пораженческое настроение. Везде царила паника.

Пароходы, уплывающие в сторону метрополии, были переполнены плантаторами, спасающими свои жизни. Руководство Восточно-Британской компании было отстранено, из-за провала своей деятельности, и её территории перешли под управление Парламента Британской Империи.

Между тем, бывшие предатели уже давно распродали свой товар, включая драгоценности, и теперь умирали, один за другим. У каждого перед смертью на устах было имя Мамбы и неуместная сейчас, но счастливая улыбка, символизирующая очищение от совершенного греха предательства, получение прощения от Мамбы и свободу своей душе.

Это было страшно, это было необъяснимо. В колониальных войсках началась эпидемия холеры и заболевания, позднее названного лихорадкой Ласса. Боеготовность была подорвана, незамедлительно был объявлен карантин, который запоздал.

Лондон не принимал пароходы из Восточной Африки, объявив их чумными, также поступили САСШ, Франция, Италия, Германия, Россия и Португалия. Поставки сырья из Африки резко уменьшились, а цены на каучук, гумми-арабик, хлопок и сахар резко возросли.

Вслед за этим, взлетели цены на остальные продукты и промышленные товары, а оплата труда, наоборот, уменьшилась. Это не могло «не радовать» правительства всех ведущих стран. Маркиз Солсбери громко стучал кулаком по столу и требовал от дипломатического работника, ответственного за проведение тайных операций, голову Иоанна Тёмного.

– Когда вы принесёте мне известие о его смерти? Мне надоел этот наглый и вонючий негр! – орал он на своего подчинённого. Ответом ему было многозначительное молчание. Не мог же ответственный работник открытым текстом сказать, что их лучший агент давно работает в этом направлении, но тщетно.

Палач, тем временем, докладывал Мамбе об уничтожении группы наёмников, ночевавших на одной из почтовых станций и прикрывавшихся легендой о желании наняться к известному чёрному королю.

Внимание на себя они обратили очень хорошим вооружением, профессиональными навыками и постоянными расспросами о жизни короля. Когда не было рядом никого из случайно попавших в Африку европейцев, они обсуждали между собой планы, даже не скрываясь, с презрением относясь к дикарям.

Но Палач, после всего произошедшего, развил бурную деятельность и внедрил на станциях наспех собранных агентов. Были там и бывшие афроамериканцы, владевшие английским языком, а точнее, афроамериканки, главной деятельностью которых было слушать и запоминать, а потом, докладывать всё услышанное и увиденное.

Были на станциях люди, владевшие и русским, и арабским, и французским, и португальским, но появились они не сразу, а постепенно, и дело своё делали хорошо.

Рано утром, заночевавший на одной из почтовых станций, отряд убийц был захвачен врасплох и уничтожен воинами Палача. Допросив одного из них, Мамба отказался от голов этих убийц. Они были ему не нужны. Всё равно, тот кто его заказал и так был ясен, а цепочка посредников не вызвала никакого интереса.

Головами несостоявшихся убийц украсил ограду своей хижины Палач, как напоминание о том, что враг не дремлет и враг многолик. В центре импровизированного «сборища» красовалась засмоленная и высушенная голова его личного врага, Раббиха-аз-Зубейра, отданная Мамбой. Враг не дремлет, враг не спит, враг везде, враг – всегда, не думай о нём хорошо никогда.

* * *

Есаул Пётр Миронов, с небольшим отрядом из тысячи бойцов, имея на вооружении четыре орудия и четыре пулемёта, продвигался сквозь джунгли. Вся пулемётная и орудийная прислуга, за исключением подносчиков снарядов, состояла из оставшихся в Африке казаков, остальные же, были неграми. Орудиями командовал Семён Кнут, уже имевший немалый опыт пушкаря.

Сплавившись по реке, насколько это было возможно, они обогнули Леопольдвиль и направились к порту Матади, у пирса которого мирно дремали на речной воде обе канонерки, не ожидающие ничего плохого.

Тиха африканская ночь, но канонерки треба было убрать. Ранним утром, когда полоска на горизонте только-только начала сереть, предвещая скорый рассвет и яркий солнечный день, ночную тишину реки, нарушаемую только всплесками сонной рыбы, вознёй крокодилов и шуршанием прибрежной растительности, сквозь которую пробирались представители ночной фауны, разорвал грохот горных пушек, высунувших жала своих стволов с противоположного берега.

Пристрелочные выстрелы подняли фонтаны воды, переполошив как охрану, так и обитателей реки. Панические крики людей и животных всколыхнули предрассветный воздух.

Пристрелявшись, горные пушки стали ввинчивать снаряды в корпуса канонерских лодок, пользуясь внезапностью. Мелкие щепки градом полетели в реку и на берег. Сквозь пробитые снарядами борта, ниже ватерлинии, стала поступать вода, постепенно затапливая небольшие боевые корабли. Начались пожары. Боцманы, изо всех, сил били в корабельный колокол, объявляя боевую тревогу.

Мечущиеся по берегу солдаты, а на кораблях – матросы, никак не могли сообразить, кто же на них, всё-таки, напал. В то, что это были негры Мамбы, никто не верил, особенно, после того, как по скопившимся на деревянном пирсе людям хлестнули длинными очередями пулемёты.

Люди гибли, расстреливаемые с расстояния пятисот метров, ведь 7, 62 мм пуля с лёгкостью преодолевала этот путь, не уменьшая своей убойной силы. Разобравшись, откуда идёт нападение, капитаны кораблей стали командовать матросами на канонерках и попытались быстро развернуть на врага кормовые и носовые орудия.

Внезапно, один из снарядов, пробив ничем не защищённый борт французской канонерской лодки, попал в пороховой погреб и подорвал его. Мощный взрыв разметал корпус корабля и выбросил на берег вторую канонерку, перевернув её набок.

Дальнейший огонь окончательно довершил разгром морского отряда и обратил в бегство немногих, оставшихся в живых. Есаул, наскоро осмотрев в бинокль поле битвы, решился на переправу.

Оставив на своём берегу пулемёты и орудия, пять сотен негров, вооружённых винтовками, переправились на плотах на противоположный берег, немного ниже по течению. Быстро преодолев джунгли, по пути от места переправы до Матади, они обрушились на деморализованных врагов. Мелькая между деревьями и убогими тукулями, непрерывно ведя огонь, воины есаула бросились в атаку, взяв на штыки всех, кто не успел разбежаться.

Пара пулемётов бельгийцев, на время, ослабила атаку, но их обошли с других сторон и, прикрываясь деревьями и зданиями, уничтожили. Речной порт Матади, в который раз, перешёл в новые руки, став очередным трофеем в карьере старого есаула.

Пётр Миронов, придерживая рукою, бесполезную сейчас, саблю, орал во всю силу лёгких на суахили, размахивая револьвером. «Вперёд», «Вашу мать» – (это по-русски). Вперёд, эбеновые чурки, взять их в штыки. Аааа.

Впереди него бежал высокий худой воин, с блестящей от пота кожей. Приостановившись и прицелившись, он выстрелил. Впереди раздался вскрик. Передёрнув винтовочным затвором, негр дослал очередной патрон в патронник, но, из-за плохой чистки, патрон не желал входить, застряв в ржавчине и пороховой копоти, и это почти стоило жизни воину.

Из-за полуразрушенного тукуля, состоявшего из навеса и столбов, неожиданно выскочил бельгийский унтер-офицер и, размахивая саблей, ринулся на негра, пытаясь отрубить ему что-нибудь ненужное.

Вытянув руку с револьвером, Миронов нажал на спуск. Щёлкнул курок и боёк, наколов капсюль патрона, воспламенил порох. Разогнавшаяся от пороховых газов, пуля покинула короткий револьверный ствол и, ударив в грудь атакующего бельгийца, отшвырнула его прочь.

Подчинённый есаула, даже не обернувшись, засунул свой заскорузлый указательный палец в отверстие патронника и, поковырявшись там, извлёк из него комок жирной пороховой копоти, смешанной с ржавчиной и грязью, попавшей туда, когда он уронил винтовку на землю.

Выкинув грязный катышек, он сразу же сунул туда мизинец, желая окончательно очистить винтовку от грязи. Вытащив из патронника мизинец, с глубокомысленным видом оттерев свой чёрный палец, с невидимой на нём копотью, о своё потное тело, он засунул в патронник многострадальный патрон и задвинул затвор, приготовив винтовку к очередному выстрелу. И побежал с нею дальше, как ни в чём не бывало.

Миронов, в очередной раз, подивившись такому отношению, как к огнестрельному оружию, так и к собственной жизни в бою, в частности, принялся дальше командовать своими полудикими воинами, выкрикивая приказы на смеси русского, суахили, диалекте банда и ещё бог весть каких языков.

Собрав трофеи и сняв с канонерок весь металл, боеприпасы и любое полезное имущество, они переправились на свой берег и отправились обратно, в сторону Леопольдвилля, который начали тревожить партизанскими вылазками.

Ещё раз переправляться на тот берег есаул не стал, заняв оборону напротив Леопольдвилля, в безвестной деревушке, которая в наше время выросла в Браззавиль, а сейчас была разрушенным французским постом.

С этого поста, от которого мало что осталось, он, время от времени, постреливал в сторону Леопольдвилля из орудий, нервируя окопавшиеся там роты бельгийцев. В это время, небольшие группы воинов есаула, переправившись в разных местах, досаждали партизанскими наскоками, расквартированным по окрестностям города, другим их пехотным частям.

Изрядно потрепав противника, ожидающего помощи, которой не было, и быть не могло, он отправил назад пушки, снаряды к которым уже все израсходовал, оставив себе только пулемёты.

У пехотного батальона на вооружении тоже были пулемёты, которыми он ожесточённо огрызался, в ответ на огонь с противоположного берега. Завязалась перестрелка. Есаул с пренебрежением относился к паре снайперских винтовок, выданных ему Мамбой, но, со временем, приноровившись к громоздкому оптическому прицелу, он оценил их эффективность.

Сухо щёлкали редкие винтовочные выстрелы. Негритянские солдаты, научившись стрелять, обладая очень зорким зрением, с лёгкостью прицеливались по мишеням в белой маркой форме, на противоположном берегу, и выбивали их, как в тире. То же самое делал и есаул, вместе с одним из своих товарищей, по имени Елисей.

Не давая покоя врагу ни ночью, ни днём, постоянными вылазками и внезапными нападениями, он довёл бельгийских солдат до деморализации. Быстро разлагающиеся в жарком климате трупы, антисанитария, тучи мух и других паразитов, бесконечные выстрелы и атаки со всех сторон, вынудили командование пехотного батальона бросить город и отступить вдоль реки, в сторону Атлантического побережья.

Дальнейшее их отступление превратилось в банальное бегство. Теряя людей и оружие, они откатывались назад, с трудом продвигаясь сквозь джунгли. Увиденное в Матади, окончательно подорвало боевой дух бельгийцев, и они не разбежались только потому, что понимали, что поодиночке не смогут выжить в экстремальных условиях экваториальных джунглей.

До столицы Бомо живыми добрались не больше сотни человек, все остальные сгинули на необъятных просторах Конго, навсегда оставшись там. Там же остались и экипажи английской и французской канонерских лодок, вместе со всем снаряжением и оружием. Спаслись, всего, пара десятков человек. И это добавило ещё один штрих к общей картине бессилия европейцев, перед климатом Африки и правильно организованным сопротивлением населения.

Глава 2

Ричард Вествуд и Весёлый Роджер

В начале 1897 года все войска, собранные Иоанном Тёмным, выступили в сторону бывшей станции Ладо и посёлка Гондокоро, а ныне, города Бартер. Из Банги вышел десятитысячный отряд, вооруженный двумя орудиями и двадцатью пулемётами. В каждом городе отряд обрастал всё большим количеством воинов, набранных с окрестных селений.

Один из гонцов добрался до войска раса Алулы Куби, дошедшего уже до султаната Виту, ранее находившегося под протекторатом Германии. Развернув своё победоносное войско, также увеличивающееся за счёт притока чернокожих добровольцев, рас Алула повёл его на встречу с Иоанном Тёмным.

Катикиро Буганды получил от Мамбы приказ выделить солдат, соль и продовольствие, причём, в качестве солдат дозволялось присылать негров с сопредельной территории, а именно, из Германской Танганьики, которую постоянно лихорадило, из-за жёсткой политики немецких колонистов.

По всем рекам, а особенно по Белому Нилу, шли караваны плотов с продовольствием, предназначенным для армии. По пути следования войск Иоанна Тёмного, вскрывались оружейные склады, где хранились, в густой смазке из животных жиров, винтовки и пулемёты, как трофейные, так и приобретённые за деньги.

Доставались штатные упаковки с боеприпасами. В дело пошли все, имеющиеся в наличии, магазинные итальянские винтовки. В ходе марша, Иоанном Тёмным устраивались учения, на которых Ярый, назначенный генералом, командовал вверенными ему войсками, проводя манёвры и стрельбы.

Боеприпасы жалели, поощряя меткость. В ходу были различные конкурсы стрелков и снайперов. Тот, кто входил в победную тройку, получал приз, на свой выбор. Отказа не было ни в чём.

Более того, на родину меткого стрелка, в богом забытое селение или город, посылались подарки всем его родственникам – жёнам, сёстрам, девушкам, кому угодно, с одним только пожеланием – растить будущих воинов, метких стрелков и храбрых бойцов.

Мамба не жалел ничего для снайперов, поощряя их даже рабынями, закрывая на этот факт глаза. Проводились конкурсы и среди следопытов, бегунов, диверсантов, пулемётчиков, артиллеристов и других военных специалистов. Критерий был очень понятен – умение воевать и думать головой.

Формировались элитные подразделения, помимо старой гвардии, с кожаными стягами, вроде бабуинов и носорогов. Те, кто попал в эти сотни, могли рассчитывать на двойной паёк, уважение и быструю смерть в бою.

Иоанн Тёмный объявил свою волю, и тот, кто запятнал честь трусостью, бросил товарища в бою, или проявил тупость и неумение воевать, что привело к гибели других воинов, но служил в элитной сотне, имел право сам выбрать свою смерть. Исключение составляли только предатели, для тех итог был один – участь Момо.

Дикий, потерянный вид домашнего животного, не умеющего ничего, кроме как есть, и ходить под себя, повергал в шок любого, кто его видел. Все африканцы панически боялись повторить его участь. А немногочисленные европейцы, всевозможных национальностей, которые нашли себе место в войске Иоанна Тёмного, в качестве офицеров, капралов или инструкторов, опасались.

С одной стороны, они не верили, а с другой, не хотели проверять это на себе. Все видели, как здоровый и грозный Момо, за две минуты превратился в ничто. Может, это было действие яда, может, мистической силы, которой обладал Иоанн Тёмный, этого никто не знал, и не хотел проверять на своей шкуре, никто.

Войско медленно продвигалось вперёд, тренируясь в меткости на животных. В ходе этого марша, склады пополнились слоновьими бивнями, кожей и шкурами других животных саванны, а также, страусовыми перьями, запас которых обещали, в скором времени, вывезти через Абиссинию и выгодно продать модницам по всему миру.

В Барак прибыло уже двенадцать тысяч воинов, к ним присоединились ещё восемь тысяч солдат, которых привел рас Алула. Здесь Мамба решил подготовиться к будущей битве с англичанами, для чего активно принимал в свои ряды всех желающих, а также, воинов, присланных вождями других племён, которых сразу же брали в оборот в полевом лагере.

Этот лагерь стал крупнейшим полигоном в Африке, на котором тренировали молодых воинов стрелять из винтовок и пулемётов, ходить в штыковую атаку, проводить диверсии. Всё это происходило жёстко, никто не собирался жалеть новые кадры, приучая их к строю и воинской дисциплине.

Каждый из молодых воинов учил новый язык каракешей, состоящий из слов на разных языках, не только на русском, но и суахили, хауса, амхарского и прочих народов. Были там слова и из арабского, английского, а также, французского и португальского.

Было в этом языке только одно общее, и это, как ни трудно догадаться, был русский мат. Великий и могучий, разговорный, дополнился только парами фраз, из разных языков, обозначающих белое пушистое северное животное, с буквой З, вместо С.

* * *

Я возлежал на маленьких подушках, в одном из низких глиняных зданий, построенном в мавританском стиле. У меня дико болела спина – потянул, когда мы вытаскивали одно из двух орудий. Эти бестолковые обезьяны, чуть не упустили в болото нашу стреляющую прелесть.

А я, как раз, находился поблизости. Сердце кровью обливалось, когда я видел, как носильщики, сначала, застряли в грязи, а потом, почти упустили в жидкий ил орудие, которое мы с таким трудом протащили через всю Африку. Пся крев!

Бить и орать было некогда. Вот и пришлось, отбросив королевские регалии, соскочить с осла, на котором я величаво передвигался, и броситься на помощь лодырям и вредителям королевской собственности.

Орудие мы, общими усилиями, спасли от утопления, а то чисти его потом. Все, кто упустил орудие, были мною жёстко наказаны, лишились доппайка и женщин на месяц, а я сейчас мучился со спиной, натирая её мазями, на основе пчелиного яда.

Даже пришлось отправить провинившихся за ульем пчёл, которых мне сажали на спину, чтобы привести в чувство их укусами. В чувство не привели, а разозлить разозлили, неумехи. Спасли моё доброе отношение только женщины, которых прислал мне Верный, бывший в Бартере мэром и наместником, в одном лице.

Женщины помогли мне отвлечься от горестных дум, болей в спине и спермотоксикоза, который начал, в последнее время, меня одолевать. Не так, чтобы сильно, но мужская природа требует своего, а у меня ещё и сына нет.

А эти две мелкие пакости, мои дочери, причём, одна из них уже довольно рослая, теперь учились выносить у меня мозг, и это в семь лет! Что же будет дальше. А я абсолютно не готов. Не хватало ещё на старости лет становиться подсандальником. Ладно, ещё подкаблучником, что вряд ли. Никто здесь не носит каблуков, а вот подсандальником, уже наверняка.

Старшая, Мирра, была прямая как палка, и такая же бесхитростная, а вот младшая дочка, Слава, была, чисто по-женски, хитра и делала всё исподволь, ненавязчиво. Тренировалась, так сказать, на отце. Бессовестная… Вот так и живу, хлеб из сорго жую.

Кстати, о хлебе насущном, если кто думает, что в Африке выращивали только бананы, бататы и прочий маниок, то он жестоко ошибается. Здесь были посевы африканского сорго, нескольких видов, и красного, и дурры, и суданской травы. Несколько видов, чисто африканского, риса, просо, выращиваемого при Нильской низменности, а также пшеницы, кукурузы, ячменя и другого.

И это, не считая привозных культур, вроде хлопка и какао. Так что, продовольствия хватало. Русские крестьяне питались даже хуже, и это при суровом, неблагоприятном климате, где требуется улучшенное питание, из-за повышенных расходов тепла.

Проблема была с производством мяса, но, благодаря уменьшению налогов и обузданию грабительских набегов арабов и нубийцев, местные скотоводческие племена, за два года, увеличили поголовье и теперь активно обменивали домашних животных, коров и коз, на продукты с полей.

Я не торопился с помощью дервишам, эти махдисты хотели сразу всё. И на кол сесть, и рыбку вкусную съесть. И ещё не прислали мне ни грамма золота, потчуя только обещаниями и собирая, при этом, огромную армию. По сведениям лазутчиков, они уже собрали не меньше пятидесяти тысяч воинов и, наверняка, думали, что справятся сами. Я не хотел их разочаровывать.

Когда ко мне прибыл давнишний переговорщик Хуссейн ибн Салех, я так ему и сказал.

– Наш договор в силе, уважаемый, так и передайте своим вождям. Иоанн Тёмный держит своё слово и дальше Фашоды не пойдёт, если вы не попросите. Но если я пойду, то готовьтесь расплачиваться со мной золотом и территориями.

Хуссейн ибн Салех всё понял и, более не задерживаясь, решил тихонько удалиться. Ну, на всё воля Аллаха! А, как известно, Аллах Велик! Но Аллах далеко, а я близко. И никакой Аллах их не спасёт от поражения.

Я же не собирался заниматься вероломством, пока меня к этому, конечно, не вынудят. Сейчас я копил силы, вникал в обстановку, докупал оружие, которое мне передавали через Абиссинию. Расплачивался слоновой костью, перьями страуса, зерном и другими африканскими товарами, которые затем перепродавались дальше.

Менелик II прислал ко мне Аксиса Мехриса, с договором о ненападении. Вот же умный человек, учёл опыт прошлых ошибок и решил подстраховаться. Да я и не против. Время Абиссинии ещё не пришло. Внебрачный сын негуса Иоханныса IV был в ссылке, лишённый власти и влияния, но попыток её взять силой, по крайней мере, в мыслях, не оставлял.

Мне же предложили династический брак, с некой Хайдди Селассие. Невесте было то ли тринадцать, то ли пятнадцать. Малолетка, в общем, но здесь и сейчас это был выгодный брак. Никому были не интересны её юные прелести, а вот приобретённые связи всех интересовали, и очень сильно.

Невесту я не видел, да и не до неё мне сейчас было, но устное согласие я всё же дал. Так, на всякий пожарный случай. Потом всегда можно будет отказаться. Передумал, мол. Мужик слово дал, мужик слово взял!

Как бы там ни было, а к концу 1897 года я уже обладал двадцати пятитысячным войском, расквартировав его в неделе пути друг от друга, чтобы не создавать антисанитарию и не провоцировать заразные болезни, которые я сам и активировал, но не здесь.

Все больные, покорные моей воле, по-прежнему уходили умирать на побережье. Жестоко, конечно. Всё для фронта, всё для победы. Буду добрым сейчас, придётся быть жестоким потом. Мне никто и ничего не простит, и я прощать никому и ничего не собираюсь.

Я мстю, и мстя моя страшна. Эту решимость подкрепил очередной случай покушения на меня.

* * *

– Федот, смотри вот он, вот!

– Где, где?

– Да вот же он идёт.

Мимо двух русских, заросших по уши густыми чёрными бородами и щеголявших длинными, нечесаными усами, стоящих в конце улицы, прошёл король Иоанн Тёмный, окруженный почётной охраной.

Окинув равнодушным взглядом этих двух замызганных и заросших европейцев, судя по одежде, выходцев из России, я прошёл мимо них, мельком подумав: «Наверное, наниматься пришли».

Но тут, какое-то внутреннее чувство опасности заставило меня обернуться и снова взглянуть на них, и как раз вовремя. Один из русских, вытащив из-за пазухи револьвер, торопливо оттягивал курок. Второй скинул с плеча короткоствольный карабин и, загнав патрон в патронник, собирался целиться в меня.

Наученный горьким опытом, я не сомневался, по чью душу они прибыли, и понял, что сейчас собирались сделать.

– Взять, – коротко рявкнул я и бросился за угол ближайшего здания. Грянул револьверный выстрел и пуля впилась в стену дувала. Вслед за ним протрещал ружейный. На этот раз, пуля попала в моего телохранителя.

Но моя охрана не растерялась, и стреляющий из револьвера был убит сразу, а у второго был отобран карабин, а сам он схвачен и избит. На допросе он во всём признался, лишь бы не потерять свою душу, о чём был уже весьма наслышан.

Пришлось его прилюдно утопить в Ниле, пустив на корм крокодилам, но осадочек у меня от этого случая остался. Я стал ещё более осторожен и подозрителен, но не собирался прятаться, а наоборот, решил выявить предателей и убийц, отрубив все головы этой гидре.

* * *

Полковник Ричард Вествуд прибыл в город Бартер поздно ночью и, остановившись в караван-сарае, под личиной арабского купца, стал вникать в ситуацию.

Прибыл он сюда с единственной целью – уничтожить короля Иоанна Тёмного. Ну, и выполнить, попутно, тайную миссию, по добыванию копья судьбы. Прибыл он вовремя, чтобы увидеть гибель двух глупых агентов, решивших, что они смогут приобрести себе славу террористов.

Не получилось…, и в целом их можно было оправдать, особенно, глядя на спину здорового негра, бывшего когда-то приближённым вождя, а сейчас выполнявшим при нём роль то ли блаженного, то ли живого напоминания о последствиях предательства. Одним словом, это существо человеком уже не было.

Но копья судьбы у вождя больше не было. Точнее, не копья, а старого кинжала, который всегда висел у него на поясе. Истратив кучу денег, Ричард Вествуд узнал, что Иоанн Тёмный прибыл в Бартер без кинжала. И никто его не видел уже очень давно, с того самого времени, как король вышел из джунглей, в сопровождении всего лишь одного человека, и то приблудного.

– Потерял, осёл, – выругался Вествуд, – какой же ты осёл, Мамба. Потерять такую реликвию…

Тайная миссия полетела в тартарары. В том, что у короля кинжала больше нет, Вествуд уже не сомневался, он это чувствовал шестым чувством, о наличии которого никто не знал, но все говорили.

При этом, обострившееся чутьё опытного авантюриста и мастера подсказывало, что у Мамбы есть что-то другое, не менее ценное. Только что это, он не знал. Мысленно вздохнув, он решил приступить к той миссии, ради которой его прислали сюда, пользуясь подвернувшимся случаем.

На днях должен был прибыть второй его подельник, по прозвищу Весёлый Роджер. Вместе они планировали гарантированно уничтожить вождя.

Лучшим вариантом было напасть ночью на его резиденцию и, в начавшейся суматохе, убить его. Второй вариант был – взорвать, третий – отравить его или застрелить на улице, но не так топорно, как это сделали двое русских. Были ещё женщины, но порасспросив разных людей, пришлось от этого варианта отказаться, так же, как и от отравления.

Весёлый Роджер прибыл не один, а с целым отрядом арабских наёмников, которые рядились под торговый караван. Вычислив резиденцию и подготовив нападение, они отправились ночью на дело.

* * *

Я проснулся от рывка. Как будто меня кто-то укусил за ногу. Осмотревшись вокруг, я не обнаружил никого, кто это бы мог сделать. Хотел заснуть снова, но ирреальность происходящего вокруг меня заставила насторожиться.

Воздух был недвижим, все звуки как будто повисли, и вокруг царила мёртвая тишина. Отбросив лёгкое покрывало, из местной ткани, защищавшее меня от ночного холода, я, первым делом, схватился за деревянную кобуру маузера, и только почувствовав его успокаивающую металлическую прохладу, предпринял следующие шаги.

– Жало, – громко заорал я, взбудоражив охрану.

– Грёбаный вождь, – чертыхнулся Вествуд и, в свою очередь, заорал: – К бою, черти!

Бесшумные тени, одетых во всё чёрное людей, обнажив короткие мечи, бросились на охрану. Но, проснувшаяся охрана, взбудораженная криками своего короля, оказала ожесточённое сопротивление, сразу открыв огонь на поражение.

Загремели выстрелы. Поняв, что мечи уже бесполезны, нападающие достали револьверы и тоже открыли огонь. Завязалась скоротечная схватка. Охраны было немного, всего пять человек, а нападавших – больше тридцати.

Время было дорого. С минуты на минуту должен был примчаться отряд личной гвардии короля. И дело надо было успеть сделать до их прибытия. Потеряв восьмерых, нападающие бросились в узкий проём внутреннего помещения, где спал Иоанн Тёмный.

Яркая вспышка выстрела на мгновение ослепила их, и первый из подбежавших отдал богу душу. Какому именно, он не уточнил. Вслед за ним, вместе с выстрелами из маузера, отправились и остальные, пополнив когорту убитых лично королём.

Все пятнадцать патронов были выпущены в тёмные фигуры, жаждущие прорваться внутрь. Я же лежал на глиняном полу и расстреливал их, как в тире, ориентируясь по лунному свету, отблески которого перекрывали убийцы.

Расстреляв весь магазин, из своего верного, в будущем революционного, друга, я ползком стал пробираться в сторону потайного хода. Его ещё не успели до конца выкопать, но спрятаться там уже было можно. Нащупав замаскированную крышку, я откинул её правой рукой и нырнул в тёмное круглое отверстие. Захлопнув за собой крышку, я стал неспешно перезаряжать свой маузер, опираясь спиной о холодную стену.

Весёлый Роджер с болью в сердце смотрел, как гибнут его лучшие люди. Маузер короля, с лёгкостью, отправлял их на тот свет, одного за другим. К тому же, часть людей пришлось отправить для отражения атаки, спешащих на помощь, солдат Мамбы.

Наконец, выстрелы из дома стихли, и нападающим удалось прорваться внутрь. Но там никого не оказалось. Только валялись по углам разбросанные, в суматохе, подушки, да лежало скомканное тонкое одеяло, и больше ничего. Ругаясь по-английски, он начал обшаривать помещение в поисках вождя, но тот словно испарился.

Условный свист, а затем, разгоревшаяся пальба, заставили его бросить своё занятие и устремиться на выход. «Мистика», – успел подумать он, выбегая из здания, и не услышал, как затоптанная, покрытая слоем глины и плотно пригнанная к глиняному полу, крышка съехала в сторону, и оттуда выглянул любопытный чёрный глаз. Два раза моргнул, из-за чего белый белок отразил лунный свет. Со стороны бы показалось, что сама Африка выглянула из своих недр, чтобы посмотреть, кто решился нарушить её покой.

Увиденное ей не понравилось. Из отверстия высунулась рука с маузером, ствол которого сопроводил убегающую мишень. Грянул выстрел, пуля толкнула в спину ничего не ожидающего Роджера, и он перестал быть весёлым, а стал мёртвым.

Так его потом и нашли, с маской недоумения на породистом, «лошадином» лице английского аристократа, самых чистых кровей, лежащего у выхода, среди убитых людей своего отряда наёмников.

Ричард Вествуд, забрав жалкие остатки отряда, поспешно ретировался, так и не решившись себя обнаружить. Вместе с ним ушли пятеро выживших убийц. Раненых среди них не было, все раненые, как только осознавали свою неспособность выжить, и перспективу попадания в плен, сразу же переходили в статус мёртвых.

Первый вариант устранения Мамбы с треском провалился. Следовало переходить ко второму и третьему. Чтобы всё сделать наверняка, Вествуд решил совместить оба варианта: взорвать и застрелить. Два в одном, всё же предпочтительнее одного в двух. А пока, он решил переждать пару дней, чтобы улеглась вся эта суматоха и король немного расслабился.

Между первой и второй, перерывчик небольшой. Между третьей и второй, перерывчик уже большой. Мамба дураком не оказался. То ли он, действительно, был гением, то ли подсказывал ему кто, но по всем караван-сараям стали рыскать гвардейцы чёрного короля, во главе с мелким «укурком», пигмеем, по кличке Жало.

Этот мелкий гадёныш, чуть ли не копал землю носом, в поисках пропавших несостоявшихся убийц, напавших на его короля. Хорошо, что это был пигмей. Слухи, разносившиеся по городу и среди торговцев, вещали, что у чёрного короля был ещё и хлеще пёс, по кличке Палач. И уж тот был намного хуже, чем эта доморощенная шавка, и уже, наверняка, нашёл бы их.

Пришлось менять место дислокации и съезжать из караван-сарая в другое место. В дом одного из арабских купцов, тайного агента Великобритании, получающего от этого немалую выгоду. Риск его обнаружения, конечно, был большим, но и на кону стояло очень многое.

Короля надо было уничтожить, и Вествуду было не с руки возвращаться не солоно хлебавши. Еще и потеряв почти всех людей. Попытка – не пытка, а у него ещё был шанс. Ну, а если опять не получится убить Мамбу, то тогда это ни у кого больше и не получится, и следует временно отступиться от этого самородка, пока не вышло хуже.

Обо всём, происходящем на восточном побережье Африки, Ричард Вествуд был уже наслышан и оценил задумку короля, мысленно поставив ему пять баллов, по шести балльной шкале. Сам бы он сделал это тоньше, и с ещё более худшими последствиями.

В итоге, эпидемия так и не добралась до Великобритании, остановившись в Момбасе и других прибрежных городах. Но паника, и в правду, была знатная. Все так и визжали от страха. «Господа, господа, у меня умирает жена и ребёнок, помогите!».

– Бог поможет, или Мамба – идите все к нему, – отбивался от плантаторов, осипший от крика и бессонных ночей, английский врач. Вествуд усмехнулся про себя от этих воспоминаний.

Подходящий случай взорвать вождя представился через неделю. В городе всё утряслось, охрана была утроена. Резиденция расширена и перекрыта со всех сторон, но король продолжал, время от времени, устраивать смотр своим войскам, для чего отправлялся, в сопровождении охраны, в сторону полигона.

Вместе с ним выдвигалась полусотня бойцов личной гвардии. Сейчас, сопровождая короля в пути, впереди шёл десяток, позади два десятка, и непосредственно рядом с ним, все остальные воины, защищая со всех сторон своими телами. Гарантировало ли это безопасность, ведь, в прошлый раз, только отменная реакция самого короля спасла его от гибели.

Вествуд выбрал удобную позицию, обосновавшись на крыше одного из крайних домов. Всё семейство, проживающее в нём, было отправлено арабским купцом в другой дом, за большие деньги и без объяснения причин. Да они и не интересовались, зачем понадобился их дом богатому и уважаемому купцу, потому как, себе дороже.

Во дворе дома находились солдаты, выжившие после неудачных попыток покушения, и ещё с десяток нанятых арабов, без роду, без племени, живущих под кустом, накрывшись листом, не знавших, для какой миссии их будут использовать.

Арабы Мамбу не то, чтобы ненавидели, просто они с ним считались, и считали своим долгом уничтожить, как возможного конкурента в борьбе за будущую власть, несмотря на то, что он был их номинальным союзником.

Но ситуация в Судане сейчас напоминала гордиев узел, который невозможно было развязать. В нём сплелись интересы и арабов, и самих суданцев, и Абиссинии, и англичан, и французов, которые на словах поддерживали во всём Великобританию. А на самом деле, дико завидовали успехам и расценивали англичан как конкурентов в борьбе за пески севера Африки.

Этот узел можно было только разрубить, что и собирался сделать генерал Китченер, не подозревая, что у него появился чернокожий конкурент. Ну, а Ричард Вествуд собирался повесить на свою грудь очередную медаль, которую не принято носить на парадном мундире, а только на гражданском сюртуке, и только в одном очень приличном доме, на территории закрытого интерната.

А также, приобрести очень весомую сумму денег, которая поможет ему встретить безбедную старость, в окружении исключительно приятных женщин, и не менее приятных развлечений, но для этого придётся сильно постараться.

Английский цинизм и выверенная практичность подсказали ему план уничтожения Мамбы, и сейчас он собирался воплотить его в жизнь. Приложив к глазам миниатюрный цейсовский бинокль, он увидел долгожданное облачко пыли, которое, наконец, появилось на линии горизонта.

Верблюжьи всадники, а это оказались именно они, были наняты далеко отсюда, в одном из берберских племён, и вознаграждены новыми английскими винтовками, с большим запасом патронов, помимо полновесного мешочка серебра, уплаченного каждому из полусотни стрелков.

Вествуд не собирался мелочиться. А ля гер ком а ля гер. Гулять, так гулять. Дело – прежде всего. Кто водится с волками, научится выть. Бросив перебирать в голове пословицы разных народов, он внимательно смотрел, как разогнавшаяся полусотня ринулась в атаку.

* * *

Я спокойно выходил из города, намереваясь посетить полигон и порадоваться успехам своих воинов, как слегка различимый гул, от которого подрагивала земля, насторожил меня. Оглянувшись вокруг, в поисках непонятного звука, я увидел вдали облачко пыли, стремительно приближающееся ко мне и моим телохранителям.

– Ёрш, твою медь, опять гадская муха по мою душу, – выругался я, ни минуты не сомневаясь.

– К бою, мои верные воины, к бою!

Телохранители быстро перестроились, окружив меня со всех сторон, и мы, сохраняя порядок, медленно стали отступать обратно в город, чтобы укрыться за стенами его дувалов, пока на помощь не примчатся мои сотни, с полигона или с других концов города.

Из облака пыли показались верблюжьи морды, а потом прозвучали и первые выстрелы. Всадники, нахлёстывая поводьями, зажатыми в левой руке, своих верблюдов, доставали на ходу ружья и винтовки. Телохранители открыли ответный огонь, вышибая седоков и отстреливая верблюдов.

Верблюжьи всадники, не снижая темпа, бросились на нас. Отчаявшись стрелять на ходу, они вытащили вместо винтовок сабли, решив изрубить нас в капусту. Решение надо было принимать мгновенно.

– Стрелять только по верблюдам, – проорал я приказ и, оставив заслон из тридцати воинов, бросился назад в город.

Вествуд внимательно наблюдал за развитием событий. Увидев, что король снова правильно отреагировал, и берберам не удастся его поймать, он отдал приказ напасть на Мамбу сзади.

Его воины хлынули из неприметной калитки, выбегая, поочерёдно, на узкую улочку, ведущую в сторону полигона. Раздались выстрелы, и посредине улицы закипела ожесточённая схватка.

Первый раз я оказался застигнут врасплох. Казалось бы, в каких только переделках я не побывал, но сейчас, явно, была одна из самых сложных ситуаций.

Не успел я добежать до ближайшей городской улицы, по которой вышел не более десяти минут назад, как там уже кипел бой, неизвестно с кем. Сердце, укрытое кожаной жилеткой, со вставленными в неё толстыми свинцовыми пластинами, гулко забилось.

Брызнул в кровь адреналин, выработанный надпочечниками. Верный маузер, как влитой, сидел в моей руке. С нами Бог и духи Вуду, ничего я не забуду. Всех достану, всех поймаю, на кусочки поломаю.

Круто повернувшись, я бросился назад, на помощь своим воинам, которые сражались с всадниками на верблюдах. В этой схватке было проще затеряться, чем на городской улице. И, поднятая верблюдами, пыль вскоре накрыла всех сражающихся, даря преимущество тем, кто чувствовал врага сердцем.

Схватка на тесной улочке, где преимущество было у нападающих, осталась позади. Присоединив деревянную кобуру к маузеру и приложив её к плечу, я стал расстреливать всадников.

Кружась на своих верблюдах, теряя бойцов, те рубили саблями моих воинов. Негры отбивались от них штыками и прикладами винтовок, временами ссаживая берберов вниз. Бросившись в самую кучу сражающихся и подхватив с земли чью-то саблю, я полностью отдался азарту битвы, полосуя своих врагов острой саблей.

Вествуд с яростью смотрел на то, что происходило под ним. Его сброд добивал тех воинов Мамбы, которые вернулись в город. Хотя, слово «добивал» не совсем соответствовало действительности. Чёрный король опять спутал его планы своим неожиданным манёвром. И ведь, бежал уже в объятия смерти. Осталось всего ничего… и Вествуд застрелил бы его прямо с крыши, или закидал гранатами, не оставив ему не единого шанса.

Но, гадский вождь опять выкрутился и устремился назад, в самую гущу своих воинов, сражающихся с верблюжьими всадниками, безошибочно приняв единственное верное решение.

Подхватив три гранаты, специально сделанные и доставленные ему ещё в Момбасе, Вествуд кубарем скатился с плоской крыши и, добив выстрелами из револьвера в спину двух рослых негров, побежал в сторону, где сражался Мамба.

С собой он забрал троих выживших, из своего отряда, и они бежали позади, тяжело дыша ему в спину. Впереди клубилась пыль, гремели выстрелы, мелькали быстрыми росчерками изогнутые сабли, и блестели потом чёрные спины сражающихся.

Где-то там был и вождь. В этом мельтешении человеческих тел и тел животных не было никакой возможности разобраться. И Ричард Вествуд решил не разбираться, а закончить всё одним метким движением.

В который раз, за этот день, я почувствовал надвигавшуюся опасность. И это, несмотря на то, что вокруг меня убивали друг друга люди, а также, угрожали и мне. Но, увидев бегущую к нам любопытную троицу незнакомых воинов, один из которых держал в руках штуки, очень похожие на корявые ручные гранаты, я смекнул, что дело пахнет керосином, и быстро нырнул под брюхо убитого верблюда.

Через пару минут нудного ожидания, зарядив опустевший магазин маузера патронами, я услышал, лёжа на боку, долгожданные разрывы.

– Брах! – и рваные клочья почвы взлетели вверх, салютуя моей прозорливости.

– Браааах! – и в разные стороны разлетелись гранатные осколки, с кусками погибших людей и животных. Третьего взрыва не последовало. Пыль, поднятая взрывами, медленно оседала вниз.

Уцелевшие в скоротечной битве, всадники разворачивали верблюдов и, разрывая металлическими удилами им рты, гнали вперёд, стремясь поскорее выйти из мясорубки, в которую ненароком угодили все вместе. Было их очень немного, так же, как и воинов Мамбы, оставшихся в живых.

Выглянув из-за туши убитого верблюда, принявшего в своё тело многочисленные осколки, я увидел, рыщущих среди мёртвых и раненых, двух чужаков.

Разбираться, кто из них ХУ, я не стал, а, прицелившись, застрелил из маузера сначала одного, а потом… больше ничего сделать мне не дали. В меня полетела очередная граната. Вот же, гад!

Не знаю, какой системы была граната, здесь они мне пока ещё не встречались, но, после того, как она, ударившись о круп верблюда, скатилась мне под ноги, я быстро подхватил её и швырнул обратно. А то, ишь, дураков нашли. Знаем, плавали. По уши в дерьме и задницей кверху.

Граната разорвалась в воздухе, не долетев до того, кто её метнул, засыпав всё окружающее пространство своими осколками. Выглянув, в очередной раз, я увидел, как прихрамывая на раненую ногу, последний из выживших убийц стремился убежать в сторону Нила, чтобы затеряться среди густых прибрежных кустов.

Ну, уж нет, прицелившись, я открыл по нему огонь из маузера, опираясь руками на тушу мёртвого верблюда. Пули, жужжа как рассвирепевшие пчёлы, вспороли воздух вокруг Вествуда. Одна из них сорвала с его головы чалму, обнажив светлые волосы европейца.

– Агрх, так вот ты какой… северный олень! А ну-ка, иди сюда, сволочь недобитая. Волк тряпичный, заяц заскорузлый, помесь кота с бегемотом. Я сейчас покажу тебе, как я умею ненавидеть.

Вествуд не ожидал такого развития событий. Швырнув гранаты в самый центр битвы, он нарушил её ход. Разрывы убили всех, кого достали своими осколками. В ответ раздалась стрельба, и он потерял ещё одного воина из своего отряда. На земле остались одни только убитые и раненые, а выжившие всадники, настёгивая верблюдов, умчались прочь, оставив поле сражения.

Но вождь опять выжил. Он оказался лежащим за одним из убитых верблюдов. Заметив это, Вествуд метнул в его сторону последнюю гранату, надеясь его убить.

Граната, попав в верблюда, скатилась прямо под ноги Мамбе, но тот, не медля ни секунды, подхватил её и быстро метнул обратно. Запал горел уже долго, и граната взорвалась в воздухе, засыпав всё вокруг осколками. Из-за этого погиб последний воин, а сам Вествуд был ранен в ногу.

Битва была проиграна, и он, прихрамывая на раненную ногу, торопился уйти прочь. Раздавшиеся вслед выстрелы из маузера, заставили его вспомнить все уроки выживания, которые он знал, а также, использовать весь опыт, который у него был. Виляя из стороны в сторону, чтобы уйти с линии прицельной стрельбы, он добился того, что в него так и не попала ни одна пуля.

Сбитый с головы арабский бурнус и вспоротая пулей штанина – не в счёт!

Обернувшись, он разрядил весь барабан револьвера в, бросившегося было к нему, Иоанна Тёмного, но видимо, не попал. Времени на перезарядку револьвера не было, и он быстро похромал вперёд, стремясь затеряться в кустарнике, росшем у Белого Нила.

Его догнал дикий крик. Обернувшись, Вествуд увидел бежавшего к нему чёрного короля, размахивавшего обрубком сабли. Сил уйти не было. Что ж, придётся биться, один на один. Попытавшись быстро вставить хотя бы один патрон в барабан револьвера, он был остановлен новым криком своего противника.

Отрицательно покачивая из стороны в сторону своим разряженным маузером, Мамба показывал, что не стоит этого делать, и предлагал решить исход сражения в честном бою.

Ну, да ладно. У него ещё был спрятан в складках ватного халата однозарядный дамский пистолет. Последний шанс, так сказать. Полковник вытащил из-за пояса широкий тесак, и они стали кружить, нанося удары друг другу. Сейчас преимущество было, скорее, за королём, чем за полковником.

Хотя, Вествуд был весь покрыт железными мышцами, пусть не такими рельефными, как у вождя, зато, весьма развитыми в ходе упорных отработок приёмов джиу-джитсу и бокса.

Вождь сделал выпад, и тесак заскрежетал о его обрубок сабли. Отбросив саблю, Вествуд сделал свой выпад. Тесак, разогнанный умелым ударом, врубился в саблю и разломил её пополам. Мамба отвёл руку назад, выбросив остатки сабли, и неожиданно, одним прыжком, набросился на Вествуда.

Отбив левой рукой тесак, не успевший набрать разгон, он, не обращая внимания на стекающую кровь из надрезанной тесаком руки, схватил за горло полковника и стал его душить огромными чёрными пальцами.

– Мавр сделал своё дело, мавр может уходить, – промелькнуло у меня в голове. Я душил незнакомца, в чертах лица которого угадывал извечного тайного противника. «Фак, бич, бастард», – хрипел по-английски мой противник.

Сейчас будет тебе и фак, и вульва, и прочая, – думал я, всё сильнее сжимая пальцы на его горле. Руки англичанина начали лихорадочно шарить под халатом.

– Нож, – промелькнула в моей голове здравая мысль. Но это оказался не нож, а миниатюрный пистолет. Приставив его к моей груди, он нажал на курок. В последнее мгновение, я выпустил его и отклонился. Маленькая пуля впилась в свинцовую пластину, на секунду выбив из моих лёгких воздух.

Я закашлялся, выпустив противника, который катался по песку, задыхаясь и пытаясь протолкнуть в себя хотя бы кубический сантиметр свежего воздуха. Наконец, это ему удалось, и пока я держался за ушибленную выстрелом грудь, он снова попытался сбежать.

– Стоять, – крикнул я ему, и в отчаянном прыжке схватил за ногу. А потом стал тянуть за неё к себе. Он отчаянно сопротивлялся, дрыгая ногой, стараясь сбросить мои руки со своего тела. Я же, неумолимо подтягивал его к себе, пытаясь снова добраться до горла.

В пылу схватки я забыл, с кем имею дело, и выпустил ситуацию из-под контроля. Полковник Ричард Вествуд проходил службу в разных уголках Британской империи. Был он и в Индии, был и в Китае, и даже, посещал Японию. Воспользовавшись удачным моментом, он изо всей силы ударил свободною ногой мне в лицо, разбив его. Кровь хлынула из носа, а мгновенная и острая боль вышибла не только кровь, но и слёзы из моих глаз.

От неожиданности, я выпустил ногу противника и схватился за лицо. Не дожидаясь, когда я приду в чувство, Вествуд нанёс следующий удар костяшками пальцев, чуть не выбив мне глаз. Чтобы уйти с линии поражения, я, не ориентируясь в окружающем пространстве, откатился от него одним рывком, а потом, быстро поднявшись на ноги, отбежал прочь, и только тогда, стерев с лица кровь, открыл заплывший от удара глаз.

Враг рыскал по земле в поисках своего револьвера, который валялся недалеко от него. Мой же маузер лежал намного дальше, и я не успевал добежать до него. Надрезанная тесаком, левая рука ужасно саднила, а глаз заплыл. Но это не мешало мне увидеть, как мой враг схватил револьвер и, откинув барабан, судорожно запихивал в него патроны, искоса наблюдая за мной одним глазом.

Время остановилось и медленно потекло, как густая патока. Судьба приблизила к моему лицу мёртвый оскал гнилых зубов, лишённых плоти губ. Пахнуло могильным смрадом. У меня не было шансов добраться до своего маузера, он был слишком далеко. Холодного оружия у меня не было. Ничего, похожего на него, тоже не было.

За эти тягостные мгновения, я успел оглядеться вокруг, надеясь на чужую помощь. Но рядом не было ни одного из моих воинов, по крайней мере, живых. А поднимать мёртвых я пока ещё не научился.

Время стремительно утекало прочь, давая шанс моему врагу убить меня. Умирать не хотелось. Ещё очень многое было не сделано, ещё были маленькими дочери, ещё хотелось бы иметь наследника, да и много чего хотелось бы. Хотелки, они такие, всегда тут как тут.

Но, увы… ни очнувшегося раненого воина, ни тайного доброжелателя, примчавшегося на помощь своему королю, ни доброго самаритянина, совершенно случайно оказавшегося рядом, вокруг не наблюдалось.

Вот опять, спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – бессмертные слова Остапа Бендера, как никогда, соответствовали данной ситуации. Придётся брать в свои руки свою же судьбу. Когда-то в детстве, я очень любил игру «пекарь», суть которой была в точном метании палок и необходимости сбить с большого расстояния банку, стоявшую в очерченном кругу.

Кидать мне было нечего. Ножей с собой у меня не было, хопеша или сабли, тоже. Были только тяжёлые свинцовые пластины, в моём доморощенном бронированном кожаном жилете. Ухватив заскорузлыми пальцами за край кармана, в котором лежала свинцовая пластина, я одним резким рывком оторвал кусок ткани и вытащил металл наружу.

Враг, заметив мои действия, сначала не понял их, и это дало мне шанс выжить. Тем не менее, вставив в барабан три патрона, он успел вернуть его на место, когда я, обхватив тяжёлую свинцовую пластину ладонью, коротко размахнулся и швырнул её со всей силой в англичанина.

Тяжело кувыркаясь в воздухе, пластина полетела в светловолосую голову. Тот успел только вскинуть револьвер в мою сторону, как бешено крутящаяся пластина ребром угодила ему прямо в лоб. Револьверный выстрел прозвучал уже после глухого удара пластины о крепкий лоб полковника.

Пуля, покинув ствол, взмыла в небо, вспугнув парочку грифов, уже круживших в желании полакомиться свежей верблюжатинкой. Сознание Вествуда померкло и, выронив из рук револьвер, он упал плашмя на землю, потеряв сознание от сильнейшего удара. Из рассеченного лба хлынула кровь, стекая по голове, а глаза глубоко закатились под веки. На сознание надвинулась плотная тьма, и он надолго отключился.

Шатаясь, как пьяный, я подошёл к англичанину, и со спокойствием профессионального врача, оттянул его веко, с удовлетворением осмотрев закатившийся глаз. Потом посмотрел на разбитый лоб, пощупал пульс, пнул зачем-то его под рёбра сандалием, зло сплюнул и глубокомысленно изрёк куда-то в пространство – Жить будет, урод! Если я не убью.

Собрав валявшееся вокруг оружие и зарядив его, я связал руки и ноги англичанина и уселся рядом с ним, терпеливо дожидаясь, когда же прибегут мои воины и спасут своего короля. Я, хоть и не принцесса, но тоже люблю, когда меня спасают. Однако, одним поцелуем эти гады от меня не отделаются!

Глава 3

Феликс фон Штуббе

Феликс с нежностью глядел в фиалковые глаза Софьи Павленко и медленно растворялся в их насыщенной глубине. Эти глаза манили его, они обещали то, чего на свете и быть не могло.

Его холодный мозг прожжённого авантюриста бился в тисках любви, силясь найти выход из этого положения. Руки, ноги и сама голова не повиновались больше его холодному рассудку.

Всё заполонило одно всеобъемлющее чувство любви. Гормоны, насытив кровь до критической отметки, полностью подчинили его волю себе, отключив на время разум. Ему хотелось только одного, чтобы объект любви постоянно находился рядом и что-то щебетал нежными розовыми губками, глупо хлопал длинными тёмными ресницами, откидывал назад светло-каштановые волосы и небрежно поправлял их, когда они непокорными локонами устремлялись обратно.

А также, совал свой милый белый носик в те дела, до которых раньше ему не было никакого дела, и никто его туда не пускал. Обнимал, впиваясь сзади в его мундир жёстким сукном своего платья, сквозь толщину которого чувствовались упругие и мягкие формы девичьей плоти.

В общем, Феликсу хотелось всего того, чего хотелось и любому другому нормальному мужчине, на его месте. Он, уже довольно старый для своего времени, авантюрист, устал мотаться по диким джунглям, гоняя там бесхвостых чёрных обезьян, выискивая, при этом, возможность сказочно разбогатеть.

Разбогатеть он, всё же, смог, и даже очень, но в этом была заслуга не только его, а ещё одного человека, из тех, кого он, не признаваясь даже самому себе, не считал за полноценных людей. Таково было его время и отношение белых авантюристов ко всему негритянскому населению.

Глядя на свою возлюбленную, Феликс принял решение жениться на ней, и это желание было обоюдным. Софья Николаевна Павленко была ему хорошей партией. Дочь успешного владельца небольшой врачебной клиники, бывшего выходца из обедневшего дворянского рода, она получила хорошее образование и была строго воспитана.

Её происхождение только добавляло Феликсу решимости узаконить их, пока платонические, отношения. Софья Николаевна была девушкой страстной, но порядочной, и не позволяла Феликсу демонстрировать свою любовь в постели до замужества.

Тем не менее, она буквально таяла, глядя в прозрачные, как горный хрусталь, глаза будущего мужа. Его скупые рассказы о жаркой Африке, приключениях там, изрядно будоражили кровь, никуда не выезжающей дальше Санкт-Петербурга, девицы.

Она не прочь была попутешествовать, но одна не решалась, а вдвоем, до встречи с Феликсом, было просто не с кем. Её отец, высокий мужчина, с бородкой и усами, как у А.П.Чехова, был весьма строг и не одобрял фривольного отношения молодёжи к жизни. Из-за чего, всячески ограничивал в перемещениях и знакомствах юную девушку, обладающую отменной красотой.

С этим был согласен и Феликс, не понаслышке знавший, что может ожидать одинокую светловолосую девушку в заморских странах, если только её не охраняет отряд вооружённых до зубов наёмников. Как бы там ни было, но благодаря знакомству с Софьей, которое устроил ему брат Герхард, Феликс узнал, что такое любовь и решил жениться.

Женитьба состоялась в 1895 году, а уже через год любимая супруга осчастливила его двумя малышами, мальчиком и девочкой, и жизнь закрутилась в новом, уже семейном, калейдоскопе. Энергия авантюриста требовала выхода, и он целиком погрузился в задачи расширения своего производства и достройки полноценного артиллерийского завода.

Приглашённые из Германии инженеры, вместе с выпускниками Рижского политехнического училища, Императорского Московского технического училища и, конечно же, Санкт-Петербургского практического технологического института, приступили к налаживанию нового оборудования.

При заводе было организовано частное ремесленное училище, выпускавшее квалифицированных рабочих. За два года завод приобрел все цеха, необходимые для полного цикла производства любого оружия, начиная от цеха по отливки металла, заканчивая цехом окончательной сборки изделия.

Полевые артиллерийские системы имеют от 750 до 3500 различных деталей и от восьми до пятнадцати различных сборок, или узлов, представляющих отдельные механизмы. Из-за этого, завод и получился таким затратным и очень сложным. Тут же планировалось выпускать и корпуса артиллерийских снарядов, различных видов, а также, винтовочные гильзы, для чего пришлось дополнительно построить патронных цех.

К концу третьего года, Феликс смог оснастить завод новейшими металлообрабатывающими станками, работающими от паровых машин, и другими сложными механизмами. Были на заводе и станки, необходимые в производстве стволов и лафетов, здесь в полной мере проявил себя гений Бенджамина Брэдли.

Этот чернокожий изобретатель полностью оправдал все вложенные в него средства, придумав огромное количество механизмов, работающих от энергии пара, вроде парового пресса или револьверного станка.

Остро не хватало квалифицированных кадров и денег. Завод требовал просто катастрофического вливания денежных средств. Все деньги, которые Феликс получил от Мамбы, а также, все свои сбережения, он вложил в завод. Пришлось даже создать акционерное общество «Артиллерийский завод Штуббе», для привлечения денег частных инвесторов. Но контрольный пакет акций, всё равно, остался у Феликса.

Организованные при заводе мастерские усиленно создавали новый пулемёт. Сэмюэль Маклейн к началу 1897 года, всё же, смог получить опытный образец лёгкого пулемёта, который он увидел в зарисовках, присланных Мамбой. Много нервов и бессонных ночей потратил он на это изобретение.

Если бы не полученное жёсткое техническое задание, то пулемёт давно был бы готов. Требования, чтобы пулемёт был переносным и относительно лёгким, губили на корню все его попытки создать пулемёт с водяным охлаждением, как пулемёт Максима.

Решение было только одно, кожух ствола пулемёта должен был быть воздушного охлаждения, и никак иначе.

Технический прогресс не стоял на месте, а Феликс фон Штуббе не жалел денег на разработку оружия, тем более, они были не его. Сэмюэль Маклейн выписывал все новые журналы и книги по производству оружия. Периодически ездил в Европу, и даже САСШ, с целью ознакомления с новейшими разработками.

За всё платил Мамба, руками Феликса, но Макклейну и в голову бы даже не пришло, что все его потуги оплачивает один, очень темнокожий клиент. Ему и так хватило соседства Брэдли, с которым он, чисто принципиально, не общался и всячески игнорировал, когда случайно встречал, бродя по новым цехам артиллерийского завода.

Сейчас же, Макклейн с удовлетворением успешного изобретателя, рассматривал созданный им пулемёт. Это был именно тот пулемёт, который был изображён на присланном рисунке, правда, с незначительными отличиями. Был он создан в соавторстве с выпускником Рижского политехнического училища, Пафнутием Коробейниковым.

Пафнутием был изобретён коробчатый магазин на сто патронов и придумана простая конструкция складных сошек и воздушного кожуха. Пистолетную рукоятку и многое остальное, они просто скопировали с рисунка, доведя до совершенства.

Первые демонстрационные стрельбы, проведенные перед Штуббе, шокировали того эффективным огнём, после чего пулемёт сломался, из-за несовершенства конструкции и плохой закалки металла. Устранив все выявленные недостатки, к середине 1897 года они были готовы начать его производство. Пулемёт создавался под 7,62 мм винтовочный патрон, и поэтому в нём могли использоваться боеприпасы, производимые в России для винтовок Мосина.

Но денег на его производство, увы, пока не было. Феликс с удовольствием продал бы его русской армии, но Мамба требовал, чтобы об этом пулемёте никто не знал, и он никому, кроме него, не продавался. Приходилось ждать, когда он объявится, или придут от него деньги, или люди.

И дождались. В июне 1897 года к Феликсу прибыл весьма колоритный персонаж, представившийся отцом Пантелеймоном. Был он одет в рясу, суров и неразговорчив. Густые насупленные брови и чёрный загар недвусмысленно указывали на то, откуда он прибыл.

Беседа с ним была скупа и малосодержательна.

Почти ничего не говоря, отец Пантелеймон вытащил из дорожного кожаного сидора несколько пакетов, в которых были письма, завёрнутые в промасленную бумагу. Затем, он достал небольшой кожаный мешочек, в котором оказались драгоценные камни, и несколько мешков, гораздо большего размера, к тому же, очень тяжёлых. В них был золотой песок, после чего удалился, что-то бормоча себе под нос.

Пришлось разворачивать его и допытывать.

– Когда прибыли, святой отец? Как нашли меня? Что просил передать на словах Мамба?

– Дорога была вельми далека и опасна. Но, с Божьей помощью, да с револьвером, – и святой отец, усмехнувшись, полез в рясу и выудил оттуда видавший виды огромный американский револьвер, – мы этот путь преодолели.

– А Мамба велел передать, чтобы ты делал пулемёты и эти, как их… а, миномёты, и присылал ему. Срочно присылал!

– Трудно ему сейчас. Надежды нет ни на кого. А то, что он наметил сделать, зело трудно и мало достижимо. Но тот найдёт, кто обрящет! И тот дойдёт, кто идёт! А более всё в письмах. И от себя хотел бы добавить…, Мамбу можно обмануть, только один раз, а более никто не переживёт.

И священник так посмотрел в прозрачные глаза Феликса, что того пробрало до самого сердца. Но взгляд Феликс не отвёл. Зачем?! Он не собирался никого обманывать, особенно, после стольких лет жизни среди лживых и циничных людей, что уже успел устать от этого.

– Мамба не женился?

– Не до женщин ему сейчас. И так грехов кругом полно, чтобы сосуды греха привечать.

– Ясно. Значит, тучи сгущаются над Африкой.

– Нет, сезон дождей закончился. Скорее, дует ветер перемен, – отец Пантелеймон усмехнулся своим мыслям и, подобрав широкую рясу, приготовился уходить.

– Передайте Мамбе, что наш договор с ним в силе, и он на всю жизнь, – поддавшись сиюминутному порыву, сказал Феликс, уже вдогонку, уходившему святому отцу.

Мамбу Феликс воспринимал как торгового партнёра, и ему уже давно было наплевать, что у того был чёрный цвет кожи. Мамба помог ему и продолжал помогать дальше, появляясь в самый критический момент. А Феликс всегда был готов помочь в ответ, приобретя очередную выгоду.

Священник не оборачиваясь, кивнул согласно головой и вышел из кабинета. На том они и разошлись.

Оставшись один, фон Штуббе, поочерёдно, вскрыл пакеты, там содержались письма. В одном из них, Мамба настоятельно просил, чтобы Феликс, на полученные от продажи золотого песка и драгоценных камней деньги, прислал оружия, а также, сельскохозяйственных орудий, простейшие из которых были представлены на присланных рисунках.

Мотыги, плоскорезы, мини-вилы и мини-грабли, с загнутыми вниз остриями. Сапёрные лопатки, с указанием размеров и формы, всё это необходимо было сделать и отправить к нему, вместе с переселенцами.

Насчёт переселенцев, следовало остановиться отдельно. Не секрет, что в России, вошедшей в эпоху капитализма, частенько был голод. Всё это происходило из-за плохой логистики и головотяпства чиновников. От голода, периодически, страдали люди, несмотря на то, что урожай, хоть и не на всей территории России, но был, и позволял прокормить страну. Но его продавали за границу.

Этим и хотел воспользоваться Мамба. Общая идея была такова. Небольшая частная организация, созданная под патронажем Феликса, помогала крестьянам голодающих регионов зерновыми ссудами, либо деньгами, и агитировала молодых парней, либо бобылей, не имеющих детей, переселяться в Африку.

Желающих переселиться вместе с семьёй, предупреждали о сложном и опасном пути, болезнях, многочисленных насекомых, диких животных, плохом климате, всячески отговаривая их. Если они продолжали упорствовать в своем решении, то принимали всю семью.

Идея, впоследствии, была подхвачена императрицей, желающей помочь чернокожему королю. Организация, возглавляемая, изначально, женой Феликса, Софией, была маленькой. И хоть, неясные слухи об африканской жизни уже давно бродили в обществе, «благодаря» стараниям атамана Ашинова, но до крестьян эта информация не доходила, что было, впрочем, не удивительно.

После того, как об этом узнала императрица, процесс подготовки к переселению пошёл гораздо быстрее, в том числе, благодаря выделенным из казны небольшим суммам.

Но, главными были не деньги, а одобрение этого процесса самим императором, который не стал перечить своей супруге, сердцем понимая справедливость её требований.

Николай II начал даже, втайне, симпатизировать неуступчивому африканскому вождю, проявившему несвойственные дикарям человеческие качества, достойные цивилизованного государя, всегда выполнявшему свои, как обещания, так и угрозы.

В другом письме, была указана необходимость заняться нефтяными промыслами, и подробно описан процесс нефтяного крекинга, а также, указана фамилия русского инженера Шухова, которую Мамба вспомнил совершенно случайно, когда размышлял, что можно сделать из нефти в этих условиях.

Этого инженера следовало найти и привлечь к разработке улучшенного крекинга нефти, который и был описан Мамбой, с указанием всяческих катализаторов, типа трубчатой установки термического крекинга, которых Феликс и не знал. После прочтения писем, у него закружилась голова, от всех этих технических изобретений.

Временно отложив письма, он перешёл к процессу, гораздо более приятному. В тяжёлых кожаных мешках, ожидаемо, оказался золотой песок, а вот, в небольшом мешочке было целое состояние. Там оказался ещё более крупный изумруд, чем в прошлый раз. Остальные камни были тоже отборные, хоть и намного меньше. Теперь всё это богатство следовало продать, и не продешевить при этом, и это тоже была определённая проблема.

В один из дней, Феликс пригласил к себе Бенджамина Брэдли и спросил у него, что он знает о двигателе Стирлинга. Оказалось, что почти ничего. Феликс передал ему старый экземпляр газеты, с фотопортретом Иоанна Тёмного и сказал.

– Вот этот человек хочет, чтобы вы, господин Брэдли, занялись совершенствованием машин, изобретённых Стирлингом. Задача сложная и очень ответственная. Но он, – и его палец уткнулся в портрет вождя, – настоятельно просил меня, чтобы я нашёл настоящего фаната своего дела и обязательно чернокожего. Как вы на это смотрите?

Вихрь самых разнообразных мыслей промелькнул в голове Бенджамина Брэдли. Очевидное, невероятное – было основополагающей характеристикой того, что творилось сейчас в его голове. Он уже был далеко не молод, а жизнь в холодной России не лучшим образом сказалось на его здоровье. Но какова задача, которую только сейчас поставили перед ним! И, самое главное, кто это сделал!

– Я согласен, – только и смогли вымолвить его губы, задрожавшие от тщательно сдерживаемых эмоций.

– Вот и замечательно. Как только приступите, сразу информируйте меня обо всём, и обо всех ваших затруднениях.

– Хорошо.

Вернувшись домой, Брэдли развил бурную деятельность, стремясь обхватить необъятное. Необъятное очень сильно сопротивлялось. Погрузившись в чертежи машин, и сделав несколько моделей, он понял, что ему не хватает знаний, а также, нужна хорошо проработанная математическая модель данного двигателя, которая бы исключала худший КПД, чем у парового двигателя, либо двигателя внутреннего сгорания. Пришлось идти к Феликсу.

– Я вас слушаю, Бенджамин!?

Изобретатель замялся, не решаясь озвучить свои требования, наконец, мучительные сомнения, которые бродили в его голове, разрешились сами собой, и он произнёс.

– Мне необходим математик, а также, пара человек мастеровых, или инженеров, которые бы до этого имели дело с двигателями Стирлинга.

– Про знающих людей я понял, а зачем вам математик? – удивился фон Штуббе.

– Математик нужен для того, чтобы понять, будет ли двигатель полезен изначально, или он будет работать вхолостую, потребляя ресурсы и не выдавая ничего в ответ. Для этого и нужно разработать математическую модель двигателя. Вы же не хотите получить обычный паровой двигатель, только с гораздо худшими характеристиками?

Феликс задумался. Брэдли был прав, а значит, придётся обращаться к брату. К нему, всё равно, пришлось бы обратиться, а теперь, появилась ещё одна причина. Отпустив Брэдли, пообещав, что он найдёт ему и людей и математика, Феликс стал собираться в дорогу. Его ждал, вечно дождливый и пасмурный, Санкт- Петербург.

Добрался он до него довольно быстро. Сначала на речном пароходе, по Волге, до Нижнего Новгорода. Оттуда на поезде, сначала до Москвы, а потом, и до самого Санкт-Петербурга. На вокзале его встретил Герхард фон Штуббе. Крепко обнявшись, он подхватил дорожный чемоданчик Феликса и, поймав извозчика, они укатили на нём домой.

Герхард фон Штуббе уже был полковником и служил в Главном артиллерийском управлении, где имел выходы, как на начальника, так и, на этот момент, негласного куратора артиллерии, великого князя Сергея Михайловича.

Тот, в свою очередь, был сыном великого князя Михаила Николаевича, бывшего генералом-инспектором русской артиллерии с 1856 года, но уже давно отошедшего от дел и проживающего «безрадостную» жизнь во Франции.

Великий князь Сергей Михайлович был знатным плейбоем, и душевно принял от Николая II его бывшую пассию, балерину Матильду Кшесинскую, всячески её обихаживая, отчего, страдающая от разлуки с Николаем II, дама прирастала дворцами, виллами и деньгами.

Привезённые Феликсом, драгоценности были огранены у местного ювелира, которому пришлось продать несколько камней, дабы он был заинтересован лично и дал хорошую цену и скидку на сами ювелирные изделия, сделанные из этих драгоценностей.

Некоторые из камней, весьма крупного размера, были вручены, в качестве презента, великому князю Сергею Михайловичу. Не был обойдён вниманием и начальник Главного артиллерийского управления, Михаил Егорович Альтфатер, ему был преподнесён чудесный витой браслет, усыпанный мелкими бриллиантами и изумрудами.

Великий князь Сергей Михайлович, жмурясь, как довольный кот, внимательно рассматривал золотое кольцо с крупным изумрудом, стоимость которого, по самым примерным расчётам, составляла десятки тысяч рублей, а ещё его ждал чудный женский браслет, в виде змейки, с рубиновыми глазками.

– Так вы говорите, любезный Герхард Христофорович, что ваш брат построил артиллерийский завод, с самыми новейшими и лучшими станками, которые сейчас производят в Германии, Франции и САСШ?

– Так точно, Ваше Высочество!

– Вы это серьёзно!? Никогда не слышал, чтобы у нас в России, так быстро построили бы завод. Я бы знал…

– Вот, Ваше Высочество, фотографии завода. А также, купчая на землю. Акт из реестра, о занесении зданий и сооружений завода на баланс города. И соответствующие бумаги, из налоговой инспекции его Императорского Величества. Есть даже акционерное общество «Артиллерийский завод Штуббе», вот бумаги о его учреждении.

– Да, действительно, всё верно, – рассмотрев бумаги, подтвердил великий князь. Впрочем, я и не сомневался в этом. Вы не тот человек, который будет обманывать своего патрона.

– В общем, вы ждёте крупный заказ на производство пушек и другого вооружения у себя на заводе? Это же ваш завод, я не ошибаюсь?

– Нет, этот завод не мой, а моего брата, Феликса фон Штуббе.

– А брат родной?

– Да, младший.

– Гм. А откуда у него деньги на строительство завода, вы же не из богатых, насколько я могу представить? – и великий князь покрутил в руках великолепный перстень, достойный украсить руку любой женщине, хотя предназначался только для одной.

– Феликс долгое время жил в Африке, и разбогател там, да и сейчас, поддерживает необходимые связи. Держит, так сказать, руку на пульсе.

– Интересно, интересно, – задумчиво рассматривая роскошный перстень, сказал Сергей Михайлович.

– Какой великолепный камень! А тут у нас, как раз, намечается крупный заказ на производство шестидюймовых артиллерийских орудий, системы Канэ, для флота. А мы и не знаем, кому поручить их производство. Всё французские, да немецкие фирмы, Шнейдеры и К, да фирма Круппа. Пора уже нам свои производства развивать, пора…

«Тем более, когда свои готовы дарить такие подарки» – про себя подумал он, а вслух сказал.

– Что ж, думаю, что ваш завод получит заказ, в самое ближайшее время.

– Да… – остановил он, собиравшегося уже почти уйти, полковника фон Штуббе.

– Императору очень нравятся крупные красивые изумруды, которых не хватает в его сокровищнице. Урал богат только мелкими изумрудами, да яшмой, и так и не дал царской сокровищнице ничего достойного. Я слышал, пару лет назад, один очень крупный экземпляр приобрели во Франции, за сумму, которую никто не разглашает, но она весьма велика, как и сам камень.

– Если у вас есть не худший экземпляр, то я думаю, что смогу помочь вам реализовать камень, даже за бо́льшую сумму, чем тот. Ну и, само собой, определённое покровительство вашему брату и его делам, со стороны императорской семьи, будет обеспечено, – и он снова зажмурил глаза, как довольный жизнью, сытый кот.

– И я, и мой брат, сочтём за честь, продать через вас любые драгоценности царской семье, – ответил фон Штуббе.

– Вот и хорошо, Герхард Христофорович, вот и хорошо. Всегда готов вас принять у себя. Всего хорошего.

Герхард фон Штуббе, щёлкнув каблуками форменных сапог, вышел из кабинета. Дело было сделано, заказ не замедлил себя ждать, обеспечив работой завод, и деньгами его хозяина.

Царский изумруд, а также, все остальные камни, были проданы по хорошей цене, через великого князя, что позволило начать производство ручных пулемётов и вплотную заняться миномётами, которые находились только на стадии разработки.

Великий князь помог не только с заказом. Российская империя стремительно развивалась, и постройки новых заводов приветствовались. Пользуясь положительной динамикой и поддержкой царской семьи, Феликс решился заложить ещё и патронный завод, с полным циклом производства, от пороха и капсюлей, до готовой продукции – патронов различных калибров.

Завод был заложен, напротив артиллерийского, на другом берегу Волги. А то, мало ли что… Рванёт, и сразу всех накроет, спокойнее так.

Нашлось время и на Шухова, правда, не сразу. Инженер, о котором постоянно вспоминал Мамба, нашёлся в Баку, где у Феликса был небольшой нефтеносный участок. Нашёл его купец первой гильдии Амуров, разбогатевший на сигаретах с изображением вождя и других папиросах, с фильтром и без. Нашёл и перекупил у Нобелей.

Уже зная от Феликса о провидческих способностях Иоанна Тёмного, и безоговорочно веря в это, Амуров вложился своими деньгами в завод по производству керосина, надеясь на огромную прибыль. Но перед этим, состоялся разговор с Феликсом, продавшим идею за контрольный пакет акций нового акционерного общества.

Акционерное общество имело говорящее название «Чёрное золото». В его уставе была отражена основная деятельность – переработка нефти, для получения керосина и иных товаров. В это общество вложилось множество купцов первой гильдии, веривших в Амурова, который, в последнее время, резко пошёл гору, и обладал, по их мнению, мистическим чутьём на деньги.

Разговор был не простой и касался Мамбы.

– Тимофей Иванович, – начал издалека Феликс, – вы, наверное, понимаете, что не всё так просто с этими изобретениями. Я их не сам выдумываю, а получаю прямиком из Африки, от тамошнего провидца. Да вы, скорее всего, знаете его, это Иоанн Тёмный.

Амуров молчал, не зная, что сказать.

– Ну, так вот. Часть денег я отправляю ему товарами. Хотелось бы от вас понимания. Наши доходы зависят от его воли и подсказок. Я бы советовал вам не обманывать, ни меня, ни его. А то, знаете, как бывает. Сегодня купец первой гильдии, и ворочаешь миллионами, а завтра – уже нищий.

– Там неудача, тут пожар. Здесь занял, тот не отдал. Цены упали, товар украли. Сын – растратчик, жена – предатель, а сам уже и не интересен никому. Удача, как вы знаете – капризная штука и даётся не всем, и не всегда.

Купец, действительно, знал немало историй, когда от одной сделки зависело всё благосостояние купца или промышленника, знал об этом и Феликс, и не желал рисковать, ради призрачной наживы, тем более, сейчас, обретяспокойную жизнь и любимую семью. Конечно, всё это было изрядно притянуто за уши, и Африка была далеко, как и сам Мамба.

Иоанна Тёмного могли убить. Он мог умереть от болезни, или сойти с ума. Но вот, что-то подсказывало Феликсу, что не зря, время от времени, он получал от Мамбы письма, с идеями и драгоценности, которые всегда очень удачно продавал, богатея всё больше и больше, ох, не зря. А поэтому, он и предупреждал Амурова, коль они стали близкими компаньонами, о вреде поспешных поступков и действий.

Амуров тоже это понимал, и тоже не желал рисковать.

– Не волнуйтесь, Феликс Христофорович, я понимаю ваши опасения, и не осуждаю их, буду работать, как на царя-батюшку.

– На царя не надо… Ворьё только на него и работает…

– Да, действительно, тогда, как на себя. А от себя прибылей не утаишь! Так вы говорите, ему не деньги нужны, а товары?

– Да, товары, или услуги. Список всего необходимого есть, можете с ним ознакомиться. И, как хотите, хотите товарами, хотите деньгами. Через Иран, Абиссинию и дальше.

– Всенепременно.

Глава 4

Купцы

Я стоял на площади города Бартер и смотрел на раздетого догола арабского купца, на шее которого была завязана удавка. Погиб Жало. Погиб глупо и напрасно, ввязавшись на улице в заведомо проигрышную схватку, с людьми полковника Вествуда.

Маленькому пигмею уже тяжело давались те задачи, которыми он был вынужден заниматься. Последняя акция, с заражёнными, подорвала его удачу. Что ж, в этом была и моя вина. Наверное, я много требую от своих людей, которых катастрофически мало, и они всё совсем буквально воспринимают. Брать новых негде, только нанимать тех, кто готов работать ради своей выгоды, и только ради неё.

Жало был похоронен у себя на родине, в густых джунглях Экваториального Конго. Его мумифицированное тело было доставлено, с особыми почестями, его соплеменникам, вместе со всем имуществом и моими дарами его родственникам, воспитавшим такого человека. Он так и не женился, довольствуясь приходящими женщинами, и не оставил после себя потомства.

Каждый из нас одинаково приходит в этот мир, крича и плача, а уходит из него по-разному, очень по-разному. Я грустил, глядя на арабского купца, в одной набедренной повязке, дань уважения его арабскому происхождению. Купца сдали его же рабы, рассказав рыскающим по всему городу моим воинам о том, кто у них находился всё это время в гостях.

Вернее, рассказали они об этом людям Палача, специально прибывшим для расследования череды покушений. Может, кто и не хотел рассказывать об этом, я не знаю. Знаю лишь то, что Кат хорошо делал своё дело и постоянно совершенствовался в нём, находя в этом смысл жизни, испытывая, при этом, какое-то изощрённое удовлетворение… Страшный человек и весёлый, во всяком случае, для меня.

Весь город и его окрестности были пропущены сквозь мелкое сито информаторов и людей Ката. Кат, лишний раз, доказал справедливость своего прозвища. Не жалели никого. Многие стояли на коленях, посреди пыльной площади, готовясь окропить её своей кровью, или испражнениями, после перенесённых экзекуций над собой.

Жалеть я никого не собирался. Зачем? Восток не любит слабости. Только жестокое наказание, за содеянное, приносит свои плоды и подчинение, но кара должна быть заслуженной и справедливой. Вина купца была доказана, имущество – конфисковано, а семья продана в рабство.

У меня была мысль, в качестве казни прилюдно отравить его. Но, подумав, я отказался от неё, так же, как от того, чтобы забрать его душу, с помощью эликсира безумия. Этот эликсир был очень тяжёл в изготовлении. Требовал многих ингредиентов и ещё больше условий. Слишком жирно для купца.

К тому же, моя душа к нему не лежала, и я не собирался расходовать имеющийся у меня запас эликсира на мелких предателей.

Для мусульманина позорной считалась смерть от повешения, как нельзя лучше это подходило для предателей, живущих в моём городе и замышлявших козни против меня, а этот купец ещё работал на англичан, этих циников и лицемеров, и этого я не мог простить.

Удавка виселицы окончательно затянулась на шее, под длинной густой бородой купца. Быстрое движение рукой, и рослый и худой негр, выходец из нилотских племён, потянул на себя верёвку. Арабский купец закачался в воздухе, судорожно пытаясь ослабить смертельный узел. Он натужно хрипел, выпучив глаза, и пытался бороться за жизнь, пока силы окончательно не оставили его.

Руки, судорожно скребущие по верёвке, резко расслабились, а потом, опустились вдоль тела, пока назначенный Катом палач держал верёвку с обратной стороны виселицы. Верёвка была намотана на его руку и натянута через кронштейн, для более мучительной смерти человека, подлежащего казни.

Дёргающееся в предсмертных муках тело, выгнулось дугой, мышцы не справились с удержанием веса грузного тела, и шейный отдел позвоночника сломался. В набедренную повязку потекли испражнения трупа, после чего, палач выпустил веревку, и труп с глухим звуком рухнул на землю.

Толпа дико взревела, получив от зрелища массу противоречивых эмоций. Для кого-то это было развлечение, для кого-то – удовлетворение от свершившейся мести. Кто-то равнодушно взирал на это действо, видя в нём только решение суда хозяев города, а кто-то со страхом воспринимал гибель себе подобного.

В городе начались масштабные чистки, которые касались, в основном, арабоязычного населения. Воспользовавшись предлогом и стараясь окончательно утвердиться в регионе, я отдал команду «фас» верным воинам, из личной охраны. Разозлённые гибелью своих товарищей, они изрядно проредили верхушку местного феодалитета.

По всему городу начались грабежи и убийства арабских торговцев, крупных землевладельцев и всех, связанных с ними. Армянские купцы, как и обычно, сразу подстраховались, прислав ко мне делегацию с богатыми подарками, заверениями в любви и дружбе, а также, напоминаниями того, что, несмотря на внешнее сходство с арабами, они ими не являются. И вера их, самая что ни на есть, христианская, и приняли они её не намного позже, чем образовалась коптская церковь.

Я благосклонно принял их дары, озадачив разными поручениями. Кроме этого, они с удовольствием сдали своих арабских конкурентов, рассказав об их подлых обманах при получении прибыли от войны, которую я веду с колонизаторами, выставив, при этом, себя белыми и пушистыми.

С огромным скепсисом я смотрел на их загорелые лица, заросшие до самых ушей пушистыми и курчавыми бородами. В ответ получил испуганные взгляды людей, не понимающих природы моей понятливости, но остро при этом чувствующих исходящую от меня опасность, той самой, пресловутой пятой точкой, которая очень хорошо развита у всех представителей их племени.

Ограбленные, избитые, потерявшие многих из своих людей, ко мне пришли и упали в ноги представители арабоязычных торговцев. Их делегация состояла не только из чистых арабов, были тут и донколанцы, и представители племён баракка.

– О, божественный и несокрушимый вождь! Ты – источник мудрости, Великий повелитель чёрных людей. Твой дух общается напрямую с духами Вуду, и то ведомо нам. Защити нас от своих людей!

– А вы откуда знаете, что я общаюсь напрямую с духами Вуду, я же христианин? – возмутился я, решив поизгаляться над торговцами.

– О том говорит Нил, об этом шепчут бестелесные губы наших предков, а также, многочисленные трупы несостоявшихся убийц. Мы склоняем головы перед неизбежным, о могучий унган!

– Мне не нужны ваши головы. Мне нужны ваши ноги и ваши деньги.

– ???

Я поморщился, наверное, всё-таки, перестарался и не правильно выразился. Деньги? Деньги я и так с них получу. Но уничтожать всё вокруг мне было не нужно. А нужно было подмять под себя всё. Кто сильнее, тот и прав! И когда ты не оставляешь выбора и припираешь человека к стенке, тогда с тобою будут сражаться до конца, а мне лень.

Мне нужно было, в кратчайший срок, захватить их страну, не влезая в дрязги и затяжную войну, всех со всеми. Мне нужны были их связи, их влияние, их товары и их пронырливость, чтобы без проблем распространять своё влияние на окружающие страны, а не их бесполезные трупы.

– Я услышал вас, о дерзкие и продажные!

Среди делегации возникло волнение и горестные вскрики. Сам же я стал разговаривать, как бы сам с собой, размышляя вслух.

– А я ведь хотел стать справедливым правителем и объединить всю Африку, дав возможность хорошо жить и процветать всем народам, её населяющим. Дать преимущество наиболее развитым, имеющим свою культуру, язык, древнюю письменность. Я приверженец коптской православной церкви. И я верую!

При этих словах я воздел свои руки вверх, и развёл их далеко в стороны, обратив лицо к небу. Вместо неба мой взгляд упёрся в низкий потолок глиняного дома. Тяжело вздохнув, я, с видимым усилием, вернулся обратно.

– Эх, – показательно вздохнул я ещё раз. Скупая мужская слеза скатилась по моему, изрезанному шрамами, лицу. Ткнуло острой болью раненая тесаком полковника левая рука. А кругом одни предатели! Убить меня хотели сволочи… Да? Да?! Да???Последнее «да» я уже громко кричал.

– Убить хотели короля своего!!! Я – потомок египетских фараонов. А меня убить! Да не один раз! А вот, хрен вам!

Моя огромная лапа сложилась в большой кукиш и показала его купцам.

Я вскочил со своего места и, вытащив из-за пояса медный хопеш, хватил им по деревянной скамейке для почётных гостей. Скамейка разлетелась вдребезги, брызнув в стороны деревянной щепой.

Горящим яростью взором, я окинул присмиревшие ряды торговцев, заставив их невольно поёжиться, и начал молиться. Окружающие меня воины клацнули затворами винтовок. Палач, скромно стоявший в уголке, самом тёмном из имеющихся, нервно облизал языком тонкие сухие губы, примериваясь, какие казни будут уготованы этим купцам.

– И вот, – патетически вскинув руки вверх, взметнув при этом тонкое и широкое одеяние, произнёс я, – и что я вижу?

– А вижу я чёрррную неблагодарность. И это тогда, когда я решил избавить арабских купцов от всех налогов на целый год, в обмен на их возможную помощь и сотрудничество, в деле налаживания торговли и привлечения новых покупателей и продавцов.

– Мои склады ломятся от слоновой кости, каучука, ценных пород древесины, шкур редких животных и редких тканей. И что?

– Золото плавает в моих реках, но некому его добывать. Алмазы прячутся в моих землях, но некому их найти. Изумруды валяются на горных кручах. Рубины сверкают изломанными гранями между корней деревьев, в диких джунглях, но некому найти их и принести мне, получив за это мою благодарность и деньги. Некому вывезти всё это, с моего ведома, и выгодно продать другим народам. Некому собирать пошлину и платить налоги. Некому их собирать. Я – несчастный король, с несчастными подданными. Горе мне!

И я со злостью пнул валявшуюся подушку, отфутболив её в дальний угол.

– Мне нужны деньги, деньги, деньги.

– Для чего? Для гарема, думаете? Нет! Для роскоши? Нет! Для власти? Да!!! Для безграничной власти! Для самой безграничной власти, от океана до океана. От Алжира до Капской колонии. От Монровии до Момбасы, от Каира до Кейптауна, ну и так далее.

– Скоро мои чёрные легионы будут топтать своими деревянными сандалиями все просторы нашего необъятного континента, выполняя мою волю. Не верите? Смотрите туда – и я указал в сторону выхода, за которым находилась улица, с марширующими по ней моими многочисленными войсками, направляющимися на полигон.

– Я привлеку всех, кого только найду. Я приползу на коленях к русскому царю и немецкому кайзеру и попрошу у них офицеров и оружия. Да! Попрошу, но добьюсь того, чего хочу. А тот, кто мне помешает в этом, рассыплется в пыль у моих ног, чтобы остаться, всего лишь, грязью на моих сандалиях.

– Мне нужно оружие, много оружия. Тот, кто обеспечит мне его приток, а также, покупку того, чего я захочу, получит право беспошлинной торговли, ровно на три года, да и потом не будет забыт. Я разобью французов и англичан, смету всех, кто стоит на пути к вершине моей власти, ВСЕЕЕХ – заорал я в избытке чувств.

– И никто, вы слышите, НИКТО не помешает мне!

Говорил я по-арабски, в кратчайшее время, выучив этот язык, а стресс и смертельная опасность изрядно помогли мне в этом трудном деле.

Арабы притихли, как заворожённые, пристально глядя мне в лицо и покачиваясь, войдя в резонанс с моей яростью и жаждой власти. Толстые, жирные семена моего тщеславия упали на благодатную почву их жажды наживы, желания получить свой лучик славы, от солнца щедрости могучего правителя.

– Вы думаете, дервиши победят англичан? Нет, пророчествую в этом, – и я стал покачиваться, будто бы в трансе, произнося при этом слова слегка нараспев, будто мурлыкая, как кот, на арабском языке.

«Пройдет полгода и ещё декада, и Омдурман падёт. И тот, кто с силой туда войдёт, из мавзолея выкинет „Махди“ и, надругавшись, покорит, на веки вечные, сражавшихся людей. Лишь только Мамба может их спасти. Лишь только Мамба, если только… к нему во сне придёт Махди».

Закончив пророчествовать, я обвёл взглядом притихших торговцев. Прониклись. Ну и хорошо. Хлопнув в ладоши, я отпустил их, перекрестив, напоследок, из чистого озорства, но пообещав не трогать никого, взамен уплаты штрафа, за мнимое предательство моих интересов.

Арабские погромы прекратились. К каждому торговцу была приставлена охрана, разграбленное имущество частично возвращено, и были даны гарантии защиты жизни и здоровья их и семей. Все вернулось в прежнее русло. Войска стали дальше тренироваться, а я – искать оружие и возможности решения стоящих передо мною задач.

* * *

Полковник Ричард Вествуд очнулся и ощутил себя прикованным к стене. На его ногах были закреплены тяжелые деревянные колодки. А сам он лежал на боку. Ощупав себя, он понял, что наполовину нагой, а на голове наливается огромная шишка, с запёкшейся кровью.

События прошедшего дня, или суток, с трудом всплывали в голове, очумелой от попадания тяжёлого предмета и всего пережитого. Он с трудом вспомнил, как сражался с чёрным королём, при чем, почти выиграл неожиданный поединок, и как прилетевшая в голову свинцовая пластина чуть не вышибла ему мозги. Но, оглянувшись вокруг, он невольно подумал, что было бы лучше, чтобы мозги, всё-таки, вышибло.

По всей видимости, он был в плену, да ещё, в качестве опасного преступника, либо раба. Король был предусмотрителен и подстраховался, заковав его, находящегося в бессознательном состоянии. Придя в себя, Вествуд надеялся, что сейчас к нему зайдут и окажут помощь, либо станут допрашивать, выведывая, с какой целью он находился здесь, либо, почему хотел убить короля. Потом будут требовать выкуп, который он в состоянии выплатить, причём, достаточно существенный.

Но, ни на первый день, ни на второй, никто к нему не зашёл. Раз в день приносили, как собаке, миску с водой и половину чёрствой лепёшки, из муки дурры. Его железный организм, выдерживающий и тяжёлый африканский климат, и тропические болезни, и даже, переживший тяжёлое ранение, сейчас ослабел на одном хлебе и воде.

На третий день, хлипкая деревянная дверь отворилась, и в неё вошёл, в сопровождении охранника, долго ожидаемый, Иоанн Тёмный. Скользнув равнодушным взглядом по лицу пленника, он присел на занесённую охранником резную скамеечку и, прислонившись спиною к стене хижины, достал из-за пазухи пузырёк с темной жидкостью.

Просмотрев его на свет, и деловито откупорив, он накапал несколько капель в глиняную чашку с водой, а потом, протянув Вествуду, с ласковой улыбой, сказал по-арабски.

– Пей, дорогой, ты, наверное, устал и измождён. А здесь – унганский эликсир, который позволит тебе набраться сил, для разговора со мной.

И такая доброта промелькнула в его глазах, и столько яда было в улыбке, что Вествуда невольно передёрнуло, от такого показного цинизма. Он понимал, что пить из рук вождя ничего не следовало. Правда, оставался тот факт, что все эти два дня, он и так пил воду, в которую можно было добавить всё, что угодно, так как не пить её было невозможно, находясь в душном жарком помещении, да ещё, после обильной потери крови.

– Что же ты не пьёшь, англичанин? – теперь уже на ломаном английском спросил его вождь.

– Спасибо, я уже получил от тебя подарок, – и он прикоснулся к огромной кровоточащей шишке на лбу.

– Да это же не подарок, а возвращение долгов, – снова по-арабски произнёс король, – я всегда возвращаю свои долги. Злой я и бездушный. Ты как хочешь умереть? Не бойся, здесь не яд. Яд уже давно плещется в твоей крови. Это, всего лишь, унганское зелье, оно облегчит боль и позволит тебе ещё продержаться, на одном хлебе и воде.

– А тебя, наверное, ждут дома, если он у тебя есть. Такой милый особнячок, где-нибудь, в графстве Уэссекс. Или, в закрытом интернате, там твои бывшие друзья. Или, они у тебя подруги? У вас там, в Англии, всё не как у людей, ты может из этих. Для которых друг – это не друг, а уже подруга.

Ричард Вествуд не совсем понял, о чём говорил вождь, но догадывался, что тот имел в виду. Но откуда он мог знать, что некоторые неписаные правила шефства старших над младшими, в закрытых аристократических интернатах, часто имели некрасивую и тошнотворную подоплёку. Таким образом, в детях уничтожалось всё хорошее, что было заложено от природы, и насаждались извращения и гадкое отношение ко всем окружающим.

Нездоровый карьеризм, манипулирование другими, лицемерие, тонкие издевательства и скрытые надругательства, неоднократно имели там место. Это было не со всеми, и не всегда. Но это было, и все выпускники закрытых интернатов об этом знали. Откуда об этом знал вождь, было непонятно.

Но, также, было непонятно, откуда он знал русский язык, огнестрельное оружие, технически сложные механизмы, историю разных стран. Легко обучался иностранным языкам, умел обращаться с картой и на равных общался с людьми, стоящими гораздо выше его, как по культурному и духовному развитию, так и по уровню образованности.

– Что ты хочешь от меня… вождь?

– Правды, и ничего, кроме правды. А потом, ты умрёшь, – равнодушно ответил тот.

– Я могу заплатить за себя выкуп.

– Деньги тлен. Мне нужно оружие. Ты можешь дать мне батарею артиллерийских орудий, с запасом снарядов на каждое?

Вествуд погрустнел и ничего не ответил, лихорадочно обдумывая свою участь, ища пути выхода из сложившегося положения.

– Вот и я про то же. Грустно и смешно. Кто ты, англичанин, ты майор? Полковник?

Вествуд не сдержался и в его глазах мелькнул огонек.

– Гм, значит, полковник. Хорошо…, но мало. Ты – тёртый калач, раз дослужился до такого звания, и тебе поручили меня убить. Но у тебя ничего не получилось, к счастью, для меня.

– Двойного агента из тебя не сделать – обманешь и предашь. А предателей я не люблю. Придётся тебя отравить. Заодно, испытаю действие нового парализующего яда. Я назвал его «Новичок». Как тебе название? Да ты не поймёшь, в чём прикол, к сожалению. Ну, да ладно.

– Есть что мне сказать? Нет? Кто тебя послал? Королева? Парламент? Да всё и так ясно. И Парламент, и королева. Ладно, подумаю, что с тобой делать! Может, на британский флаг порву и выставлю на стену, в назидание, так сказать, другим, – и резко оборвав бесполезный разговор, я вышел, не прощаясь.

Глава 5

Послы

Пора было отправляться в Фашоду, которая была, пока, под контролем дервишей. Но мне пришлось немного задержаться, так как прибыл посол от Менелика II. Его сопровождал Аксис Мехрис, который, уже во второй, приехал ко мне с подготовленным пактом о ненападении. Тема, как оказалось, была очень скользкая. Менелик требовал гарантии того, что я не буду нападать на него, сговорившись с дервишами или англичанами.

Его опасения были небезосновательными. Я, действительно, подумывал об этом, вспоминая информацию, рассказанную штабс-капитаном Мещерским и рассматривая очень подробные карты, купленные у него же, а также, у торговцев. Эти карты были перерисованы, в свою очередь, с английских, и были весьма подробны. По ним я и ориентировался.

Внимательно всё обдумав, я решил принять послов. У Менелика я покупал оружие, у него же служили, в качестве инструкторов, русские офицеры и, даже, был организован полевой госпиталь. Чего мне крайне не хватало. Наконец, все коптские священники происходили из его страны, всё это вместе не давало мне повода игнорировать его.

А тут ещё, предложение руки и сердца, а по сути, династического брака, с малолетней Хайдди Селассие, от которого нельзя было отказываться. Покопавшись в своей многострадальной памяти, я вспомнил, как мой школьный товарищ собирал монеты.

Точнее сказать, нумизматом был его престарелый дедушка, а он перенял у него эту страсть, сделавшись постоянным посетителем всевозможных сборищ и тусовок, устраиваемых собирателями царских и иностранных монет. Обо всех предлагаемых образцах, он докладывал своему дедушке и, по его поручению, продавал или покупал новые монеты, либо, обменивал их на другие. Мой друг собирал монеты Африки, были у него в коллекции и Эфиопские бырры.

Последняя монета была датирована 1902 годом, значит, правлению МенеликаII скоро должен был прийти конец. Последующие правители не остались у меня в памяти, и я нигде не слышал о них, из чего следовало, что ничего хорошего Абиссинию, а в последующем, Эфиопию, не ожидало.

Только очередная война с итальянцами, и чудом сохранённая независимость. Исходя из этого, я понимал, что не надо торопить события, а подождать, когда чёрный цвет будущей смерти императора Абиссинии облетит и созреет плод его гибели, после которого и стоило уже предпринимать активные действия. И если не захватывать власть самому, то, по крайней мере, подталкивать к этому внебрачного сына Иоханныса IV, с последующим протекторатом, в свою пользу, либо к созданию конфедерации, со мною во главе. Я не люблю власть, я к ней стремлюсь! Но, исключительно, вынужденно. Мне ещё родину спасать, если сам не погибну, к этому времени.

У меня, по-прежнему, были только жалкие зачатки примитивной медицины, несмотря на огромную работу, проделанную фельдшером Самусеевым и его огромной супругой Сивиллой. Всё, что они смогли сделать, это создать курсы медсестёр и медбратанов, для тех, кто был наполовину знахарями, а наполовину, практикующими хирургами.

«Кому что отрезать, сюда пожалуйтца!»

Также, их большим достижением были акушерские курсы, организованные в каждом городе. Курсы имели форму тайного общества, в которое допускали только проверенных и специально отобранных женщин, рекомендованных старшинами селений.

После этого, хоть рождаемость и осталась прежней, но послеродовая выживаемость матери и ребёнка резко возросла. Особыми льготами пользовались женщины, беременные от белых, им выдавали подарки и, на первое время, после благополучных родов, снабжали продуктами, по моему личному распоряжению.

Местные повитухи активно делились своим опытом, который обобщался женой Самусеева Сивиллой, в свою очередь, обогащаясь умениями, которые добавил он. Знание действий местных лекарственных трав, плодов, корнеплодов, отваров и эликсиров, произведённых из них, а также, мои знания фармакокинетики и фармакодинамики, в общем, и дали такой предсказуемый эффект.

Время моего нахождения в городе Бартер тоже не прошло даром. Я, наконец, разобрался с переписью населения, обязав каждого сельского старшину отчитываться в количестве людей, проживающих на территории деревни, и собирать с каждого дома ракушки каори, в виде отчётности. Одна ракушка – один человек.

Десяток ракушек преобразовывался в дощечку, на которой было изображение человека. Каждый десяток помечался одним изображением. Заканчивалась табличка, делалась следующая, и так далее. На первое время, этого должно было хватить, а потом я планировал провести более сложный учёт населения.

Там же, стали внедрять и принудительную татуировку. Первая буква на русском алфавите обозначала название племени, например, «Б» – банда, год рождения, тоже буквой, как на монетах времён Петра 1. Например, «А»- 1850 год, ну и третья буква, обозначала страну, в которой он родился на тот момент, например, Буганда – буква «Б». Примитивно, конечно, но хоть что-то.

Налоги собирались натурой, и каждый вождь обязан был отчитываться перед моей налоговой службой, в которой главным был Емельян Муравей. Это была ещё та шарашкина контора, в которой служили все подряд, причём, иногда, такие проходимцы, на которых и клеймо ставить было некуда. Набирались туда, главным образом, русские, но были и армяне, и евреи, и бог весть кто ещё, вплоть до финнов.

Самое смешное, в этой, так сказать, налоговой службе, никто никому не доверял, и каждый считал своим долгом подставить товарища, которого воспринимал как конкурента, и слить начальнику, рассказав о его манипуляциях с налогами. Это приветствовалось и поощрялось.

Налоги платились, и склады уже распухали от собранного имущества, которое надо было продавать дальше, но каналы поставок были разрушены, а в свете самоизоляции и дозированного расхода имеющихся ресурсов, я не собирался форсировать и массово искать новые пути сбыта накопленной слоновой кости и всего остального.

Налоги брались натурой, но, пока, небольшие. Из-за, полностью прекращённой мною, торговли рабами, возник частичный коллапс торговых отношений. Главный товар, интересующий арабских купцов, исчез, как исчезли и прибыли, которые они получали от этого. Но их ряды я основательно проредил, задавив в зародыше все протесты. На кол, правда, не сажал, больше виселицами баловался.

Оставшиеся в живых, приняли новые правила игры и занялись торговлей другими товарами. На очереди были местные крупные вожди и землевладельцы, но их на моей территории было очень мало. Все они находились, в основном, на тех территориях, где процветало государство махдистов, и где они создали жёсткую феодальную структуру, постепенно выросшую из рабовладельческого строя.

Сейчас у них были тяжёлые времена, они отражали нападение двадцатитысячной англо-египетской армии генерала Китченера, постепенно проигрывая ему. Уже был взят город Донгол и Абу-Амад. Дело шло к развязке.

Но дервиши собрали пятидесятитысячную армию, и были уверены, что отстоят своё государство. Очередной гонец, с моей почтовой станции, «обрадовал» известием, что ко мне направляется их посол, с дарами. Мне предстояли тяжёлые переговоры с представителем Менелика II.

Я находился в большом глиняном доме, конфискованным у казнённого арабского купца, когда мне доложили, что послы прибыли. Оглянувшись вокруг, и поудобнее усевшись на походном, вырезанном из ценных пород древесины, троне, я поправил свою кожаную жилетку, со свинцовыми пластинами, под арабской хламидой, и велел:

– Пускайте, – приготовившись к интересному разговору. Рядом со мной сидел Емельян Муравей, с запасом бумаги и чернилами, рас Алула Куби, отец Кирилл и ещё некоторые из приближённых. Не было только моего единственного друга, Луиша Амоша, но он был уже в пути. До меня дошла весточка от него, но об этом позже. Дверь отворилась, и ожидаемые послы вошли.

Рас Вальде Георгис, генерал-губернатор Каффы и южных областей Абиссинии, прибыл для ведения переговоров, с объявившим себя королём Иоанном Тёмным.

Это был крупный мужчина, с мужественным открытым лицом, покрытым небольшой бородой и усами. Он почти не имел характерных чёрт негроидной расы, вроде широкого плоского носа и огромных губ, кроме тёмного цвета кожи, которую можно было принять, скорее, за сильно загорелую, чем за откровенно чёрную, или коричневую.

Войдя в тесное помещение небольшого дома, где уже расположился Иоанн Тёмный, рас впился взглядом в лицо самопровозглашённого короля. Рас прибыл не один, на окраине города разбил лагерь двухтысячный отряд, с которым он совершил путешествие до озера Рудольфа, с целью подчинить проживающие там племена воле императора Менелика II. По возвращении, он был отправлен, с секретной миссией, к появившейся неожиданной угрозе, которая находилась на юго-западных рубежах его государства.

Увидев собственными глазами войска чёрного короля, он поразился их численности и чёткой организации. Кроме этого, много событий окружало мистической тайной новоявленного короля, прибывшего из глубин африканского континента и оказавшегося тёмной лошадкой их непростой эпохи.

Король сидел на небольшом деревянном троне, покрытом искусной резьбой, и весь его вид говорил о том, что он не доверяет никому, и уже устал от просителей. Но, вглядываясь в его, устало-равнодушное лицо, покрытое многочисленными шрамами, каждый понимал, что это впечатление очень обманчиво.

Чёрные умные глаза, с удивительно белыми белками, пытливо и пронзительно всматривались в собеседника, пытаясь проникнуть в душу и выудить оттуда всё, что тот скрывает, невзирая на сопротивление.

Король молчал и терпеливо ждал, когда посланец Менелика II первым начнёт разговор. Игра в «гляделки» была недолгой. Разлепив пересохшие от волнения и жаркого воздуха губы, рас Вальде Гергис произнёс.

– Приветствую тебя, чёрный король. Царь царей, Менелик II, прислал тебе своё послание и меня, в качестве гаранта его воли, уполномочив заключить с тобой договор о разграничении наших границ. А также, заключить договор о нейтралитете. Дабы наши страны не воевали друг с другом, не приносили горе в дома подданных, обнищание в свои страны и горечь утрат в свои сердца. Если наш договор будет подписан, мы можем закрепить его твоей женитьбой на юной красавице, из рода правителей провинции Тыграй. Если на то будет твоё желание.

В конце этой длинной фразы рас слегка поклонился, прижав правую руку к сердцу и золотому коптскому кресту, висевшему на его груди.

– Я рад приветствовать в твоём лице, рас, царя царей, Менелика II, – ответил я.

– Моё королевство не такое большое, как Абиссиния, и у меня нет никакой злобы против него и тех народов, что населяют пределы его царства. Православная церковь облагодетельствовала своим вниманием мою заблудшую душу, которая стремится обрести смиренность и покой, и не позволит мне напасть на вас. Но, тяжкие думы и заботы о моём народе не дают мне покоя ни днём, ни ночью, не позволяя думать о простых человеческих утехах.

– Я скорблю по своей супруге, безвременно погибшей от руки арабского охотника за рабами, и пока не готов найти ей замену. Юная девушка, несомненно, прекрасна своим родом и теми людьми, которые вырастили её, возможно, она хороша собою. Но я всегда в походе, и не стоит юной девице, царского рода, делить со мною место возле походного костра.

– Кончится война, и новая жизнь откроет новые возможности и, надеюсь, позволит обрести душевный и человеческий покой, который, несомненно, скрасит столь юное очарование.

Фух, давно я уже так не самовыражался. Теряю хватку, теряю. Надеюсь, рас меня прекрасно понял, судя по его глазам и кислой улыбке. Но ничего, лимон тоже кислый, зато какой полезный. А на вид и вкус – не скажешь.

Рас стал перебирать в голове слова Мамбы: «Ясно, значит, не хочет форсировать события, надеется на что-то. А жаль. Девочка, и вправду, хороша и позволила бы приобрести не просто хорошего соседа, а надёжного союзника, а то, и претендента на престол. Всё лучше, чем бастард предыдущего негуса. Ну, да посмотрим, как он себя покажет в сражении с войсками Китченера. Может, это мы торопимся отдать своё „сокровище“ будущему врагу. Но не хотелось бы…»

– На всё ваша воля, король. Время сейчас сложное. Абиссиния одержала, совсем недавно, важную победу, и не над обычными дикарями, а над итальянскими войсками. Наши доблестные воины готовы к новым свершениям. Негус призвал под свои знамёна сто тысяч воинов ополчения, помимо регулярных войск. И все они полны решимости, желая возродить былую славу нашего государства, вернуть те исконные территории, которыми мы владели в незапамятные времена.

Нормально, – невольно подумал я, – он мне ещё и угрожает. Мы сильны и полны решимости, львы да тигры сплошные. Ну и живите себе своим прайдом, и не лезьте ко мне. Сто тысяч он призвал! А сколько их полегло в бою, сколько раненых, сколько вернулось обратно? Вот, вот! Да он и не скажет сейчас.

– Да, да, я слышал о блистательной победе ваших, благословенных Богом и коптской церковью, воинов, под Адуи. Мои воины также благословлены коптской церковью и готовы с честью встретить все тяготы и лишения войны. Ведь они собраны со всех концов моей необъятной страны и участвовали во многих битвах, оставляя в каждой битве частичку своей души и пятна своей крови. Каждый из них закалился и ожесточился в бесчисленных сражениях. Да и меня не минула сия чаша, – и я обвёл рукой своё изрезанное шрамами лицо.

Рас скривился. «Ага, намекает, что так просто его не взять, да ещё и церковь может оказаться на его стороне. Ну, или выразит своё неудовольствие братоубийственной войной между христианами одной церкви».

– Если воины негуса Менелика II так сильны и многочисленны, почему тогда вы не отбили Эритрею? А если с Эритреей у вас не получилось, есть же ещё и Британское Сомали, а также, французское Джибути, я слышал, там кочует крупная банда и не даёт покоя французским поселенцам? С такими войсками, вам будет под силу вернуть эти территории в лоно вашего государства, откуда они в своё время и вышли!

«Вот же, ещё и издевается над нашими проблемами».

– Мой повелитель уважает заключённые договоры о мире и заботится о своих подданных, надеясь решить все вопросы мирным путём. Стране необходим отдых, а казне пополнение. Людям необходимо выращивать скот и хлеб, а не воевать. Время открытого противостояния с Британской империей ещё не пришло, и мы не стремимся к этому.

Ага, значит, не тянете войну на два фронта. А то, сто тысяч солдат, сто тысяч. Сто тысяч ополченцев, а не солдат. И против орудий, кораблей и экспедиционных пушек, вы не потянете, а Франция, хоть и поможет, но опять же, потом вмешается, в самый неожиданный момент. И будет вам карачун и кабала.

– Я понимаю ваши проблемы. Но мне не помешают английские пушки и пулемёты. У меня свои счёты с англичанами. Мой долг ведёт меня вперёд, и будет вести всегда. К тому же, у меня в плену находится полковник её Величества. Преинтереснейший человек. Убийца, на службе её Величества. И кого ведь хотел убить – меня, малоизвестного, для них, вождя, причём, неоднократно. Приведите его…

Через некоторое время, в комнату привели закованного в кандалы полковника. Был он измождён и представлял собой достаточно печальное зрелище, что, впрочем, не скрывало его сущность, скорее, наоборот, обнажало весь спектр эмоций попавшего в ловушку старого лиса и безжалостного волка. Два в одном, так сказать.

Был он слегка в неадекватном состоянии. Его глаза неестественно блестели, руки дрожали, ноги сильно опухли. На голове красовался багровый рубец, сейчас уже почти заживший, но покрытый сухими чёрными струпьями. Его усадили на широкую деревянную скамью, принесённую и поставленную возле стены, и оставили в одиночестве.

– Ваше имя, – спросил я у него по-английски.

– Ричард.

– Ваше звание и кем вы являетесь?

Тот затряс головой, в каком-то непонятном нервном приступе. Сначала мелко затряслась голова, потом плечи, руки, и, наконец, колени. Он боролся с собой. Его нижняя челюсть начала ходить ходуном. Зубы клацали друг об друга, отчего язык был не в силах вымолвить ничего членораздельного.

Щёлкнув пальцами, я направил к нему одного из своих людей. Жестко схватив руками за голову пленного, он разжал ему челюсти, вставил туда деревянную палку и, придерживая её рукой, чтобы испытуемый не перекусил или не выплюнул, быстрым движением влил в него густой травяной отвар.

Тяжёлый аромат свежей зелени и ещё чего-то непонятного заполнил небольшое помещение, заставив поморщиться всех присутствующих, кроме Мамбы.

А что морщиться, обычное слабое наркотическое средство, с расслабляющим психику эффектом. Внимание испытуемого рассеяно, он не может ни на чём сосредоточиться. Его сознание плавает в каше образов и вопросов. Он мало что понимает и никого не узнаёт. Головной мозг, получая слуховые сигналы, не может определить их принадлежность. И надо иметь железную волю, чтобы различать то, что творится в искажённом сознании.

– Повторяю вопрос, какое воинское звание вы имеете?

– Я… полковник.

– Полковник, каких войск её Величества?

– Полковник экспедиционных войск.

– С какой целью вы прибыли сюда?

– Устранить чёрного вождя.

– Как зовут вождя, которого вы намерены были устранить?

– Он называет себя Иоанном Тёмным, но все его зовут унганом Мамбой.

Я проигнорировал намеренное оскорбление, лишь удивившись воле полковника, который пытался, даже в этом состоянии, мне отомстить.

– Сколько у вас было попыток?

Возникла пауза, а потом он ответил.

– Не меньше пяти.

– Вы богатый человек?

– Очень.

– Хотите вернуться в Великобританию?

– Да, и немедленно.

– Хорошо, уведите его и дайте обильно поесть, предварительно напоив приготовленным отваром.

Полковника Вествуда увели, а я, как ни в чём не бывало, продолжил переговоры.

– Вот в такой обстановке мне и приходится бороться за свою жизнь и за жизнь своего государства. Я согласен заключить с вами договор о ненападении. Мне нужны союзники, и я уважаю негуса Менелика II, как и ту церковь, милостью которой я, в полной мере, вознаграждён.

Аксис Мехрис, второй раз посетивший меня с дипломатической миссией, закончил переводить мои слова и выжидающе посмотрел на раса Вальде Гергиса. Всё это время он исправно переводил, как мою речь, так и раса. Может, добавлял что-то своё, а может, и нет.

Возникла долгая пауза, которую, наконец, прервал один из подчинённых раса, по его знаку передав кожаный тубус, со спрятанными в нём бумагами. Эти бумаги были написаны на амхарском, эфиопским письмом. Развернув его, рас стал читать. Предварительно, из комнаты были удалены все лишние. Остался только отец Кирилл, Аксис Мехрис, сам рас и один из его сопровождающих.

«Я, Менелик II» – дальше шло перечисление его титулов, упоминание о том, что он лев веры и потомок царя Соломона и прочие регалии. Сама суть письма оказалась почти в конце.

«Я Менелик II, волею Божьей, нгусэ нэгест, император Абиссинии, повелеваю, расу Вальде Гергису, генерал-губернатору Каффы и остальных, подчинённых ему, южных областей, заключить от моего имени договор, с королём Буганды и султаном Дарфура, Иоанном Тёмным, о взаимном ненападении и военном сотрудничестве. Да будет на то воля Божья и нашей православной церкви».

Выслушав, я, в свою очередь, озвучил свои намерения.

«Я, Иоанн Тёмный, король объединённых под моею рукою областей и территорий, ранее называвшихся Бугандой, Дарфуром и Экваторией, поддерживаю устремления моего единоверца, владетеля и императора Абиссинии, Менелика II и обязуюсь ни силой, ни волей не нападать, ни на его территории, ни на его подданных. Жить в мире, развивать торговлю и сотрудничество. А пуще того, прошу его прислать мне больше священников православной коптской церкви и помочь мне создать свою автокефалию».

Дальше пошли обсуждения сотрудничества, главным образом, в торговле и закупке, так необходимого мне, оружия. Был оформлен договор и закреплён обеими печатями, как моей (подаренной русской императрицей), так и печатью Менелика II. На том и расстались.

Глава 6

Чёрные эмиссары

Начальник почтовых станций-хараки и, по совместительству, глава тайной полиции, Кат Моктар Маради, по прозвищу Палач, зашёл в свой дом, расположенный недалеко от дома, где проживал Мамба. Это жилище ему было предоставлено одним из армянских купцов, естественно, не по своей воле.

Просто, он оказался замешен в связях с британцами и был повешен, как и десятки других. Его дом перешёл в собственность Кату, в будущем, этот дом был передан для его людей, в качестве явочной квартиры, так как сам Палач был совершенно равнодушен к благам цивилизации и не склонен к стяжательству.

Распахнув дверь в низкое глиняное жилище, он был буквально сметён вихрем, в котором сторонний наблюдатель, наверняка, узнал бы Азель. А кто такая Азель? Это та самая наложница, которую, невольно, избавил от обязанности ублажать Аль-Максума, Палач.

– Ты обещал, обещал…Когда ты выпустишь меня из этой темницы? Я не хочу больше быть вещью, я хочу жить свободно!

Кат Моктар Маради смог устоять под бешеным напором своей сожительницы. А ведь он не заставлял её спать с собою. И дело было не в банальной физиологии. Дело в том, что даже железные люди способны испытывать хоть какие-то эмоции и нуждаются в них. Нуждался в них и Кат.

Возвращаясь в свою хижину, которая, как правило, находилась либо недалеко от дворца Мамбы, либо, наоборот, на окраине городов, он разговаривал с Азель. Звук её голоса будил в его душе, одновременно, и горькие и сладкие воспоминания.

Голос Азель напоминал ему голос младшей сестрёнки. Это единственное, что у него оставалось ещё в этой жизни. Её голос, да служение Иоанну Тёмному, которого он считал единственным человеком в этом мире. Все остальные для него были не больше, чем тени.

Палач ни словом, ни делом не принуждал Азель к сожительству. И, в то же время, он заботился о ней, как не всякий муж заботился о своей жене. Это, сначала, изрядно удивляло Азель, потом, стало надоедать, а потом, откровенно бесить, ведь он игнорировал её, как женщину. А нет ничего хуже для женщины, чем игнорирование её прелестей и самой сущности. И это при том, что она была приятной наружности, стройная, с аппетитными округлостями в нужных местах.

Азель была из племени фульбе, славившегося хорошими воителями, а также, являющегося одним из самых красивых племён в Африке и признанным законодателем мод. Она была горда, а тут, изо дня в день, одно и то же. Кивок головой – чем тебе помочь? Как твои дела? Ничего не значащая беседа, а потом сон, по раздельности.

Азель, поначалу, подумала, что горе помутило его разум. Вскоре, она убедилась, что это не так, как раз после того, как Палач спланировал и организовал операцию по уничтожению отряда наёмных убийц. Тогда в её голове возникла мысль, что он импотент. Убедиться в этом ей не удалось, хотя, всё и так было понятно.

Ночью она пробралась в его постель, но, мгновенно проснувшийся, Кат чуть не убил её кинжалом. Она запричитала растерянным голосом. Удостоверившись, что у неё было другое на уме, он позволил ей себя ласкать, и она убедилась, что мужское естество у него не только есть, но и в полной боевой готовности.

Но всё разрушил её голос, ласковый и медоточивый, как патока. Услышав его, Кат, внезапно, оттолкнул её и отвернулся к стене. Всю ночь она проплакала, ожидая от него утешения и взаимности чувств. Она не привыкла быть отвергнутой.

Утром ей пришла в голову другая версия его холодности. Возможно, он предпочитает мужчин, и стала следить за ним. Но это оказалось не так. На правильную мысль её натолкнул пытливый ум, наблюдательность, бешеный темперамент и упорность.

Когда она говорила с Катом нежным голосом, он замирал и прикрывал глаза, словно паря где-то далеко-далеко. В этот момент, ни о какой близости он даже не думал и отвергал её, это-то и ставило её в тупик. Но, когда она говорила с ним другим голосом, изменяя его тональность, он, словно, обретал волю и возвращался в этот мир. Наконец, она догадалась, что, слушая её нежный голос, он вспоминал свою сестру, и не мог с ней спать как с женщиной.

И она стала работать с голосом, намеренно искажая, чтобы он перестал быть похожим на голос его давно умершей сестрёнки. И добилась-таки своего. Но, жизнь скучна, а ей хотелось приключений. И она стала просить своего любовника научить её обращаться с оружием.

Палачу было всё равно, он не боялся её, он, вообще, ничего не боялся. Первый раз он задумался, когда увидел, во что превратился Момо, и теперь, не было никого преданней Мамбе, чем он. Кат научил Азель обращению с холодным и огнестрельным оружием и многим другим вещам. Единственное, чего он не знал, так это ядов.

Азель хотелось большего, и она выдвинула совсем дикую идею, об организации женского отряда, предложив охранять Мамбу разными способами. Ведь, отдельные отряды негров, иногда, состояли из женщин, которые тоже могли брать в руки оружие, когда их мужчины были уничтожены, или всё племя было чрезвычайно агрессивным.

Вот такой отряд она и хотела организовать. Но Кат только отмахивался. И, неожиданно, ему представился случай это организовать. После захвата полковника Ричарда Вествуда и проводов послов Менелика II, в его сети попались неизвестные белые, путешествующие по Африке в поисках Мамбы.

Наученный горьким опытом, Кат приказал схватить их и допросить, а потом, доложить обо всем Мамбе. Это оказались ольстерские волонтёры, но не из Ирландии, а из Америки. Их было двое, оставшиеся из тех, кто смог пережить переход по Африке. Но они же были и самыми яростными в своей ненависти.

Прослышав в САСШ о великом унгане и вожде, который стал поперёк горла англичанам, они прибыли сюда, чтобы с оружием в руках отомстить за гибель и несчастья своего народа, изгнанного с мест обитания.

Самое удивительное, что один из них, Раян О’Рейли, был учителем, а другой, Патрик Уолш, был морским инженером и изобретателем. Оба были вполне обеспеченными людьми, выделившимися из среды ирландских переселенцев. Их родители, в полной мере, познали голод и ужас безысходности на новом месте, но смогли спасти своих детей и дать им образование.

И сейчас, оба были одержимы горячим желанием отомстить, подкреплённым морем эмоций и отчаянными сердцами. Оба были в шоке от того, что их поймали, и от того, в каком состоянии они увидели Ричарда Вествуда, находящегося в соседней камере.

Эта круглая яма, с решёткой наверху, изрядно подпортила им здоровье и нервы. Как бы там ни было, Палач, допросив их, отвёл к Мамбе. А вслед за ними, втолкнул и свою пассию, по имени Азель, довеском, так сказать, дабы она могла изложить свою просьбу, вкупе с этими идиотами.

Я сидел спокойно на своём троне и никого не трогал. Вот не трогал и всё. Мирный я был. Добрый, душевный, усталый, недовольный, насторожённый, и, напоследок, очень злой. Так менялось моё настроение при известии о задержанных Палачом ирландцах, и при виде Азель.

Раян О’Рейли и Патрик Уолш, войдя во временный дворец Иоанна Тёмного, оглянулись вокруг и были поражены увиденным. Голые стены и одинокий трон, вот и всё, что они наблюдали. Но им было не до разглядывания роскоши, больше их волновала собственная судьба.

– Кто это? Кого ты ко мне притащил, Палач?

– Ходили тут всякие. Поймал. Допросил. Привёл. Тебе будет интересно, вождь!

– Ты, как всегда, немногословен, Кат.

И я на ломаном английском обратился к огненно-рыжим ирландцам.

Кто вы есть? И зачем искали меня? Мы ирландцы. И хотим воевать с англичанами. Так вы, наверное, офицеры или военные специалисты? Нет, – растерянно проговорил один из них. Так зачем же вы мне нужны? Мы можем воевать. Да, и бездарно погибнуть в бою. Это слишком жирно. Мне и так людей не хватает. Емельян! Емельяяян!!! Где ты есть!

В комнату, из внутреннего помещения, выскочил Муравей.

– Муравей, принеси «Памятку белого человека» и эликсир здоровья.

Через пару минут, Муравей прислал своего подчинённого, вручившего ирландцам памятку на английском языке, в которой указывались основные правила поведения. Что пить, что есть, чего опасаться и так далее. И микстуру, в небольшом глиняном кувшине.

Плеснув из кувшина в глиняные чашки, также принесенные с собой, он предложил ирландцам выпить это. Пожав плечами, они выпили.

– Ну вот. Теперь вы получили повышение иммунитета и, в тоже время, ваша жизнь в моих руках. Эта микстура вам нужна, чтобы не страдать от малярии, иначе, ваша жизнь будет недолгой. Вас обеспечат ее необходимым количеством. А теперь, к делу.

– Я давно хотел организовать школы для местных и интернаты для их детей. Интернаты будут двух типов – военные и гражданские. В военные уйдут те, кто не сильно умён, либо не желает работать, а хочет только воевать. Ну, а в гражданские, и так понятно, мне нужны обученные и знающие грамоту люди. Совсем глупые будут рабочими, те, что поумнее – технарями и другими специалистами. И ты, О’Рейли, возглавишь эти школы.

– ???

– Можешь воспитывать в детях ненависть к англичанам, это твоё дело. Я не против. В помощь себе возьмёшь афроамериканцев, коих у меня не так много.

– Кат, ты слышишь меня? Ага, слышишь. Тогда организуй экспедицию в Габон, чтобы найти и выкрасть нужных людей, которые знают грамоту. Пусть на английском, всё равно. Кудрявский обещал прислать пару учителей, из самых нищих, либо идейных. Они их и русскому обучат.

– Пусть мелкие, чёрные негодяи знают и тот, и другой. Желаю успехов! Да, и не думайте, что вырветесь от меня. Из этих чёрных лап ещё никто не вырывался, – и я продемонстрировал свои грубые лапищи, больше похожие на небольшие совковые лопаты.

– Ну а ты, Патрик Уолш, чем меня порадуешь? Пароход построишь?

Возникла неловкая пауза.

– Я готов, но тут не из чего, и не кем.

– Ну, так найди и строй.

– …

Внезапно я замолчал, мне в голову пришла неожиданная мысль. Разведка донесла, что англичане смогли перевести через Нильские пороги три канонерские лодки, и положение махдистов резко осложнилось. Они терпели поражение за поражением. Главным образом, из-за того, что не на что было купить оружие. По этой же причине, они не платили и мне.

Их исламская автономия деградировала, и они уже не могли изыскать необходимые средства. А сброситься, для победы, не все хотели. Своя рубашка ближе к телу. Многие из элиты надеялись договориться с англичанами, что было вполне реально. Ведь, тем тоже надо было на кого-то опираться.

– Ладно. Слушай меня. Что ты знаешь о морских минах?

– Многое, что вы хотели бы узнать?

– Я хотел бы узнать, какие из них можно применить на реке, например, на Ниле?

Уолш задумался. Он догадывался, что от того, что он скажет сейчас вождю, будет зависеть его жизнь. В голове роились тысячи мыслей, быстро сменяя одна другую. Мины были разных типов и применения, якорные, плавающие, донные, гальваноударные и контактные.

Но все они были малоприменимыми на реке. Кроме того, они были очень громоздкими, дорогими, и он понимал, что Мамба не просто так спросил его, а значит, следовало подумать и о возможности их транспортировки сюда, а также, цене.

Наконец, в его голове стало что-то вырисовываться, и мозг, работающий в усиленном режиме, посетила здравая мысль. Он упустил одну разновидность – шестовые мины. Они были, относительно, небольшие и недорогие. Контактные, они не требовали особого умения при обращении. Достаточно любого плавсредства, с длинным шестом, на который они крепились, от названия которого, собственно, и пошёл их тип. Это было, как раз, то, что нужно!

Быстро тараторя, Уолш высказал свои соображения. Я задумался. Действительно, это было решение проблемы, и достаточно простое.

– Ну, а планеры или самолёты, ты видел? Знаешь, что это такое?

Уолш отрицательно покачал головой.

Ну, ничего, – не стал расстраиваться я, – сейчас нарисую тебе простое устройство, сделаешь его из говна и палок.

– ???

– Ну, не из говна, но палки там точно будут присутствовать, а также, бамбук, папирус, и прочие камыши. Я объясню. А сейчас, идите, отдыхайте и думайте, как наказать англичан, а я помогу вам в этом трудном деле. У меня свои счёты к этим наглецам и подлецам.

– Так, приступаем к следующему процедурному вопросу! Кто это там, такой красивый и не накрашенный, сжался в углу. Иди сюда, я тебя… отругаю.

Вперёд выступила Азель, которая осталась одна и ни слова не поняла из прошедшего разговора. У выхода стоял Кат и не реагировал на неё, от слова – никак.

– А тебе чего понадобилось, крошка? Или ты не крошка, а окрошка?

Та не поняла. Нервно облизывая большие, красиво очерченные губы, она пыталась мне что-то сказать. Но слова у неё застряли, где-то в области груди, и никак не желали прорваться наружу. Видно, грудь мешала, колыхаясь не в тему. Что ж, её можно понять. Грудь, я имею в виду. Наконец, слова прорвались сквозь женскую сущность.

– Я хочу стать известной!

Вот это да. Бузова, ты где? Королева хайпа бы тебя научила, как вертеть попой, и не только. Какой посыл! А мы-то не ждали и не гадали, а тут, пришла чёрная красавица и сразу… с места в карьер. Вот это подача. Ну, что ж, приступим…

– Ну, так выходи замуж за Ката!

– Я не это имела в виду, король.

– А что?

– Я хочу воевать и создать свой отряд. И стать первой женщиной-воительницей и вождём.

– Похвально, – кивнул я, значит, хочешь стать амазонкой. Да ещё и не простой, а валькирией. А зачем это мне?

Прислушиваясь к долгому молчанию, я с интересом рассматривал сменяющиеся эмоции на лице Азель, которая, сначала растерялась, потом испугалась, потом разозлилась, а под конец, хотела, кажется, даже расплакаться. Но злость победила.

– Я хочу быть полезной своему королю, и на поле боя смогу принести намного больше пользы, чем в постели.

Полюбовавшись её разгневанным лицом, я решил подразнить её.

– Нуууу, постель – тоже весьма важное дело, особенно, с королём. Разгрузившись от лишних эмоций, мешающих думать, он сможет решить множество проблем, которые до этого не мог решить потому, что ему било в голову нечто лишнее. А любимая женщина его спасла от этого. Как думаешь?

Ничего она не думала. Возможно, её и посещала подобная мысль, но сейчас она была не в состоянии её озвучить, от волнения её темнокожее лицо приобрело какой-то нездоровый багрово-чёрный оттенок. Поняв, что она сейчас лопнет от ярости, я решил сдать назад. Нечего дразнить честную, в своей правде и ярости, женщину.

– Хорошо, я принимаю твою службу. Но ты будешь воевать не на поле боя, а за души людей. Но, возможно, тебе придётся и воевать. Мне нужны преданные люди, без разницы, будут ли это мужчины или женщины. Главное, чтобы они были преданы мне, управляемые и не тупые.

– Я назначаю тебя главою чёрных эмиссаров. Кат, найди подходящего человека, который бы командовал мужским отрядом чёрных эмиссаров. Ты же будешь командовать женщинами, которых наберёшь сама. Со временем, если ты сможешь, то будешь командовать всем отрядом, и мужчинами, и женщинами.

– Ваша задача – распространять моё влияние на все народы Африки, и принуждать к союзу со мной вождей любых племён, убеждая их, спаивая, либо другим способом, например, с помощью наложниц и жён. Вспоминайте способы, о которых вы слышали, или знали, а также, теми способами, которые я вам расскажу. Все, что вспомню.

– Набирайте людей, из разных племён, снабжайте их оружием, подарками, и действуйте в моих интересах. Я должен править Африкой, и я буду ей править. А вы мне поможете, и это в ваших интересах!

– И тогда ты, действительно, станешь самой известной женщиной, не только в Африке, но и во всём мире. А в знак того, что я доверяю тебе и надеюсь на тебя, я дарю тебе винтовку, которая в будущем будет называться снайперской.

– Ты будешь первой женщиной – снайпером, и горе тем врагам, которые встанут на твоем пути. Бери её и цени мой подарок, Азель. Я буду называть тебя Алярма, а не Азель. Надеюсь, ты оправдаешь моё доверие!

По моему приказу, принесли винтовку, и я вручил её Азель, которая удалилась, испытывая противоречивые чувства. В выигрыше от этого разговора, я думаю, были все.

Азель получила то, что хотела, пусть и не в том виде, на который рассчитывала.

Кат получил безумную ночь, надолго привязавшую его к Азель. А я получил ещё одного преданного сторонника, готового выполнять очень сложные задачи, по пропаганде и агитации чернокожего населения, в мою пользу.

Глава 7

Луиш Амош и другие

После выздоровления и получения известия от Мамбы, в котором он просил вернуться, долго собираться Луиш не стал. Мария, недавно разрешившаяся от бремени, готова была разделить с ним трудности похода.

Луиш уходил в поход не один, а с крупным отрядом, сформированным для защиты от афроамериканцев. Всего под ружьём сейчас было более тысячи аскеров. Кормить их было затруднительно, также, как и платить довольствие, но они были согласны служить Великому унгану.

С этой целью, многие из них, даже, взяли с собой семьи, и все вместе отправились в долгий поход, вдоль Конго, навстречу неизвестности. Им никто не препятствовал, потому как, некому было остановить отлично вооружённый отряд чёрных аскеров, направляющихся к Иоанну Тёмному.

И Бома, и другие небольшие города, в устье Конго, оставшиеся под влиянием бельгийцев, застыли в неопределенном страхе ожидания своей судьбы.

До Матади собранное войско продвигалось по реке, на лодках. Там их встретил небольшой отряд, высланный есаулом. Соединившись, все отправились дальше, следуя за проводниками. Путешествуя по стране, которую они покинули больше двух лет назад, прибывшие замечали изменения, начавшиеся, как только они от Конго поплыли по Убанги, стремясь попасть в город Банги.

Банги встретил путешественников шумом и расширением. Строились многочисленные хижины, возводились общественные здания. Здесь их застало известие, что Мамба разделил своё государство на провинции. Во главе каждой провинции он поставил своих приближённых, назвав их катикиро.

Катикиро провинции Банда был назначен Бедлам. Мванги досталась провинция Конго. Катикиро Дарфура и Экватории стал Верный, он же Масса. Бугандой, которая расширилась за счёт Конго, был назначен Кабарега, отлично сражавшийся, вместе с расом Алулой Куби, за независимость Уганды.

Остались, лишь, земли вокруг озера Чад и дальше к Нигеру, но их статус был пока не определен, и они управлялись зуавом Саидом, который сдерживал проникновение французов и англичан, усиленно стремившихся подчинить себе эти территории.

Французы наседали с севера, а англичане – с запада, захватывая территорию будущей Нигерии. Как говорится, огнём и мечом, сжигая хорошо развитые негритянские города, на побережье Гвинейского залива, и подкупая вождей племён фульбе и хаусса.

Фашодский кризис не имел место быть, по причине того, что экспедиция майора Маршана безнадёжно застряла в северных окрестностях озера Чад. Бывший зуав, Саид прекрасно знал тактику французов и, не вступая в противостояние, со своими слабо вооружёнными силами, стремился постоянно атаковать отряд Маршана, раздёргивая его силы, в условиях неизвестности.

В конце концов, понеся большие потери, майор Маршан был вынужден развернуться и уйти в сторону Сенегала. Этот факт несказанно обрадовал англичан. Французов же, привёл в ярость, но ничего поделать они не могли. Соперничество между Англией и Францией, в свете этих событий, только возросло.

Да, Фашодского кризиса не случилось, и финансовые элиты обеих стран были недовольны сложившимся положением, ища пути выхода, но пока безрезультатно. Одно было ясно, французы намного больше пострадали, по сравнению с англичанами. Они потеряли, полностью, Габон, не приобрели Экваториальную Африку, не смогли расширить своё присутствие, как планировали, до озера Чад и Уганды.

Британская же империя, на момент 1897 года, потеряла только Уганду и, частично, Кению. Все остальные, ранее приобретенные, территории были подконтрольны, и они надеялись взять реванш в Судане. А после, не останавливаясь на достигнутом, направиться в Южный Судан и додавить Мамбу.

С этой целью, Парламент Великобритании выделил необходимую сумму денег, для снабжения войск генерала Китченера. Грамотный генерал, понимая это, создавал резервные склады оружия и боеприпасов и настойчиво уговаривал власти Египта о наборе новых солдат и их последующей подготовке, для захвата необъятных территорий в Южном Судане и Дарфуре.

Всё это знал и понимал Луиш Амош, и стремился, как можно быстрее, встретиться с Мамбой, чтобы донести до него всю информацию и поделиться своими соображениями. У Луиша было мало опыта, зато, было большое желание не допустить этого.

Отряд Луиша, продвигавшегося по территории Иоанна Тёмного, непрерывно пополнялся новыми людьми. Их отдавали старейшины городов, в которых белые инструкторы непрерывно обучали новых солдат. Воинов было катастрофически мало, но они были. Молодых юношей, достигших, примерно, двадцатилетнего возраста, предназначенных в солдаты, присылали со всех племён, признавших власть Мамбы.

В ответ, эти племена снабжались всем необходимым. Соль шла из Уганды, железо – из Банги, продукты – из Барака и Быра, а вяленое и копченое мясо – из Экватории, там же делали и солонину.

Все привозные товары из Европы шли через Бартер, или Баграм, куда, наконец, добрался выкуп за пленных французов. Всё эти вещи раздавались, в обмен на солдат, слоновую кость, каучук и товары местного производства. Пигмеи, населявшие джунгли, активно собирали каучук, выменивая его на необходимые им товары, вплоть до оружия, и не только холодного. Подвиг Жало был оценён, и о нём знали уже почти все соплеменники, начиная от Габона, заканчивая югом Конго.

Племена пигмеев начали объединяться, контролируя определённые участки джунглей. Понемногу, они стали учиться навыкам обращения с огнестрельным оружием, создавая в будущем проблемы любому, кто захотел бы проникнуть в девственные джунгли.

Всё увиденное не могло не радовать.

За распределением товаров, согласно установленного Емельяном Муравьём курса, следили инспекторы, из числа белых авантюристов. Но и над ними был контроль. Их контролировал Палач, и горе тому, кто был пойман на утаивании и крупном обмане. На мелкий же обман, никто не обращал внимания, потому как – бесполезно.

Конечно, за всем уследить невозможно, да и проверки, из-за огромных территорий, были редки, но у проходимцев, практически, не было сообщников, а любой чёрный боялся Мамбу и не соглашался ни на какие блага, ради обмана, и с удовольствием «сливал» любого «коммерсанта».

К тому же, спрятанные товары необходимо было транспортировать, а это, опять же, было невозможно сделать скрытно, а потом, все это еще и суметь выгодно продать. Арабские и армянские купцы были немногочисленны и тоже боялись расправы. Соответственно, злоупотребления властью были минимальны и не наносили существенного ущерба налоговой системе Иоанна Тёмного.

Из-за того, что товары из Африки только складировались и почти не продавались, возник огромный дефицит предложения слоновой кости, гуми-арабика, каучука, хлопка, ценных пород древесин.

Другие африканские колонии, не попавшие в сферу интересов Иоанна Тёмного, стали ещё сильнее эксплуатироваться, что, в свою очередь, начало приводить к восстаниям. Слух о Мамбе уже проник повсюду, и к нему стали убегать, снимаясь с нажитых мест, целыми селениями.

Остальные ждали, когда придёт к ним Мамба, и надеялись, что он всех рассудит и всем поможет! Мамба придёт!

Но, Мамба не всесилен, и у него мало соратников, – как мантру повторял про себя Луиш, что было недалеко от истины. Много надо было ещё сделать.

Постепенно, стали отчетливо видны изменения. Были проложены новые караванные пути, на многих из них, особенно, на самых оживлённых, располагались почтовые станции-хараки, которыми управляли люди Палача, и хорошо управляли.

Дороги, больше похожие на сельские просёлки с вытоптанной травой, поддерживали в рабочем состоянии негры, из окрестных селений, получая за это вооружённую защиту и оплату продуктами и сельскохозяйственными орудиями.

По всей территории создавались отряды для охоты на промысловых животных, слонов, носорогов, страусов, жирафов, антилоп и различных хищников, частенько нападавших на людей.

Жизнь становилась предсказуемой. Служи Мамбе, и у тебя всё будет! Помимо почтовых, на реках создавались лодочные станции. Били тамтамы, передавая информацию на большие расстояния. В каждом городе возвышалась коптская церковь, сделанная, либо, из дерева, либо, из грубых кирпичей. Там же, проводились богослужения и крёстные ходы, с толпою новообращённых.

Всё это наблюдал в своём путешествии Луиш. К концу 1897 года он, со всей семьёй, добрался до Мамбы и смог, наконец, пожать его огромную лапищу.

* * *

Леонид Шнеерзон и Леон Срака сидели напротив друг друга и злились. Каждый делал это по-своему. Шнеерзон громко кричал, Срака пренебрежительно молчал.

– Но почему, почему тебе надо ехать, опять, в эту сраную Африку, прощу прощения за негативизм к тебе. Что ты там забыл?

– Там Мамба, Сосновский и Луиш.

– Да сдался тебе, триста лет, этот Луиш, – сказал Шнеерзон и, внезапно, осёкся. Всплескивая перед собою руками, он отмахивался от Леона, на потемневшем лице которого стали отчётливо выделяться щегольские тоненькие усики, отпущенные по последней моде и, удивительным образом, шедшие Леону.

– Да понял я, понял. Извини, Леон, сболтнул, не подумав. Я знаю. Мы все обязаны тебе. Прости глупого еврея. Каюсь, молодой, горячий, гадкий и злой. Извини, я тебе говорю, – повысил он голос, когда увидел, как Леон начал раскручивать в руках тоненькое лезвие метательного ножа, без ручки, неведомым образом очутившееся у него в руке.

– Уже и сказать ничего нельзя, – поворчал он вполголоса, – чуть что, сразу за нож, и это друг, – укорил он его.

Леон поморщился и ответил.

– На себя посмотри, а ещё еврей. Недаром, ваш Моисей водил вас за нос сорок лет, по пустыне, теперь вы… всех водите, за всё подряд, и при первом же удобном случае. Но меня-то не надо, я вашу породу знаю, – и Леон вполголоса пробормотал ругательство на молдавском языке.

Несмотря на разногласия и абсолютно разные характеры, эти двое были друзьями. Действительно, Лёня Шнеерзон, по прозвищу «Болтливый», не раз попадал в щекотливые ситуации из-за своего языка. Он мало соответствовал своей нации, представители которой, в основном, говорили мало и всегда по делу. Но, как говорится, в семье не без урода, и Шнеерзон, полностью, попадал под эту пословицу.

Из одной из таких ситуаций его и выручил Леон. Болтливого подстерегли в тёмном переулке, в одном из глухих дворов Одессы. В тот момент, мимо проходил Леон. Он мало знал Шнеерзона, и по природе своей, был немногословен. Но вот то, что он не любил, когда убивают за пятак, это было точно.

Двух душегубцев, прижавших Шнеерзона к стене, он знал и вмешался, весьма вовремя, чем спас от смерти Леонида. Даже выплатил им его небольшой карточный долг, а также, компенсацию, за «гнилой базар».

Зачем он это сделал, Леон и сам не смог бы объяснить. Но вот захотел и сделал, и ему было глубоко наплевать, что об этом подумал воровской мир. В этой среде он чувствовал себя, как рыба в воде, и пользовался определённым авторитетом.

Был у него фарт и удача. В карты Леон никогда не проигрывал. На дело шёл, не торопясь, с двойной подстраховкой, из-за чего, никогда не попадал в сферу интересов уголовной полиции, хотя они о нём знали, но так и ничего не сумели предъявить.

Завершив спасение Шнеерзона, он ушёл, пока, находившийся на грани, между жизнью и смертью, Лёня приходил в себя. Но, может быть, Лёня и был плохим человеком, но, как и всякий еврей, запоминал не только зло, но и добро.

Через некоторое время, он разыскал Леона и попытался вернуть долг, но тот отказался. Были ещё две попытки, пока, наконец, они не подружились. От природы молчаливый, Леон отдыхал в компании Шнеерзона, а тот, всегда говорил за двоих.

Когда Лёня начинал поворачивать не туда, следовало предупреждающее движение пальцев, и Лёня резко осаживал и возвращался обратно. Так они и жили, так и дружили, со временем, став не разлей вода, хотя и занимались совсем разными делами, подлежащими уголовному преследованию.

Настоящая фамилия Леона была не Срака, а Сракан. Леон Будилович Срака́н. Отец умер, когда ему исполнилось десять лет. Семья, проживающая в небольшом селе, под Дубоссарами, и так жила бедно, а потеря единственного кормильца, окончательно, ввергла ее в нищету.

Леон был самым младшим, и самым молчаливым, из пяти детей. В тринадцать лет он понял, что лишний едок, и ему нечего делать в отчем доме. Старшая сестра вышла замуж и стала жить, вместе с мужем, в родительском доме, остальные поразъехались, кто куда.

Когда ему было четырнадцать, умерла мать, и сестра попросила его съехать, чтобы без помех устроить свою личную жизнь. Леон, собрав котомку, в которую уложил варёные яйца, картошку, добавил каравай хлеба, яблоки из сада и овощи с огорода, забрал смену белья и вышел со двора, зажав в руке единственный рубль.

Путь его лежал в Одессу. Заплатив за путешествие, в Дубоссарах он сел в поезд. Относительно новый, вагон был уже основательно загажен безалаберными пассажирами, нанёсшими в него грязи и заставившими всё вокруг котомками, дешёвыми фибровыми чемоданами и обычными мешками, типа сидор.

Оглянувшись, Леон пристроился в крайнее «купе», забившись в угол. Вокруг галдели и базарили, плевались и ругались. Пытались украсть вещи или, втихаря, щупали зады толстых, и не очень, тёток, оттопыривавших их в поисках чего-то необходимого, в своих котомках. Громко смеясь, потом, на их крики и возмущения.

В тамбуре, куда Леон вышел подышать чистым воздухом, не загаженным смрадными испражнениями немытых вторые сутки людей, к нему обратился незнакомый человек, куривший толстую самокрутку, время от времени, поплёвывая на пол от переизбытка слюны. Этим человеком оказался извечный карточный шулер и аферист.

– Слышь, пацан, куда едешь?

– В Одессу.

– А чо делать там будешь?

– Работать.

– Ха-ха, три раза. Работник нашёлся. Кому ты нужен, сопля молдавская. Там таких, как ты, вагон и совсем не маленькая тележка. Рыбаком пойдёшь?

– Не знаю.

– Тогда грузчиком в порт, или матросом на судно, если возьмут. Слушай, пацан, давай заключим с тобой джентльменское соглашение.

– А что это?

– Эх, деревня. Короче, ты меня кормишь, у тебя, вишь, какой сидор полный, а я тебя охранять буду и к делу пристрою, на первое время. Пообвыкнешь, ещё и благодарить будешь своего наставника. Выигор меня зовут. Игрок я, но сейчас, на мели, даже жратву не на что купить, а воровать не приучен. Западло это. Я не тому учен. Лады?

– Лады!

Так Леон Сракан и стал учеником известного шулера Выигора. Много чего ему пришлось пережить, и много раз его жизнь висела на остром лезвии ножа. Но, будучи от природы спокойным и не трусливым, он всегда мог постоять за себя, для чего, даже, пришлось порезать нескольких, излишне прытких и наглых.

Со временем, ставки стали серьёзнее, и масштабы другие, а вместо ножа, Леон завёл себе револьвер, из которого пришлось стрелять не раз, и не два. Итогом стала известность и определённый авторитет, в уголовной среде. Но не было там друзей, не было и нормальной человеческой жизни.

По-разному туда приходили, а уходили все одинаково. Скоротечная жизнь, шулера и игрока, разбойника и налётчика, не нравилась ему, но единожды попав, трудно вырваться из круговорота человеческих отбросов.

Неприличное прозвище Леон получил из-за того, что когда ему проигрывали, а это было весьма часто, то всегда восклицали: – «Да что это за срака-то такая!». И как он не боролся с этим, всё было бесполезно. Новая «погремуха» всем понравилась и, хоть не в лицо, а за глаза, его так и называли. Он дрался, даже пытался зарезать какого – то насмешника, пока один авторитетный вор не вызвал его и не сказал.

– Ты Леон, правильный парниша, но погремухи не выбирают. Носи любую достойно, и не кипешуй. Вот тебе моё слово.

Леон успокоился и больше не обращал на это внимания. Только изредка, он вскидывался, в ответ на очевидное пренебрежение, но любой, знавший его, быстро одёргивал зарвавшегося уголовника, и тот выплачивал компенсацию за неправильный «базар», делом или извинениями.

Так Леон и жил, пока, после очередного вооружённого грабежа, не попал под внимание полиции, из-за чего и вынужден был бежать, вместе со Шнеерзоном, который попался на крючок из-за подделки банковских билетов.

Сейчас же, Леон собирался вернуться в Африку и получить указания от Мамбы, как дальше жить, что делать. И как не уговаривал его Шнеерзон, тот не собирался менять своего решения.

Дело в том, что они накопили и заработали огромную сумму денег, и теперь их надо было вкладывать, во что-то легальное. И на этот счёт, их идеи разнились. Шнеерзон хотел остаться в Америке и снабжать Мамбу оружием, на полученные дивиденды, а всё остальное – тратить на своё усмотрение.

Леон же, наоборот, стремился к расширению их бизнеса и не желал сидеть в Америке, но хотел разрешения от Мамбы на это, и постоянную связь с ним. Леон никогда не был предателем и не собирался им становиться сейчас. И, со всей правотой, сказал об этом Шнеерзону.

Вдоволь наругавшись, Шнеерзон, в конце концов, признал правоту Леона и согласился со всеми его доводами, умерив свою жабу. Да и не хотел он никого кидать, не в его это было правилах. Но «сладкая» жизнь «застила» глаза, и только, всегда трезвый, Леон обуздывал его хотелки.

В глубине души, Леонид Моисеевич Шнеерзон боялся Мамбу и знал, что тот дотянется до него и через Атлантический океан. Он, как и всякий еврей, был склонен к мистике, а кроме того, побывав в Африке и пообщавшись вплотную с Мамбой, стал ещё больше в это верить.

И иногда, не в силах признаться самому себе, думал, что Мамба – это чёрный мессия, пришедший в этот мир не просто так. Об этом говорило его неясное происхождение, а также, необъяснимые знания будущего и пророчества, которые, каждый раз, сбывались, с пугающей точностью.

И великим унганом Мамба стал не за простые фокусы. Он был многолик и таинственен. Много в этом было непонятного, мрачного, мистического и не подающегося никакой логики. А всё, что человек не может объяснить, всё это пугает!

Тем не менее, Шнеерзону нравилась полная приключений жизнь, а наличие руководителя, который был намного умнее и которого он опасался, заставляло работать в команде, без всяких камней за пазухой. Вот такой он был человек, Леонид Шнеерзон, и вот таким был Леон Сракан.

Собравшись и загрузившись на пароход, Леон отчалил из Бостона, оставив Шнеерзона одного, считать деньги и думать, что делать с ними дальше. На этом же пароходе, в тюках тканей и других товарах, были надёжно спрятаны винтовки и пулемётные патроны.

Леон успел прибыть в Кабинду до отъезда Луиша и переговорить с ним, а также, передать всё привезённое, и стал, вместе с Сосновским, ждать дальнейших известий.

Глава 8

Банк и Священный Синод

Фима Сосновский понимал, что в Кабинде можно основать, лишь, филиал, да и то, совсем маленький, а основной банк надо переносить в САСШ, страну, наиболее подходящую для этого.

Да и филиал, со временем, нужно будет переводить в другое место, так как в Кабинде становилось неспокойно, и она, в любой момент, могла либо раствориться в Габоне, либо перейти под юрисдикцию Португальской Анголы, или, вообще, попасть под управление Англии или Франции.

Встреча с Леоном произошла в радостных чувствах, а информация, полученная от него, озадачила. С первым же почтовым пароходом, в Москву ушла срочная депеша барону Горацию Гинзбургу.

В ней Фима просил поторопиться, с принципиальным решением о создании полноценного банка в Африке. Небольшая наличность у Сосновского была. Леон привёз ещё пятьдесят тысяч долларов, на которые Сосновский стал скупать золото у португальцев, а также, у негритянского населения и любых авантюристов, которые могли его предоставить.

Скупал он и драгоценные камни, помимо тех, которые передавались от Мамбы. Необходимо было обеспечить ликвидность будущего банка. Фима был очень умным и грамотным финансистом. И барон Гинзбург, по просьбе племянника, не раз ему высылал финансовые прогнозы банков разных стран. И давал дельные советы, предостерегая молодое дарование от неправильных действий.

Банковская политика САСШ, в то время, не отличалась гибкостью, что порождало, один за другим, финансовые кризисы, последний из которых случился в 1893 году. Каждый американский банк должен был иметь не менее двадцати пяти процентов обеспечения вкладов собственной наличностью. И оплачивая векселя других банков, они сильно рисковали.

В САСШ еще не было центрального банка, как в государствах Европы и России, в его роли, позднее, выступил, созданный в двадцатом веке, ФРС, это-то и порождало многие проблемы. Забегая вперёд, позволю себе описать последующие события.

Проводив Луиша, Фима и Леон дождались разрешения от Мамбы на создание собственного банка, любыми доступными средствами, для чего им были, с помощью вооружённого отряда, доставлены золото и драгоценные камни. Золота было немного, а вот камней, существенно больше. Одинокий гонец всё это смог перевезти в небольшом кожаном мешке. Он же доставил письмо и, заполненную чем-то, бутылочную тыкву.

Письмо было следующего содержания:

«В бутылке лекарство, оно же яд. Не забывайте! Принимая понемногу, вы спасаете себе жизнь. Если захотите выпить всё и сразу – умрёте. Не думайте, что сможете пережить предательство и обмануть меня. Иоанна Тёмного может обмануть каждый, не каждый сможет это пережить. Ваш наставник, друг и учитель Мамба – Великий унган и король».

Коротко и ясно и, наверняка, не напрасно. Прочитав письмо, Фима огорчился, а Леон только рассмеялся, блеснув белыми зубами и хлопнув, при этом, Фиму по плечу.

– Я не сомневался в Мамбе, – проговорил он, – теперь у нас есть цель – собственный банк. И ты должен сделать для этого всё, потому что твоя душа у Мамбы. Он держит тебя за неё, он приручил тебя, и он в ответе за тебя.

– Уезжая в Америку, вместе со мной, помни. Мы все связаны с ним одной судьбой, а он не простит. Работай, и он тебя не забудет, быть может, даже не вспомнит. Но, работая на унгана, ты всегда будешь сыт, одет и богат. А у твоих детей будет будущее.

Закончив столь длинную тираду, Леон вышел, чтобы купить билет на ближайший пароход, для себя и Сосновского. Им было пора выполнять волю Иоанна Тёмного, с выгодой для себя.

* * *

Небольшой банк, небольшого города Куинси, расположенного совсем недалеко от Бостона, был на грани разорения. Кризис 1893 года его почти доконал. Крупный кредит, выданный Томасу Огастесу Уотсону, на организацию судостроительной верфи Fore River Shipyard, не позволил вовремя расплатиться с долгами, и теперь, руководство банка ждало, когда придут последние вкладчики и захотят забрать свои деньги, которых у банка не было, после чего банк объявит себя банкротом.

Банк, в штатном режиме, обналичивал все, предъявляемые ему для оплаты, векселя и кредитные билеты других банков, с которыми были договорённости, но финансовый кризис застал его врасплох. Выдав кредиты, из собственных средств и денег вкладчиков, банк не смог, потом, полностью расплатиться по ним, когда, напуганные кризисом, люди кинулись за своими сбережениями.

Двадцать пять процентов резерва наличности не хватило для того, чтобы расплатиться по долгам, а вернуть кредитные деньги стало невозможно. Кредитуемый исправно платил проценты по кредитам и возвращал взятые в долг деньги, согласно графика, и не мог, и не должен был, возвращать полученный кредит в сроки, не оговоренные договором.

Обратившись за помощью в самый крупный банк Бостона, получили отказ. Там тоже не было свободных наличных средств, и хватало своих проблем, чтобы еще помогать мелкому банку. Каждый выживал в одиночку. Самое смешное, что у банка в Куинсби было положительное сальдо, и вся ситуация напоминала изощрённое издевательство.

Кредиты приносили доход, вкладчики доверяли банку и, даже, были готовы подождать. Но все остальные требовали своих, положенных на депозит, денег. Банку пришлось выплачивать недостающие средства, себе в убыток, лишь бы не обанкротиться, и временно не выплачивать заработную плату своим работникам.

Организации и юридические лица, взявшие кредиты, не могли их вернуть единовременно. Ситуация зависла на грани банкротства. В этот момент и появился Фима Сосновский, в сопровождении двух приятелей.

Банк в Куинсби нашёл Лёня Шнеерзон, по наводке вездесущего Стива Роджерса, который совал свой длинный нос, казалось, во всё, что могло принести ему деньги.

Вот и в этой ситуации, он быстро нашёл подходящий мелкий банк, находящийся на грани банкротства, и слил его своим работодателям. Руководство было вынуждено продать банк, с потрохами и, забрав свои деньги, передать всю отчётную документацию и персонал новым хозяевам.

Сделка была взаимовыгодной. Старые владельцы банка возвращали свои деньги, без процедуры банкротства, а новые получали в свою собственность готовый банк, который, просто, нужно было назвать по – новому и установить свои правила.

Ничего удивительного в том, что Ефим Сосновский назвал банк «Первый Африканский», не было. Удивительным было то, что все прошло быстро, и коллектив банка остался на своих местах, что было редкостью.

Новый владелец рьяно взялся за дело, параллельно изучая американскую разновидность английского языка и разбираясь в американских финансовых документах. В банковские сейфы было загружено золото и драгоценные камни, которые, постепенно, стали распродаваться, через Майкла Левинса. Деньги от продажи, также, стали оседать в этих же самых сейфах.

Вся наличность, полученная от деятельности спиртового завода, тоже стала оседать в недрах банка, преобразовываясь из алкогольных паров в, весьма, материальные банковские купюры и серебряные доллары, заодно, переходя из «чёрного» нала в «белый».

Уставной капитал Фимой Сосновским был доведён до пятидесяти процентов и продолжал расти, как и степень доверия к, изначально, мелкому банку. Вместе с банком, Фима выкупил и кредит, который получила судостроительная верфь, расширяющаяся благодаря неуёмной энергии, связям и гению Томаса Уотсона.

Через несколько месяцев, к Фиме Сосновскому заявились, весьма уважаемые, джентльмены, судя по костюмам и имеющимся у них аксессуарам, бывшие из обеспеченных кругов местного истеблишмента, а может, и не из местного. Узнав о том, что к подъезду банка подкатил автомобиль, являющийся одним из первых экземпляров, выпущенных в Америке, Фима вызвал секретаршу и отправил её за Леоном и Шнеерзоном.

Шнеерзон, решавший дела со своими деловыми партнёрами, в одном из внутренних помещений банка, недалеко от чёрного выхода, быстро «закруглился» и вышел, вслед за ним, из соседней комнаты, вышел и Леон. И незнакомцев они встречали уже втроём. Секретарь вышел навстречу прибывшим джентльменам и проводил их к руководителю банка, коим, официально, был Ефим Сосновский.

Сняв высокий цилиндр, один из вошедших представился Майклом Левински, другой попросил называть его Джорджем. После обмена приветствиями и оценивающими взглядами, они приступили к разговору.

– Мистер Сосновский, – начал разговор старый знакомец Феликса, – Стив Роджерс проинформировал нас, что люди короля Мамбы почтили своим присутствием Атлантические берега Америки и, даже, смогли выкупить банк. А торговля со мной, наоборот, резко прекратилась.

Фима был не молодым юношей, с горящим взором, а уже бывалым авантюристом, и его так просто было не взять.

– Что вам угодно, господа, – перешёл он на русский, как только понял, что Майкл – это Мойша, а Левински – это американизированная русская фамилия Левинский.

– Давайте не будем держать секретов от моего делового партнёра, – поморщился в ответ на этот пассаж Левински, – у меня нет от него тайн. Да и вам не стоит секретничать, а лучше сразу обговорить все вопросы, на чистоту. Не та тема, чтобы откровенно обманывать друг друга.

– Хорошо, – перешёл на английский Фима, – что вы хотите? В связи с вашей негритянской экспансией в Габон, а также, в войне и блокаде, которую развязали французы и англичане, все старые связи оборвались, и нет никакой возможности, с нашей стороны, их наладить.

– Я понимаю это, но мой фармацевтический бизнес на подъёме, и мне нужны, как прямые поставки сырья, так и готовые эликсиры, мази и настойки, от вашего чёрного патрона.

– Увы, у нас сейчас нет никаких каналов поставки, только личное присутствие. И думаю, чтобы сохранить свой бизнес, вам нужно переносить его в Африку, и там уже организовывать фармацевтические предприятия, а не здесь.

– Этот вопрос я обдумаю, а сейчас, хотел бы вам представить моего старшего компаньона и известного промышленника Джоржа Ринслоу.

Развалившись в предоставленном ему кожаном кресле, упомянутый Джорж Ринслоу внимательно прислушивался к разговору, терпеливо дожидаясь его окончания. Его сухое, энергичное лицо не выражало никаких эмоций. В руках он вертел небольшую изящную трость, с серебряным набалдашником, в виде головы бульдога. После переключения внимания на него, он с ходу включился в разговор.

– Я представляю группу заинтересованных лиц, многие из которых являются известными фабрикантами и владельцами крупных промышленных корпораций. Мы заинтересованы в своем развитии и новых рынках. И мы, в моём лице, готовы оказать вам содействие в налаживании бесперебойного торгового маршрута в Африку, за определённые преференции, конечно. Как вы на это смотрите?

– Положительно смотрим, – взял разговор в свои руки Шнеерзон. А что вы, конкретно, можете предложить? У нас, ведь, нет ни пароходов, ни крейсеров, для их охраны. И в условиях определённой блокады, это весьма непросто.

– Безусловно, вы правы, но не всё так очевидно, любезный мистер Сосновски. Мы, как раз, и можем предложить вам свои пароходы. А крейсеры, крейсеры будут позже. Работа в этом направлении идёт. Не всё мы можем сделать здесь и сейчас. САСШ нужно, всего лишь, пять лет, и у нас будет достойный флот. Но нам нужны рынки сбыта, нужны и ресурсы, для нашей промышленности.

– Сейчас нам нужен каучук, хлопок, ценные породы дерева, слоновая кость и многое другое. Кроме того, я слышал, что Иоанн Тёмный провидец, и он ещё ни разу не ошибся.

– Да, развитие САСШ он предвидит, и огромный промышленный рост, – недовольно буркнул Шнеерзон.

– Вот! Прекрасная новость! Я, кстати, поставил в тотализаторе на то, уважаемый мистер Шнеер, так вас, кажется, зовут? Так вот, я поставил на то, что мы победим испанцев и присоединим себе Гавайские острова. Надеюсь на выигрыш! Вы, я думаю, тоже.

– Я смотрю, вы несколько озадачены. Не надо нас бояться, я представляю определённую группу людей. И это, весьма влиятельное лобби, интересует ваш вождь. Проекты Либерия и Габон не оправдали наших надежд. Габон, вообще, бросовый проект.

– Но! – и Джорж Ринслоу высоко поднял свой холёный указательный палец, – но… наш конгломерат, объединённых одной идеей людей, решил сделать ставку на Иоанна Тёмного. Я представляю интересы «слонов», и мы ратуем за массовое переселение афроамериканцев на родину. Может, мы и ошибаемся, но такова политическая воля огромного числа людей, приславших меня сюда. Если наши интересы совпадут, то вы можете рассчитывать на нашу помощь. Нам везде нужны свои люди. Ничего личного, всего лишь бизнес.

Сосновский зло зыркнул на Шнеерзона за то, что он перехватил разговор, и, получив одобрительный кивок Леона, проговорил.

– Мы готовы к сотрудничеству и, насколько я знаю Мамбу, он будет только «за» и, с удовольствием, «поглотит» очередных переселенцев. Но ему нужно оружие.

– Ого, какой у него аппетит! А он, точно, негр?

– Точно. Хотя, все те, кто с ним разговаривают, в этом сомневаются. И не без причин. Но вы не ответили на мой вопрос об оружии.

– Даже так. Интересно. Очень интересно. Необычно. Надеюсь, вы сможете отправить ему всю информацию, по нашему разговору. Я буду ждать. А в знак нашего будущего сотрудничества, хочу вам предложить большое парусное грузовое судно. Это чайный клипер «Ветер», услуги команды оплачены на год вперёд, дальше можете поступать с этим кораблём, как вам заблагорассудится.

– Ну что ж, раз мы все детали уже обсудили, мне пора, дела не ждут. А время – это деньги!

Далее, разговор коснулся малозначащих деталей и, вскоре, оба посетителя откланялись и ушли, оставив «святую» троицу в недоумении, от встречи и неожиданно открывшихся возможностей, да ещё и владельцами парусного подарка.

* * *

Отец Пантелеймон находился в здании Священного Синода и докладывал о состоянии дел в Африке.

– Отец Клементий организовал монастырь, и к нему валом повалили новообращённые. Негры, прости Господи, – он широко, три раза, осенил себя крестом, – негры, хоть и дикари, а словно дети, во всё верят. Обмануть их не представляет труда. Верят в духов, особенно, в духов Вуду. В силы природы и прочее.

– О чёрном короле Иоанне Тёмном я уже докладывал. Сим есм не прост. Аки змей прозорлив, аки лиса хитёр. К тому же, колдун, по местному – унган. Да не раз он от гибели уходил, и души своего ближника, пойманного на предательстве, лишил. Не иначе, нечистая сила вмешалась, – и он снова перекрестился. Боюсь я его, – обратился отец Пантелеймон к Священному Синоду, члены которого сидели в большом помещении, со стенами, расписанными библейскими сюжетами.

Санкт-Петербургский митрополит Антоний, в ответ на это, проговорил.

– Недостоин сана твой страх. Веру коптскую принял сей муж?

– Принял, владыка.

– Так чего же ты боишься. Не в полной власти он у демонов, борются за его душу и ангелы. Вечна та борьба, а значит, и нашей церкви пора в этой борьбе принять посильное участие.

– Что же касается души… Глаголю я, не в силах человека лишить её, а по твоим словам выходит, Иоанн, всё же, человек. Так что, опоил он его поганым зельем, и потому потерял разум этот человек. Много ядов было известно во тьме веков. И о таком… слышала церковь.

– Чёрный самородок, вот кто твой Мамба, ибо открыл, неведомы никому, знания. Много, видно, он исходил непроторенных дорог в Африке, понабрался чудных сведений и рецептов, да много трав узнал. А известно, что целебная сила должна до-зи-ро-ва-ться, – по слогам произнёс митрополит, – иначе – это яд.

– А твои опасения, что не человек он, а оборотень, и от смерти легко уходит, напрасны. То давно известно. Были на моей памяти люди, не раз под смертью ходили, а каждый раз уходили от неё. То на войне было. Только с места сойдёт, туда снаряд упадёт. В штыковую идёт, а штык вражеский мимо него идёт. Звериная сила живёт в чёрном дикаре, чувствует он, аки зверь, опасность. Так то не чудо, то – скрытые возможности тела, сделанного по образу и подобию Его!

– Ты, вот что Священному Синоду скажи. Готов ли чёрный царь дальше воевать и землю от европейских колонизаторов очищать, да забирать всё большую власть себе.

– Готов он, ещё как, готов. Только и думает об этом, и днём, и ночью думает. Сидит над картами, чертит на них углём, продумывает всё, и это негр!?

– Больно умён он и грамотен. С офицериком штабным полдня просидел и всё выведывал, как да что делать, как воевать и как побеждать, и всё, ведь, понял. Другой и за пять лет не поймёт, а этот, всё на лету схватывает, как будто, в университете каком учился, да по медицине, лучше фельдшера Самусеева, пропойцы окаянного, знает.

– Да и тот, ужо, пить бросил, да женился, на бабе огромной, да страхолюдной. Да и я грех свой позабыл. Не пью, уж почти, всё о Боге размышляю.

– То у тебя правильные мысли, – сказал митрополит, – о Боге надо постоянно думать и свои помыслы, согласно его воле, исповедовать. Но Бог не поможет нам церковь содержать. Он о душе заботится, да нас, в помыслах наших, направляет, да силы работать даёт.

– А вот, как наши приходы содержать, это уже наше дело – людское, и никто, окромя как мы сами, нам не помощник. Так вот, и спросить я тебя хочу. Переселенцы наши собираются в Африку, и на то, даже, есть благословление и разрешение царя нашего – батюшки, императора Николая II. А переселенцы все голытьба, с голодающих губерний. То богоугодное дело.

– А раз переселенцы все, сплошь, христиане, то и церковь православная должна быть там же, где и они, и поддерживать их, да не бросать в дикарстве, и в руки коптской и других церквей. Силён и ислам там, а мы – то что, ежели своих, православных, бросим на чужбине?

– Да токмо, не всё просто так, приходы надо содержать, а церковь, и так, всё больше подаяниями живёт, да приходами. Благо, есть ремёсла, да промыслы, да земли арендуемые. Вот и спросить тебя хочу. Будет ли помощь, от царя твоего тёмного, Иоанном называемого, али как?

– Будет! Любит он русских, завсегда привечает, видно, Бог вложил в его голову знание языка неспроста, а с целью великой. Но привечает он всех, не токмо русскоязычных. Благоволит он нам, и церкви православной отказа не будет. Да и выгодно это ему – торговлю налаживать, да людей знающих к себе звать. Местные – то, сущие дикари, и не умеют ничего, как овощи растить, да скотину пасти. Собирательством живут, да охотой.

– Хорошо! Тогда поедет с тобой, отец Пантелеймон, ещё отец Феодор, с секретной миссией. Надобно нам торговые связи с Африкой организовывать, а доходы с того пойдут на богоугодные дела, на строительство церквей, да поддержку переселенцев. Церковь уже выделила свои средства в помощь переселенцам. На всё Воля Божья, а мы поможем людям, в их нелёгкой доле. Не смог император пересилить католиков да протестантов, значит, наш черёд наступил.

– Священный Синод решил – будет учреждена Африканская епархия, а ты отец Пантелеймон, станешь первым её архиереем. В знак твоих заслуг перед церковью, получаешь ты золотой наперсный крест. Открыто не носи его, токмо, под рясой, либо, уже у себя, в Африке. А сейчас, иди с Богом, готовься к походу, тебя оповестят. Молись и всё сбудется. Да, совсем позабыл. Отец Клементий, то живой там?

– Живой покеда. Скит основал, он же проказой болеет!

– То ведомо нам. И жинка его бывшая про то знает. Да всё равно просится к нему, письмо вот написала. Пишет, с хлеба на воду перебиваются, она да шестеро его деток. Возьмёшь то с переселенцами её?

– Возьму, как не взять. Дак вот и деньги ей передам.

– Деньги передашь, она тут недалеко живёт, в приюте, да с переселенцами её отправь. Ну да, не мне тебя учить! С Богом!

Низко склонившись в радостном поклоне, от переполнявших его эмоций, отец Пантелеймон вышел из помещения и отправился в гостиницу, при Синоде, где останавливались, приехавшие в Санкт-Петербург по делам, священнослужители.

Глава 9

Оружие для Мамбы

Отец Пантелеймон выехал из Санкт-Петербурга через неделю после состоявшегося в Священном Синоде разговора. Путь его лежал, сначала в Саратов, а оттуда, уже, в Баронск, где и обитал со своим семейством Феликс фон Штуббе. Не забыл он и бывшую жонку отца Клементия.

Найдя их, он потетёшкался с самыми маленькими, одарил пряниками средних, и молча сунул рубль самой старшей – Глафире. Мамка их, дрожащими руками теребила кожаный мешочек, полученный от отца Пантелеймона. В нём звенели десять золотых червонцев. Мало, конечно, но на первое время, должно было хватить, а там, всё равно в дорогу вместе с остальными переселенцами.

С отцом Пантелеймоном отправился в путешествие и отец Феодор, навязанный Синодом. Это был неприметный мужчина среднего роста, с небольшой русой бородой и усами, обрамлявшими лицо. Серого цвета глаза были, непривычно для священника, остры и колючи. А, кроме того, очень умны. О том, что отец Феодор учился экономике в Сорбонне, он не распространялся, не выдавая сей факт ни словом, ни делом.

Впрочем, отцу Пантелеймону, было глубоко всё равно. Его дело было простое, привезти отца Феодора, в целостности и сохранности, а также, доставить вверенный ему груз. Поэтому, на подряснике у отца Пантелеймона был ремень с кобурой, в которой лежал револьвер.

Добравшись до Саратова, путешественники пересели на небольшой речной пароходик, и под свист гудка и густой угольный дым, сопровождающий их плавание, отправились прямо в гости к Феликсу.

Прибытие двух священников, Феликса, скорее, обрадовало, чем огорчило. Партия ручных пулемётов была готова, и ему требовался человек, который возглавил бы доставку этого оружия в Африку. Накануне, от Мамбы пришла очередная весточка, в которой он просил прислать десятка два шестовых мин. Для чего они ему понадобились, Феликс пока не понимал.

Приобрести эти мины не было большой проблемой. Партия была маленькая, и его старший брат Герхард обещал посодействовать в их покупке.

За два дня до приезда священников, Герхард телеграфировал, что шестовые мины благополучно приобретены и сейчас их упаковывают, с целью доставки к нему, через Чёрное море, дальше, по Дону, по суше, и Волгой до Баронска. Требовалось подождать пару недель, и мины были бы доставлены.

Рассказав об этом отцу Пантелеймону, Феликс получил согласие подождать, а сам занялся другими делами. Миномёт, затребованный Мамбой, был почти готов, тем более, его устройство оказалось совсем простым. Опорная плита, ствол, да двунога – лафет. Конечно, были там и другие детали, вроде примитивного прицела и бойка.

А вот с устройством мины, пока, были проблемы. Для неё требовалась бризантная взрывчатка, которая была дорога, и её было мало. А в устройстве, тоже, ничего сложного – вышибной патрон, разрывной заряд, взрыватель, и собственно, корпус. Всё дело в нюансах и технологии производства.

Но, приглашённые русские и немецкие инженеры обещали её доделать к началу 1898 года, особенно, в этом деле оказался полезным бывший капитан артиллерии Карбышев. Кроме этого, у них был в отработке заказ на противопехотную мину, примерный чертёж и принцип действия которой был описан в одном из писем Мамбы, переданных отцом Пантелеймоном.

За основу пришлось взять сухопутную торпеду, образца 1894 года, и усовершенствовать её. В вопросе ее изготовления успех был обещан тоже, но не раньше 1898 года. Кроме этого, требовалось много времени уделять постройке небольшого нефтяного завода, которым занимался Шухов, в Баку.

Там же, пока кустарно, стали делать ускоренный крекинг нефти, с помощью трубчатой системы, а также, экспериментировали с предложенной Мамбой гидроочисткой, на основе алюмосиликата. Выход полезного продукта увеличился в разы, и теперь, постройка завода по переработке нефти стала первейшей задачей, после окончания работ по артиллерийскому заводу.

Завод был достроен, и Феликс смог, наконец, получить заказ на производство морских орудий, и начал уже реализовывать его.

Потекли деньги, давая возможность строить нефтеперегонный и патронный заводы, которые он планировал закончить в 1898-99 году. А дальше, дальше только увеличение заказов, от Главного артиллерийского управления и увеличение производства, как и увеличение личных доходов.

Через две недели, шестовые мины были доставлены в Баронск. Получив их, священники погрузились на пароход, вместе с нанятыми для этого казаками и охотными людьми, которых нашёл Феликс, из числа отставных офицеров и унтер-офицеров.

Судно отчалило в Астрахань, а оттуда уже, в Баку и дальше, в Африку. Туда же поплыл и опасный груз, из двух десятков шестовых мин, а также, двух десятков ручных пулемётов и двухсот тысяч патронов к ним.

У переселенцев, направляющихся в Африку со всей России, точка сбора была в Самаре. Первая партия состояла из, почти, десяти тысяч человек. Дальше, для погрузки на пароходы, они отправлялись в Одессу или Севастополь. Ну, а потом, морем до Суэцкого канала и, через Абиссинию, к Мамбе.

Дальнейшая их судьба была покрыта мраком. Никто и ничего им не обещал, они плыли в неизвестность, но, остававшаяся за бортом, голодная жизнь была ещё хуже. Здесь, хотя бы, сытно и вдоволь кормили, а там, а там… лучше и не вспоминать.

Где их разместят, на каких землях, как жить, ничего было не известно. Но тот голод, который они испытывали на родине, был позади. Их кормили бесплатно и, даже, снабдили запасом продуктов, а также, теми вещами, которые были необходимы в дороге и на новом месте.

* * *

Я рассматривал, в очередной раз, свои, исчёрканные вдоль и поперёк, карты. Сбоку от изображений, располагались ряды цифр, которые указывали примерную численность населения стран, находящихся на этой карте, а также, их этнический и конфессиональный состав, возможные полезные ископаемые, и с какими регионами связан товарооборот.

Всё это было, весьма примерно, составлено мною, со слов арабских и армянских купцов, а также, немногочисленных европейских путешественников. Бросив последний взгляд на потрёпанные листы пергамента, я убрал их в кожаный тубус. Завтра мы отправлялись в поход на Фашоду.

Своим «союзникам» дервишам я отправил короткое послание, в ответ на их предостережение и отказ от моей помощи.

«Буду ждать вашего разгрома в Фашоде. Приду, только если позовёте сами. Моё слово верное и твёрдое, нападать и предавать наш союз я не намерен».

И к письму приписка.

«Враг силён будет и, после вашего разгрома, за него возьмусь я, и всё моим будет. Всегда ваш, Иоанн Тёмный».

Мы выступали тридцатитысячным отрядом, прекрасно вооружённым и имеющим двадцать пулемётов и одну четырёх пушечную батарею. Со мной были и все мои полководцы – рас Алула Куби и Ярый. Беспрепятственно войдя в Фашоду и заняв её, мы разделились. Ярый, захватив с собой десять тысяч воинов, отправился на помощь зуаву Саиду, чтобы завоевывать, оставшиеся ничьими, территории, между Суданом и озером Чад.

А также, пройдя дальше, планировал вступить в противостояние с англичанами в Нигерии, которую они только начали захватывать, и где местные небольшие государственные образования яростно сопротивлялись их вторжению. Обстановка, для наших боевых действий, была, на редкость, благоприятна. Разделяй и властвуй. Французов я решил, на время, оставить в покое, и даже, возможно, договориться с ними. Но это, скорее всего, было нереально. С колониями не договариваются – их грабят!

Как бы там ни было, но Ярый ушёл, забрав пять пулемётов. Вслед за ним, ушёл и рас Алула, забрав ещё десять тысяч бойцов, и тоже, пять пулемётов. У него была особая миссия.

Со мной осталось десять тысяч воинов и десять пулемётов, при четырёх горных орудиях. Внушительная сила, если учесть, что все мои люди были обучены и рвались в бой. Да, к тому же, были прекрасно вооружены. Но, всё же, этого было мало, по сравнению с двадцатью тысячами генерала Китченера и пяти десятью тысячами воинов-дервишей.

В знании сила, а в уверенности – победа! Был у меня и ещё один лозунг.

– «Но пасаран» – они не пройдут! Его можно было приберечь на последующие события. А сейчас, мои войска занимали Фашоду и, попутно, набирали, ускоренными темпами, местное население в свои ряды. Мелкими партиями ко мне прибывало оружие и, что особенно для меня было важным, приходили боеприпасы.

Я объявил всеобщую мобилизацию. По приказу, мои отряды рыскали по окружающей местности и хватали любого мужчину призывного возраста, то есть от 18 до 50 лет. Цель была проста, я выберу всех боеспособных мужчин, чтобы мне не ударили в спину тайные английские агенты и не организовали восстание в моём тылу.

Процесс шёл ни шатко, ни валко, но ещё пару тысяч бойцов, не горевших желанием воевать, я всё же набрал, вооружив их старьём, напополам с холодным оружием. В общем и целом, я был готов к битве, но ждал шестовые мины, а они запаздывали.

Это было не удивительно, время доставки вестей, плюс время покупки, время на доставку их сюда, всё это было не в мою пользу. А войска генерала Китченера не спрашивали меня о готовности, неминуемо продвигаясь внутрь территории Судана.

Ещё меня беспокоили английские канонерские лодки, с которыми надо было бороться. Они были проблемой, а примитивные плавучие мины, созданные махдистами, не могли сыграть свою положительную роль. Была у меня одна идея, как удивить англичан, но полностью я в ней был не уверен. Тем не менее, работа в этом направлении шла.

* * *

Халиф Абдулла с огорчением выслушивал вестника. Вести были, исключительно, тревожными, он объявил сбор ополчения и теперь накапливал силы в Омдурмане, со всех сторон окружив его укреплениями, состоящими из отдельных фортов и траншей.

Пятьдесят тысяч человек ждали приказа, у него была, даже, пара старых пушек, которые, правда, не могли оказать существенного влияния на битву. Но решимость воинов была сильной. Большинство из них были фанатиками и готовились умереть в этой битве, защищая мавзолей Махди от поругания, а свою страну от участи колонии.

Слабое вооружение не давало больших шансов на победу, а тут ещё, письмо-пророчество от Мамбы, в котором он прямо указывал на поражение. Халифу Абдулле это было неприятно сознавать, но, в чём-то, Мамба был прав, главным было то, что он остановился со всем войском в Фашоде, и верный союзническим обязательствам, не собирался захватывать Судан.

В своём письме черный вождь уведомлял, что нападёт только тогда, когда они проиграют, и то, ради того, чтобы англичане не смогли поработить их страну. Верилось в это с трудом, но другого выхода не было, кроме, как верить и надеяться. А значит, им нужна только победа!

* * *

Герберт Китченер последовательно выдавливал дервишей из Судана. В конце марта 1898 года он выступил, во главе десятитысячного корпуса, из приграничного города Вади-Хальфа. Взяв без боя очередной город Абу-Амад, туда была протянута железнодорожная ветка, из Вади-Хальфа.

По этой железной дороге начали идти подкрепления, из-за чего, англо-египетские войска смогли активизироваться и усилить натиск. Также, были протянуты телеграфные и телефонные линии связи.

Войска эмира Махмуда, в количестве десяти тысяч, стали лагерем на реке Атбар, являющейся притоком Нила. Лагерь обнесли колючей изгородью и оплели колючей проволокой, выкопав по периметру лагеря неглубокие траншеи.

Передовой отряд, под командованием генералов Гаткара и Хантера, после небольшой артподготовки, перекопавшей весь махдисткий лагерь взрывами, перешел в штыковую атаку.

Деморализованные артогнём и большими потерями, дервиши массово гибли под пулемётным и оружейным огнём. Не выдержав штыковой атаки, они бросились бежать, теряя людей. Итог битвы, для них, был печален, пять тысяч убитых и тысяча пленных. Англичане же, потеряли, едва, пятьсот человек убитыми.

Наступила летняя жара, и продвижение войск прекратилось. Это дало существенную фору халифу. Но, когда жара закончилась, двадцать шесть тысяч человек, из которых восемь тысяч составляли англичане и восемнадцать тысяч – египтяне и суданцы, двинулись на столицу Судана, город Омдурман.

Был среди них и молодой Уинстон Черчиль, служивший офицером в 21 уланском полку. Вместе с ним следовал и Редъярд Киплинг, прикомандированный к армии генерала Китченера, в качестве военного журналиста, записывающего все происходящие события.

1 сентября 1898 года был взят город Эгейга, и войско встало лагерем в семи милях от Омдурмана. Переправившись через Нил и закрепившись на берегу, часть войск приступила к обстрелу города, открыв огонь из 127 мм гаубиц.

Специально, для поддержки войск генерала Китченера, в Англии были построены три двухвинтовые канонерские лодки – «Мелик», «Султан» и «Мейх». Они были оснащены тридцатью шестью 76,2 мм пушками и имели на борту двадцать четыре пулемёта.

Сухопутные войска генерала Китченера имели на вооружении сорок четыре орудия, из которых четырнадцать были 127 мм гаубицами, а остальные – такими же, что и на канонерках. Кроме этого, в строю насчитывалось двадцать пулемётов Максим, а также, к этому времени, подтянулся, отставший, трехтысячный Верблюжий корпус и иррегулярная арабская кавалерия.

Все были в сборе, пора бы уже и начинать! Беспокоило только одно. В семьсот пятидесяти километрах, или четырёхсот пятидесяти милях южнее, в Фашоде (нынешний город Кадок) расположилось войско Иоанна Тёмного, насчитывающее около двадцати тысяч воинов.

Ввяжется ли он в битву? Судя по тому, что он до сих пор находится там, нет. Выжидает. Ну что ж, тем лучше. Врагов надо бить по частям. А его войско было следующим на очереди. Вот только, был этот противник очень неудобным и не придерживался никаких правил ведения боя. Воевал, как ему вздумается.

Герберт Китченер знал рецепт борьбы с такими военачальниками. Он был прост, как и всё в этой жизни. Беречь тылы и продумывать каждую операцию, не надеясь на удачу, или, как любят говорить русские, на авось. Подготовка – натиск – победа! Вот залог успешных и продуманных боевых действий.

А пока, войска Мамбы, как его называют местные, далеко, можно спокойно разобраться с дервишами, благо, они отлично предсказуемы и не должны преподнести каких – либо сюрпризов. Наоборот, сюрпризы, как раз, ждут их!

* * *

Я спешил, изо всех сил, продвигаясь, в основном, по ночам и отлавливая всех, кому не посчастливилось нас увидеть. Что с ними было дальше, я не знаю, наверное, их брали в плен, и они шли вместе с нами, а может быть, об их дальнейшей судьбе знают только Нильские крокодилы.

Жалко никого мне не было, не до жалости сейчас. Наступил тот этап, когда нужно было идти и делать, не обращая внимания на всё остальное. Любое промедление или поражение, вело к таким человеческим потерям, которых не оправдать ничем. А в ответе за всё был только я.

Но не время заботиться о карме. Меня никто не жалел, и я не собираюсь никого жалеть, поздно уже. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Груз ответственности тяжёл, и не для того я взваливал его на себя, чтобы потом плакаться. Вперёд, и с песней бравой мы идём, нас ждут победы, их скоро обретём.

Мои войска передвигались, как по суше, так и по реке, течение Нила помогало нам в этом. Множество плотов и лодок сплавлялись по нему, перевозя припасы и снаряжение. Среди них затесались и несколько плотов, которые, как раз, везли моё секретное оружие.

Да, оно было простейшим и очевидным, и ещё не опробованным. Ирландский изобретатель, Патрик Уолш, вынес мне весь мозг своими вопросами, что да как. А я что, доктор?! Я и сам не знаю! Что вспомнил, то и нарисовал. Хорошо ещё, что я принимал эликсиры, стимулирующие работу мозга, которые помогли мне вспомнить многое из того, о чём я знал мельком и давно позабыл. Всё-таки, не знаем мы все возможности человеческого мозга, не знаем.

Если сильно покопаться, тои на своём чердаке, иногда, находятся такие вещи, о которых даже не подозревал. Вот я ему всё и пересказывал, что смог вспомнить, или когда-либо видел. Ирландец с энтузиазмом взялся за работу, и она закипела.

Большинство конструкций разбилось, вместе со своими седоками. Но в испытателях у меня недостатков не было. Преступники, предатели, неугодные, случайно пойманные – все они и были теми, кто в полной мере готов был опробовать наши с Уолшем изобретения.

Затем, наступил черед подготовки опытных пилотов-самоубийц, каждый из которых должен был, хотя бы разок, пролететь на небольшое расстояние и не разбиться, а желательно, и пару раз.

Такие испытатели тоже нашлись, в достаточном количестве. Уолш, в сопровождении переводчика, подходил к любому негру или арабу и спрашивал: – Эй, чувак, хочешь полетать? Сначала ответом был настороженный взгляд, потом, если этот «чувак» заинтересовывался, а таких находилось немало, ему давали посмотреть на планер, ну и дальше, давали возможность на нём взлететь.

Техника взлёта и полёта была уже отработана, на первых моделях простейших планеров, и в принципе, разбитых образцов становилось всё меньше и меньше. Да и сами планеры совершенствовались. Делали мы их, что называется, из говна и палок, а конкретнее, из бамбука, папируса и лёгких пород дерева, усиливая конструкцию самодельными рейками.

Элементы хвоста сооружались из плотно связанных камышей и усиливались тонкими стволами эбенового дерева. Конечно, бальса здесь не произрастала, но красное и чёрное дерево оказались не намного его тяжелее. Был ещё один местный эндемик, но его названия я не знал. Местные негры изготавливали из его стволов лодки, которые мог поднять и унести один человек.

Всё это позволило создать легчайший планер, пилотов же подбирали из людей небольшого роста. Жалко, пигмеи были далеко, но коротышей и здесь было достаточно, они и стали моими пилотами, за которыми был налажен неусыпный контроль, как говорится, глаз да глаз.

Планер запускался с помощью ручной катапульты, сделанной на манер самострела. Туго свитые канаты, из гибких лиан, натягивали вставленный в ложе катапульты планер и, отпуская рычаг тормоза, высвобождались, отправляя самолётик в недолгий полёт.

Дальнейшее целиком зависело от скорости ветра, а также, его направления, от веса человека, сидящего на нём и груза, ради которого всё и создавалось, а также, от индивидуального мастерства пилотов поневоле.

Большинство из них уже осознавало, какая судьба им предназначена, но смирилось с этим, испытывая противоречивые эмоции при совершении полёта. Всё-таки, в каждом человеке живёт мечтатель, а ощущение полёта, хоть и на краткий миг, но перебивало всю горечь понимания кратковременности их жизни.

В общем и целом, я был готов к предстоящей битве, а двенадцать тысяч воинов были готовы меня в этом поддержать.

Глава 10

Омдурман

Рано утром 2 сентября 1898 года халиф Абдулла воззвал всех правоверных к молитве. Вскинув руки вверх и, периодически, совершая омовения лица, все молились, чтобы Бог даровал победу. Неизвестно, услышал ли их кто-нибудь, кроме тех, которые также молились рядом, но воины настроились на битву и самопожертвование.

Все войска были разделены на три части – зелёные знамёна, чёрные знамёна и двадцатитысячный отряд Ибрагима Халила, совершающий обходной манёвр. На виду у англичан, окопавшихся на берегу Нила, махдисты начали строиться в боевые порядки. Через некоторое время, готовые к бою, их колонны бросились бежать в сторону англичан.

И, как только их первые ряды стали доступны для артиллерийского огня, артбатареи генерала Китченера, незамедлительно, открыли по наступающим дервишам огонь из гаубиц, а чуть позже, вступили в бой и двенадцатифунтовые пушки.

Отряды махдистов стали нести первые потери. Султаны взрывов накрывали их, вбрасывая вверх, вместе с песком и кусками твёрдой почвы, ошмётки людских тел и никому не нужное оружие. Но воины продолжали бежать вперёд, двигаясь в одном порыве безумной храбрости.

На расстоянии одного километра, к торжеству превосходства огнестрельного оружия подключились пулемёты и скорострельные магазинные винтовки. Теряя людей и знамёна, дервиши упорно шли вперёд, невзирая на потери.

Чёрные знамёна вёл в бой Осман Азрак, храбро бежавший среди своих воинов. Размахивая острой саблей, он громко кричал «Аллах», «Аллах». Воодушевлённые его храбростью, шли в атаку суданцы, вооружённые только дедовскими ружьями и саблями, и тысячами гибли под ружейно-пулемётным огнём.

Всего лишь, пятьдесят шагов не смогли они дойти до боевых порядков англо-египетских войск, расположившихся полумесяцем за своими укреплениями, и все погибли. Англичане и египтяне с ужасом наблюдали за тем, что они натворили.

А немногочисленные кучки выживших, стремительно откатывались назад, не пытаясь спасти раненых и бросив мёртвых. Всё поле было усеяно трупами дервишей и многочисленными ранеными, которые громко кричали от боли, либо безучастно лежали, глядя в песок и молясь Богу, чтобы он скорее забрал их душу и, тем самым, облегчил муки.

Восемнадцать тысяч воинов, участвовавших во фронтальной атаке, были разбиты, особенно досталось чёрным знаменам, под которыми наступали фанатики, все они, практически полностью, полегли на поле боя.

Но, халиф Абдалла не все свои силы бросил в самоубийственную атаку. Десять тысяч воинов заняли оборону на окраине Омдурмана и ждали отступивших с поля боя, чтобы соединиться с ними и встретить наступавшего противника, лицом к лицу. Этому мешали канонерские лодки, обстреливавшие форты махдистов из пушек, а также, мавзолей махди, который был уже, почти, разрушен.

Генерал Китченер, оценив обстановку, отдал приказ на наступление. Объединённые англо-египетские войска двинулись в атаку. Верблюжий корпус и кавалерийский отряд, сразу же, столкнулись с всадниками дервишей, на холмах Керери. Завязавшийся бой, сначала, шёл на равных, но вскоре, всё изменилось.

Преимущество в огнестрельном оружии незамедлительно сказалось, и дервиши отступили, очистив от своего присутствия холмы Керери и весь правый фланг. Войска, расположенные в центре, давно уже бежали и воины генерала Китченера стали строиться в походную колонну, для дальнейшего преследования противника и захвата Омдурмана.

Полковник Мартин, командир 21 уланского полка, получив, с помощью гелиографа, приказ атаковать левый фланг дервишей и не дать им отступить в Омдурман, пошел в наступление. Предварительно, был выслан патруль, но он не заметил значительного скопления людей, насчитав не более тысячи человек. Уверенные в своей незамедлительной победе, вскочив на коней, уланы бросились в атаку.

Набирая ход, неслись лошади, стремительно сокращая расстояние между отступавшими кучками дервишей и уланами. К этому времени, в сухом русле ручья уже скопилось около двух тысяч махдистов, встретивших уланов, плечом к плечу.

Разогнавшиеся всадники были поражены, увидев, как впереди, внезапно, выскочили из сухого русла реки люди и начали стрелять в них, как сумасшедшие. Столпившихся, тут же, окутала тонкая плёнка голубоватого дыма. Пули свистели вокруг, поднимая в воздух клубы пыли и осколки камней.

Настёгивая небольших лошадок, уланы устремились вперед, с ходу врубившись в ряды махдистов. Пара десятков уланов, сбитых с ног массой людей, покатились с лошадьми по пересохшему руслу реки, кувыркаясь, вместе с двумя сотнями опрокинутых и раздавленных дервишей, из племени хадендоа.

Остальные всадники, прорвавшись сквозь плотные ряды пехоты, стреляя и рубя противников саблями, выскочили на противоположный берег русла. Развернувшись, они открыли огонь из карабинов, расстреливая дервишей, осознавая, что времена сабельных атак безвозвратно ушли в прошлое.

Всю эту картину я наблюдал с противоположного берега реки, устроившись на вершине большого травянистого холма, откуда открывался прекрасный вид на Омдурман, правда, только через бинокль. Но, на зрение и бинокль я не жаловался, и потому видел, хоть и не всё, но очень отчётливо.

Сражение было в самом разгаре, и предвещало скорое поражение халифа Абдуллы, когда ведомое Осман Шейхом эд-Дином двадцатитысячное войско, совершившее глубокий обходной манёвр на правом фланге, ударило в походные колонны англичан и египтян.

Под удар попали три батальона суданских стрелков и один батальон египетских, под командованием полковника Гектора МакДональда. Завязалась перестрелка. Быстро развернувшись в боевые порядки, батальоны союзников встретили страшный удар пехоты дервишей.

Крики ярости взвились в воздух, но их, тут же, заглушила ружейная трескотня частых выстрелов и быстрое стаккато трёх пулемётов, раздавшихся из боевых порядков батальонов.

Передние ряды дервишей стали валиться, как спелые колосья, под ударами серпа. С ходу, вступив в бой, они, вскоре, были вынуждены отступить, в сторону своей столицы, оставив на поле боя убитых и раненых, нанеся незначительные потери атакуемым противникам. Разгром был полным.

Через полчаса, походные колонны, снова, начали своё неумолимое движение, в направлении Омдурмана, нанося потери окопавшимися там резервам халифа Абдаллы. Сам город, в это время, расстреливался с реки тремя канонерками.

Эх, предупреждал же их, проиграете вы без меня, а я, ведь, был готов к разумному диалогу. Да и ничего удивительного в этом не было. По моим подсчетам, махдисты потеряли не меньше половины своего войска убитыми и ранеными, да ещё какое-то количество пленными, остальные разбежались в разные стороны, бросив Омдурман на растерзание врагу.

Англичане же, разрушив мавзолей и выкинув останки махди в Нил, начали хозяйничать в городе. Что ж, пора теперь и мне вступать в дело. На этом холме я находился с небольшим передовым отрядом, остальное же войско было, примерно, в недельном переходе отсюда.

Ничего, мне, как раз, и нужна была пара недель, чтобы сосредоточить войска, подготовить планеры, дать отдохнуть людям, и только потом атаковать.

Правило трёх дней действовало всегда, и сейчас англичане и их союзники самозабвенно грабили город, насиловали женщин и добивали раненых. Мне это было только на руку. Дисциплина упадёт, эйфория от победы – возрастёт. Добыча отяготит, подтянутся тылы, со снабжением, боеприпасами и людьми, и чем больше их тут соберётся, тем мне же лучше, а может быть, хуже. Но на войне, как на войне.

* * *

Уинстон Черчиль, располагаясь в разграбленном караван-сарае, вдвоём с Редъярдом Киплингом, обсуждал детали прошедшего боя, детально расписывая своё непосредственное участие в атаке улан. Оживлённо беседуя, они обменивались впечатлениями о сражении, закончившимся разгромом дервишей и бегством халифа Абдуллы.

– Как вам, уважаемый Редъярд, прошедший бой?

– Избиение, – кратко охарактеризовал произошедшее сражение Киплинг, – я обязательно напишу об этом небольшую поэму. Первые наброски будущего произведения я уже сделал, так что, думаю, в течение пары месяцев я его закончу, и вы будете первым читателем, я обещаю вам это, Уинстон.

– Неплохо. Буду рад стать вашим первым читателем, мне это глубоко импонирует, – ответил Черчиль, закуривая припасённую для такого случая сигару, стряхивая, при этом, пепел прямо на пол.

– Я восхищён действиями вашего эскадрона и вашими лично, в бою у сухой реки. Вы показали образец мужества и подали прекрасный пример храбрости вашим подчинённым, – продолжал Киплинг.

– Это был мой долг, сэр! – и Черчиль дёрнул штанину форменных брюк рукой, стараясь отчистить их от чужой крови.

– Несомненно, действия генерала Китченера войдут в историю Британской империи и всего мира, – снова продолжил Киплинг, – с минимальными потерями победить огромные силы дервишей, это дорогого стоит!

– Да, но и Верблюжий корпус, с канонерками, не дал возможности развить наступление халифу. У него был шанс победить, но он упустил его.

– О каком шансе вы говорите, Уинстон?

– О ночной атаке. Если бы халиф Абдалла ат-Таюша решился на неё. Боюсь, мы с вами не сидели бы здесь, выкуривая сигары, а лежали, по-прежнему, за зерибой, на берегу Нила, и отбивали бесконечные атаки воодушевлённых победой дикарей.

– Не могу с вами согласиться, это слишком спорное утверждение. Единственное, могу добавить, что потери бы были намного больше и Омдурман, так просто, не сдался бы. Но нас спасли бы канонерки, – ответил на это Киплинг.

– А вы видели эти примитивные котлы с порохом, которыми они хотели нас взорвать, это просто смешно? Дикари! Ха – ха – ха!

– Да. Но сейчас, здесь всё залито кровью, трупы валяются везде, их не успевают хоронить. Много раненых, им никто не оказывает помощь. Я лично видел, как их пристреливают египетские солдаты!

– Это издержки войны, уважаемый Редъярд. Они хотели войны, они её получили. В этом нет нашей вины, мы выполняем свой долг перед Британской Империей. Она должна процветать, несмотря ни на что! И она будет процветать, уж поверьте мне. Я… герцог Мальборо, всё сделаю для этого… Всё!

После этого пассажа, разговор перешёл в более спокойное русло. Киплинг, задумавшись, достал свой походный блокнот и стал что-то быстро в нём записывать, временами зачёркивая и переписывая заново, весь погрузившись в свои мысли.

Замолчал и молодой герцог Мальборо, оказавшись в плену своих мечтаний и видений будущей славы, которую он, несомненно, завоюет для себя. Эти мысли настолько захватили его, что он, даже, на время, потерял связь с реальностью, очнувшись только от вопроса Киплинга, спрашивавшего, не пора ли им отдохнуть от прошедших событий.

– Да, несомненно, вы правы, – ответил Черчиль, и они разошлись по своим комнатам.

* * *

Через две недели, генерал Китченер, с удивлением, узнал, что следующий враг уже стоит на пороге Омдурмана, и, по всей видимости, нагло и беспринципно, собирается напасть на него. Возмутительно!

Видимо, в роду у этого негра было много сумасшедших. Впрочем, это было и не удивительно, в свете того, что о нём говорилось, а также, того, что какой-то сумасбродный дикарь объявил себя королём.

Всё бы ничего, но Горацио Герберт Китченер был осторожным военачальником и не руководствовался эмоциями, а слава чёрного вождя говорила сама за себя. Чей был сейчас Габон? Американским, а кто был этому виной? – Иоанн Тёмный.

Повторять судьбу генерала Джона Гордона англичанин не собирался, и поэтому серьёзно отнёсся к своему новому врагу. А ещё, эти слухи о возникновении эпидемии вокруг Момбасы, а также, позорный разгром в битве за Буганду. Всё это были звенья одной цепи, и их звон он уже услышал.

Прошло больше двух недель с момента битвы за Омдурман, а ситуация вновь повторялась. Судя по предыдущей встрече, англичан ждала очередная победа.

Их войска пополнились новыми полками, в основном, из числа египетских и суданских союзников, а также, увеличилось количество всадников Верблюжьего корпуса и иррегулярной кавалерии, привлечённых слухами о походе в Южный Судан и возможной добыче.

Сейчас силы генерала Китченера насчитывали, без малого, тридцать тысяч человек, и все они были готовы идти в бой. Запасы продовольствия и боеприпасов были пополнены. А в Омдурман тянули линии телеграфа и прокладывали железнодорожную ветку. Работы уже начались.

Скоро эта страна будет полностью оккупирована, и только вопрос времени, когда государство Иоанна Тёмного полностью будет лежать под пыльным сапогом солдата ЕЁ Величества. А сам он будет брошен в Нил. И только крокодилы вспомнят о нём, и тут же забудут, как забудут своего вождя все его поданные, через пять лет, а то и раньше.

* * *

Я начал опять обозревать в бинокль боевые порядки англо-египетских войск. Грёбаные дервиши, не могли нанести больше потерь этим чудакам. Что за… глупая уверенность в своей победе? Причём, с кем, с англичанами?! Да они никогда не воюют своими руками, а только сталкивают лбами других. Либо воюют, с огромным, для себя, преимуществом. Одно пиратство чего стоит.

Единственный шанс заставить считаться с собой, это нанести им огромные потери, а для этого, их нужно удивить. Ё-моё, задачка не простая, и не для меня.

Я – то что?! Я же негр, обычный негр. А теперь, включаем режим попаданца… Вот где «рояль» – то зарыт!

Откапываем его, оттираем от грязи и накопившейся пыли. Энергично бренчим клавишами, пытаясь выудить из него нужную мелодию. Вот, вот уже что-то нужное и пробилось, сквозь поток глупости и бездарности. Ага-ага, подумаем. Тут прикинем, тут отрежем, и дальше пойдём зашивать, по живому. Примерный план будущего сражения отчетливо сформировался в моей голове.

Главное, как завещал Суворов, это быстрота и натиск. Ну, думаю, ещё неожиданность, упорство, связь, и полный контроль над полем боя.

С собой я привёл около двадцати тысяч бойцов. Десять тысяч своих, три тысячи мобилизованных, и около семи тысяч присоединившихся ко мне бывших махдистов, и они все еще продолжали вливаться в мои ряды, стекаясь со всех сторон. Возглавлял их некто Осман Дигна, тот ещё товарищ, но он поклялся мне в верности.

С ним я провёл психологическую процедуру – дал выпить неизвестный эликсир и сказал, что это яд. Если он предаст меня, то ему конец, сдохнет в ужасных муках, и его душа достанется мне.

Каким образом это произойдёт, я ему не объяснил, пусть строит различные догадки, мне всё равно. Даже, если он и не поверил, всё равно, этот процесс сыграет свою воспитательную роль. Ну, а спасти его смогу только я.

Всё это я сообщил ему перед тем, как дать выпить эликсир, но, видимо, его ненависть к англичанам была так высока, что он без промедления согласился, лишь бы вступить в моё войско и получить оружие. Был он сильно бородат, из-за чего и получил своё прозвище (Дигна – бородатый), кроме того, был он, наполовину, курдом, а мать его происходила из кушитских народов, населявших Судан.

Этот Осман Дигна был лучшим военачальником у махди и смог пережить поражение при Омдурмане. Ну а мне, а мне надо было вести в бой войска, и весомая прибавка, из хорошо мотивированных бойцов, была только на руку.

Наконец, мои войска расположились перед Омдурманом, на левом берегу Нила, но на достаточном расстоянии, чтобы их не доставали пушки канонерок. Моя батарея была невелика, но она была. Кроме этого, сердце радовали десять пулемётов Максим, и в принципе, всё.

Заметив мои войска, противник вышел из полуразрушенного Омдурмана и, огородившись колючей зерибой, встал лагерем напротив, давая мне возможность атаковать первым, как поступил халиф Абдулла.

Ага, я всю ночь не спал, мечтая, как на него брошусь, аки лев, изо всех сил, и начну кусать, кусать, кусать. А он плачет и плачет… бедолага. А потом, чик и Мамбы нет! Нет, так дело не пойдёт! Эх, что за бред лезет мне в голову, перед предстоящим сражением. А потому, что сражение будет генеральным и решающим. Хотя, когда это у меня были простые сражения? Да никогда!

Генерал Китченер, так и не дождался нападения на свой лагерь, а подчинённые ему канонерские лодки, максимально близко подойдя к берегу, начали обстреливать лагерь Мамбы, стараясь нанести потери. Но расстояние в шесть километров не позволяло снарядам долетать до столь желанной цели.

Грохот разрывов и визжание осколков оставались далеко позади. Понимая тщетность усилий скорострельных морских пушек, англичане открыли огонь из полевых гаубиц.

Как только первый разрыв не долетевшего снаряда поднял вверх огромные клубы песка и камней, я отдал приказ, и все подразделения, бросив лагерь, сразу же ушли дальше, в пустыню. Но мы, тем не менее, успели потерять несколько человек убитыми и ранеными. Здесь у англичан было очевидное преимущество.

Отступив, мы разбили новый лагерь и основались в нём. Тихо наступил вечер, окрасив в красные цвета крови унылый пустынный пейзаж, окружающий Омдурман. Сегодня англичане больше не предпринимали никаких действий, а у меня, вновь, остался выход, выбранный халифом Абдуллой. То есть, нападение. Но он будет отличаться от предыдущего.

Генерал Китченер, почувствовав уязвимость противника, решил покончить с ним одним ударом и, назначив наступление на завтра, забылся в походной палатке коротким крепким сном, уверенного в себе полководца.

Глава 11

Омдурман. Ночная атака

Миг, его звали – Миг. Есть только миг, была такая песня. Весь смысл был в этом. Миг был очень небольшого роста юношей, из племени динка, которые выгодно отличались своим высоким ростом от других племён. Но вот Миг не удался.

Его мать подозревали в том, что она согрешила с пигмеем, но в округе, на полторы тысячи километров, не было ни одного пигмея, так что, все эти подозрения были безосновательными. Природа, с испорченным чувством юмора, жёстко подшутила над ним, наградив невысоким ростом и хлипким телосложением, сделав изгоем, среди, поголовно высоких, соплеменников.

С самого детства, как только стало заметно, что он, очевидно, будет маленького роста, над ним смеялись, шпыняли, сравнивали с девчонками, жёстко избивали и даже, пару раз, чуть было не утопили в реке, пользуясь его хлипким телосложением. Несмотря на это, он выжил, постоянно выслушивая насмешки и стойко перенося издевательства и нападки от своих соплеменников. В его дикой душе боролись разные чувства. И неизвестно, чем бы это всё закончилось, если бы не случай.

В пилоты планеров он попал случайно. Его просто сдали соплеменники, откупившись от людей Палача, передавших его Уолшу, который очень обрадовался маленькому росту и лёгкому весу будущего пилота. Маленький рост не помешал Мигу иметь храброе сердце, сильные руки и прекрасное развитое чувство ощущения предметов и дистанции, как оказалось, лучше всего проявляющееся в воздухе.

Впервые усевшись в кресло хлипкой конструкции, он, не пролетев и сотни метров, рухнул на землю, но не разбился. Выбравшись из-под обломков планера, с разбитым лицом и стёртой, до мяса, кожей, многочисленными ушибами и кровоточащими ранами, он не кричал от страха и не рыдал. А просто сказал: – «Я хочу ещё!» Хочешь? Получай!

Усевшись за примитивный штурвал очередного планера, он взлетел и смог, уже, не рухнуть на землю, сорвавшись в штопор, а упасть плашмя, бессильно наблюдая, как разваливается под ним хрупкая конструкция.

Ощущение полёта полностью захватило его. Краткий миг нахождения в воздухе был для него всем. Даже, упав на землю, он снова стремился попасть в небо. Хотел лететь, как птица, наблюдая, при этом, как стремительно уменьшаются в размерах люди, оставшиеся на земле, как он становится большим, очень большим, а они – маленькими и смешными. И у него появляются руки-крылья и длинный хвост.

И пусть все смеются над ним, когда он, восторженно, от пережитых ощущений, рассказывал об этом и получил, вместо понимания, лишь унизительную кличку – Мартышка. Он жил, жил, и хотел снова в небо, а слова…, слова – это костыли убогих. Его маленькое сердце рвалось в небо. Только там он чувствовал себя счастливым.

Миг понимал, что каждый полёт мог стать для него последним, но только в небе он чувствовал себя человеком, только в небе. В отличие от остальных, он любил небо, не боялся его, и ради этого ощущения свободы был готов погибнуть.

Но он не погиб, он выжил, после всех падений, переломов и ушибов, которые заживали на нём, как на собаке, при этом, активно помогал Уолшу улучшать конструкцию планера, подсказывая решения, на основе своих ощущений. Так они смогли сделать подвижным хвост планера, а также, придумать подкрылки, управляемые верёвками. С этого момента, планер смог разворачиваться в воздухе и лететь в обратном направлении, а не только вперёд.

Упоение высотой, вот что Миг сказал бы, если смог объяснить то, что он испытывал в полёте. Ничто не могло сравниться с этим ощущением свободы. Он был ветром, он был духом, он был всем, над этой землёй.

Сейчас он внимательно слушал все наставления Мамбы и принимал груз, который принесли двое молчаливых телохранителей вождя. Груз представлял собой шершавую деревянную дощечку и несколько тщательно закупоренных тяжёлых бутылок.

Что в них было, Миг не знал, ему это было не интересно. Его задачей было долететь до канонерских лодок, сбросить над ними свой груз, и обязательно вернуться обратно.

– Ты должен вернуться. Это приказ, иначе я прокляну тебя, – сказал Мамба. И Миг был готов выполнить этот приказ, любой ценой. А сердце подсказывало ему, что так и будет, ведь в него поверили, в первый раз.

Он вылетал третьим. Мамба не желал рисковать лучшим пилотом и первым на «снаряде» был уголовник, вторым – доброволец и уже третьим, Миг. Вручив каждому бутылки и проинструктировав, что с ними делать, пилотов начали, по очереди, запускать с катапульты.

Всего планеров было пятнадцать, к ним прилагалось двадцать пилотов, среди которых были разные люди. Каждый из них был готов умереть. У каждого на это были свои мотивы. Но даже тот, кто боялся это делать, не отказался от полета. Всё, или ничего! – таким был их девиз.

Один за другим, срывались с катапульты планеры. Взлетев в ночной воздух, они направлялись в сторону Нила, ориентируясь по якорным огням судов, вставших на середине реки. С хвоста каждого свисали сухие лианы, подожжённые на земле. Знойный воздух и ветер усиливали пламя, и к канонерским лодкам, в зловещей тишине, приближались летящие по ночному небу огненные змеи.

Миг не представлял, что видели с земли люди, но догадывался, что впечатление от зрелища было жуткое. Когда, посреди пустыни и молчаливой реки, высоко в небе, со стороны лагеря Мамбы, стали приближаться огненные ленты, осыпая искрами и плюясь огнём, от быстро сгорающей, пропитанной смолой, верёвки, это было страшно.

Все эти действия происходили, практически, беззвучно. Только шум ветра, в хлипкой конструкции, нарушал торжественную тишину первой воздушной ночной атаки.

Всего планеров, атакующих корабли, было десять, по три на каждую канонерскую лодку и один запасной. На самом деле, надеясь на успех, Мамба не обольщался. Это был первый бой, и планеры могли промахнуться, или, наоборот, атаковать все вместе одно судно, никак не затронув остальные.

Всех лётчиков строго проинструктировали, что бутылки нужно сбрасывать только на судна, которые ещё не загорелись, исключение составляли первые трое пилотов, лодки между которыми, также, были распределены. В случае, если все канонерки были подожжены, следовало добавить им огня и, израсходовав весь груз, попытаться вернуться обратно, или приземлиться и ждать последующей помощи.

Оставшаяся пятёрка планеров стартовала немного позже и направилась в сторону полевого лагеря английских войск. Как только все планеры взлетели, на воду были спущены сотни плотов, на которые, в полной тишине, погрузились три тысячи бойцов, набранных по мобилизации, и вся армада устремилась к канонеркам, стоящим на якорях.

Никто из матросов и морских офицеров даже не подозревал, что люди Мамбы решатся на ночную атаку кораблей. Вахтенные напряжённо всматривались в тёмную речную воду, силясь увидеть на её поверхности проблески огня, от подожжённого фитиля примитивной пороховой мины, как это было с дервишами.

С канонерок не успели заметить подплывающие громады плотов, как в небе, один за другим, появились длинные огненные всполохи, бесшумно приближающиеся к ним. Заворожённые непонятным действием, глядя на десять огней, плывущих в небе, англичане даже не представляли, что это. Они только непрерывно крестились, поминая Бога, и подозревали, что это дело рук Иоанна Тёмного.

Интуиция их не подвела, они оказались правы. Не успев поднять тревогу, вахтенные увидели, как от огней, догорающих в небе, отделились тёмные предметы и, разбрызгивая мелкие искры огня, устремились вниз, где, долетев до своей цели, разбились. Из внутренностей бутылок выплеснулся жидкий огонь и стал быстро пожирать жадным жарким пламенем деревянную поверхность не бронированной палубы.

Крики ужаса огласили ночной воздух.

– Тревога! Тревога! Пожар!

Услышав эти крики, выбегая из кают и кубриков, бросились на верхние палубы матросы и офицеры. Громко матерясь, они начали тушить огонь. Но новые подарки продолжали градом осыпаться на их головы. Огонь не желал затухать, и ни вода, ни песок не помогали в этом. Вода, тем более, делала только хуже, благодаря ей, напалм быстро расползался по поверхности палубы, захватывая всё новые и новые участки.

Поняв, что атакуют с неба, некоторые офицеры, отбросив религиозные предрассудки, стали палить из револьверов и ружей в воздух, и, даже, сбили один планер, остальные же, сбросив свой огненный груз, давно растворились в ночном воздухе, исчезнув из поля зрения.

Экипажи канонерок, увлечённые тушением пожаров и стрельбой в воздух, не обращали внимания на тёмную воду, по которой медленно продвигались в их сторону многочисленные плоты. Никто, до последнего мига, так и не заметил армаду, уверенно направляющуюся на охваченные огнём канонерки.

Их заметили, лишь, в последний момент, и бросились к пулемётам. Но, железные крючья, подготовленных заранее кошек, уже впились в высокие борта канонерок. Натянувшись, крепкие канаты заставили задрожать плоты, на которых готовились к атаке воины Мамбы. Закрепив их, зажав в зубах метательные ножи, а в руках – старые однозарядные револьверы, бросились в атаку, давно ожидавшие этого, чернокожие воины.

Револьверные выстрелы, рубка абордажными саблями, шелест пронзавших воздух метательных ножей и свист сабель мамбовцев, окончательно разрушили тишину таинственной ночи. На кораблях, охваченных огнём, закипел отчаянный бой.

Затрещал пулемет, развёрнутый вдоль борта. Сбитые пулями, люди, гроздями свисавшие на правом борту, посыпались в воду, но, им на смену, уже взбирались другие. Да и не безоружные они были. Вскоре раздалось несколько ружейных выстрелов, и отчаянный пулемётчик свалился за борт убитый.

С одной из канонерок, более удачно расположенной, и наименее пострадавшей от ночной воздушной атаки, застрекотали пулемётные очереди и загромыхали орудия, развёрнутые в сторону плотов с атакующими.

Пули свинцовым дождём обрушились на дикарей, устилая поверхность плотов мертвыми и искалеченными и сбрасывая их в воду. Высокие султаны взрывов разбивали деревянные конструкции, вскидывая вверх воду, людей, ил, сами плоты, и всё то, что попалось снаряду на пути.

Все свободные плоты быстро развернулись в сторону этой уцелевшей канонерки и атаковали её со всех сторон. Плотов было так много, и они оказались на таком небольшом расстоянии, что орудия стали, практически, бесполезны.

Пулемёты отчаянно рубили пулями атакующих воинов Мамбы. Вокруг канонерки плыли разбитые плоты и барахтались утопающие люди, потерявшие всякую надежду выжить. Но слабых было немного, остальные, даже будучи сброшенными с плотов в воду, продолжали плыть к своей цели. Доплыв, они облепили борта корабля и стали лезть вверх, зажав в руках, или во рту, разнообразное оружие. Осаждающие жаждали крови и смерти ненавистных врагов и готовы были убивать и мстить.

И этот шанс им, в конце концов, представился. Преодолев высокий борт, воины Мамбы заполонили всю палубу, и быстро подавили всякое сопротивления, пронзая матросов саблями и кинжалами, заливая кровью всю палубу. Началась резня. Никакого преимущества у команды кораблей перед чернокожими дикарями больше не было, всё решило острое железо и умение им владеть, одинаково пронзая солдат, матросов или их начальников.

Корабли горели, но людские старания и последующая кровь потушили пожары. Через два часа отчаянного боя, все канонерки были захвачены, но в очень плачевном состоянии. Особенно, досталось самой первой из канонерок, на которую пришлось наибольшее количество сброшенных бутылок с самодельным напалмом, или коктейлем Молотова.

Рецепт его был несложным, а наличие сырой нефти, привезённой арабскими купцами, переработанной в бензин, да добавление отличного природного каучука, со щепоткой порошкового магния, помогли Мамбе реализовать эту гремучую смесь в полной мере.

Суда были захвачены, пожар потушен, и теперь, с помощью барабанов, раздался условный сигнал, услышав который, выдвинулась подготовленная команда охотников, руководимая Семёном Кнутом. Одну из канонерок, потом, пришлось бросить и разобрать на запчасти, для ремонта двух остальных, но дело сделано, и опасные канонерки были захвачены, с минимальными потерями.

Генерал Китченер со злостью смотрел на охваченные пламенем канонерки, экипажи которых яростно сражались с огнём. Его разбудили крики ужаса, хорошо слышимые в ночной тишине. Но, через пару минут, ему стало не до лодок. Оставшиеся пять планеров, незамеченными, долетели до лагеря англичан и стали сбрасывать свой груз на землю. Утоптанная многими ногами, до каменного состояния, земля с радостью приняла на себя хрупкий груз.

Соединяясь с поверхностью, винные бутылки разлетались кучей осколков и брызгами жидкого огня.

Эффект от их применения был менее впечатляющим, чем на кораблях, но зато, встревоженные внезапным огнём, дико заревели верблюды, срываясь с привязей; заржали, становясь на дыбы, стреноженные на ночь лошади. Разнообразные крики огласили воздух, люди матерились на паре десятков языков, осыпая проклятиями подлого ночного змея.

И словосочетание «гадский унган», было самым простым. Остальные обороты речи арабских и английских солдат пестрели новыми аллегорическими сравнениями и грозили обогатить их родной язык новыми словосочетаниями.

«Исчадие ада», «треклятая поганая змея», «выродок змеиный», «ночной выползок», «подлый шнурок», «чёрный хер» и далее, насколько хватало фантазии.

Трах-тибидох, и ещё раз его трах и тибидох. И во все его дырки трах и тибидох, и всей ротой его тибидох и, немножко, трах, – слышно было повсюду. Но последующие события быстро заставили прикусить язык всех, кто сыпал сейчас ругательствами.

Позабыв обо всём на свете, они стали сражаться за свою жизнь, вылавливая мечущихся и хрипящих в диком ужасе верблюдов и обезумевших от огня лошадей.

Семь тысяч бывших дервишей, примкнув штыки, стали появляться из темноты, как ночные демоны, и были такими же страшными. Дико вращая налитыми кровью глазами, ярко блестевшими в свете огня, они визжали и набрасывались с оружием на английских солдат и их союзников.

Загремели первые выстрелы, и через пять минут всё смешалось в ужасную какофонию звуков внезапно зародившегося боя, итог которого был неясен. Вскоре, в этот шум включились пулемёты, как англичан, так и негров.

С левого фланга открыли огонь четыре горных пушки батареи Мамбы, и в полевом английском лагере воцарился очевидный хаос. Всё вокруг стреляло, полыхали огненные вспышки разрывов, курился пороховой дым, придавая оттенок ирреальности всему происходящему.

Люди убивали друг друга, отчаянно, при этом, сражаясь. Бесцельно бегали верблюды, хрипели хаотично мечущиеся лошади, сбивая людей с ног. Но силы, всё же, были не равны, и пехотные батальоны отбили нападение, с огромными потерями для себя, вытеснив из лагеря дервишей Османа Дигны, которые, вскоре, исчезли в предрассветной тьме.

Прислушиваясь к звукам боя и вглядываясь в происходящее, я с удовлетворением наблюдал, как загорелись и пали канонерки, захваченные моими людьми. Переживая за исход начавшегося сражения, я отдал следующий приказ.

– Твоя очередь, Осман Дигна. Атакуй и отступи, твой час ещё не наступил.

Взмах змеиным жезлом, и арабский военачальник, склонив голову в чалме и крепко прижав правую руку к своему сердцу, исчез во тьме, а впереди, над английским лагерем, поднялся небольшой всполох огня. Почти сразу, оттуда послышались крики и выстрелы.

Вскоре, к ночной суматохе, созданной планерами, присоединились звуки ночного боя. Это дервиши, ведомые Османом Дигной, обрушились на укреплённый английский лагерь, прорвав оборону и глубоко вклинившись в него.

Заговорила и моя батарея лёгких горных пушек, которую своевременно донесли, фактически на руках, до заранее выбранных огневых позиций. Батарея стреляла по позициям гаубиц, замеченных днём, стараясь полностью вывести их из строя.

Англичане не могли ввести в бой Верблюжью конницу и иррегулярные войска. Лошади и верблюды не способны были на ночную атаку, да и основная масса их разбежалась, поэтому, сейчас генерал Китченер ничего не мог противопоставить атаковавшим его войскам Мамбы, кроме организованности.

Гораций Герберт Китченер не достиг бы звания генерала, если бы не мог останавливать панику, и он умел вдохнуть дух храбрости в своих подчинённых.

– К оружию! Без паники! Горнист, ко мне! Труби сбор и атаку.

Чистый высокий звук военного сигнала сотряс воздух. По этому сигналу строились шотландские стрелки, ловили лошадей уланы и арабы. Отчаянно рубились суданские и египетские солдаты.

Семь тысяч дервишей, сначала, завязли в общей массе солдат, а потом, стали медленно пятиться, под напором более многочисленного врага, и наконец, пользуясь суматохой и неразберихой ночного сражения, стали организованно отступать, немедленно скрываясь во тьме.

Бросившись, было, за ними в преследование, эскадроны улан и арабская конница попали в перекрёстный огонь двух замаскированных пулемётных расчётов, прикрывавших отступление бывших дервишей.

Покатились по земле всадники, кувыркаясь, вместе с отчаянно ржавшими лошадьми, переломавшими ноги. Сваливались с коней убитые и раненые. Строй разрушился и, понеся огромные потери, вся масса людей и коней, преследовавших дервишей Мамбы, повернула обратно и, настёгивая скакунов, покинула поле боя.

Уинстон Черчиль громко стонал, пуля задела его по касательной, повредив левое бедро, и он отчаянно пытаясь выбраться из-под туши коня. Лошадь была убита той же пулемётной очередью, которая зацепила и всадника. И сейчас Черчиль пытался спастись, нелепо дёргаясь, истекая кровью, судорожно царапая руками землю, по сантиметру, вытягивая своё тело из-под животного.

Ему это уже почти удалось, когда он был подхвачен чьими-то сильными руками и рывком вытянут из-под мёртвой туши своего боевого товарища. Подняв голову, Черчиль увидел, что это здоровый негр, а значит, он попал в плен. Быстро схватив за рукоятку маузер, он попытался вытащить его из кобуры, но не успел.

Мощный удар большим кулаком, прямо в лоб, отключил его сознание. В голове помутилось, на глаза навалилась кровавая пелена, и он потерял сознание, бессильно повиснув на руках держащего его негра.

– Кулды-булды, – непонятно выразился здоровый негр, повторив однажды услышанное выражение от Мамбы, в похожей ситуации.

– Мамба наградит, и даст мне такой же пистолет, как и у него.

Огромная лапища, с нежностью, достала заманчивое оружие из кобуры. Вдоволь налюбовавшись, дикарь закинул безвольное тело командира эскадрона, которым и был Уинстон Черчиль, на плечо, и скрылся в темноте, неся ценную добычу своему королю.

Глава 12

Омдурман. Атака в лоб

Первые лучи солнца пролились на землю, осветив строящиеся для битвы войска англичан и короля Иоанна Тёмного. Тихо покачивались на речных волнах канонерские лодки. С великим трудом, используя пленных матросов, эти суда разворачивались для более удобной стрельбы по войскам генерала Китченера.

Это не нравилось генералу. Вчерашний расклад круто изменился. А Мамба, наплевав на правила боя, подло захватил, с помощью мистики, канонерки. Другого объяснения Китченер не мог дать. Ну а чего ждать от подлого, мерзкого дикаря, возомнившего себя королём, защитником веры и своего народа. Ату его.

Несмотря на скверный расклад, потери, неудачную ночную битву, генерал Китченер верил в своих солдат и в силу английского оружия. То, что у его противника тоже были пулемёты, ещё не гарантировало победы, ведь из них надо было уметь стрелять.

Остатки кавалерии и Верблюжий корпус отправились на правый фланг, совершая обходной маневр, готовясь обрушиться на левый фланг мамбовцев. Плохо было только одно, большинство гаубиц негры вывели из строя предрассветным обстрелом.

И у Иоанна Тёмного оказались орудия. Было их немного, но они были, и метко стреляли, что было, крайне, неприятно. Уцелевшие гаубицы англичан открыли огонь и среди боевых порядков противника вспухли пыльные комки разрывов. Брызнули, пополам с землей, осколки, и густые цепи генерала Китченера тронулись вперёд.

Прижав бинокль к глазам, я молча оглядывал боевые порядки англичан, изрядно уже потрёпанные. По моим расчетам, я остался в хорошем выигрыше, что, впрочем, не гарантировало победы. Тем не менее, у меня в активе появились канонерки, тогда как Китченер их лишился.

Его конница, также, изрядно пострадала, а общее количество солдат уменьшилось, минимум, тысяч на пять. Следовало воспользоваться трудами ночного боя. Мои воины почти не спали, так же, как и воины врага. Но, в отличие от них, у меня в атаку ходила, едва ли, четверть, от общего количества, тогда как его войска всю ночь были на ногах.

Кто-то задастся вопросом, а почему мы не атаковали противника всеми своими силами. А потому, что мне нужна была полная победа, да и ход ночной битвы был непредсказуем. А сейчас, у меня были пушки и пулемёты канонерок, а у англичан не было, и плевать на их верблюдов. Хотя, мобильность мне бы не помешала.

Пришлось делать очередную ловушку. Восседая на чёрном осле (я лошадей боюсь и не умею на них ездить), на вершине холма, я представлял отличную мишень и меня было видно со всех сторон. Возле холма находилась тысяча воинов, из числа моей личной гвардии, расположившихся густыми цепями. Больше никого не было. Ну, это на первый взгляд.

На второй же, на всех направлениях присутствовали, замаскированные в песке, пулемёты, числом четыре штуки. Остальные, шесть пулемётных расчётов, двигались вместе с боевыми порядками, а на соседнем холме располагалась батарея горных пушек.

Эта батарея, быстро отстрелявшись, покатила орудия, перемещая их на другую позицию, уходя от начавшейся артиллерийской дуэли, в которой, просто, не было шансов победить.

Проводив их взглядом, я снова приложил бинокль к глазам. Быстро мелькали вдалеке миниатюрные фигуры всадников, скрываясь за холмами, совершая глубокий обходной манёвр. Ну, пусть погуляют, аппетит, может, появится, или сбежать захочется… А я? А я подожду…

Сердце быстро колотилось в груди, нарастал азарт. Получится или нет? Выиграю или проиграю? Быть или не быть? Быть! Или я не великий унган Мамба, вторично прозванный Чёрным змеем. Скоро я буду путаться в своих собачьих кличках, псевдо именах и многочисленных титулах. Имидж ничто, власть – всё!

«Брамс», и куски почвы взметнулись вверх. Снаряд перелетел боевые порядки и взорвался левее от них. Второй снаряд взорвался, не долетев, а потом, сразу два, вломились в густые цепи.

– К бою, марш! Очередной взмах змеиного жезла и густые цепи, лёгкой рысцой, устремились вперёд, ощетинившись длинными штыками. Англичане и их союзники привыкли воевать с, практически, безоружными берберскими и негритянскими племенами и поэтому, начали стрелять ещё издали, надеясь, что пуля, даже на излёте, принесёт ущерб.

Мои войска были ограничены в боеприпасах и начинали стрелять только с расстояния прицельного выстрела. Они бежали, сначала, в составе небольших, но многочисленных, колонн, а по мере приближения к противнику, трансформировались в густые цепи. Словно морские волны, они накатывались на вражеские порядки, производя редкие, но, по большей части, точные залпы.

Многочисленные вспышки выстрелов пробегали по стрелковым цепям негров, когда, повинуясь сигналу боевого тамтама, находящегося в строю, они внезапно замирали, затаив дыхание, целились, а затем, после повторного удара тамтамщика, производили выстрел. Эта заворожённая неспешность, презрение к смерти, чёткость действий всей шеренги, поразили солдат противника, и особенно, генерала Китченера.

Англичане ударили из пулемётов и артиллерийских орудий по густым цепям. Негры залегли и, в ответ, уже стали бить их пулемёты. Словно очнувшись, а может, выжидая, открытия огневых точек англичан, загрохотали корабельные орудия.

Бой перешёл в свою самую горячую фазу. Открыла огонь по пулемётам англичан и лёгкая батарея горных орудий, заставив умолкнуть парочку из них. Разлетелся на запчасти, от прямого попадания, пулемёт мамбовцев, убив и искалечив всех, находящихся рядом.

Атака продолжалась. Стрелковые цепи мамбовцев, двигаясь широким полукругом, охватывали лагерь Китченера, укреплённый со всех сторон. Стреляя на ходу, дикари стремились, как можно скорее, преодолеть расстояние до лагеря.

Адский грохот орудий, разрывы снарядов, визжащая на разные голоса шрапнель, сеющая смерть, сопровождали адским аккомпанементом музыку смерти. Канонерки раскачивались от каждого залпа, содрогались от бешеной стрельбы пулемётные стволы, расходуя дармовой запас трофейных патронов.

Их огонь был настолько убийственным, что батареи Китченера были вынуждены перенести на них свой основной огонь. Эта перестрелка продолжалась, вплоть, до последней минуты сражения.

Продолжая наступать, мамбовцы стали нести ощутимые потери. Попав под пулемётный огонь, они передвигались перебежками, залегая в чахлой траве и стреляя из неё по фигурам англичан, видневшимся за зерибой.

Тамтамщик Буба неистово молотил палками по коже, натянутой на боевой тамтам. Он был горд, он вёл в бой своих товарищей, по его сигналу они стреляли и умирали, стреляли и умирали. У него же был только револьвер. Большой и тяжёлый, с длинным стволом, он болтался на поясе бесполезной игрушкой, мешая отбивать ритм стрельбы.

Пули свистели вокруг, пытаясь пронзить его, выплеснуть кровь, разорвать тело и раздробить кости. Но он не боялся. Мамба дал ему эликсир бесстрашия, и он не умрёт, его задача – вести в бой воинов. А если пули и попадут в него, то его душа воспарит над Африкой и будет оттуда смотреть на друзей и братьев, которые сейчас сражались вместе с ним.

Гордость, отвага, злость, ненависть, всё это сплелось в нём в один тугой горячий клубок. Эта сила двигала его руками, мыслями, чувствами. Бой, победа, сражение, борьба, смерть.

И вот, занеся палки для очередного призывного удара, Буба, вдруг, почувствовал толчок в грудь. Это внезапная пуля пробила лёгкое, но он продолжал неистово барабанить в тамтам, пока очередная пуля не задела сердце, и тогда, он беззвучно упал на землю, бережно сжимая в руках тамтам, и умер.

Заметив, как погиб барабанщик, из строя отделился другой воин, и, закинув винтовку за спину, начал отбивать ритм стрельбы дальше, не обращая внимания на свистящие вокруг пули. Непрерывно стреляя, первые шеренги добежали до укреплённого лагеря и, пристегнув штыки, бросились в атаку, схлестнувшись с английскими солдатами, египтянами и суданцами.

Китченер не успел воспользоваться своим преимуществом и не вывел батальоны в открытое поле, предпочитая воевать за укреплениями. Это было его ошибкой. Огонь канонерских лодок, изначально неточный и редкий, с каждой минутой всё больше приобретал нужную прицельность, а темп стал возрастать.

Вокруг гудела шрапнель и пели фугасы, разрываясь на земле. Скученность людей в лагере мешала им полностью использовать ружейный огонь, надеясь на работу пулемётов и орудий. Но гаубицы уже израсходовали свой потенциал, их и осталось, всего, пять штук, остальные, либо полностью вышли из строя, либо частично, лишившись колёс и перевернувшись от близких разрывов.

Штыковая атака оказалась страшной. Выстрелив по одному разу, негры стали сражаться штыками и прикладами. Рукопашная схватка становилась все теснее, и дикари достали короткие и широкие африканские ножи. Выстрелы, звон оружия, маты и крики оглашали пространство английского лагеря.

Бурыми потоками лилась кровь, из вспоротых тел вываливались кишки, расползаясь испуганными змеями по Омдурманскому песку. Толкали и рвали друг друга люди, обезумев в яростной схватке. Удары штыком, саблей, ножом, чередовались с выстрелами в упор, из всех имеющихся видов оружия.

Люди умирали, ведомые чужой волей, чужими мыслями, чужими стремлениями. Красная кровь орошала пыльную землю, окрашивая песок в бурый цвет.

Спотыкаясь на склизких кишках и сгустках крови своих убитых и раненых друзей, товарищей и, просто, чужих солдат, схватившиеся в рукопашной, люди убивали друг друга, не помня себя, разрывая рты, пронзая штыком и пулей тело. Каждый из них верил, что он выживет, и каждый из них в это, уже, не верил.

Спаянные дисциплиной, яростью битвы, ненавистью или презрением к врагу, силы не уступали друг другу. На стороне мамбовцев была вера и ненависть, на стороне англичан – дисциплина и презрение, а также, преимущество в численности.

Суданские батальоны, под командованием генерала МакГрегора, находившиеся позади линии атаки, в резерве, вышли из лагеря и, обогнув его, ударили в левый фланг сражающимся мамбовцам. Сражение закипело с новой силой.

Исход битвы стал неясен, а сошедшиеся в рукопашной, мамбовцы были, уже, готовы дрогнуть, под ударом более многочисленного противника, когда отряд дервишей, отдохнувших от ночного боя и не учувствовавших в общей атаке, по приказу Мамбы, приблизился со стороны реки и ударил по левому флангу англо-египетских войск.

Снова всё смешалось, чаши весов сражения неистово закачались вверх-вниз. Генерал Китченер охрип, выкрикивая приказы, перебегая, при этом, с фланга на фланг. Размахивая револьвером, он, мимоходом пристрелив прорвавшегося негра, бросился к сигналисту.

– Труби атаку! Атаку!

Закопчённый от порохового дыма, сигналист прижал к губам горн и стал трубить сигнал атаки. Звонкий, чистый звук поднялся ввысь и унёсся далеко в знойную даль, принудив к активным действиям Верблюжий корпус.

Мамбовцы завязли в атаке, не в силах продвинуться дальше, это же не могли сделать и англичане. Египтяне уже были готовы рвануть в Омдурман, но их сдерживала дисциплина и большие шансы на победу. Китченер ждал удара Верблюжьего корпуса и иррегулярной арабской кавалерии, направленных на уничтожение Мамбы. Он не сомневался, что с гибелью вождя закончится и общее сражение.

Редъярд Киплинг, сжимая в руке револьвер, с ужасом смотрел на войска чёрного короля, штурмующие лагерь. Бывшие дервиши, даже не сменив свою принадлежность, в тех же самых одеждах, с теми же самыми знамёнами, атаковали левый фланг армии генерала Китченера.

Родившийся в Британской Индии, Редъярд Киплинг исколесил весь мир, побывав в Китае, Японии и САСШ. В Африке он оказался по приглашению Сесила Родса и, решив, сначала, посетить Египет, он, неожиданно для самого себя, присоединился к отряду генерала Китченера и принял участие в его экспедиции, по захвату Судана.

Здесь он нашёл прекрасных собеседников, в роли которых выступили не только генерал Китченер, но и молодой Уинстон Черчиль, имеющий блестящее образование и пишущий прекрасные статьи. Беседа с ним была приятной для Киплинга, и дала много материала для книг и стихов.

Но то, что творилось сейчас, просто не укладывалось в голове. Лучше всего это описала Юлия Друнина.

Я только раз видала рукопашный,

Раз наяву. И тысячу – во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Прямо на него несся, широко раскрыв рот и держа старую французскую винтовку наперевес, смуглый суданец. Ещё миг и штык винтовки проткнёт его насквозь. Внезапно, Киплинг очнулся, ощутив в своей руке твёрдую револьверную рукоять. Он поднял оружие навстречу бежавшему суданцу и нажал на курок.

Револьвер продолжал исправно выплёвывать все, заряженные в него, пули, пока весь барабан не опустел. Суданец так и бежал на него, пытаясь достать штыком. Ненависть в его глазах, горевших фанатичным огнём, была настолько сильна, что тело, содрогаясь от попадавших в него пуль, продолжало двигаться вперёд, послушное воле.

Уже на последнем издыхании он, падая, ударил штыком Киплинга, попав ему в левую руку. Штык, располосовав рукав плотной рубашки, разрезал кожу на руке, пройдясь широкой полосой рваной раны. Тут же, закапала кровь, набираясь из пораненных мелких артерий и вен.

Шатаясь от пережитого, Киплинг направился в полевой лазарет, возле которого, в огромном количестве, вповалку, лежали тяжелораненые, участь которых была в том, чтобы умереть под присмотром медиков. Легкораненые получали перевязку и, сжимая в руках оружие, со страхом смотрели на продолжавшийся бой. Остальные сидели возле повозок с имуществом, равнодушно ожидая своей участи.

Оторвав рукав от рубашки и получив чистую тряпицу, Киплинг смочил ее спиртом и приложил к ране. Дикая боль пронзила руку. Вскрикнув, он отдернул окровавленную тряпку и, с помощью врача, оказавшего ему такую услугу, быстро перевязал рану, а потом стал помогать медику, оказывать помощь другим раненым, оставшись в лазарете до конца боя.

Махмуд аль-Сулим, держа наперевес пику, во весь опор скакал во главе своей сотни. За его спиной болтался короткий кавалерийский карабин, а на боку висела кривая сабля. Белый бурнус развевался под порывом сухого и горячего ветра.

Он несся вперёд, как и все воины из Верблюжьего корпуса, подскакивая на спине верблюда. Впереди отчётливо был виден холм, на вершине которого застыла высокая фигура вождя, опиравшегося на длинное копьё с бунчуком. Вокруг, лёжа на земле, заняли оборону лучшие негритянские воины.

Показывая на них своим жезлом, Мамба что-то кричал на «тарабарском» языке, которого Махмуд не знал. Цель была близка, всего лишь, пять минут быстрой езды, до охранной тысячи, и голова безумного вождя чернокожих будет у него.

– Харра, и он слегка повёл поводьями, ускорив бег своего боевого друга, дернувшего недовольно маленькой головой с вислыми губами, но дисциплинированно увеличившего скорость передвижения.

* * *

Вот же, люди думают, я хитрый змей, а я обычный удав. Лежу и смотрю, как несутся в атаку на меня знаменитый Верблюжий корпус и иррегулярная арабская конница. Много их что-то развелось, пора бы уменьшить их численность.

Расположившийся рядом со мной, Момо что-то мычал, показывая на атакующих всадников. Ага, переживаешь, значит, потихоньку эмоции возвращаются к тебе. Ну-ну, осталось совершить, лишь, подвиг и спасти своего вождя, и разум возвратится к тебе, подлый предатель.

А то, думал, что смерть – это самое страшное в жизни. Ошибаешься, мой чёрный дружок, страшно потерять разум, а позднее, осознать это и смириться.

Лавина верблюжьих всадников, стекая с небольшого холма, разогналась, готовая топтать и убивать. С противоположной стороны летела другая лавина воинов, грозя успеть раньше первой. Не надеясь на сабли и пики, они держали в руках карабины и пытались, практически не целясь, стрелять из них. Видимо, думая, что это выглядит очень устрашающе со стороны, но это было совсем не так.

По рядам залёгших черных стрелков пробежало движение и, вооружённые итальянскими магазинными винтовками, воины Мамбы открыли огонь. Скорострельные винтовки стали выбивать из сёдел скачущих всадников, сваливая и ездовых животных, как говорится, кому как повезло.

Все четыре пулемётных расчёта дикарей, закопавших возле холма в песок и спрятав, заранее, в выкопанных ямах свои, видные издалека, пулемёты, на больших колёсах, стали их доставать. Быстро установив пулемёты на подготовленные позиции, и повернув их стволы в сторону приближающихся противников, они открыли огонь.

Коса смерти прошлась веером пуль вдоль спешащих на встречу с ней всадников. Выстрелы сбивали седоков, опрокидывали верблюдов и лошадей, которые, падая, сбивали и тех, кто скакал рядом с ними, и ломали насмерть тех, кому не повезло попасться на их пути, когда они кувыркались по земле, не сумев остановиться, или тянули за собой, будучи уже безвольной тушей.

Перекрёстный огонь четырёх пулемётов, вкупе с огнём из скорострельных винтовок, сделал то, что две недели назад англичане сделали с дервишами. Ловушка захлопнулась, и с вершин холмов, по мечущимся у подножия и отлогих подъёмов кавалеристам стегали пулемётные очереди, убивая и раня их.

Избиение продолжалось недолго, через несколько минут все всадники, нахлёстывая коней и верблюдов, расстреливаемые уже в спину, теряя людей и животных, неслись назад, пока не скрылись за вершиной очередного холма. В ходе этой атаки, Верблюжий корпус потерял больше половины своего состава, и уже не помышлял о повторном штурме.

Но и мои потери были велики, а бой всё продолжался. Сигнальные горны и тамтамы обозначили отход, и мои части стали откатываться назад, никем не преследуемые. С помощью гелиографа, я просигналил на канонерки приказ об усилении огня. Не понимая всего замысла сражения, но увидев, как негритянские части отступают, там догадались, что ход сражения был в их руках.

Семён Кнут, который и командовал боем с канонерок, был опытным командиром и видя общую картину с борта корабля, не удивился приказу. По его команде, все орудия и пулемёты перенесли огонь на полевой лагерь англичан и те, наконец, дрогнули.

Генерал Китченер, который был, к тому времени, ранен, передал командование генералу МакГрегору, но, через десять минут, тот был убит осколком снаряда, и Китченеру снова пришлось брать командование в свои руки.

Из общего числа воинов, участвующих в кавалерийской атаке, вернулись единицы. Командующий ими, полковник Мартин, так и остался лежать где-то в холмах, а Верблюжий корпус потерял больше половины своего состава и отступил в Омдурман, объясняя это отступление защитой тыла.

Иррегулярная конница больше не показывалась, но с учётом того, что от неё мало что осталось, это было в духе арабов, которые сочли, что они выполнили все обязательства перед англичанами. Противник оказался силён и не по зубам, следовательно, они были вольны поступать так, как им заблагорассудится.

Дух предательства извечно царил на Востоке, и в этом не было ничего удивительного. Только лицемерные англичане умели этим пользоваться, да французы, в силу своего ума и склонности к интригам. Остальные, всегда, оставались в проигрыше.

Огонь артиллерии и пулемётов выкашивал ещё боеспособные силы англичан, а они ничего не могли противопоставить. Остатки собственных батарей, в конце концов, проиграли артиллерийскую дуэль и были уничтожены.

Не став ожидать повторной атаки, генерал Китченер отдал приказ отступать в Омдурман, бросив полевой лагерь. За ними, буквально по пятам, следовали отряды бывших дервишей и негритянского вождя, обстреливая англичан из винтовок и пулемётов, и только остатки Верблюжьего корпуса смогли отогнать дикарей, в быстрой атаке, уже перед самыми воротами Омдурмана.

Опустившиеся сумерки прекратили затянувшееся на весь день сражение.

Глава 13

Бостонский банк

Ефим Сосновский долго обдумывал визит и дальнейшую свою финансовую деятельность. Наконец, он придумал дерзкий план и рассказал о нем своим друзьям поневоле, а по сути, соратникам.

Вместе деньги делать, вместе за все отвечать. Первым делом, они вывели из тени свой алкогольный бизнес. Купили у государства патент и стали разливать алкоголь в бутылки под громкими названиями: джин «Африканский», виски «Чёрная голова», водка «Бостон», ликёр «Банановый», а также, сладкие настойки для дам: «Чёрная роза», «Белый лотос», «Гармония», «Любовь», «Страсть» и прочие сентиментальности.

Даже освоили лёгкие слабоалкогольные напитки, с добавлением тонизирующих и возбуждающих компонентов, на основе мамбовских эликсиров и растительных выжимок, разбавленных в пропорции, как бы ни один к сотне тысяч. Судя по восторженным отзывам, кому-то и этого хватило. Ну да, на здоровье.

Ставки на тотализаторе тоже принесли ощутимую сумму выигрыша. Но всё это были мелочи, по сравнению с мировой революцией, а именно, с финансовой интервенцией и прессингом, который они собирались применить к самому крупному банку Бостона. Положение этого банка было весьма шатким. Он ослабел от постоянных кризисов и авантюрных финансовых спекуляций.

Собравшись в кабинете Фимы, компаньоны приступили к обсуждению назревшей проблемы. Слово сразу взял Фима. Подойдя к стене, он лёгким движением кисти руки отодвинул в сторону небольшую занавеску, скрывающую чистую чёрную доску. По нижней части доски проходил небольшой бортик, на котором лежали разноцветные мелки. Тряпки, кстати, не было.

Заметив это досадное упущение, Фима взял колокольчик со стола и требовательно зазвенел в него. Спустя минуту, в дверь тихо постучали.

– Войдите, – проговорил Фима, напустив строгий и деловой вид.

В комнату вплыла девушка, на описании которой стоит, пожалуй, остановиться подробнее. При её появлении, Леонид и Леон понимающе переглянулись и улыбнулись. Один из них тяжело вздохнул и закатил к потолку глаза, другой, еле слышно хмыкнул и стал заинтересованно рассматривать вошедшую.

Девушка была выше среднего роста и возвышалась почти вровень с Фимой, который тоже был немаленьким. Надетое на нее строгое, по горло застёгнутое, платье, скрывавшее всю её фигуру, как изначально задумывалось, тем не менее, выгодно подчёркивало тонкую талию и невероятно широкие бёдра, с очень заманчивым изгибом.

Сзади платье, плотно облегая её круглые ягодицы, словно приглашало мужскую руку с силой хлопнуть по ним и почувствовать волнительную упругость этих оттопыренных «булок». Щадя чувства Фимы, который однозначно запал на прелести девушки, никто из них не шевельнулся, чтобы отвесить смачного шлепка по ягодицам девушки.

Девушка была мила и имела длинные рыжеватые волосы, завёрнутые в сложную прическу. На её округлом лице выгодно выделялся маленький аккуратный носик. Пухлые губы бантиком и пронзительные карие глаза, в которых плескался свет тщательно скрываемого ума, дополняли общую картину «милоты».

Фима познакомился с ней в этом банке, когда она работала обычным кассиром, или операционистом, как сейчас бы сказали, ну и, собственно, «запал» на неё, а потом и назначил своим секретарём.

Как ни странно, Эльза Розенберг оказалась хорошим помощником. О других её достоинствах Фима предпочитал не распространяться, но, судя по его довольному виду и той энергии, которую он излучал, они, несомненно, были.

– Эльза Генриховна, принесите, пожалуйста, мокрую тряпку и стакан несладкого чая.

– А мистерам?

– А мистерам, – продолжил за двоих Шнеерзон, – пожалуйста, по бокалу пива.

– Пива нет, – ответила девушка и улыбнулась, умудрившись в этой, как казалось, милой улыбке, выразить всё своё негативное отношение к подобным продуктам и подобным просьбам.

– Гм, а что есть выпить, в смысле, попить, – поправился Шнеерзон.

– Я могу предложить уважаемым господам кофе, чай, горячий шоколад, воду обычную, воду холодную, воду горячую и очень горячую. Что будете? – и она опять мило улыбнулась, а для верности, ещё и захлопала своими длинными ресницами.

«Издевается», – подумал Шнеерзон.

«Умна», – подумал Леон, – «не стоит с ней ссориться».

– Тогда нам… Ты Леон, что будешь?

– Горячий шоколад. Вот… Две кружки с горячим шоколадом и бутылку сельтерской, – всё-таки Шнеерзон не мог остаться в долгу и назвал то, чего у девушки, вроде как, не было.

– Хорошо, – коротко бросила она и вышла, как выплыла, без всякого пошлого покачивания крутыми бёдрами, подрагивая тем, что оттопыривалось у неё сзади.

Через десять минут она внесла то, о чём её просили, в том числе и сельтерскую воду, и молча вышла, бросив долгий, обещающий райские муки, чисто женский взгляд. Фима поперхнулся и пробормотал про себя.

– Надо её начальником отдела назначить, а то…

Что, а то?… Ни Леон, ни Леонид не смогли разобрать, хоть и прислушивались к Фиме. Их эта ситуация забавляла, но влезать они не спешили. Пусть сам разбирается со своей пассией, или женится…, или бежит от неё…

Фима воспользовался тряпкой и, аккуратно вытерев доску, стал вычерчивать на ней финансовые схемы и алгоритмы работы по выдавливанию денег из банка и приведения его к банкротству.

Схема была разделена на три составляющие. Первая, это создание отрицательного имиджа, который провоцировался разговорами о финансовой несостоятельности банка, распространяемыми среди простых людей, а также, заинтересованных лиц.

Эту часть взял на себя Леон Сракан. Он лучше всех мог сеять панику, да к тому же, имел неоднозначные связи и авторитет среди местных уголовников, ему и карты в руки.

Вторая часть состояла из производства поддельных векселей, ее исполнение должен взять на себя Шнеерзон. Векселей планировалось делать немного и на небольшие суммы, чтобы не привлечь к себе внимание. Главное, это успеть их предъявить, не в самом начале активного снятия депозитов и, ни в коем случае, не в конце, чтобы не пролететь. Золотая середина, она и в Африке золотая середина.

Сомнений в том, что Шнеерзон сможет подделать векселя и банковские чеки, не было ни у кого, в том числе, и у самого Шнеерзона. У него работала небольшая типография, услугами которой он и собирался воспользоваться.

Третья часть, самая главная и самая основная, состояла в том, чтобы манипулируя первыми двумя составляющими плана, добиться нужного эффекта. И одним из этих факторов был дополнительный кредит, который собирался взять в Бостоне глава компании «Верфь Фор-Ривер» Томас Уотсон, для расширения своего производства и принятия заказов от правительства САСШ на строительство военных кораблей. Договорённость об этом с ним уже была.

Накануне финансовой интервенции, Томас Уотсон взял нужный ему крупный кредит. Это и стало отправной точкой отсчёта операции, запланированной Фимой. Об этом кредите знало довольно много людей, поэтому, несмотря на то, что Уотсон имел ещё непогашенный долг и в «Первом Африканском», это впрямую не указывало на заговорщиков, что им и требовалось.

Получив отмашку, Леон стал распространять панические слухи в доках и порту, а также, в самом городе и на его заводах. Мало-помалу, паника стала нарастать. Начав передаваться на бытовом уровне, слухи, постепенно, перекинулись с улиц в помещения и кабинеты состоятельной части граждан Бостона. И это уже стало серьёзно.

У простых рабочих на хранении в банке ничего не было, а если и было, то два десятка долларов, не игравших никакой роли в той игре, которую затеял Фима. Здесь счёт шёл на сотни тысяч долларов.

Сначала отдельные граждане, из числа самых осторожных, начали посещать офисы банка Бостона и забирать свои вложенные средства, а потом, постепенно, этот тонкий ручеёк стал превращаться в полноводную реку. С первым приливом большой волны, приплыл и мистер Шнеерзон и, обналичив несколько поддельных чеков и векселей, выплыл в мутной воде наружу.

Выйдя за двери банка, он с усмешкой посмотрел на солидное здание, расположенное в самом центре Бостона, в финансовом районе на Стейт-стрит, 21. Подождать оставалось совсем немного.

Реализация дальнейшего плана была делом техники и времени. Поток вкладчиков, желающих забрать свои деньги, стремительно нарастал. А поток денег, которые мог выдать банк, так же стремительно иссякал. И, наконец, иссяк. Руководство банка отчаянно искало выход, обращаясь за помощью в Нью-Йорк и другие финансовые столицы САСШ. Но оказанная помощь была так смехотворна, что никак не смогла повлиять на общую ситуацию.

Банкротство стало неизбежным. Поняв, что сильные мира сего озабочены собственными проблемами, руководство банка сняло, сначала, розовые очки, а потом и чёрные, и осмотрелось вокруг. Вокруг простиралась финансовая пустыня, и только в одном месте что-то поблёскивало. Пришлось направляться в ту сторону, чтобы получше рассмотреть источник света. Лучезарный блеск, оказывается, исходил от «Первого Африканского» и его бессменного главы, восходящей звезды банковского дела, Ефима Сосновского.

Будучи на грани банкротства, выбирать не приходилось, и глава банка Бостона, Чарльз Кроуфорд направился в скромный офис банка. Луиза уже не работала секретарём у Фимы и Кроуфорд был лишён удовольствия лицезреть её внушительные формы, находящиеся ниже спины, да и ему сейчас было не до них.

Её место заняла невзрачная мисс Генри, желчная старая дева, боготворившая Фиму. Встретив Кроуфорда, она доложила о его прибытии и, буквально через пару минут, Чарльз Кроуфорд уже входил в кабинет Сосновского, чтобы начать вынужденный и неприятный для него разговор.

Войдя в кабинет, мистер Кроуфорд пожал руку вышедшему из-за стола Фиме Сосновскому и прошёл на указанное ему место. Сняв шикарный цилиндр и тонкие замшевые перчатки, опираясь на украшенную золотом трость, Кроуфорд приступил к разговору.

– Вы, наверное, догадываетесь о цели моего визита?

– Возможно, – уклончиво ответил Фима.

– Наш банк находится под пристальным вниманием всех жителей Бостона. Вы читали сегодняшний выпуск «Бостон дейли»?

– Да, конечно.

– А у вас нет наплыва вкладчиков, желающих забрать свои активы?

– Безусловно, есть, – скромно улыбнулся Фима, – но, видите ли, в чём дело. Мы стараемся не играть на бирже и не вступаем в финансовые спекуляции. У нас маленький банк, мы просто не можем себе это позволить.

– Да, да, – весь в своих мыслях, проговорил вслух Кроуфорд, – но вы так и не ответили на мой вопрос.

– Я ответил на ваш вопрос, – твёрдо ответил Сосновский, – более подробный ответ подразумевает партнёрские отношения, которых у нас с вами, к сожалению, нет.

– Тут вы правы, наверное, наступило то время, когда эти отношения стоит завязать? Как вы считаете?

– Считаю это верным решением, но какие условия вы можете мне предложить?

– Самые наилучшие!

– И!?

– Но сначала я хотел бы поинтересоваться вашими возможностями, в качестве наличия активов.

– Гм, вы же понимаете, что это конфиденциальная информация, и пока мы не подпишем с вами соответствующий договор, я не имею права её озвучивать!

– Понимаю, но всё же.

– Хорошо. Наш банк имеет обеспечение не менее семидесяти пяти процентов от активов, и мы неуклонно придерживаемся этого правила. Кроме этого, мой дядюшка, Барон Гинзбург, готов в любое время обеспечить меня недостающими двадцатью пятью процентами необходимой ликвидности.

– То есть, вы хотите сказать, что имеете сто процентов от уставного капитала? И при этом не выдаёте кредитов?

– Кредиты мы выдаём, но не критичные для нашей ликвидности. Наш банк придерживается взвешенной позиции по всем пунктам. Нам чужды финансовые пузыри и игра на биржевых котировках. Признаюсь, это заманчивые возможности, приобрести лёгкие деньги. Но…, всё-таки, нет. У меня есть цель, стать одним из крупнейших банков, и я её достигну.

– Похвальное желание для такого, весьма молодого, банкира. А название – «Первый Африканский», к чему это?

– Дело в том, – стал пояснять Фима, что все учредители нашего банка заработали свои деньги, исключительно, в Африке. Отсюда и это название. Не судите строго, это факт.

– А кто ваши учредители?

Их фамилии ничего не скажут вам. Увы…

– Ясно, значит это оголтелые авантюристы, прохиндеи и голодранцы, без роду и племени.

– Вы не правы. Всё не так критично. Я бы назвал этих людей… попавшими в тяжёлую денежную ситуацию. Но годы, проведённые в Африке, многому научили их. Очень многому, прошу заметить. Да и люди, основавшие САСШ, были ничем не лучше нас, и если вам нечего мне предложить, то думаю, дальнейший наш разговор бесперспективен.

Фима встал. Встал и Кроуфорд.

– Я вижу, ваш маленький банк взял на себя повышенные обязательства. Это, исключительно опрометчивый поступок, прошу вас заметить, молодой… человек. У меня были определённые планы на ваш счёт, но вижу, им суждено не состояться, в связи с вашими завышенными требованиями. Мне было бы выгодно предложить вам слияние капиталов и объединение, не под вашим, разумеется, смешным названием, а под другим, например, «Банк Кроуфорда и Сосновски», или любым другим. Но… не судьба. Спешу откланяться.

И Чарльз Кроуфорд, забрав шляпу-цилиндр и перчатки, гордо отклонив голову назад, вышел из кабинета.

– Всего вам, – еле слышно проговорил Фима, а про себя добавил, – тем лучше, нам же будет проще вас ломать, и никаких претензий.

Накануне он перекупил крупный вексель, по которому банк Бостона должен был выплатить всю сумму, уже ему. Сейчас эти векселя и банковские чеки шли, уже, не один к одному, а один к ноль семи, и их себестоимость всё время уменьшалась, пропорционально тем надеждам, которые питали их держатели, желающие вернуть хоть какие-то вложенные деньги.

Так что, дело было в шляпе, и отнюдь, не в Кроуфордовской.

Банк держался ещё три месяца, но крупный вексель Сосновского, что называется, добил его. Выплачивать наличные было нечем. Но если с вкладчиками ещё получалось договориться, путём обещания больших процентов по их вкладам, то с Фимой договориться не получилось.

Вексель был выложен на стол, и Сосновский потребовал его погасить. Не погасить, значит, навсегда лишиться доверия. А сам факт невыплаты по векселю означал банкротство. Оплатить, значит разориться. Дилемма была не решаема, хоть в одну, хоть в другую сторону. И Чарльз Кроуфорд пошёл на кардинальные меры.

Неизвестно, почему он так поступил и из чего исходил, но факт есть факт. Поняв, что банк на грани разорения, и оба выхода ведут к одному и тому же, он попросил Фиму войти к нему в кабинет. Ни о чём не подозревающий, Фима молча проследовал в кабинет банкира, весь в предвкушении победы над противником.

Войдя в кабинет, он уселся на предложенный стул, пока Кроуфорд стал доставать ключи и открывать сейф, вмурованный в стену кабинета. Повозившись с замками, как ключными, так и наборными, он, наконец, открыл его и, нагнувшись, стал искать там деньги. Видимо, найдя их, он обернулся к Фиме.

Подняв голову, с ужасом, вместо ожидаемых банкнот, Фима увидел длинноствольный однозарядный револьвер фирмы «Смит и Вессон». Револьвер был старым, передаваемым по наследству, но в прекрасном техническом состоянии.

Кроуфорд откинул барабан, а потом, демонстративно медленно достал из сейфа коробку с патронами и, выудив оттуда первый попавшийся патрон, вставил его барабан и защёлкнул механизм с громким стуком.

– Не хотите ли вы договориться по-хорошему? – произнёс он сакраментальную фразу грабителей и мошенников.

– О чём? – сделал хорошую мину при плохой игре Фима.

– Вы, – пропустив его слова, мимо ушей, продолжал Кроуфорд, – вы собираетесь разорить банк, которому я отдал всю жизнь.

– Нет, не разорить, а всего лишь, купить, и ничего более, – ответил Фима. – Ничего личного, это бизнес. Положение вашего банка и без этого было слишком шатким. Ваши финансовые махинации ни к чему хорошему не привели. Вы же ещё и игрок?! Недавно вы проиграли очень крупную сумму денег. А это… наплевательское отношение к выдаче кредитов непроверенным личностям и фирмам. Процент невозврата стал слишком большим, и вы начали искать выход, всё больше и больше срываясь в финансовые спекуляции.

– Ваш банк – это фикция. И я очень внимательно изучил вашу финансовую политику и статистику.

– Да, – процедил сквозь зубы Кроуфорд, – вы хорошо поработали. Откуда такие данные, это же конфиденциальная информация!

– Как вы правильно выразились, это конфиденциальная информация, и я не собираюсь её разглашать.

– Но всё же?

– Всё же? Надо платить своим людям зарплату вовремя, и все секреты останутся при вас!

– Ах, ты ж, мразь, – не сдержался Кроуфорд, – я пристрелю тебя, гадёныш.

– Но-но, полегче, уважаемый. Вы же не хотите сесть в тюрьму, да и на вашем месте, я бы так не волновался, не далее, как десять лет назад, вы сами разорили другой банк и воспользовались его банкротством в своих целях. Не думаю, что вас мучают угрызения совести.

– Ещё раз повторюсь. Вы хорошо подготовились! Вы, кажется, русский, вечно вы сидите в своей Сибири и кормите собою своих медведей. А сейчас решили вылезти из берлоги и наложить свои грязные лапы на честно заработанные англичанами деньги.

– Вы мне льстите, русский я только по отцу.

– Что! – и пристально всмотревшись в лицо Фимы, и видимо, что-то увидев там, Кроуфорд произнёс. – Ну, тем хуже для вас.

Подняв револьвер, он, как бы нехотя, стал прицеливаться, играя на нервах Фимы. Создалась парадоксальная ситуация. Фима ужасно боялся. Его тело требовало немедленных действий. Он хотел вскочить и рвануть в сторону двери из кабинета. Но тогда его «лицо» было бы немедленно испорчено, и он бы не простил себе такого позора.

В то же время, он не хотел так глупо умирать. Что делать, он не знал. На самый крайний случай, у него был небольшой пятизарядный револьвер «Бульдог», 44-го калибра. Но его ещё нужно было достать, а сидя на стуле, сделать это было крайне нелегко.

Ствол револьвера был направлен точно в лоб Фимы. Утомительно медленно ползли секунды отпущенной жизни. Кроуфорд, всё же, что-то решил для себя, и его палец стал постепенно нажимать на курок. До смерти оставалось два мгновения.

В это время по ту сторону двери послышались крики.

– Я не пущу вас, это возмутительно, идёт деловая встреча. Куда вы (прётесь!) идёте, остановитесь!

В дверь постучались. Ствол пистолета повернулся в сторону двери. Этим моментом воспользовался Фима и рванулся из-за стола. Опрокинув стул, он споткнулся и распластался на полу, это его и спасло. Кроуфорд выстрелил, но пуля, вместо того, чтобы попасть в Фиму, попала в пол, покрытый узорчатым паркетом. Оставив большое входное отверстие, она застряла где-то в его недрах.

На звук выстрела распахнулась дверь, и в проёме показался Леон, уставший ждать своего товарища, а может, и заподозривший что-то неладное. Он не делился своими эмоциями, поэтому, этот факт так и остался неясным для Фимы.

Увидев, как Кроуфорд перезаряжает револьвер, а Фима пытается ползком покинуть дистанцию огня и одновременно, с усилием, вырывает из внутреннего кармана своего делового сюртука револьвер, Леон, практически мгновенно, выхватил свой револьвер системы Лефоше.

Два выстрела прозвучали одновременно. Кроуфорд пошатнулся и, схватившись рукою за грудь, стал медленно оседать на пол. Леон, отлипнув от косяка двери, к которому приник, спасаясь от пули Кроуфорда, бросился на помощь Фиме. Подняв его за воротник сюртука, практически на себе, бегом, Леон вынес товарища из кабинета, где в луже крови, расползавшейся по дорогому паркету, лежал несостоявшийся банкир-убийца.

Дальнейшие события были предопределены. Кроуфорд выжил, но пролежал в больнице до самого заседания суда, который состоялся после его выздоровления. Осуждён он был как за покушение на убийство, так и за финансовые махинации, которые привели к банкротству банка. Дальнейшая его судьба неизвестна.

Фима и компания были вынуждены залечь на дно, дожидаясь процедуры банкротства, а также, когда уляжется вся эта газетная шумиха после стрельбы в банке. Через пару месяцев они приступили к покупке банка. А ещё через три, в Бостоне появился «Первый Африканский», стремительно расширяющийся и увеличивающий свои многочисленные филиалы по всему штату Массачусетс.

Глава 14

Переселенцы

Император Николай II и его супруга сидели в одной из комнат дворца и тихо беседовали. Беседа касалась сугубо личных тем, но, как и водится в любых семьях, разговор перешёл на более общие темы.

В конце концов, разговор коснулся и темы Африки, а собственно, переселенцев.

– Ники, ты помог переселенцам, которые путешествуют в Африку?

– Аликс, я помню о твоей просьбе. Да, там подключилось много организаций, в том числе, протеже Мамбы, некий Феликс фон Штуббе. Представляешь? Остзейский немец, и протеже Мамбы.

– Ники, ты ошибаешься. Какой он протеже. Фи, ни один европеец не будет искать себе чёрного патрона, это унизительно, Ники. Разве ты этого не знаешь?

– Аликс, ты меня поражаешь своими знаниями, откуда ты набралась всего этого.

– Откуда?! Ники… Я выросла в Германии, мне ли не знать отношения европейцев к неграм. Никто в Европе не считает их за людей. Это вы, в России, по своей добродушной природе, готовы брататься с кем угодно, а потом разочаровываться в этом и быть вечно обманутыми в своих ожиданиях. Европейцы не такие, как вы. Посмотри на англичан, они сталкивают лбами всех подряд. И все им верят.

– Странно, как они до сих пор не уничтожили этого… Иоанна Тёмного. Ой, – закрыла она свой рот нежной ладошкой, – кажется, я сказала лишнего. Да, Ники?

– Не знаю, Аликс, в чём тебе можно верить. Но то, что ты, иногда, говоришь интересные вещи, я знаю. Так что ты там говорила, насчёт фон Штуббе?

– Ники, фон Штуббе делает деньги на негритянском короле. Он – бывший авантюрист и золотоискатель на службе кайзера. Сейчас отошёл от дел и уволился, осел в России, у него тут родной брат, полковник.

Николай II удивлённо приподнял брови и даже привстал со своего кресла, развернувшись к императрице.

– Аликс, ты удивляешь меня всё больше и больше. Откуда ты это знаешь?

– Ники, у меня тоже есть доверенные люди и многочисленные родственники. Да и многие фрейлины, и прочие… дамы, весьма много знают. А то, что знают, у них не держится на языке. И всё вываливается в укромных будуарах и на великосветских вечерах.

– Занятно. Я даже и не думал, что всё так плохо. Что касается переселенцев, то они уже в пути. Не знаю, что там думает о них Штуббе и сам Иоанн Тёмный, но они обеспечены всем необходимым, снабжены продовольствием и семенным фондом. С ними передвигается небольшой фельдшерский пункт, и есть даже, до зубов вооружённый отряд казаков, числом в пять сотен, и ряд штабных офицеров, а также, священники. Я обеспечил им необходимый льготный фрахт пароходов.

– Кроме того, Священный Синод решил создать там отдельную епархию. Коптская церковь, конечно, будет против. Но я знаю, что они не предоставят Иоанну ни епархию, ни автокефалию. Автономию своей церкви, он тоже получит не скоро.

– А ещё, Аликс, ты же не веришь в то, что англичане, которые плотно «сидят» в Египте, вдруг воспылают любовью к Иоанну и разрешат ему автономию. Хотя… ни я, ни мои министры, не всегда могут предугадать действия англичан. Слишком всё сложно, Аликс. Единственное, что можно сказать, то если уж глава коптской церкви в Каире что и сделает, то это будет по распоряжению, и с согласия англичан, и больше никак, или я их плохо знаю, Аликс.

– Да, я всё хотел тебя спросить, Аликс. Эликсиры, что прислал тебе король Иоанн Тёмный, их исследовали?

– Да, дорогой, исследовали. Оценка – «превосходно», и никто не умер. Даже собачки!

Ха, ха, ха, – император позволил себе рассмеяться и после долго утирал слёзы от смеха со своего лица.

– Аликс, ты невозможна. На собачках… Ха-ха. А люди – то пробовали?

– Да, пробовали. Это, как оказалось, отличное кроветворное средство, способствующее быстрому заживлению ран. Надеюсь, его пророчество не сбудется, и нам не придётся прибегать к унганским средствам.

– Кстати, приходил протопресвитер Иоанн, шептал молитвы над бесовскими зельями, опахивал их кадилом и сбрызгивал святой водой, и даже принёс мощи кого-то из святых.

– И что?

– Ники, и ничего, даже наоборот. После повторного исследования, эффект усилился.

– Не может быть! Протопресвитер как на это отреагировал, Аликс?

– Долго бормотал что-то про себя, потом решился и попробовал сам один из эликсиров. Потом долго качал головой и хмурил брови. И наконец, ушёл. После, пришло от него письмо, что зелья надобно бы приберечь в надёжном и тёмном месте, и на этом всё.

– Хорошо, Аликс, это радует, но я бы не надеялся ни на что. Мало ли какой эффект вложил в эти зелья и мази Иоанн Тёмный. О нём ходят самые противоречивые слухи, и я склонен в них верить, дорогая.

На этом разговор прекратился. Императрица встала и, поцеловав супруга в густые, подкрученные вверх усы, вышла из комнаты, направившись в детскую, а император все продолжал задумчиво сидеть. Спустя некоторое время, он тоже встал и удалился из комнаты, занявшись неотложными делами в рабочем кабинете.

* * *

Бывшая попадья сидела в душной каюте, вместе со своими детьми. Младшие спали, средние дрались между собой, отбирая друг у друга незатейливые игрушки. Лишь старшая, Глафира, сидела у окошка и только вздыхала, глядя на морские просторы, мечтая неизвестно о чём.

Остальные переселенцы разбрелись по своим каютам, либо шатались по всему пароходу. Все они были из голодающих областей, многие до сих пор не могли восстановиться от голода. Они плыли в никуда, но при этом, всем было глубоко безразлично, куда плыть. На родине их никто не ждал. А полуголодное существование, без всяких перспектив, их категорически не устраивало.

Через два месяца, все прибывшие уже сходили с пароходов в порту Джибути, который только начал расстраиваться. Пароходы прибывали по очереди, швартуясь у двух морских причалов. Всего их было десять, а переселенцев около семи тысяч.

Галдящая толпа долго не могла угомониться, пока к ней не вышел, уже ожидающий их, отец Пантелеймон, с большим вооружённым отрядом охотных людей. Охотные люди были из числа отставных военных, обычных искателей приключений и мещан, пожелавших называться казаками.

Собственно, самих казаков было очень мало, все они приплыли вместе с переселенцами, и было их не пятьсот человек, как сказал Николай II, а две сотни, и то, неполные. Переселенцы были собраны и распределены. Здоровые мужчины получили в руки оружие. Те же, кто отказывался воевать и защищать себя, принудительно отправлялись обратно на пароход.

Совсем никудышные, пристраивались возчиками, переносчиками и прочими, но таких почти не было. Купленная у местных кочевников, гужевая скотина была взнуздана и запряжена в примитивные повозки, на которых погрузили людей и имущество, и огромный караван отправился, сначала вдоль берега, а потом и дальше.

Катикиро Южного Судана Верный, получив известие о передвижениях переселенцев, спешно организовывал продуктовые склады на пути следования переселенцев, в этом ему помогал и Луиш, который, пока, обосновался в Бартере.

Продовольственные склады были незамедлительно подготовлены, туда, кроме продуктов, был подвезен запас воды и назначена вооружённая охрана. Люди Палача, также подключившегося к этой операции, провели несколько рейдов и уничтожили все мелкие банды, рыскавшие поблизости.

* * *

Отец Пантелеймон, преодолев весь путь вместе с любопытным отцом Феодором, доставил так необходимое оружие и шестовые мины в Барак и, к моменту прибытия первых пароходов, успел вернуться в Джибути.

Весь путь переселенцев был согласован с французами, по линии дипломатического корпуса. У французского правительства не нашлось аргументов для отказа в этом России, по причине боязни потерять своего единственного союзника против Германии.

Британская империя преследовала только свои интересы и была прямым конкурентом французскому государству, что и было продемонстрировано англичанами в Африке.

Желание уколоть их за это, преследовало должностных лиц французского правительства, отчего и разрешение выгрузить русских переселенцев на территории французского протектората, а также, проход через земли лояльной Франции Абиссинии, были согласованы в кратчайшие сроки.

Догадывались они и о том, к кому направлялись эти переселенцы, но не принимали это во внимание, надеясь, что белые пересилят чёрных, и в будущем французы получат дополнительных союзников в Африке, против немцев.

И вот сейчас, отец Пантелеймон шествовал во главе колонны переселенцев и вёл их на земли, расположенные вдоль Белого Нила, почти опустевшие. Здесь сначала были бои махдистов с египтянами, потом с Мамбой, а потом, оставшиеся воины ушли, вместе с Мамбой, в Судан.

Остальное население либо перекочевало, либо бежало в другие районы Африки. И плодородные земли, в дельте Белого Нила, опустели, на них – то Мамба и планировал расселить прибывших, заодно, сделать, с их помощью, реку судоходной, надеясь на преданность этих людей. В будущем, остальных прибывающих переселенцев планировалось расселять в излучине, между Белым и Голубым Нилом.

* * *

Долгожданная встреча Луиша с Мамбой оказалась душещипательной. Как только он вошёл под низкие своды глиняного здания, в котором обосновался чёрный король, то сразу оказался заключён в могучие объятия. Вошедшая следом за мужем Мария, с двумя маленькими дочками, вторую она родила в пути, не смогла сдержать слёз радости.

Пара капель непрошеной влаги скатилась с лица Луиша, но он быстро смахнул их рукой, чтобы Мамба не обвинил его в мягкости. Сам же Мамба был доволен, как слон, увидевший зелёную молодую травку.

Его изуродованное шрамами лицо, к которым, за это время, добавились ещё несколько, собралось в морщинки и лучилось добротой, чего раньше Луиш в нём совсем не замечал. Впрочем, эта доброта касалась только его и Марии, к остальным она не относилась, ни в коей мере.

– Друг, как я тебя ждал, – пробасил Мамба, – а тут, понимаешь, хотели меня убить. Пойдём, покажу кто.

Сказать, что Луиш был шокирован, это значит, ничего не сказать. Выслушав очередную историю вождя о том, как на него покушались, посмотрев в безжизненные глаза Момо и увидев пленённого Вествуда, который, казалось, мало что соображал, Луиш ужаснулся.

Это уже выходило за все мыслимые и немыслимые рамки. Он слишком много времени провел вдали от Мамбы и уже отвык от того бешеного ритма жизни, в котором тот находился.

Вокруг Мамбы постоянно происходили какие-то события, он прямо купался в них. К сожалению, радостных мгновений среди них, практически, и не было. Особенно удручало Луиша отсутствие рядом с Мамбой достойной его женщины, а по сути, рядом с ним, вообще, не было никакой женщины.

Приходящие наложницы снимали накопившееся напряжение, но на этом всё и заканчивалось. Король был весь в делах, тревогах и заботах. Но, как-то раз, глубокой ночью, когда все уже спали, Мамба рассказал, что его всё-таки гложет.

– Понимаешь Луиш. Я одинок. Тише, друг, – прервал он вскинувшегося было к нему Луиша, – я знаю, что ты скажешь. Что вокруг много женщин, красивых и разных, и до неприличия безобразных. И есть, даже, белые женщины. Ты, наверняка, вспомнил ту девушку, которая воспитывает моих дочерей и учит их французскому. Не горячись, выслушай меня.

– Я многое знаю, мрак веков открыт передо мною. Я иду к великой цели, но тропа, по которой я иду, ещё не превратилась в широкую дорогу, и боюсь, так никогда и не превратится. Тому есть причины. Мы слабы, а мой народ дик, ленив и не имеет ни письменной культуры, ни какой-либо другой, они только-только вышли из родоплеменного строя, а некоторые племена, так до сих пор и не вышли.

– Почему арабы и другие кочевые племена победили? А потому, что у них уже образовалось феодальное общество. Вот мы ничего и не можем противопоставить вам, европейцам, так же, как и арабы, потому что у вас уже возник и торжествует капитализм и технический прогресс.

– А мои подданные, до сих пор, ещё в каменном веке и ничего не хотят, кроме как есть, пить, размножаться, и изредка работать, чтобы было что есть, пить, и были силы размножаться.

– Самая главная штука, что я в душе и сам европеец, да и азиат, в принципе тоже, и поэтому, всё прекрасно понимаю, потому и делаю на шаг больше, чем мои явные и тайные противники. Но, дело даже не в этом. Дело в том, что я боюсь, что снова потеряю женщину, которая будет рядом со мной. И это, поверь… невыносимо. Я не прощу себе потерю человека, которого полюбил, а другого я не хочу.

– Ну и, если честно, то моё сердце закрыто, и я просто не вижу никого возле себя. Единственный выход, это династический брак. Поэтому, поезжай, мой друг, как только сможешь, в Адис-Абебу. Мне уже два раза предлагали одну из их благородных девиц, некую Хайдди Селассие. Поезжай, посмотри, что она из себя представляет. А если не подходит она мне, то присмотри для меня другую, я верю и не обижу тебя.

– Ладно, ладно, я вижу, что ты разгневан. Не горячись, друг. Я пошутил. Мой дом всегда будет твоим домом, даже если я стану императором всей Африки. У тебя тоже родились дочери. Наверное, это судьба! Но, всё-таки, для тебя ещё не всё потеряно, Луиш, надо стараться…

И он громко, во все лёгкие, рассмеялся, над, так и не сумевшим вставить хоть одно слово, Луишем. Отсмеявшись, он обнял Луиша и снова спросил его.

– Поедешь, Луиш, за невестой для меня?

– Мамба, да я, да я… Я найду! У тебя будет десять лучших представительниц древнейших родов Абиссинии и Египта, а хочешь, и до Аравийских шейхов доеду?

– Нет Луиш, так далеко не надо. Спасибо тебе за всё, я очень обрадован нашей встрече. Иди к жене, отдыхай. И не забудь мои слова о сыне, надо каждый день стараться, ну ты меня понял. Ха-ха-ха!

И он снова стал громко смеяться, теперь уже вместе с Луишем, который перестал на него обижаться. Да и как можно обижаться на друга, который спас тебе жизнь и всегда рад тебе.

* * *

Президент САСШ Уи́льям Мак-Ки́нли имел личную встречу с главою правительства Бельгии. Речь шла о пустяке. О продаже бельгийцами портов в устье Конго, включая и столицу Конго, Бомо.

Территория Мамбы ограничивалась Матади, и ничего не мешало продать эти территории американцам, тем более, что бельгийцы стремились вернуть себе хоть какие-то деньги, отчаявшись вернуть себе контроль над огромными территориями, занятыми людьми Мамбы.

Сделка прошла успешно, цена была согласована, и в конце 1898 года Бома, Банана и другие мелкие посёлки, вместе с территорией, вплоть до Матади, были переданы американской администрации.

К этому времени, у испанцев были отбиты Гавайские острова и Куба, но на этом американские притязания не закончились. Быстрый экономический рост и рост промышленного производства, в связи с проводимой Мак-Кинли политикой протекционизма и высоких налоговых пошлин на ввозимые промышленные товары, принесли свои плоды.

Англии и Франции было сейчас не до САСШ и её местных разборок с испанцами, и поэтому они никак не отреагировали на эти военные действия, а вот события в Африке имели значение, но ещё не до такой степени, чтобы стать глобальными.

Германия хотела было вмешаться и помочь испанцам, но ей это не позволили сделать Англия и Франция, недвусмысленно сосредоточив войска на границе с Германией и патрулируя Ла-Манш своими военными флотами. Вследствие чего, кайзер решил не вмешиваться, о чём, впрочем, быстро пожалел.

Между тем, вся политика Британской империи была нацелена на достижение успеха в Судане и Капской колонии, где уже полным ходом шла подготовка к войне республикой Оранжевая и Трансваалем.

Последующие события насторожили САСШ, но в свете того, что всё это происходило у границ Германского Камеруна, они не вмешались. Не стала вмешиваться и Франция. Потеряв Габон, она сняла блокаду с побережья Гвинейского залива, отнимающую много сил и средств, и не стала вмешиваться, в том числе, и по той же причине, по которой не вмешалась и Англия.

А события, которые проигнорировали две великие державы, были такими. 12 декабря 1898 года эскадра САСШ, состоящая из двух броненосцев, семи транспортов и множества мелких кораблей обеспечения, пришвартовалась у морских пирсов Либревиля и приступила к разгрузке доставленных войск.

Выгрузка прошла успешно, отогнав любопытных афроамериканцев, из числа немногих выживших и ассимилировавшихся в Габоне, войска построились в походные колонны и направились в сторону границы с испанской колонией Рио-Муни.

Рио-Муни была захвачена за два дня. Никто не смог оказать должного сопротивления. Все испанцы и те, кто пожелал быть с испанцами, были экстрадированы на остров Фернандо-По, находящийся в заливе Биафра, напротив германского Камеруна.

Но на этом американцы не успокоились. Повторно загрузив свои суда, они отправились в Кабинду, этот маленький прыщ, на большом теле Габона. Повторив операцию, они аннексировали и её территорию.

Разразился международный скандал. Португальцы смогли противопоставить военно-морским силам САСШ только один панцирный корвет, да десяток канонерских лодок, которые ещё нужно было собрать со всего побережья Африки. Перспектива так себе, с учётом противостояния против двух броненосцев.

Накануне Нового года во французском Нанте были проведены консультации между правительствами Франции, САСШ, Британской империи, Германии, Португалии и Испании, где были перераспределены африканские территории, в пользу других государств.

САСШ отказалась от территории Либерии, оставив за собой только Монровию, со своим морским портом, и территорию, прилегающую к этому городу. Часть территории, до Гран – Бассы, отходила Англии, остальное – Франции. САСШ доставалась вся территория Рио-Муни, а также, Габон и Кабинда, вместе с выкупленными у бельгийцев территориями бывшего Бельгийского Конго. Испанцы ничего не получили, а только утирали кровавые сопли.

Португальцам было гарантировано сохранение их других территорий, в тех же границах, что и сейчас, и разрешена беспошлинная торговля с САСШ. На их же товары, поставляемые в САСШ, устанавливалась минимальная торговая пошлина, что в принципе, их устраивало.

На этом все разногласия были утрясены, и карта африканских владений была, в очередной раз, перекроена. Британия уступила Германии территории, простирающиеся, вплоть, до реки Бенуэ, что в Нигерии.

За счёт этого, территория германского Камеруна немного увеличилась. Соответствующий договор был подписан, и дипломаты разъехались, кто в радостном настроении, а кто и в гадостном. А история совершила очередной непредсказуемый виток своего неминуемого развития.

Глава 15

Семён Ворох

Семён Ворох, во главе своей интернациональной банды, количество членов которой давно перевалило за две тысячи, терроризировал территории нынешнего Джибути, временами забредая и на территорию Британского Сомали, и в Абиссинию, посещая, даже, итальянское Сомали.

Так он и курсировал, вдоль побережья, пользуясь поддержкой местных племён, с которыми делил добычу. Всё это продолжалось до тех пор, пока за его голову не назначили большую награду, а администрации французских и английских протекторатов не озаботились его поимкой.

Отряд резко сократился, сначала до полутора тысяч, а потом, и ещё меньше. Постоянно теряя в схватках своих людей, Семён прослышал, что далеко на юго-западе, за Абиссинией, появился чернокожий вождь, который, не спрашивая о прошлом, привечает любого, готового воевать за него.

Как в Пугачёвские времена, Ворох провёл круг, в котором поднял вопрос об их дальнейшей судьбе. Собственно, самих русских, в его тысяче осталась, едва ли, четверть, а точнее, полторы сотни. Все остальные были пришлыми. В основном, из арабских и кушитских племён. Были и негры, но гораздо в меньшем количестве, чем арабы.

Все они прибились в отряд Вороха по разным причинам, но двигало их одно. Постоянная вольная жизнь, полная опасностей и приключений, а также, жажда лёгкой наживы, которая как приходила, так и уходила. За те два года, которые они разбойничали здесь, никто из них не оброс семьями и не был обременён сокровищами.

Круг постановил идти к Мамбе и проситься под его руку. На то, что он принял христианство, большинству было наплевать. Те, кому это было принципиально, дезертировали из отряда, их оказалось не больше пятидесяти человек, остальные готовы были служить хоть кому, лишь бы платили и не заставляли работать.

Многие стали грезить о гаремах, полных чернокожих красавиц, что было также далеко от истины, как и количество чёрных красавиц на условную тысячу чернокожих женщин. Ворох не собирался их в этом разочаровывать, всячески укрепляя это заблуждение. Сам же он просто хотел уйти под сильную руку, чтобы продолжать такую же жизнь, не заботясь о постоянном поиске хлеба для пропитания.

В Африке, имея оружие и умея воевать, никто и никогда не оставался голодным, и Семён Ворох это знал. К тому же, он успел так покуролесить, стольких ограбил и убил, что ни к французам, ни, тем более, к англичанам его решительно не тянуло. А значит, дорога была одна, и она вела его только к Мамбе.

Отряд быстро собрался и рано утром вышел в направлении Омдурмана. Всё же, сначала Ворох решил предложить свои услуги дервишам, успевшим к этому времени собрать внушительную армию, слухи о которой дошли и до него.

Дорога была тяжелой и долгой. Добравшись до Хартума, располагавшегося в излучине Голубого и Белого Нила, он узнал, что дервиши наголову разбиты. А недалеко от Омдурмана стоит лагерем пресловутый Мамба, готовясь вступить с англичанами в бой.

За разгоревшимся сражением Семен наблюдал из Хартума, ещё не захваченного англичанами, там же он собирал под свою руку бывших дервишей, агитируя их и обещая богатые трофеи.

Накануне основного сражения, он переправился через Нил и, воспользовавшись моментом, скрытно приблизился к Омдурману, но в сражение не вступал. Лёжа среди пологих холмов, он со своим отрядом наблюдал за сражением с тыла, ожидая, чем закончится затяжной бой, надеясь извлечь из него необходимые для себя дивиденды.

Бой разворачивался с пугающим накалом, о чём сообщал грохот канонады и изредка пролетающие над ними снаряды, сбившиеся по какой – то причине со своей траектории. Никто из сторон никак не мог победить. А Ворох выжидал, не решаясь бросить в бой свои силы.

Его симпатии лежали целиком и полностью на стороне Мамбы, но вот, с тремя тысячами плохо вооружённых, хоть и опытных, бойцов, не стоило лезть в самую гущу сражения. Наконец, чаша весов стала склоняться на сторону Мамбы, что было очевидно по непрерывному артиллерийскому обстрелу укреплённого лагеря англичан.

Как только в Омдурман потянулись обозы с ранеными, а затем и отдельные части, Семен всё же решился на удар с тыла. Опыт засад и внезапных нападений у него был, а совесть вся осталась в прибрежных песках у Красного моря. Его воины, без криков и шума, молчаливыми колоннами и отдельными отрядами устремились в Омдурман, входя в него с тыла. Их заметили арьергардные части англичан, державшие оборону в городе.

Три тысячи бойцов – это немного, но иногда не хватает именно этой критической массы для последующих взрывных событий, приводящих к самым неожиданным последствиям.

* * *

Генерал Китченер с удивлением услышал пальбу у себя в тылу. Крики, стрельба и возникшая паника подсказали ему, что некий отряд Иоанна Тёмного обошёл его сзади, воспользовавшись разгромом Верблюжьего корпуса.

Значит, он недооценил силы Иоанна Темного, и они оказались гораздо больше, чем он вначале думал. Дело усугублялось тем, что стало смеркаться, и трудно было оценить размеры отряда, внезапно напавшего на его войска сзади.

* * *

Я с удивлением прислушивался к тому, что творилось в тылу у англичан. Что-то несуразное там творилось. С кем они там затеяли войну? Халиф решил вернуться? Так это вряд ли. Но бой шёл, то разгораясь, то угасая, о чём сообщал треск винтовочных выстрелов, звон сталкивающихся сабель и короткий пулемётный треск. Но ввязываться в него я не собирался. Неизвестно кто и почему напал на англичан, а мне это надо узнавать? Утром всё станет ясно.

Мне же сейчас необходимо перегруппировать свои силы, оказать помощь раненым и с утра возобновить обстрел Омдурмана. Сделать то, что чуть больше двух недель назад делали англичане. Пусть почувствуют себя в чужой шкурке, посмотрим, как это им понравится.

Повторную атаку я не планировал. Зачем? У противника такие потери и столько раненых, что вскоре он и сам сдастся, правда, он об этом ещё не догадывался и надеялся на подкрепление. А вот подкреплений, как раз-таки, не будет вообще. Подождём твою маму. Подождём, твою мать…

Омдурман – это не Кенигсберг, взять штурмом его не трудно, но мне людей надо беречь, потому как потери очень большие. Тысячники докладывали, что мои войска потеряли около трёх тысяч убитыми и больше шести тысяч ранеными.

Отряд Османа Дигны потерял около половины своего отряда убитыми и ранеными, и это по самым скромным подсчётам. Получается, завтра в бой я смогу отправить не больше восьми тысяч воинов. Сколько осталось боеспособных войск у англичан, я не знал. Но их количество определённо уменьшалось, благодаря действиям тайного союзника, ведущего сейчас там ожесточенный бой.

* * *

Три тысячи разбойников, вместе с примкнувшими к ним дервишами, мало чем отличающимся от разбойников Семёна Вороха, сумели захватить полгорода и даже успели его пограбить, воспользовавшись суматохой и спустившимися на город сумерками.

Сборная солянка бандитов и дервишей ожесточённо сражалась, будучи в своей стихии, плюс, многие из дервишей хорошо знали узкие улочки Омдурмана, на которых и разгорались ожесточённые схватки. На одной из таких улочек была перебита целая рота шотландских стрелков.

Но численное превосходство англичан, а также, отчаянные действия их союзников – египтян и суданцев, которым просто некуда было бежать, переломили ход ночного сражения. Но Ворох уже знал, в какую сторону отступать.

Вырвавшись из города в южном направлении, где располагался лагерь Мамбы, он повёл своих солдат к нему, но не все воины живыми вышли из тесного города. Многие полегли в Омдурмане, не сумев вырваться из западни, которую сами же и устроили.

Пересчитав всех, кто выбрался из города, Ворох убедился, что число две тысячи, оптимальное для него. Именно столько воинов прорвалось сквозь город вместе с ним.

* * *

Я с удивлением смотрел на вышедших ко мне чумазых лоботрясов, с откровенно зверскими рожами. Некоторых из них узнал Осман Дигна, в общем-то, если бы не Осман, то вышедших было бы намного меньше. Но утром на следующий день, их оказалось вовсе не две тысячи человек, как доложил атаман Семён Ворох, а на три сотни меньше.

Куда делись остальные, было неизвестно, да и никто их не считал, если честно. Всё перемешалось в ту ночь. Ожесточённое сражение с англичанами, ночной бой отряда Вороха, разбирательство с пришедшими, кричащие от боли раненые, захват лагеря англичан, разбор трофеев, подсчитывание ущерба, всё это перемешалось у меня в голове.

Голова кипела, как тот алхимический котёл, в котором бурлило ценное снадобье, в любой момент грозящее сбежать от меня. Эй, моя голова, ты гдэээээ?

Подозвав к себе Вороха, который до сих пор доказывал, что он свой, несмотря на то, что в ночном переполохе возникла спонтанная перестрелка его людей и моих. В конце концов, мы разобрались, и я начал допрашивать его.

– Кто таков, мил человек?

Семён Ворох слышал, конечно, что Мамба умел говорить по-русски, но одно дело слышать от других, а другое дело лично в этом убедиться.

– Вольный казак войска калмыцкого, атаманом к местным арабам подвязавшийся, по причине острой нужды и оттого, что отбился от своих в Абиссинии. Ранен был вашество, не помню ничего. Очнулся…

– Гипс, – прервал я его неожиданно, – здесь помню, – я коснулся своей головы рукой, – а здесь уже не помню, – коснулся я своей головы с другой стороны. – Так?

– Ну…, а…, м…, да, примерно так.

– Врёшь ты всё. Палач! Палаач!

Из темноты вынырнул мой бессменный товарищ, возглавлявший такой ответственный пост.

– Ты что-нибудь слышал об их отряде? – спросил я у него, кивком головы указав на Вороха.

– Разбойники, – коротко доложил он.

– Вот видишь, мил человек, я всё о тебе знаю, и ночь ещё не закончилась. Глядишь, к утру качаться будешь на… – и я огляделся вокруг в поисках дерева. Увы, ничего нужного нигде не наблюдалось. Только на середине реки виднелись две тёмные туши канонерских лодок и ещё одна, полузатопленная, у противоположного берега.

– О! Будешь врать, качаться будешь на рее канонерской лодки, аки пират. Ты ж разбойник?

– Нет, я атаман вольных охотников – признался Ворох.

– Ото так. И так всё понятно было, чего уж врать-то. Разбойники ли вы с большой дороги, аль охотники, пираты или бандиты, мне всё равно. Наниматься ко мне со своим отрядом пришёл?

– Да, решили, что у тебя будет нам лучше.

– Ага, значит, прижали вас, вот вы и побежали. А Осман говорил, что дервишей в твоём отряде как бы ни половина была, да ещё в бою сколько-то сгинуло. Потрепали вас хорошо, вот ты и сбежал со своей шайкой-лейкой, да ко мне решил прибиться.

– Тоже дело, когда без дела не сидишь. Мне нужны люди, тут ты прав, и правильно сделал, что пришёл, да ещё и на англичан напал. Тут вообще угадал. Но вот ведь какая штука, мне преданные люди нужны, а не шалавы подзаборные. Предателей я не люблю. Или ты со мной до конца, и в горе и в радости, или катись, вместе со своими людьми, на все четыре стороны.

– Я и преследовать вас не буду, трофеи все оставьте себе, мне не жалко, я ещё себе отобью, но вот больше ко мне тогда не приходи, в ногах не валяйся, сразу придушу, если дерево подходящее для тебя не найду. Уж такой я человек, извини. А чтобы ты поверил мне, так с моими людьми пообщайся, да вот, хотя бы с Момо.

– Момо, ты где?

Из темноты вывалился, как демон из преисподней, чернокожий Момо и, вращая белыми белками глаз, светящимися в свете костра, замычал. Ворох внутренне содрогнулся и задумался. Колебался он недолго, да и был ли у него выход? Куда ни кинь, везде клин!

– Хорошо, клянусь тебе в верности, в том залог моя душа и совесть!

– Ну, скажем, совесть твоя давно в песках похоронена, а вот душа… Душу я твою возьму, коль предашь, в этом не сумлевайся, – и Мамба очень нехорошо усмехнулся.

Ворох внутри весь заледенел. Сердце забилось громко, словно хотело вырваться из тесной грудной клетки на волю, но Семён не отпустил его. Леденящие душу истории рассказывали о Великом унгане, что сидел сейчас перед ним и зловеще улыбался, скаля свои белые зубы.

То ли белый он был, то ли чёрный, то ли чёрно-белый, людская молва сочиняла о нём разные истории. В какую из них верить, он не знал, и, на всякий случай, верил во все, так было спокойнее и не тянуло на безумные подвиги.

Багровые отблески пламени костра играли на лице Мамбы, искажая и так его некрасивые черты, изуродованные страшными шрамами, придавая ему поистине демоническое выражение.

– Свят, свят, свят, – пробормотал Семён вслух и три раза перекрестился, чего давно уже с ним не случалось.

– Завтра всем отрядом присягу принесём, – глухо проговорил он и уставился в костёр.

– То добре, Ворох, приму! На крови будете клясться. Грамоту вам дам, и отпечатки своих указательных пальцев приложите, предварительно порезав, а я сохраню ту грамотку.

– Да, не боись, – сказал Мамба, заметив, как дернулся Ворох.

– Вслух зачитаю её, без обману. Всё по-христиански, а не по-бесовски, как ты сейчас подумал. Я своих не обманываю, а то знаешь, Бог не Микошка – видит немножко, не простит он мне такое святотатство, на том целую сей крест.

И Мамба, выпростав из-под рубахи большой золотой крест необычной формы, приложился к нему губами в долгом затяжном поцелуе.

– Вот видишь, я земной, а не другой какой.

– Все вы земные, а потом душу травите, да отнимаете, – еле слышно пробормотал Семён.

Но Мамба или не услышал, или сделал вид, что не услышал, но разговор на этом прервал.

– Ну, если всё ясно, то ступай Семён к своим людям, да обстоятельно им всё расскажи, что да как, да какие условия, и на что они подписываются. А там видно будет. Завтра в бой не пойдём. Пущай канонерки англичан своими снарядами беспокоят, а мы здесь постоим, некуда нам покуда спешить.

– Раны надобно сперва зализать, а потом в бой идти. А вот у англичан, ран-то поболе будет, а помощь к ним и не придёт. Правильное решение ты принял Семён. Ну, ступай, утро вечера мудренее, а тебе ещё с людьми беседовать.

– Ты это, – остановил вождь снова, едва Ворох встал, собираясь уйти, – если кто передумает, то я не держу, пусть уматывает, пока цел и зла не принёс, а то потом поздно будет. Ну да утра, Семён, ступай, – в третий раз послал он его и Семён, больше не оборачиваясь, скрылся во тьме, выйдя за пределы света, отбрасываемого костром.

– Палач, – снова подозвал я своего начальника тайной службы, – там, вроде, пленных много было англичан, и даже офицер, вроде, был. Ты мне найди их, но не сейчас, – увидев, как Палач решил всё сиюминутно решить, сказал я.

– Не сейчас. Сейчас просто найди, а с утра, когда я присягу у этой шайки приму, тогда и приводи. Хорошо?

Палач молча кивнул и, приложив правую руку к своему сердцу, в свою очередь также растворился во тьме, как до этого Семён Ворох. А я опять остался один и вскоре, завернувшись в толстое шерстяное одеяло, уснул прямо возле ночного костра. Уже засыпая, я слышал, как ходили вокруг меня ночные патрули, тихо переговариваясь между собой и охраняя мой сон.

Утро началось с артиллерийской канонады, которую на рассвете, с двух канонерских лодок, начал вести Семён Кнут, безбожно расходуя драгоценные снаряды. Впрочем, из трёх, мы могли использовать только одну канонерскую лодку, две другие могли сгодиться лишь на запчасти.

Главную ценность лодок составляли скорострельные орудия, сохранившиеся в целости и сохранности, кроме четырёх штук, два из которых свалились за борт, а два были выведены из строя другими способами. Зато, все пулемёты оказались целы, и сейчас изредка посылали короткие очереди в сторону Омдурмана, спустя некоторое время совсем прекратив свой беспокоящий англичан огонь.

Стоя на берегу, я принимал присягу у бойцов, которых привёл Семён Ворох, здесь же стояли и две тысячи выживших дервишей, которых привёл Осман Дигна. Три с половиной тысячи воинов, этого было мало для задуманной мною цели, но я уже бросил клич по окрестным городам и селениям, куда бежали разгромленные дервиши, что принимаю всех в свою армию.

К этому было лишь два препятствия.

Одно – это армия генерала Китченера, который капитулирует в ближайшие три дня, как только поймёт, что не дождётся помощи. Второй проблемой была жизнь халифа Абдуллы ат-Таюши. Живым он мне был не нужен. Король утерянного королевства тем и страшен, что жаждет реванша, а мне такие прелести восточной политики совсем ни к чему.

На этот счёт у меня состоялся разговор, но уже с Азель, прибывшей ко мне вместе с Катом. Задача была простая – Абдулла должен быть уничтожен, вместе со всеми своими приближёнными эмирами, но я не должен быть тому виной. Как они это сделают, вместе с Катом, я не знал. Но все люди и золото, что у меня есть, были в их распоряжении.

Услышав задачу, которую она должна была выполнить, Азель выдавила из себя неприятную улыбку. Кат остался невозмутим, но видно было по его глазам, что он весь погружён в поиск решения этой задачи, и Абдуллу… вместе с его эмирами, можно было считать уже мёртвыми. Отпустив их решать эту проблему, я занялся текущими делами.

Меня ещё ждал пленный английский офицер, с которым я жаждал познакомиться. О том, что это был Уинстон Черчилль, я не знал, чем был немало шокирован впоследствии. Остальные англичане, которые пока не торопились в мой плен, не проявляли никаких активных действий, лишь удерживали оборону в городе и, видимо, надеялись на помощь. Ну, ждите, ждите подмоги этой, как снега поздним летом!

Глава 16

Уинстон Черчилль и другие

Вскоре ко мне привели пленного офицера. Был он изрядно замызган и потрёпан. На боку у него, до сих пор, висела большая деревянная кобура из-под маузера, а сам пистолет оказался у одного из негров моей личной охраны. На первый взгляд, офицер ничего особого собой не представлял. Круглое симпатичное лицо, с по-детски пухлыми губами, среднего роста, довольно крепок и ловок и, в принципе, больше ничего.

Я нехотя стал его допрашивать, но, услышав фамилию, сразу оживился и стал задавать вопросы уже с интересом, наслаждаясь этим сомнительным процессом, глядя на живую легенду, о которой много слышал, причем, самого противоречивого.

– Ваше звание, фамилия, воинская часть, командир части, – спросил я у него.

– Лейтенант 21 уланского полка её Величества, Уинстон Леонард Спенсер Черчилль, – с вызовом, глядя прямо мне в глаза, ответил он. Имя своего командира он называть не стал, ну да Бог с ним, нужен он больно мне…

Информация не сразу дошла до моего перегруженного событиями мозга. Я, было, собрался задать второй, ничего не значащий вопрос, когда до меня всё же дошло, кто попал ко мне в плен. Не кто иной, как будущий премьер-министр Великобритании, Уинстон Черчилль.

Его длинное имя ввело меня в заблуждение, и я не сразу понял, кто стоит сейчас передо мной, в изорванной и грязной полевой форме, с пробковым, заляпанным жёлтой грязью, шлемом на голове. Пухлогубый юноша, с блекло-голубыми умными глазами, без страха и ненужного бахвальства смотрел на меня.

Так вот ты какой, островной олень, идеолог антикоммунизма и один из самых знаменитых, да пожалуй и лучших, представителей англосаксов. Один и без оружия, какая досада, безо всякой бравады. Эмоции нахлынули на меня, сказалась тяжёлая ночь и, ещё более тяжёлый, день.

– Гхрр, ха, ха, ха. Я запрокинул голову к небу и во всю мощь своих лёгких рассмеялся. Я не смеялся, я истерично рыдал. Слёзы текли по моему лицу, а я всё никак не мог остановиться. Черчилль стоял в шоке, не в силах понять, что со мной происходит.

Я же пребывал в прострации, впервые меня коснулась своим крылом великая история. Я как будто почувствовал её лёгкую поступь. Вот сейчас я смогу изменить её ход, вот сейчас, и моя рука потянулась к пистолетной кобуре, медленно вытаскивая из неё маузер.

Одновременно с этим, на моё заплаканное, от вызванных истеричным смехом слёз, лицо наползла, я сам это почувствовал, абсолютно зловещая улыбка. Сейчас я отомщу за всё, хотя за что, я и сам не знал.

Черчилль побледнел, судорожно дернулся, пытаясь принять правильное решение и убежать, но оглянувшись вокруг, понял, что это бесполезно и, подавив свой порыв, остался стоять, гордо глядя на меня.

– Ёшки-матрёшки. Ба… какие люди, и не в Голливуде, премьер-министр и прямо ко мне в гости, – проговорил я, утирая слёзы смеха рукою, с зажатым в ней маузером, и нажал на курок. Выстрел прозвучал, как гром среди ясного неба, пуля ушла ввысь, вспугнув парочку грифов, наблюдающих за брошенными тут и там трупами людей, которых ещё не успели захоронить.

Мои телохранители удивлённо повернулись а, увидев живого пленника, удивились ещё больше. Эх, добрый я чересчур… Рука не поднялась пристрелить молодого Уинстона Черчилля. Слабак я… Один выстрел, и ход истории повернул бы совсем в другую сторону.

«Эффект бабочки» имел бы место. Хотя, я уже столько наворотил, какая там бабочка, здесь уже стадо слонов бегало туда-сюда, и ничего особого не произошло.

Негритянки, как были, так и остались некрасивыми и чёрными, так же, как и всё остальное. Антарктида не растаяла, пингвины не стали управлять своими домашними животными Хомо Инсапиенс, да и государства были теми же самыми, в тех же границах, и с теми же названиями. А может, я в параллельной реальности? Но что-то не похоже.

Так что, эффект бабочки сильно преувеличен фантастами. Но вернёмся к нашим Черчиллям. Тот по-прежнему стоял, ни жив, ни мёртв, и ждал своей участи. Ну, уж в чём, а в храбрости ему не откажешь. Англичанин, от кончика носа до кожаных ботинок. Следовало подумать, что с ним делать дальше.

– Вижу, в чёрные сети попала белая рыба. И на что может рассчитывать чёрный рыбак?

Черчилль молчал.

– Не понял он аллегории или сделал вид, что не понял. Вот и я о том же, – на ломаном английском констатировал я, – рыба, она и в Африке рыба, молчит и всё.

– Прекратите меня оскорблять, – наконец отмер Черчилль, – это не достойно короля, коим вы, несомненно, себя считаете.

– Естественно, считаю, но я же дикарь, негр, да ещё и не признанный король непризнанного государства, а потому, могу делать, что хочу. Хочу, воюю, хочу, в носу ковыряю, хочу… впрочем, это к делу не относится. Собственно, а что вы… тут делаете?

– Я командир первого эскадрона двадцать первого Уланского полка, – терпеливо повторил Черчилль, словно маленькому ребёнку.

– Это я уже слышал, любезный, – отмахнулся я от него, – насколько я знаю, вы военный журналист, блеснул я отрывочными познаниями его биографии.

– Откуда вы знаете, что я был военным журналистом? Сейчас я офицер двадцать первого Уланского полка.

– Да достал ты уже своим двадцать первым, да ещё и Уланским, кавалерист безлошадный, где твоя сабля? Где твой маузер? Где твой полк? Там? – и мой палец уткнулся в пески за его спиной, – валяется в полном составе и гниёт. Что ты тут забыл англичанин, это что, твоя страна? Что вы сюда все лезете, тут мёдом намазано, что ли? Сомневаюсь!

– Я тут хозяин, это моя земля, ну или будет моей, – оговорился я. – Я чёрный король, а стану царём, а если вы не будете мне мешать, то и императором Африки. Но вы, конечно, будете мешать мне. Травить меня, подсылать убийц, насылать полчища «левых» идиотов с Востока, пообещав им мои несметные богатства, рабов и женщин, чёрных и безобразных.

– Но вот, хрен вам! – мой огромный кулак сложился во внушительный кукиш, который я поднёс к его лицу, уставившись прямо в глаза. Мои зрачки соединились с его зрачками и, плеснув полную пригоршню ярости в его глаза, я тут же отстранился и убрал свою руку.

– Ничего у вас не получится! Ты потом поймёшь, почему. Моё правило простое: не верь, не бойся, не проси. А вам я не верю и никогда не поверю. Слова ваши лживы, намерения – обман, а обещания – сплошной туман, висящий над вашей Темзой.

– Ладно, что с тобой разговаривать. Молодой ты ещё. Тебе ещё расти и расти до премьера своей страны. Береги свою шкуру, она тебе ещё пригодится, а мне без надобности, боюсь, я не доживу до этого момента. Ну да ладно. За тебя выкуп хоть будет?

– Будет, но моя семья бедна.

– Неужели? Ты же из дворянской семьи. Из этих, как их, сигаретные герцоги, вроде, как же они там назывались. А… Мальборо! Герцог Мальборо, вот ты кто!

– Я не интересен своим родителям, но, безусловно, они соберут необходимую сумму, а кроме этого, им поможет правительство Британской империи.

– Ну-ну, сколько за тебя назначить выкуп, я в нынешних ценах не разбираюсь. Скажем сотню тысяч фунтов стерлингов?!

– Что? Нет? – заметив по ошарашенному виду Черчилля, что сумма неподъёмна для него. – Тогда десять тысяч?! Опять нет! Экий ты бедный, что теперь, за тебя ломаный фартинг просить?

Черчилль нахмурился и произнёс.

– Я готов выкупить себя сам, но мне надо для этого выехать в Англию, и я, клянусь своей честью, выплачу вам тысячу фунтов, больше мне не собрать.

– Вы, несомненно, далеко пойдете, и я пророчу вам блестящую политическую карьеру. Но дело, видите ли, в том, дорогой лорд – храброе сердце и тощий карман.

– Дело в том, что политика – это грязное дело, а человек, который делает в политике блестящую карьеру, априори, не может быть честным. Я вам не верю, молодой человек. А слово чести для англосакса, всё равно, как грязный, вонючий платок, который он готов выкинуть в ту же секунду, как только он покроется пылью и грязью.

– Как вы смеете! Клянусь памятью своего отца и моей няни, я не обману вас, это долг чести. Я аристократ, в энном поколении, я не позволю себя оскорблять, если бы я не был пленником, то я вызвал бы вас на дуэль.

– И что, вы стали бы стреляться с вонючим негром, пусть и королём.

– Не стреляться, я готов биться с вами на саблях, отстаивая свою честь.

– Ну, хорошо, я предоставлю вам такую возможность, – решил я.

Не знаю, что на меня нашло, ребячество какое-то. Но, вот захотелось скрестить шпаги, фу, сабли с этим потомственным аристократом, гордым и тщеславным до безрассудства, а то, когда ещё представится такая возможность?

Я, кстати, не знал, что Черчилль был лучшим по фехтованию в военном училище, и даже занял там первое место.

По моему знаку, принесли кавалерийскую саблю, я же дотянулся до своего походного мешка и, покопавшись в нём, вытащил сначала серебряную чашу, ненароком попавшуюся мне в руку, а потом, достал и свой медный хопеш. Но вот незадача. Хопеш был больше ударным оружием, сродни топору, и против сабли был некорректен. Пришлось оставить его в мешке.

Другой сабли у меня не было. Не носил я их с собою. Проблема разрешилась почти сразу. Заметив, что мне нужно клинковое оружие, мои телохранители принесли арабский шамшир – слегка изогнутую саблю, со странной ручкой в виде зауженного к центру цилиндра, чьи выступающие края закрывали ладонь с обеих сторон.

Покрутив его в руке, чтобы проверить балансировку сабли, как она лежит в руке и общие ощущения от оружия, я велел подать мне то, на чём можно было проверить остроту сабли. Мне привели барана. Его всё равно нужно было убивать, для приготовления пищи.

Размахнувшись, я вжикнул саблей, которая, прочертив короткую дугу, отхватила у животного его косматую голову, с большими загнутыми книзу рогами. Туша свалилась на песок, заливая его своей кровью, заструившейся из отрубленной головы и обезглавленного тела.

Сойдёт, – решил я и перевёл взгляд на Черчилля, который самозабвенно размахивал саблей, проверяя её. Почти таким же образом, как и я. Зарубить кого-нибудь ему не дали, а нечего тут, и он ограничился тем, что проверил остроту сабли большим пальцем, и видимо, остался доволен ею.

Биться я решил здесь же, для чего мои телохранители расчистили небольшую площадку, не вмешиваясь в общий процесс и не пытаясь воспрепятствовать мне в этом.

Они были уверены во мне и ожидали боя, как и большинство вокруг, привлечённые моими необычными действиями. И как их не отгоняли, они всё равно возвращались и заворожённо смотрели за приготовлениями готовых сражаться короля и пленного английского офицера.

Весть об этом, в мгновение ока, разнеслась по лагерю. Со всех концов, не чуя под собою ног, бросились воины, желая посмотреть на это бесплатное представление. Их сердца, ожесточённые прошедшей битвой, жаждали острых ощущений и развлечений, которые им обещал предстоящий необычный бой.

Уинстон Черчилль сам был в шоке от происходящего, король чернокожих вынудил его сражаться с ним, видимо, чтобы убить. Но вот, его чёрные, как сама ночь, глаза были таинственны и мистически откровенны, когда Черчилль заглянул в самый центр зрачков его глаз.

Видел он там себя. Постаревшим, толстым, вольготно сидящем в глубоком дорогом кресле, с дымящей сигарой в правой руке. Был он, несомненно, очень значимой персоной, судя по окружающей обстановке и весьма дорогому перстню на пальце, с большим чёрным алмазом в нём.

Это видение мелькнуло перед глазами Черчилля и бесследно исчезло, как только король негров отвёл свой яростный взгляд. Но… впечатление от этого взгляда осталось на всю жизнь, глубоко врезавшись в сердце. И как бы потом не было плохо, он всегда вспоминал это видение, а также слова, необъяснимо много знающего короля, создавшего из ничего своё королевство.

Дальнейшие события сплелись в череду удивительных событий, которые англичанин так и не смог объяснить потом. Вызвав Иоанна Тёмного на дуэль, в защиту своей чести, скорее от отчаяния и ощущения безнадёжности ситуации, чем из-за здравого смысла, он, неожиданно для себя, получил согласие.

Принесли саблю, и хотя у него была повреждена рука, он всё равно собирался схватиться с королём, который также готовился к бою, но весьма своеобразно. Сначала он вытащил необычного вида чашу, древность которой была неоспорима, уж в этом Черчилль знал толк. Потом, на свет показался медный хопеш, и сразу же отправился обратно, затем, королю принесли саблю, с которой он быстро разобрался.

Ну а потом, потом вождь стал наливать в чашу подогретую воду, в которую набросал разных трав и капнул несколько капель жидкости из пузырька тёмного стекла. Медленно выпив полученный отвар и посмаковав его своими большими толстыми губами, удовлетворённо крякнул и, взяв в руки саблю, пошёл на подготовленную площадку, где уже давно ждал его Уинстон.

Черчилль был опытным фехтовальщиком, поэтому он заранее выбрал позицию. Бой начался почти мгновенно. Едва войдя на площадку, Иоанн Тёмный взмахнул саблей и обрушил её на голову Черчилля, тот мастерски отвёл удар своей саблей, отскочил, и его клинок замелькал в воздухе, стремясь добраться до короля.

Удары сыпались, один за другим, король едва успевал их отражать, почти пропуская. Уинстон ужом проскользнул вперёд и попытался пронзить тело короля. Мамба не успев отбить удар своей саблей, поймал оружие Уинстона железным браслетом, болтавшимся на левой руке.

Сабля, проскрежетав по браслету, соскользнула, оставив большую зарубку и срезав широкую полосу кожи с руки короля, направилась вниз. Не ожидавший этого, Черчилль, не успев удержать равновесие, качнулся вперёд, за что тут же был вознаграждён ударом сабли по голове.

Шамшир, разрубив слетевший с головы Уинстона шлем, завершила полукруг, а удар короля правой ногой опрокинул Черчилля навзничь. Острый клинок коснулся своим остриём его груди, и краем глаза он увидел и почувствовал, как кончик сабли медленно погружается ему в грудь.

По левой руке Мамбы непрерывным потоком текла кровь, но он не обращал на неё никакого внимания. Ещё сильнее нажав на саблю, причинив Уинстону сильную боль, он спросил: – Сдаёшься?

Черчилль, морщась, покачал отрицательно головой.

– Тогда, ты убит, – констатировал Мамба и собирался уже нажать на саблю. Чувствуя приближение конца, Уинстон внезапно увидел свою, давно умершую, любимую няню, которая мотала в отрицательном жесте головой, испуганно прижав руки к лицу. Слёзы навернулись на глаза молодого офицера, уже представляющего себя мёртвым.

– Ты проиграл поединок, Черчилль. Ты проиграл мне, чёрному королю! Признайся, будь мужественен хоть в этом, враг!

Последние слова всколыхнули чувства Черчилля, кровь бросилась ему в лицо. Он был храбр, а схватка была честной, отчего он и не мог протестовать, и вынужден был признать, что побеждён.

– Ты победил, чёрный король, – проговорил он.

– Благодарю за честный ответ, – сказал Иоанн Тёмный и убрал свою саблю с груди побежденного.

– С тебя сто баксов, и ты свободен, как фанера над Парижем, – блеснул он знанием европейских столиц. – Тьфу ты, сто фунтов, а не баксов, оговорился я. У вас же доллары не в ходу, извини, бродяга.

– А сейчас, уведите его, – обратился он к кому-то из своих подчинённых, и Черчилля, подхватив под обе руки, подняли и увели с площадки, вокруг которой собралась огромная куча разнообразно одетых и вооружённых воинов короля. На том бой и закончился.

Последнее, что запомнил Уинстон, это то, что Мамба, приложив к руке отхваченный саблей лоскут висящей кожи, пошептал над ней что-то и залил неизвестным раствором. Кровь тут же прекратила сочиться, а место разреза покрылось толстой коричневой коркой неизвестного вещества, и Мамба перестал обращать на рану внимание.

Затем, подняв голову, он жёстким и властным взглядом разогнал столпившихся воинов, отдал свою саблю одному из них и, пройдя к своей палатке, возле которой пылал небольшой костёр, уселся и, уставившись на огонь, стал гипнотизировать его своим взглядом.

Много позже, выслушав этот рассказ, ни Киплинг, ни генерал Китченер, не поверили в то, что Уинстон сражался, один на один, с чёрным королём, и поединок был честным, от начала и до конца. И если Киплинг, всё-таки, задумался, то сноб Горацио Герберт Китченер рассказ Уинстона Черчилля высокомерно назвал бредом отравленного Мамбой англичанина.

Глава 17 Аллула Куби

Рас Алулла двигался со своим десятитысячным войском по правому берегу Нила, стараясь не попадаться никому на глаза. Его задачей было скрытно подобраться к приграничному городу Вади-Гальфа и привести в негодность железные дороги, по которым осуществлялся подвоз боеприпасов и других видов снабжения для войск генерала Китченера.

Двигаясь по пескам вдали от Нила, он старался перехватывать любых любопытных всадников, попросту их отстреливая. Войска двигались налегке, имея только большой запас продовольствия и воды.

Двигались они, в основном, ночью, а днём отдыхали. Когда заканчивалась вода и продовольствие, то захватывали селение и восполняли необходимые запасы, а уходили только тогда, когда убеждались, что жители были неспособны в кратчайшие сроки предупредить о передвижении египтян.

Это было жестоко, но оправдано, а судьбы тех, кто попал под раздачу, в данный момент времени, никого не волновали. Конечно, сведения о том, что вдоль Нила идёт крупный отряд неизвестных войск, всё равно просочились, но они были отрывочными и непонятными, и потому никого не насторожили. Отдельные отряды махдистов продолжали бродить по территории Судана, не оказывая никакого влияния на происходящие события, на них и грешили.

В одну из ночей войско раса Алулы дошло до приграничного с Египтом города Вади-Гальфа и молодецким наскоком, без всяких проблем, овладело им, захватив почту с телеграфом, железнодорожную станцию и речную пристань. Небольшой отряд египетских войск был разоружён и перешёл в категорию пленных.

Город был небольшим, по реке мимо него пытались проплыть пароходы, которые сначала пропускались, а затем стали перехватываться. По телеграфу почтовые чиновники, от имени генерала Китченера, отбивали телеграммы, прося пополнить запасы боеприпасов и оружия.

Но самое главное происходило на железной дороге, где был задержан большой состав с патронами, снарядами и другим имуществом для армии генерала Китченера.

Рас Алулла захватил телеграф и власти Египта не знали, что происходит у Китченера. Они думали, что тот готовится к следующему рывку для захвата Южного Судана и наступления на Фашоду, где «окопался» Иоанн Тёмный, и направляли ему небольшие подкрепления и боеприпасы, которые успешно перехватывались.

Но задача не была ещё полностью решена, и рас Алулла остался в Вади-Гальфа с пятью тысячами своих воинов, заняв оборону, а остальные пять тысяч отправил на захват Донголы и других городов, лежащих между Вади-Гальфой и Омдурманом. Возглавил это войско из пяти тысяч один из его старых воинов, бывший родом из Абиссинии, по имени Рэн.

Заняв Вади-Гальфу, рас Алулла захватил всех верблюдов и лошадей, а Рэн, посадив на них своих воинов, отправил их в сторону Донголы. Остальные воины погрузились на захваченные пароходы и поплыли туда же.

Сотни Рэна, получив приказ, двигались в сторону Омдурмана и Хартума, занимая все города, попадающиеся на пути. Они громили небольшие гарнизоны египетских войск, захватывали телеграф и пароходы, полностью парализовав всё речное судоходство. Попутно, при этом, изымались товары и деньги арабских купцов и европейских коммерсантов.

Почтовый чиновник Андреас Смитгоу, как обычно, пришёл на телеграфную станцию в городе Донгола ровно в 07.55 по Гринвичу и занялся обычными делами. Телеграф работал без нареканий, телеграфист, мистер Смок, молодой ещё парень, занял своё место у аппарата, ожидая прибытия на почту людей с надобностью отправки телеграфной корреспонденции.

Андреас, тем временем, занял своё место за конторкой и углубился в подсчёты накопившейся корреспонденции, не обращая ни на что внимания. Несколько выстрелов, раздавшихся за стенами здания почты, не сильно обеспокоили его. Местные племена и египтяне частенько постреливали, по разным поводам, в воздух. Мелкие стычки происходили постоянно, и на них давно перестали обращать внимание, а тем более, сейчас. Но канонада начинала разрастаться.

Мысль о том, что на них мог кто-то напасть, не приходила Андреасу в голову, он считал, что англо-египетские войска прекрасно подготовлены, и ни о какой войне и речи быть не могло. Но узнать, в чём дело, и не угрожает ли это самой почте, тем не менее, следовало.

Выйдя из-за конторки, он направился к выходу. В руках Андреас держал револьвер, делая это согласно инструкции, да и, живя в такой стране, без оружия лучше вообще не ходить. Не успел он открыть дверь, как она отворилась сама, распахнутая настежь, и в неё хлынул поток вооружённых людей, с очень чёрной кожей, в которых трудно было признать арабов или египтян.

Его сбили с ног и скрутили, забрав револьвер, затем принялись за телеграфиста Смока. Положив лицом в пол, его обыскали и, вернув обратно на ноги, вывели обоих из помещения почты.

Допрашивал их негр с американским акцентом. Ничего особенного рассказать они не могли, поэтому были отправлены обратно на почту. Здание почты было взято под охрану, затем там оставили одного только мистера Смока, который круглосуточно сидел возле телеграфного аппарата, с перерывом на еду и возможность посетить туалет. С ним, сменяя друг друга, дежурили два охранника.

Андреаса же отправили на речной пароход, где собирались все служащие, из числа европейцев и египтян. Там же им сказали, что в течение недели они все будут интернированы обратно в Египет, что было, затем, и сделано. Проплывая мимо захваченных мамбовцами Суданских городов, они увидели два железнодорожных состава, захваченные и разграбленные. А возле пограничного города Вади-Гальфа, на укреплениях работало множество египтян, присланных, изначально, в качестве подкрепления Китченеру и захваченных в плен.

Пленные строили оборонительные укрепления возле города и на противоположном берегу реки, трудясь под присмотром вооружённой охраны и не на что уже не надеясь.

В это же самое время, рас Алулла Куби зашёл на телеграф, чтобы лично заслушать текст, присланный ему от имени Рэна. Тот сообщал, что захватил Абу-Хамед, Мероэ, Атбару и другие, более мелкие, города и сейчас находится в городе Шенди, недалеко от шестого порога Нила. Во всех городах оставлены небольшие гарнизоны, потери незначительны, а оставшихся в живых пленных солдат и чиновников он направляет к нему на двух трофейных пароходах.

Рас удовлетворённо подумал, что приказ Мамбы он полностью выполнил, и теперь оставалось ждать исхода битвы с генералом Китченером, что было чревато всякими неожиданностями. Рас хотел было идти Мамбе на помощь, чтобы ударом с тыла опрокинуть войско Китченера, но приказ был однозначен: «Захватить все суданские города и перерезать обе железнодорожные ветки и речное сообщение, а также, не теряя времени, строить укрепления на границе с Египтом».

Всё это было сделано, оставалось только ждать, надеяться и верить.

* * *

Я стоял на холме, рассматривая в бинокль Омдурман, дрожащий в жарком мареве полупустыни. Вчера ко мне явились парламентёры. Размахивая издали белым флагом, они привлекли к себе внимание, не решаясь приблизиться к моим войскам.

Как только мне доложили об этом, я дал команду, чтобы их пропустили. Парламентерами оказались офицер англичанин и египетский представитель, из Верблюжьего корпуса. Оба с интересом и опаской рассматривали меня, мою одежду и знаменитое копьё, которое я держал в левой руке.

Разговор начал англичанин.

– Генерал Китченер прислал нас, чтобы обсудить почётную сдачу и гарантии, что вы нас пропустите в Египет.

Я презрительно молчал, в свою очередь, рассматривая вошедших, наконец, после затянувшейся паузы, ответил им.

– Славно! Не прошло и недели, как генерал Китченер понял, что оказался в ловушке, в смердящем трупами городе, без подкреплений и запасов. И какие условия своей капитуляции он намерен мне предложить?

Оба парламентёра невольно переглянулись и, перекинувшись вполголоса парой слов, протянули мне бумагу, в котором оказалось послание генерала Горацио Китченера.

«Иоанну Тёмному, королю обширных территорий, неподвластных Британской короне.

Я, генерал Горацио Герберт Китченер, командир экспедиционного корпуса ЕЁ Величества войск, вместе с союзными Британской Империи войсками, намерен предложить свою капитуляцию, с правом свободного прохода через земли Судана, в Египет. В связи с чем, обязуюсь не предпринимать никаких агрессивных действий, по отношению как к войскам Иоанна Тёмного, так и к местным жителям. Кроме того, в знак своего поражения и доброй воли, оставляю всё своё тяжёлое вооружение, включая и пулемёты. Также, желая спасти жизни подчинённых мне солдат, препоручаю вам все наличные средства своей кассы, а также, оставляю все найденные здесь ценности, в качестве уплаты за причинённый ущерб.

8 ноября 1898 года. Барон, рыцарь-командор орденов Бани, Святого Михаила и святого Георгия, генерал-майор войск Британской империи, Горацио Герберт Китченер».

Закончив читать написанное каллиграфическим почерком письмо, из-за чего трудно было сразу разобраться во всех этих завитушках и украшательствах, да ещё с моим плохим английским, я сказал.

– Передайте ээээ… А! Генерал-майору Китченеру, а также всем его войскам, что я… капитуляцию приму только у безоружных, или у трупов, все остальные предложения мне неинтересны. Срок вам три дня, чтобы решиться на это. Дальше пойдут мои похоронные команды.

– Почему похоронные, а не штурмовые? – не выдержал английский офицер.

– Потому что, вы и так сдохнете…

Ничего более не сказав, я дал знак, чтобы их увели прочь, а сам погрузился в свои мысли. Из пятнадцати планеров, участвовавших в атаке на канонерские лодки, осталось всего семь, остальные разбились в хлам, да и эти планеры были в плохом состоянии, и их надо было ремонтировать. А часть – пустить на запчасти.

Из двадцати пилотов в живых осталось ещё меньше. Пятёрка, которые не участвовали в атаке, и пятеро из тех, которые участвовали. Десять человек на пять отремонтированных планеров, однако, совпадение.

Был среди выживших и Миг, его же я решил назначить командиром пилотов и подарил ему небольшой револьвер, за его выдающееся мастерство, а потом отпустил тренироваться и ремонтировать свои планеры.

* * *

Генерал Китченер только на третьи сутки после сражения смог подсчитать свои потери, а также, определиться с размещением раненых, большинство из которых, к этому времени, были в очень тяжёлом состоянии, а многие умерли.

Из двадцати пяти тысяч солдат, бывших у него в подчинении, восемь тысяч было, собственно, англичан, остальные являлись египетскими союзниками. Пять тысяч насчитывалось в Верблюжьем корпусе, две тысячи всадников иррегулярной кавалерии, и десять тысяч солдат египетской и суданской пехоты. Из всех этих войск остались боеспособными, едва ли, десять тысяч солдат.

После сражения у него было порядка пяти тысяч убитых и вдвое больше раненых, многие из которых умерли уже после сражения и продолжали умирать каждый день. Многие воины из Верблюжьего корпуса дезертировали, а из иррегулярной конницы осталось всего две сотни, остальные разбежались, исключая мёртвых.

Прошедшее сражение оказалось одним из самых кровопролитных в новейшей истории, что было неудивительно, учитывая накал страстей и массовое применение артиллерийских орудий и пулемётов. Больше всего потерь англичане получили при отступлении из своего лагеря, в результате обстрела с канонерских лодок.

Да, они смогли отомстить за себя, с помощью гаубиц, которые всё же пришлось бросить в лагере. Из двух захваченных врагами канонерок, на плаву осталась одна, да и с той уже переносили на близкий берег снятые орудия и пулемёты.

Остро стоял вопрос с продовольствием и боеприпасами, а также, чистой питьевой водой. Враждебно настроенное население, полуразрушенный город, антисанитария, жаркий климат, множество незахороненных, или впопыхах захороненных, трупов благоприятствовали возникновению эпидемии.

Китченер удивлялся, почему Иоанн Тёмный не напал на него на второй или третий день, располагая большим количеством войск, списывая это на то, что тот понёс гораздо большие потери, чем они сами, и ждал подкреплений.

Подкрепления были жизненно необходимы, и Китченер специально отправил навстречу им десяток всадников из племени баккара. Из десяти, через сутки, вернулся только один и сообщил, что в ближайшем городе стоит неизвестный, вооружённый до зубов, отряд, и они не похожи на махдистов, которые могли воспользоваться ситуацией и напасть на небольшие английские отряды, оставленные там, в качестве гарнизонов.

Дабы расчистить себе путь, в бой были брошены полторы тысячи оставшихся Верблюжьих всадников, из которых назад вернулось не больше полутора сотен.

Направившись в наступление на город Шенди, и надеясь захватить его наскоком, Верблюжий корпус нарвался на кинжальный пулемётный огонь, а потом, вступив в схватку с тремя тысячами воинов Рэна, потерпел поражение и, неся огромные потери, рассеялся по пустыне.

В итоге, после всех этих событий, у Китченера оставалось боеспособных войск не более восьми тысяч, при этом, он потерял всю кавалерию и всё тяжелое вооружение, за исключением двенадцати пулемётов, которые они вынесли с поля боя.

После возвращения всадников, стало ясно, что подкреплений они уже не дождутся, и Китченер решился на переговоры, как это ни было для него унизительно. Неудачные переговоры только убедили его, что, не предпринимая активных боевых действий, Иоанн Тёмный следует своему плану, и план этот до кристальности ясен.

Мамба ждал подкреплений и надеялся, что среди англичан начнётся эпидемия, что было не далеко от истины, судя по рапортам Китченеру от начальника небольшого полевого госпиталя.

На восьмой день после сражения и на второй, после неудачных переговоров, количество смертей за сутки среди раненых перевалило за пятьсот, с такой тенденцией, уже через неделю у них останется не больше половины выживших, а то и меньше. Китченер и сам был ранен, правда, легко.

У медработников закончился перевязочный материал, спирт и возможность пристроить раненых, которые страдали от жары и отсутствия воды. Как неприятно это было сознавать, но необходимо было капитулировать, на условиях Иоанна Тёмного.

У Китченера было ещё два дня до окончания ультиматума, и он втайне надеялся, что Египетское правительство и английские колониальные власти в Каире уже знают о его поражении, и выслали помощь, которая незамедлительно придёт. Но на третий день после объявления ультиматума и на десятый, после сражения, в Омдурмане началась эпидемия холеры, перечеркнувшая все его планы.

Поняв, что другого выхода нет и потакая своей гордости, глубокой ночью он вывел своих людей из Омдурмана и начал поход в сторону Египта, надеясь, что доведёт до него большинство из своих солдат и его правительство оценит этот поступок.

Полевой госпиталь двигался позади войска, вот только из раненых там оставались только английские солдаты. Все остальные были безжалостно оставлены в охваченном холерной эпидемией Омдурмане. Англичан оставалось четыре тысячи бойцов, и ещё пятьсот человек раненых. Вместе с ними шли и легкораненые, надеясь спастись.

* * *

О том, что англо-египетские войска оставили столицу Судана я узнал поздним утром. Поняв, что процесс пошёл, но не совсем в нужную сторону, я переправил всех раненых по Нилу в Фашоду, а с остальным войском, насчитывающим почти десять тысяч человек, отправился вслед за Китченером, оставив пятьсот человек местных суданцев разбираться с оставшимися в Омдурмане врагами.

Позднее до меня дошли слухи, что они «разобрались» так, что никто из раненых и не выжил, и начали грабить город. Все они были из махдистов, перешедших на мою сторону и тех, кто был мобилизован в Фашоде и других мелких селениях. Но холера не щадит никого, ни правых, ни виноватых, не пощадила она и их.

К тому времени, как я покинул со своим войском окрестности Омдурмана, и туда заявился халиф Абдулла, там оставалось не больше двухсот моих воинов и порядка тысячи жителей. Все остальные либо сбежали, либо умерли, не выдержав тягот войны, голода и эпидемии.

Мои же войска, в сопровождении единственной канонерской лодки, наскоро подремонтированной и присоединившейся к нам через сутки, нагнали войско Китченера к концу третьих суток.

Последующий бой был больше похож на избиение и продолжался недолго. Длительный обстрел позиций генерала Китченера, прижатых к Нилу, быстрый и решительный штурм, исчерпавший последние запасы боеприпасов у англичан.

Яростная рукопашная схватка, в которой шатающиеся от недосыпаний и усталости английские и египетские солдаты не смогли оказать достойного сопротивления, и вот… Передо мной стоят поверженные враги, в количестве двух с половиной тысяч англичан и египтян, во главе со своим вторично раненым генералом.

Редъярд Киплинг стоял вместе с английскими офицерами, шатаясь от усталости и истощения, а в его голове гремели победным набатом скупые строчки очередного стихотворения, которое он назвал «Бремя чёрных».

Глава 18

Омдурманский пир

Халиф Абдулла, выждав окончание боя между англичанами и Иоанном Тёмным, снова собрал войско своих сторонников и неожиданно захватил многострадальный Омдурман. Оставшиеся в живых мамбовцы, оказав поначалу ожесточённое сопротивление, разбежались, как только почувствовали численное превосходство противника. Город, вернее то, что от него осталось, опять перешёл под покровительство халифа.

Воинов в свои войска халиф смог собрать немного, всего пять тысяч, но и этого оказалось достаточно, чтобы захватить Омдурман, а затем Хартум. По случаю возвращения Омдурмана халиф приказал организовать пир. «Пир во время чумы», по-другому и не назвать, вот что это было. Впоследствии его назвали «Омдурманский пир».

В самом большом здании, которое осталось неразрушенным, были выставлены столы, наполненные яствами. Специально, по такому случаю, его вассалами были присланы продукты и новые рабыни, прислуживавшие за столом, а также предназначенные для ублажения халифа и его ближайших сподвижников.

Азель с фырканьем отмела предложение стать прислужницей, она хотела играть роль только наложницы, впрочем, до этого дело так и не дошло. Закутанные по сами брови, девушки и женщины разносили яства и питьё, пока им не подали знак удалиться.

Халиф Абдулла ат-Таюши кивнул распорядителю и тот провозгласил.

– Да дарует Аллах нам победу. Да уничтожит он коварных англичан и не менее коварного Мамбу, дерзко объявившего себя королём всех негров. Да уничтожат они друг друга. Да сбудется это всё нашими молитвами!

Отовсюду послышались одобрительные возгласы, затем все присутствующие отдали дань приготовленной еде и напиткам. Пили разное, воду и лёгкое красное вино, пиво, сделанное из сорго и прочие напитки.

Напившись, они бахвалились своими подвигами, забывая, что здесь остались лишь те, кто сбежал с поля боя, а самые храбрые и фанатичные давно были закопаны в песках. Уже стемнело и Аллах «не видел», что творится за плотно притворёнными дверями, не пропускавшими и лучик света. А там…

К утру, постепенно, разошлись, и никто из присутствовавших на пиру не подозревал, что его дни будут сочтены, уж об этом позаботились женщины, готовившие еду и разливавшие напитки. Лично халифу достался яд, который при ускоренном сердцебиении провоцировал паралич и остановку сердца.

Азель, войдя в комнату халифа, медленно распустила пояс, удерживающий халат, в который она закуталась, и, сделав шаг вперёд, сбросила его с себя, позволив груди волнующе заколыхаться в тусклом свете большой свечи, поставленной у изголовья ложа.

Увидев нагую наложницу, играющую своими прелестями, халиф был очарован ею, его дыхание участилось, сердце застучало в три раза быстрее, разгоняя кровь по венам и артериям. Яд, медленно всасывающийся в клетки, получил толчок и сразу же начал своё необратимое действие.

Сердечная мышца, при очередном сокращении, была остановлена и не смогла продолжать перекачивать кровь в том же темпе. Сердечный спазм спровоцировал удушье. Схватившись одной рукой за сердце, а другой – за лицо, халиф страшно захрипел. «Испугавшаяся» Азель дико заверещала, призывая на помощь.

Дверь в покои халифа распахнулась, в комнату вбежали дюжие охранники и, оттолкнув полунагую девушку, бросились к халифу, который страшно хрипя, валялся на полу, раскинув в разные стороны мягкие подушки.

Поднялась суматоха, по всему зданию металась охрана, не понимая, что происходит. Под этой шумок, Азель и пара других женщин, выскочив из помещения, скрылись в предрассветной тьме, для чего пришлось убить одного из самых бдительных телохранителей кинжалом в шею.

Пара всадников, прячущихся в тени разрушенного мавзолея махди, завидев бегущие фигуры закутанных в одежды женщин, вышли из тени, подхватили девушек и, усадив их на запасных коней, исчезли в пустыне, направившись к одной им известной цели.

В течение недели умерли все, кто присутствовал на пиру, в результате чего вся верхушка махдисткого восстания и самые крупные феодалы всех окрестных племён были уничтожены. Собранные воины разбежались, объявив Омдурман проклятым городом.

И действительно, Омдурман опустел. Никто больше не ходил по его разрушенным улицам, никто больше не пировал ночью в его глиняных дворцах, и только пустынные совы, да злые духи шлялись внутри мавзолея и во дворца халифа, играя камнями разрушенных стен.

Ветер свободно гулял на улицах покинутого людьми города, занося внутрь песок, отчего город казался ещё более древним, запустелым и страшным, особенно для тех, кто знал, сколько крови было пролито под его стенами и сколько братских неглубоких могил находилось недалеко от него.

Сбежав из Омдурмана, часть воинов, приведённых халифом, отправилась к своим стоянкам, часть осела в Хартуме, а часть – решила перейти на службу к Мамбе, а точнее, к Осману Дигне, чтобы поучаствовать в его походе на Египет. Клич об этом широко разносился в разные стороны, дошёл он и до их ушей.

Отовсюду к Дигне потянулись люди, желая участвовать в походе и отомстить англичанам. Присоединились и те, кто просто хотел повоевать и пограбить и не был махдистом, и те, кто пришёл из сопредельных территорий.

Неожиданно для всех, обойдя Омдурман, в Хартум прибыл Мамба. Он привёл с собой пленных египтян. Узнав о том, что произошло в Омдурмане, Мамба приказал снести с лица земли этот город, разрушив его до основания. Пленные египтяне принялись за работу, и многие из них делали это с большим удовольствием.

Интерлюдия.

Луиш Амош рьяно взялся за поручение друга. Женитьба – дело не простое, а такого плана женитьба, вообще, поистине эпохальное событие. Наскоро собравшись и оставив жену в Бараке, он, во главе пятисот американских негров, убыл в Абиссинию, ко двору Менелика II, в качестве свата.

О выигранной битве он узнал, когда уже направился в путь, и это только укрепило его решимость, а благая весть создала благоприятную конъюнктуру для экстренной женитьбы.

Аддис-Абеба встретила его пышностью императорского двора, настороженными взглядами сановников, а также заинтересованными взглядами русских военных советников и дипломатов.

Его встретил и разместил Аксис Мехрис. Пятисотенный отряд пришлось отправить обратно, а себе оставить лишь пятьдесят воинов, ни слова не понимавших на местных языках.

Менелик II принял посла благосклонно, но при этом не высказал никакой приветливости. Выйдя на середину парадного зала дворца Менелика II, Луиш стоял прямо, чувствуя на себе перекрёстные взгляды придворных, и любопытные, европейских дипломатов, находившихся при дворе.

Его представил Аксис Мехрис. Низко склонившись, он произнёс.

– О, могучий негус, повелитель многих земель, простирающихся от Красного моря до Великого Нила. К тебе прибыл посланник от Иоанна Тёмного, короля страны, лежащей в центральной части нашего огромного континента. Прибыл он с единственной целью, попросить руку и сердце одной из достойных невест, которых у нас несчётное число.

– Он вдов, его сердце свободно и, одновременно, одиноко. Он скорбит по своей безвременно ушедшей, в результате подлого нападения, жене. Но время лечит всё, а у него есть долг перед дочерями и перед своим народом. Прошу тебя принять его просьбу и помочь в столь ответственном деле.

Негус склонил свою голову в удовлетворении от озвученной ему просьбы и ответил.

– Я рад, что ещё один чернокожий правитель обратился к свету коптской церкви и готов связать свою судьбу с одной из прекрасных представительниц нашего народа. Хайдди Селассие достойная кандидатура, хоть и юна. Её приведут, и посланник сможет лично убедиться в этом.

Луишу не было предоставлено даже слова, и это его огорчало. Не так он представлял себе сватовство, совсем не так. Но здесь ему дали понять, что Иоанна Тёмного ещё не воспринимают как короля, о чём и сказали, правда, не прямым текстом. Пришлось «утереться».

Развернувшись, он молча ушёл, сопровождаемый кинжальными взглядами в спину, которые, казалось, пронзали его насквозь своими остриями, не видимыми человеческому глазу.

На следующий день, Аксис Мехрис, действительно, привёл к нему двенадцатилетнюю девочку, сопровождаемую двумя придворными. Девочка была худой и ещё не оформившейся как женщина. Никакой ценности в качестве жены она не представляла, быть может, её родословная намекала на гипотетическую возможность иметь претензии на трон Абиссинии, или, на крайний случай, она вела своё происхождении от царя Соломона?

Но, увы, изучив её родословную, с помощью вездесущего Аксиса Мехриса, Луиш понял, что девочка происходила из рода, только совсем недавно ставшего знатным, и её семья не имела никакого существенного влияния ни при дворе Менелика II, ни при дворах правителей провинций Абиссинии, а значит, она была «пустышкой».

Ознакомившись со всем этим, Луиш, в исключительно вежливых выражениях, выразил своё несогласие, от имени короля Иоанна Тёмного, с такой кандидатурой, предъявив подписанную Мамбой бумагу. В бумаге было указано, что Луиш Амош является главным визирем и уполномочен решить все вопросы, связанные со сватовством, и вправе был изъявлять его желание своими устами.

Ни Аксису Мехрису, ни придворным Менелика II, нечего было на это возразить, и девочку увели. Сватовство не состоялось, и свадьба была под большой угрозой.

Но Луиш Амош не спешил уезжать из дворца, понимая, что не все новости ещё дошли до Менелика II, и он, возможно, заблуждается, находясь в плену своей гордости, ослеплённый как военными успехами, так и многочисленной армией, которая, между тем, потерпела сокрушительное поражение в своё время от махдистов, правда, при другом негусе.

Вскоре так и оказалось. До Менелика II, всё-таки, дошли вести о разгроме англо-египетских войск, а потом, как снег на голову в июльскую жару, одна за другой, обрушились ошеломляющие своей необычностью новости. Сведения, действительно, были неожиданными. Первое было о том, что халиф Абдулла ат-Таюши умер необычной смертью, а вместе с ним погибли и все его соратники, выжившие в бою с англичанами.

Среди придворных Менелика II поползли слухи, один страшнее другого, о том, что они были отравлены неизвестно кем, и то, что Мамба, он же король Иоанн Тёмный, проклял их, что было очень похоже на правду, с учётом всего того, что о нём знали. Кто-то даже поговаривал, что Мамба – Великий унган, продал свою душу чёрным богам Африки, в обмен на удачу в бою. В общем, слухи бродили самые разные.

Вторая же новость заключалась в том, что король Иоанн Тёмный объявил своей второй столицей Хартум, и туда добрались русские переселенцы, которых он стал наделять землёй, вдоль Белого и Голубого Нила, изрядно опустошённых войной и обезлюдевших, по этой же причине.

Третья оказалась такой, что перекрыла по своей убойной силе первые две.

В Хартуме, в присутствии русских переселенцев, бывших махдистов, представителей местных племён и своих войск, Иоанн Тёмный заставил принять присягу на верность себе выживших вождей со всего Судана, которых разными путями выманили или завлекли на это мероприятие.

После принятия вассальной присяги, а также назначения новых племенных вождей, взамен умерших и погибших, Иоанн Тёмный объявил себя царём Биляд эс-Судана.(Биляд-эс-Судан, это по-арабски – Страна чёрных), то есть фактически, Мамба объявил себя царём всего Судана, в том числе Южного и Западного, который был под протекторатом Франции.

И это было настолько нагло и необычно, что шокировало всех при дворе Менелика II. Не меньше были шокированы русские советники, французские и итальянские дипломаты, находящиеся при дворе. Это стало главной новостью, обсуждаемой в каждом доме Аддис-Абебы. Скандал получился грандиозный, и его последствия предсказать было очень трудно.

То, что Мамба захватил все мелкие султанаты, располагающиеся западнее Дарфура, вплоть до озера Чад, было известно. А теперь и сам Судан лёг ему под ноги, но то, что он объявил себя царём, да ещё и всей страны чёрных, требовало уточнения. Больше всех всполошились французы, сразу начав консультироваться со своим правительством.

Луишу это все тоже было интересно, но уже в другом контексте. Его интересовало, как теперь поступит Менелик II с невестой для Мамбы. А тот пребывал в сомнениях, для чего решился даже проконсультироваться с русским советником Леонтьевым, а также, спросил об этом и французского дипломата.

Оба обещали дать ему необходимую консультацию через две недели, а пока советовали не отпускать, ни под каким предлогом, посланца Иоанна Тёмного, что и было сделано.

Через пару недель нервотрёпки, Леонтьев сообщил Менелику II, что император Николай II заинтересован в налаживании контактов с Иоанном Тёмным и одобряет союз Абиссинии и Судана. С французами было сложнее.

* * *

Николая II неожиданная весть застала утром, когда он работал в своём кабинете. Вежливо постучав, к нему в кабинет зашёл один из придворных и сообщил, что прибыл глава МИДа.

Михаил Николаевич Муравьёв был редкостный лентяй и работал обычно до обеда, вот и экстренная новость прибыла как раз с утра, что в немалой степени его обрадовало, а также, заставило заспешить к императору.

Получив приглашение и войдя быстрым шагом в кабинет, он сразу объявил, что в Африке появился новый царь, исключительно чёрного цвета, и также неожиданно, как и чёрная чума.

Николай II внимательно выслушал сообщение Леонтьева о возможной женитьбе Иоанна Тёмного и произнёс.

– Я думаю, Михаил Николаевич, что каждому человеку необходимо жениться или выйти замуж. Одиночество не даёт вдумчиво относиться к государственным заботам и провоцирует на экспрессивные поступки, а грамотная и образованная супруга снизит накал страстей, а если она ещё и будет из древнего рода, то узаконит все приобретённые этим… государем территории, что, несомненно, положительно скажется и на нашем государстве.

– Передайте моё мнение Менелику II, – и он снова обратился к своим бумагам.

Михаил Николаевич изрядно обрадовался тому, что так быстро закончилась аудиенция, и он теперь может отдать все необходимые распоряжения и успеет спокойно и вкусно отобедать в приятной компании.

* * *

Кабинет министров Франции был вынужден собраться по экстренному вопросу. Случай был, действительно, экстренным и нетипичным. В Африке появился прямой конкурент Франции. Следовало выработать по нему подходящую политику.

Из всей этой информации, французам нравилось только одно – англичане потерпели сокрушительное поражение в Судане, и их влияние в этом регионе катастрофически снизилось. Как уж это удалось Иоанну Тёмному, это было тёмное дело, но вот удалось.

Сейчас его территории вплотную примыкали к французским протекторатам, а кроме того, часть его сил схватилась с англичанами, только начавшими захватывать прибрежные к Гвинейскому заливу мелкие государственные образования. Эти государства располагались на территории будущей Нигерии, и войско Ярого воевало сейчас в дельте Нигера, одержав несколько небольших побед над англичанами.

Схватились они и со ставленниками контролируемых французами племён, крепко разбив их в пух и прах и вынудив бежать за Нигер. Никто не ожидал от черного вождя такой прыти, и вот теперь требовалось срочно принять решение о том, как поступать с государством Иоанна Тёмного дальше.

Кроме этого, от дипломата в Абиссинии пришла информация, что король Иоанн Тёмный надумал жениться, и ему сватают юную дворянку, из не очень знатного рода, от которой он, впрочем, отказался. И теперь Менелик II был весь в раздумьях, что же делать дальше. Всё это требовало немедленного решения, ибо от этого зависела судьба всех французских колоний в Африке.

В правительстве разгорелись жаркие споры. Глава МИДа с горячностью убеждал всех в том, что такого случая упускать нельзя и надо женить его на дочери Менелика II Заудите, которой уже исполнилось двадцать два года. Она, правда, была уже два раза замужем, но детей ни от кого не имела.

Его критиковали другие министры, требуя направить в Омдурман Иностранный легион, а также берберских наёмников и зуавов. Военный министр Шарль де Фрейсине отбрёхивался от нападок в мягкотелости и того, что он только зря занял это кресло.

В конце концов, он не выдержал и, размахивая составленной его подчинёнными справкой о наличии необходимых для войны с Иоанном Тёмным сил, а также, планируемыми для этого расходами, заткнул всем «ястребам», из числа наиболее агрессивно настроенных, их клювы.

Цифры, указанные в справке, были безрадостными и говорили только об одном, что война будет затяжной и не победоносной. Двумя тысячами французских солдат не обойдёшься, и нужно не меньше двадцати тысяч зуавов. Потребуется много орудий, с транспортировкой которых были определённые проблемы. Были и другие, весьма малоприятные факты, указывающие на то, что война в центре континента – очень дорогое и неблагодарное занятие, особенно, если противник подготовлен и умеет воевать.

А в том, что он умеет воевать, ни у кого из присутствующих здесь сомнений не было, а значит, и вопрос был закрыт. Усиление Иоанна Тёмного было выгодно и Германии, но пока она не смогла ничего из этого извлечь, кроме прироста небольшой части территорий на побережье, рядом с Камеруном, и ослабления влияния Англии и Франции.

То же касалось и Англии. Один раз, схватившись с Иоанном Тёмным, они никак не могли успокоиться, а теперь уж и подавно. В том, что англичане натравят на него, как минимум арабов, тоже не вызывало никаких сомнений. Ну, а уж кто из них выиграет, было и неважно.

Если Франция заключит с Иоанном Тёмным выгодное соглашение, то при любых раскладах она окажется в выигрыше и на время забудет о своих проблемах на чёрном континенте, занявшись теми территориями, которые уже успела захватить.

Ну а в будущем… в будущем будет ясно, как поступить. На том и порешили, и министр иностранных дел Франции покинул заседание с гордо поднятой головой, полностью удовлетворённый тем, что его мнение победило. Вскоре один из его подчинённых уже отбивал текст телеграммы, переданной телеграфом, конечным пунктом которой была Аддис-Абеба.

Текст был короток. «Франция не возражает против возможности династического брака с Иоанном Тёмным». Коротко и, в принципе, ясно, а кому не ясно, тот не управляет государствами и империями.

Глава 19

Бронепоезд Османа Дигны

В Донголе формировался необычный состав. В его голове стоял захваченный паровоз, развёрнутый в сторону Египта. К нему были прицеплены платформы и вагоны. На пустых платформах стояли четыре гаубицы, захваченные после сражения у Омдурмана.

На других были размещены полевые орудия, захваченные на канонерских лодках. Было их гораздо больше, чем гаубиц. Двадцать два орудия смотрели в разные стороны, укрепленные на платформах, оставшиеся двенадцать были задействованы на укреплениях Вади-Гальфа.

Почему их так много было на этом поезде, который только в насмешку можно было назвать бронепоездом? Да оттого, что снарядов к ним было немного, несмотря на захваченные трофеи, полученные при перехвате поезда с боеприпасами. Там, в основном, было стрелковое оружие, патроны и снаряды к полевым пушкам, а собственно, снарядов к морским орудиям было немного, оттого они и были почти все установлены на платформы и имели небольшой запас.

Поезд прорыва, так можно было его назвать, был довольно большим. Там присутствовали и четыре пулемёта, захваченные в бою, больше Мамба запретил устанавливать. Да и этого вооружения целиком и полностью хватало для выполнения той задачи, которую поставил Мамба.

Двум машинистам за услуги было заплачено золотом и угрозами, и что повлияло на них больше, было неизвестно, да, наверное, это и неважно. В последних двух вагонах хранились катапульты и десять планеров. В дополнение к уже восстановленным, ирландец Уолш прислал ещё пять, более усовершенствованных, с повышенной грузоподъёмностью.

Уолш создал эти планеры на основе схем первых самолётов и простейших планеров, выписанных из Америки и купленных у их конструкторов, через Шнеерзона.

В этих же вагонах хранились несколько ящиков с шестовыми минами. Они так и лежали, блестя намазанными машинной смазкой конусами. Всего их было десять штук.

В вагонах и на платформах разместились люди Османа Дигны. Все, кто выжил, и все, кто откликнулся на его призыв отомстить подлым гяурам, и не менее подлым египтянам, являющимися союзниками.

Война в Судане давно стала почти гражданской, ведь на стороне англичан воевали и части, полностью составленные из суданцев, привлечённых деньгами. А иррегулярная конница, в основном, состояла из суданского племени баккара.

Вот и на призыв Османа Дигны ринулись бывшие дервишы и солдаты удачи без роду, без племени. Ну, а после того, как халиф Абдулла ат-Таюши скоропостижно скончался от вида обнажённого женского тела, их поток только увеличился. И много его бывших солдат пополнили ряды удачливого сторонника Иоанна Тёмного.

В общей сложности, под чёрные знамёна Османа Дигны собралось девять тысяч воинов, готовых сражаться против англичан и египтян. Перед отъездом, Мамба их предостерёг, что поезд проследует в один конец, а обратно им придётся добираться, как получится.

Впрочем, это не обескуражило Дигну. Всё равно его поезд не смог бы всех уместить, и многие суданцы сейчас гарцевали на трофейных конях и верблюдах, готовые сопровождать состав на всём протяжении железнодорожных путей.

Но не только по суше собирался передвигаться отряд Османа Дигны. По реке плыл речной пароход, битком набитый вооружёнными людьми и имевший на носу и корме по пулемёту. Командовал им Семён Ворох, со своими людьми, коих было полторы тысячи.

Часть его людей гарцевали на трофейных конях, сопровождая колонну людей Дигны, а самые отчаянные, вместе с ним, плыли на пароходе, распевая песню про Степана Разина.

В общем, к рейду всё было готово. Мамба, не иначе, как рейд, и не называл эту авантюру. Дигна никогда, никогда не думал, что он осмелится напасть на Египет и даже попытается ограбить его. Но уже сейчас они имели большие трофеи, как боеприпасов, так и золота.

Мамба поставил перед Дигной три задачи. Первая – достичь Каира и не потерять свой отряд. Вторая – атаковать все войска, которые они встретят и разгромить их. Ну, и третья – напасть на военно-морскую базу Британской империи в Порт-Саиде и нанести ей как можно большие потери.

Четвёртая задача, хоть и не озвученная Мамбой, была и так понятна – это вернуться назад, с захваченными трофеями. Воины были вооружены новейшими британскими винтовками и старыми французскими, и вообще, любыми, которые ещё оставались боеспособными.

Рейд предстоял быть дерзким и изрядно будоражил кровь, и не только Дигне. Будоражил кровь он и всем остальным, причём до такой степени, что все воины гурлыкали на своих языках, не в силах успокоиться, и в сотый раз обходили паровоз, платформы и закрытые вагоны, словно не веря, что это они сейчас поедут на них.

Но даже не это было главное. Главное было то, что Мамба запретил позиционировать себя, как отрядИоанна Тёмного. Они должны были идти в бой как дервиши халифа Судана Абдуллы ат-Таюши, голова которого в скором времени окажется в мешке у Мамбы. Ей ещё предстояло сыграть свою примеряющую роль, но гораздо позже.

Мамба давно уже уплыл на пароходе в Хартум. А они всё никак не могли двинуться с места, подготавливая свой отчаянный рейд, пока, наконец, все приготовления не были завершены.

В это время, Иоанн Тёмный направил телеграфом сообщение о разгроме армии генерала Китченера и отправил захваченные пароходы с ранеными англичанами. Во главе их был Редъярд Киплинг, который должен был озвучить сумму выкупа.

Сумма была небольшая. За две тысячи пленных, включая Уинстона Черчилля и генерала Китченера, он просил двести тысяч фунтов стерлингов. Требование ушло по телеграфным проводам и уплыло вместе с пароходом.

Телеграмма прибыла в тот же день в Каир, вызвав содержащей информацией шок и трепет у египетского правительства. А через четыре дня приплыл и пароход, с ранеными и Киплингом, полностью подтвердившими происходящее.

А Киплинг долго ещё вспоминал, как Иоанн Тёмный провожая их, вдруг запел, чистым глубоким голосом, на английском языке, с сильным русским акцентом, песню на его стихи, вызвав ступор у самого известного английского поэта девятнадцатого века.

На далекой Амазонке

Не бывал я никогда.

Только «Дон» и «Магдалина» -

Быстроходные суда,-

Только «Дон» и «Магдалина»

Ходят по морю туда.

Из Ливерпульской гавани

Всегда по четвергам

Суда уходят в плаванье

К далеким берегам.

Плывут они в Бразилию,

Бразилию,

Бразилию,

И я хочу в Бразилию,

К далеким берегам!

Никогда вы не найдете

В наших северных лесах

Длиннохвостых ягуаров,

Броненосных черепах.

Но в солнечной Бразилии,

Бразилии моей,

Такое изобилие

Невиданных зверей!

Увижу ли Бразилию,

Бразилию,

Бразилию?

Увижу ли Бразилию

До старости моей?

– Что, что это? Откуда вы знаете? – в совершеннейшем шоке спросил Киплинг у Иоанна Тёмного.

Ответ был ещё более непонятным, чем то, откуда дикарь Мамба знал этот стих.

– Да так, в детстве слышал и мультфильм смотрел!

Ещё долго Киплинг смотрел на мутную речную воду за бортом парохода и размышлял, в каком это детстве мог услышать его стихотворение Мамба, и что такое мультфильм?

* * *

Этот день – 8 декабря 1898 года надолго запомнил каждый английский джентльмен и патриот. Две тысячи пленных ожидали своего освобождения. Генерал Китченер, этот незыблемый оплот английской аристократии, был дважды ранен и проиграл битву. А ещё выкуп, такого позора Британская империя не испытывала никогда.

Заголовки всех ведущих европейских и заокеанских газет запестрели провокационными заголовками: «Быть или не быть чёрной империи», «Так кто он, генерал Китченер, герой или бездарность?», «Битва или позорное бегство?».

Британский парламент в сжатые сроки выделил необходимую сумму, в звонкой монете, и броненосный крейсер «Орландо» привёз всю сумму в Каир, откуда она была отправлена по Нилу, в сторону Судана. Как только деньги приплыли, тут же уплыли пленные, погруженные на речные пароходы, направившись прямиком в столицу Египта, посылая проклятия в адрес Мамбы и молясь, чтобы для них всё быстрее уже закончилось.

Генерал Китченер очень плохо себя чувствовал, как, в принципе, и Уинстон Черчилль, которого постоянно рвало. Полученные ранения давали о себе знать. Черчилль, всё же, доплыл и увидел берега Англии, а вот генерал не смог пережить удары судьбы и, как только его ноздрей коснулся горький дым Отечества, испустил последний вздох, отдав свою душу Богу и королеве.

Дождавшись, чтобы пароходы с пленными достаточно далеко отплыли, всадники Османы Дигны, его поезд и боевой пароход отправились от места своей стоянки в опасный рейд, взяв направление прямиком на Асуан.

С дикими воплями ехали они на поезде, радуясь всему: окружающей их пустыне, длинной извилистой полосе древнего Нила, тому, что они ехали на поезде; и прежде всего, тому, что они те, кто впервые, из числа суданцев, нападёт на Египет, пользуясь своим мнимым превосходством.

Перейдя границу с Египтом, воины Дигны брали мелкие городки и посёлки штурмом, захватывая их с двух сторон в клещи, всадниками и воинами с парохода. Почтамты этих городов успевали передать отчаянные призывы о помощи и умокали. Но на что они могли надеяться?

Осман Дигна шёл под своим собственным чёрным флагом, и не Суданским, и не Иоанна Тёмного. По совету Мамбы, на развевающемся чёрном полотнище были изображены две белые изогнутые сабли, сложенные крест-накрест, и белая крупная звезда над ними. Почти пиратский, да и цели, который Мамба преследовал, были, действительно, пиратскими, и никакими другими.

Асуан был захвачен, практически, без потерь. Все трофеи, особенно оружие и деньги, были немедленно отправлены в Вади-Хальфу, а отряды Османа Дигны и Семёна Вороха, после разграбления города и уничтожения его гарнизона, отправились дальше.

Двигаясь вдоль Нила, вплоть до Асьюта, они громили все города, потеряв не больше тысячи человек, пополняя по пути свой отряд бывшими рабами и теми, кто желал поучаствовать в их рейде, ради наживы и грабежей.

Осман Дигна никого не отталкивал, ему нужна была живая сила, которую было не жалко, а уж недостатка в речных пароходах, большинство из которых были захвачены на городских пристанях, вообще не было.

Возле Асьюта их встретили наскоро собранные египетские войска, под руководством английских офицеров. Было их около пяти тысяч, с пятью пулемётами и одной орудийной батареей. Завязался скоротечный бой.

Но Осман Дигна был один из самых умных военачальников, как дервишей, так, теперь, и Мамбы. А потому не стал кидать в бой сразу весь свой отряд, а ударил из дальнобойных гаубиц и морских орудий, оставаясь недосягаемым для огня полевых орудий египтян.

Перемолов в пыль их позиции, он послал на штурм всю ту босоту, которую насобирал во всех египетских городах, а с флангов и тыла на египтян набросилась его кавалерия. Бой разгорелся не на шутку.

Со всех сторон кричали и стреляли, наконец, дело дошло до рукопашной, после которой, не выдержав атаки, египтяне дрогнули и побежали, бросая оружие, мешающее им удирать. Их преследовали и убивали в спину, заставляя сдаваться в плен. Через несколько часов всё было кончено, и Асьют перешёл в руки отряда Дигны.

Начался сбор трофеев и обычный грабёж, который, правда, быстро прекратился, после нескольких расстрелянных, желавших не только грабить, но и насиловать. Задачи такой не стояло, а значит, нечего и баловать, настраивая против себя местное население, им ещё обратно идти.

Отправив, в очередной раз, в Вади-Хальфу трофеи и награбленные ценности, под охраной наиболее преданных воинов, отряд отправился дальше, фырча паровозным гудком и свистком речных пароходов, которых было уже два.

В Бени-Суэфе тоже пытались организовать сопротивление, но после того, как получили шквал снарядов с артиллерийских платформ, отступили, готовя генеральное сражение в окрестностях Каира. Выбор английского генерала Джона Кисрота, срочно доставленного вместе с двумя пехотными полками из Англии, пал на небольшой город Хелуан, на подступах к Каиру.

Здесь они заняли оборону, сюда же правительство Египта и колониальная английская администрация срочно стягивали все доступные им войска. На уши были поставлены все, кто только мог. Но времени на раскачку не было, а сроки доставки оружия и войск поджимали.

Осман Дигна спешил, не останавливаясь нигде больше, чем на день. С первыми лучами солнца он отправлялся дальше в путь, пресекая возможность египтян собрать большие силы для противостояния.

Англия была далеко и не могла быстро прислать свои войска. Всё что она смогла наскрести в окрестностях Порт-Саида и вблизи Суэцкого канала, уже находилось в Хелуане и готовило оборонительные укрепления. Здесь также заняли оборону две канонерские лодки, приплывшие из Порт-Саида и готовые размолотить в щепки и не дать проникнуть в Каир вооружённым пароходам, и вообще всему, что только могло плыть.

Всего генералу Кисроту удалось собрать две тысячи английских солдат и двенадцать тысяч египтян, вооруженных двадцатью пулемётами и сорока полевыми 76-мм орудиями. Внушительная сила, против двадцати пушек и десяти пулемётов Османа Дигны. Да, ещё были и канонерки, завидев которые, Дигна понял, что по реке им дальше хода нет.

Из-за этого пришлось организовать военный совет Османа с Семёном. Собравшись вместе перед боем, они начали разговор.

– Семион, как ты будешь прорываться? Там канонерки, они расстреляют твои пароходы, как мишени.

– Мамба выдал нам мины. Выставлю их и сделаю из пароходов брандеры.

– Ты не успеешь, Симион. Они заметят тебя и расстреляют в щепки. Твои пароходы не успеют доплыть до них и взорвать.

– Смотри, Осман. Здесь у Нила излучина. Мы дадим полный ход и выплывем с максимальной скоростью из-за поворота. Там расстояние не больше восьмисот метров. Течение нам благоприятствует, вместе с работой машин, пароходы будут не плыть, а лететь, словно птицы. А чтобы они смогли доплыть, мы загрузим в трюмы и каюты пустые закрытые бочки.

– Они увидят тебя раньше.

– Так сделай что-нибудь, чтобы они меня не увидели.

– Что, что я сделаю, жалкий ты пёс.

– Сам ты, собака мусульманская.

– Ты гяур, кяфир, моча верблюда.

– Слышь, Осман, я тебе веру не припоминал. Какая из них правильней, не мне судить, и не тебе. Понял…

Оба схватились за ножи.

– А если ты такой умный, Осман, то почему Мамбе служишь, он же тоже православный, как и я, хоть и коптской веры, – вновь продолжил Ворох.

Осман забормотал что-то про себя.

– Что, что, я не слышу, Осман? Так ты боишься его, или тебе всё равно кому служить?

– Ты не прав, Симион, и я не прав. Сознаю. Я не боюсь Мамбу. Дигна никого не боится. Я знаю, Мамба – это дух Африки, он вне веры. Он служит тому, что было гораздо раньше, чем Аллах или Иисус. И да, иногда я боюсь его. Я не хочу, чтобы моя душа попала к нему в плен. И думаю, что и твоя тоже, и ты тоже этого боишься.

– Ты прав, Осман, – в ответ на это задумчиво протянул Семён Ворох и зябко передёрнул плечами, – боюсь я его, он какой-то непонятный, страшный, и знает то, что обычный человек не должен знать. Он… Нет, я боюсь об этом говорить вслух.

Они помолчали. Внезапно Осман Дигна вскинулся. Ему в голову пришла интересная мысль.

– А давай подожжём земляное масло, у нас его много, нашли тут недалеко кувшины с ним… огромные. Давай подожжём его, оно славно дымит. Здесь ветер постоянно дует в сторону Каира. Мы разожжём его на берегу, а дым заволочёт весь фарватер и вы сможете подойти незамеченными.

– Точно!

Так они и поступили.

Англичане, видимо, знали и про артиллерийский поезд, и про вооружённые речные пароходы, но не принимали всерьёз ни поезд, ни пароходы, либо не верили, что они на что-то способны. Но железнодорожные пути, на всякий случай, разобрали и канонерками перекрыли реку.

Экипажи канонерок не сильно озаботились, когда заметили, как вдалеке, на берегу, разожгли костёр, затем в него влили нефть и он начал сильно чадить. Под его прикрытием, стали разжигать следующие костры, а потом густой чёрный дым начал сползать в сторону реки, и вскоре на ней уже ничего не возможно было рассмотреть.

В это время появились вооружённые пулемётами речные пароходы. Пройдя очередную излучину реки и набрав ход, они оказались прямо перед канонерскими лодками и стеганули по ним длинными очередями из носовых пулемётов, прикрываясь дымом.

Пароходы уже покинули почти все воины, остались лишь самые отчаянные, и те, кто сидел в рубке парохода, либо лежал за пулемётом. Канонерские лодки несколько минут молчали, видимо, пребывая в шоке от такой наглости, а потом рявкнули в ответ всеми бортовыми орудиями. Высокие фонтаны воды и ила поднялись вокруг пароходов, с которых непрерывно вёлся огонь в сторону канонерок.

Благодаря течению, пароходы очень быстро плыли, затем, подстёгнутые командой «Полный вперёд» ещё изрядно увеличили свой ход, направляясь прямо на обе канонерки, распределив заранее «мишени». Густой дым прикрывал их, мешая целиться английским комендорам.

Поняв, что так просто от пароходов не отделаться, экипажи канонерок, развернув стволы всех орудий и пулемётов, открыли огонь на поражение, молотя из них в густой дым, который плотной пеленой стелился над поверхностью реки.

Еле заметные очертания пароходов с трудом просматривались сквозь дым. По этим ориентирам и били из всех стволов канонерские лодки. Пули и снарядные осколки изрешетили весь такелаж и борта речных пароходиков, болванки снарядов рвали их обшивку и уничтожали надстройки, вдребезги разбивая деревянный шпангоут и раня отлетающими кусками всех, не успевших спрыгнуть в воду, воинов.

Но пароходы продолжали плыть вперёд, не сбавляя ход. Когда до канонерок оставались не больше пятисот метров, снаряд попал в ходовое колесо на одном из пароходов, оторвав его напрочь, а на другом – вырвал с корнем трубу, отчего дым стал вырываться прямо из нутра парохода, что только усилило общий хаос.

Казалось, на речных судах не осталось никого из живых, а их машины остановились, не в силах продолжать работу своими прострелянными частями, как вдруг на обоих судах стало отчетливо заметно остриё конуса, в котором нетрудно было узнать начиненную взрывчаткой шестовую мину.

Пароходы, набирая речную воду прострелянными бортами, плыли к цели, вот уже осталось двести метров, вот сто. Канонерки, будто бы почуяв, что их конец близок, увеличили огонь, расстреливая в упор пароходы, но те лишь вздрагивали бортами, пропуская через себя пули и снаряды, пока, наконец, сначала один, а потом и другой, не коснулись бортов канонерок острыми конусами шестовых мин.

Два гулких взрыва взметнули ввысь обломки кораблей, которые загорелись и стали медленно тонуть, зачерпывая огромными дырами в корпусе Нильскую воду. От пароходов не осталось и следа, лишь деревянные и железные обломки кружились в водовороте, указывающем место гибели судов, да плыли к берегу выжившие.

Сила взрыва шестовой мины была рассчитана на полноценный боевой корабль, сделанный из железа, которым канонерские лодки не были. Получив огромные пробоины, обе канонерки накренились и затонули наполовину, оставив торчать над водой правый борт, накренившейся на сорок пять градусов.

С них гроздьями сыпались в воду матросы, плывя к недалекому берегу. И только морские офицеры пытались управлять возникшим хаосом, отдавая команды немногим, не потерявшим головы, спускать на воду уцелевшие шлюпки, чтобы на них добраться до близкого берега.

Участь военных кораблей была решена, и они затонули, но команды сумели успеть с них спастись, пересев на шлюпки, или, добираясь вплавь, и теперь работая вёслами и руками, гребли на противоположный берег, удирая от разыгравшегося на берегу сражения. А на суше бой только ожесточился.

Железная дорога находилась почти рядом с рекой, и обойти английские укрепления не было никакой возможности. Паровоз, дымя трубой, внезапно тронулся вперёд. Корабельные пушки, установленные на нём, расстреливали последние снаряды.

В ответ, по поезду стали бить полевые орудия англичан, второй паровоз подхватил состав и покатился назад. Так он и курсировал, взад – вперёд, сбивая наводку полевым батареям англичан. Точность стрельбы, как с поезда, так и с английских батарей, желала лучшего, и прямых попаданий практически не было.

Султаны взрывов возникали повсеместно, швыряя в лица песок и камни, а ветер радостно разносил их во все стороны. Густой дым от сгорающей нефти продолжал клубиться над рекой, медленно сползая на сушу. Всё вокруг было покрыто копотью и дымом.

Артпоезд снова пошёл вперёд и получил прямое попадание в один из закрытых вагонов, тот загорелся, оттуда стали выскакивать люди, спрыгивая на ходу. Он снова сдал назад, ориентируясь по цветным флажкам, которыми управлял один из разбойников Вороха, кажется, итальянец.

Оттащив состав снова назад и выведя из-под удара полевых орудий, с него стали опять стрелять из гаубиц, от выстрелов которых содрогался не только весь состав, но и железнодорожные пути, вместе с землёй.

Дигна повёл в атаку своих воинов, и те, несясь изо всех сил, стремились добежать до английских позиций, изредка стреляя на ходу. Заговорили пулемёты, расстреливая наступавших. Бухали гулкие взрывы гаубичных снарядов, разрывая всех осколками.

Бой кипел отчаянный. Быстро преодолев оставшееся расстояние, бывшие дервиши и разбойники набросились на обороняющихся, закипела схватка. Не ориентируясь на бой, гаубицы продолжали стрелять, не разбирая, в кого попадёт снаряд, своего или чужого.

Но эту атаку египтяне и англичане, всё же, смогли отбить, ценой больших потерь с обеих сторон. Отступив, дигновцы перегруппировались, готовясь к повторной атаке. Осман Дигна чувствовал, что осталось совсем немного.

К нему подскочил Ворох и, приставив губы к его уху, прокричал.

– Снаряды заканчиваются. У гаубиц по десятку осталось, а у морских, и вовсе, по пятёрке.

– А? Что? – оглохший от разрывов снарядов и оружейной стрельбы, переспросил Дигна.

– Я говорю, снаряды заканчиваются, надо атаковать всеми силами, иначе трындец!

Что такое трындец, Осман не стал уточнять, и так было ясно, что бой был на критической отметке. Но, потеряв канонерские лодки, египтяне упали духом, а англичане сражались только спаянные железной дисциплиной и чужой местностью.

Ведущий паровоз снова поддал парку и потянул за собой состав. Гаубицы замолкли, поезд подвёз платформы до прицельной дистанции и остановился, а корабельные пушки заговорили, выпуская последние снаряды по врагу.

В это время, кавалерия Дигны, совершив обходной манёвр, обрушилась на тыловые укрепления англичан, максимально быстро и неожиданно вступив в бой и пользуясь тем, что они оставались незамеченными.

Сразу же пошли в атаку и пехотные части отряда Дигны. Снова завязалась перестрелка. Заговорил и замолчал пулемёт, в ответ заговорили пулемёты с поезда, лихорадочно отстреливая длинные ленты.

С дикими криками, волны наступающих накинулись на укрепления союзных войск. Дальше пошла рукопашная. Лошади высоко вскидывали ноги, вставая на дыбы, обрушивая их потом вниз и наступая как на землю, так и на людей. Всадники рубили с плеча пехотинцев, пытающихся защититься штыками.

Дигна учёл прошлый опыт, и почти все всадники были вооружены пистолетами. И сейчас они расстреливали револьверные барабаны и пистолетные магазины по тем, кого не смогли ещё порубить. Наконец, две волны встретились и рассекли укрепления на две неравные части, а затем стали их выкашивать. Египетские солдаты побежали, их продолжали рубить и стрелять в спину, не давая возможности выжить.

Кто-то бросал оружие, кто-то поднимал руки вверх, но почти никого не щадили. Пленные были не нужны, и никто не надеялся на выкуп. Шла мясорубка. Обезумевшие от ужаса английские и египетские солдаты кинулись кто куда, спасая свои жизни.

Через час поле боя опустело. На нём остались только трупы и победители, деловито расхаживающие между мёртвыми, добивая чужих раненых и даря им милосердный удар кинжалом в сердце. Своих тяжелораненых Дигна тоже отдал приказ убивать.

Умирая, суровые воины просили передать свою добычу семьям, чтобы они не нуждались, даже без него. Им давали на то клятву, и не было ничего крепче этой клятвы, данной умирающему соратнику, земляку или другу.

Бой закончился. Кроме нескольких сотен, англичане были полностью уничтожены. Были убиты и генерал, и все офицеры, а египтяне, потеряв больше половины своего состава, бросились в бегство, и их нигде не было видно.

Стали собирать трофеи. А Семён Ворох, подогнав к затопленным канонеркам лодки и плоты, стал искать снаряды, заставляя за ними даже нырять. На поле боя пришлось остаться на сутки, нужно было захоронить своих товарищей и собрать трофеи, а также починить повреждённый артиллерийскими осколками паровоз и загрузить снаряды, найденные на канонерках.

Часть орудий пришлось сбросить с платформ, так как к ним было мало снарядов. Оставили одну гаубицу, пять морских орудий, а также трофейные полевые орудия, к которым было много снарядов, найденных на позициях англичан.

Все найденные трофеи отправлять было уже не с кем, и не на чем. Слишком много народу полегло в этом бою. Из почти десяти тысяч человек, были потеряны четыре тысячи, включая тяжелораненых, которых пришлось убить. Легкораненых насчитывалось больше тысячи. Слишком тяжёлым был бой.

На следующий день, отремонтировав паровоз, они отправились на нём дальше. Впереди был Каир, но вот Дигна, с таким количеством войск, не собирался совершать подвиг, он и так сумел совершить невозможное.

Он понимал, что не сможет стремительно захватить город, завязнув в его узких улочках. Поднятое ополчение и отдельные вооружённые отряды перемолотят их отряд, как зерно, растерев в муку и пустив по ветру, хоть это и дастся им очень большой кровью. Поэтому он повернул на Суэц, воспользовавшись другой железнодорожной веткой.

Этот ход конём смогли оценить все европейцы, которые в тот момент находились в Каире, или, приникнув к телеграфному аппарату, заворожённо смотрели, как на белой узкой ленте вытягиваются ровной строчкой печатные буквы, оттиснутые молоточками телеграфного аппарата.

«Катастрофик», вот и всё, что смогли сказать первые, увидевшие и прочитавшие текст на быстро вылезающих телеграфных лентах. Та информация, которую они прочитали, иначе интерпретироваться просто не могла. Дигна, на своём боевом поезде, с ветерком проскакивал все станции и полустанки, останавливаясь лишь для того, чтобы ограбить местный банк, о чём ему услужливо подсказывали европейцы, из отряда Вороха.

Добычи было столько, что некоторые уже соскакивали с поезда и растворялись в ночи, спеша укрыться с награбленным. Они хотели затеряться среди египтян, вернуться к обычной, но уже комфортной, жизни в Европе, или арабских странах, а не бродить неприкаянными разбойниками с винтовкой по пустыне. Но таких было немного.

Основная масса стремилась отправиться дальше, познать приключения, что называется, до конца. Не стоит их винить в подобной глупости. Впереди была неизвестность, позади тоже была неизвестность, здесь они были чужими, и потому им следовало держаться вместе, иначе гибель и забвение.

Так они и летели, и днём, и ночью, на своём чёрном поезде, а слева и справа от него мчались на лошадях не отстающие всадники. Гикая и визжа, они озвучивали эмоции, которые переполняли их. Те же эмоции переполняли и Османа Дигну, и Семёна Вороха.

«Мамба, мамба файв, ты денег нам прибавь, мы на поезде летим, и на море поглядим, там пограбим всех мы всласть, и вернёмся восвоясь». Оооо… Ооооо – орали они вдвоём, подставляя свои разгорячённые лица встречному ветру и надеясь на победу. Нет не так, на ПОБЕДУ!

Глава 20

Суэц

Поезд мчал вперёд, рассекая пески. Густой дым от сгоревшего кардифа уносился встречным горячим ветром назад, расплёскивая его по пустынной местности. Суровые темнокожие воины, из разных племён Судана, спали вповалку на платформах, возле своих орудий, в крытых вагонах, возле пулемётов, и везде, где смогли найти место.

Были здесь и люди из племени бишарин, и из племени баккара, и из динка, и из шиллака, и многие-многие другие. Так было во всём поезде, баккара спал рядом с динка, бишарин рядом с бари, а рядом с ними, вповалку, спалиарабы и загорелые дочерна европейцы, коих трудно было отличить сейчас от негров.

Яркие искры вырывались из паровозной трубы, перемешиваясь с густым дымом. Поезд мчал в ночи, стремясь поскорее долететь до пункта своего назначения, не понимая того, что это был тот пункт, в котором он останется навсегда. Но чего требовать от безмозглой железяки, это ведь, всего лишь, железный механизм, полностью послушный воле человека.

Впереди ждала неизвестность, но люди, мчавшиеся на поезде, не задумывались об этом, полностью отдавшись судьбе и своим вождям.

Эскадренный броненосец «Императрица Индии», краса и гордость Военно-морских сил Британской империи, медленно рассекал форштевнем воду Суэцкого канала, за ним в кильватере, наставив жерла морских орудий на неприветливые берега канала, шли два броненосных крейсера – «Австралия» и «Галатея».

Где-то здесь затаился поезд чернокожих суданцев, на поиск которых они и были направлены из британской военно-морской базы в Порт-Саиде. На борту был морской десант, а сами они прибыли, в том числе, и для охраны морского судоходства через Суэцкий канал. Это всё, что смогла экстренно послать Британская Империя, после боя в Хелуане.

Никто так и не смог понять, как удалось черножопым дикарям дойти почти до Каира, а сейчас под угрозой оказался и Суэцкий канал, с его мировым судоходством. Биржи сразу отреагировали на эти перемены резким понижением котировок акций Суэцкого канала. Такого поворота Британское правительство не могло допустить, к тому же, это произошло тогда, когда были завершены все приготовления для начала войны за Трансвааль и Оранжевую республику.

А тот позор, случившейся из-за поражения генерала Китченера, который раздули и раструбили по всему миру? Во всех французских газетах взахлёб расписывалось поражение англичан, применяя такие эпитеты, как катастрофическое, эпическое, позорное, глупое, бездарное, бессмысленное, ну и так далее. Уж кто – кто, а французы могли раздуть из мухи слона, не хуже, чем сами англичане.

И вот сейчас, все три корабля нащупывали стволами своих трёхсот пяти миллиметровых и ста пятидесяти миллиметровых пушек вражеский поезд. В конце концов, до них дошло известие, что этот самый поезд находится всего в двадцати километрах, справа по борту. Действительно, оттуда слышался глухой грохот канонады боя, разворачивающегося за сам Суэц.

Выйдя из канала, все три корабля начали приближаться к порту Суэца. Внезапно, на берег, в стороне от порта, выметнулись неизвестные всадники, покружившись на месте и постреляв в сторону кораблей, они развернули коней и вновь скрылись между низкими зданиями.

Вычислив, откуда раздавался глухой гул канонады, а также, ориентируясь по сигналам, передаваемым сигналистами и дальномерщиками, каждый из кораблей, развернувшись правым бортом, дал залп. Тяжелые «чемоданы», разогнанные пороховыми газами, глухо ворча, устремились в воздух.

Где-то за городом прогремели первые взрывы. С кораблей высадились на берег наблюдатели. Забравшись на минареты ближайшей мечети, они начали подавать сигналы, корректируя огонь корабельной артиллерии, крейсеров и броненосца. И по дервишам Османы Дигны, с кораблей, продолжился теперь уже прицельный огонь.

В окрестностях Суэца шёл бой. Наспех собранные, египетские солдаты и ополчение, отчаянно сражаясь, отбивали нападение. Бой кипел с переменным успехом.

Люди Османа Дигны и Семёна Вороха преодолели огромное расстояние между Египтом и Суданом и уже устали каждый день сражаться в мелких и больших схватках, за каждую железнодорожную станцию и город.

Их головной паровоз, простреленный в нескольких местах, уже не мог тянуть за собой вагоны, и сейчас стоял на месте, выпуская пар, пока с площадок его состава бухали орудия полевой артиллерии. Снаряды для гаубиц уже заканчивались. Чего у них было ещё много, так это патронов и стрелкового оружия, а вот людей становилось всё меньше.

Они гибли в стычках и умирали, получив тяжёлые ранения, а кто-то уже и дезертировал, воспользовавшись суматохой и захватив награбленное. Воины Дигны уже почти взяли Суэц, чтобы затем перекрыть Суэцкий канал, но тут внезапно подошли крейсеры и выгрузили десант.

Крупнокалиберные снаряды начали разрываться сначала вдалеке, а потом всё ближе и ближе, пока один из них не разнёс полностью здание железнодорожного вокзала, возле которого стоял поезд.

Только тогда, по приказу Дигны, было отцеплено несколько вагонов, и их отволокли вторым паровозом подальше от основного состава, с которого продолжали лупить со всех стволов по порту, надеясь поразить стоящие на рейде корабли и десант, да и просто разрушить всё то, до чего могли дотянуться.

Конец этому обстрелу положил очередной снаряд. Ударив в начало поезда, он сорвал с рельсов ещё пару вагонов и отбросил их в сторону, оставив после себя огромную воронку.

После этой демонстрации мощи и неуязвимости, они бросили поезд, вместе со всеми установленными орудиями, и рассредоточились для решающей атаки на город, в котором рассчитывали захватить пару речных пароходов.

Но для этого надо было ещё разобраться со стоящими на рейде кораблями, о которых рассказали им разведчики, поражённые видом и размерами кораблей, а также морским десантом.

– Что делать будем, Семион?

– Что делать? Воевать будем! Тебе на что планерщиков дали, Осман? Чтобы они трофеи с нами делили? Вон их главный, пигмей этот, который Миг, так и рвётся в бой, а ты его не пускаешь!

– Нельзя, Семион. Мамба сказал: «Загубишь просто так его, я тебя и в аду найду. Последний это твой довод, Дигна. Понял ли ты меня?»

– А, ну если Мамба сказал, тогда да, тогда ладно. Так это… Осман… Это и есть твой последний довод. Нам же уходить надо! На конях не успеем, и канал не перекроем, и не захватим ничего, так и поляжем здесь в этом Хренеце!

– Я понял тебя, Ворох. Давай, зови Мига.

Миг давно ждал этого момента, и вот дождался. Его десять человек маялись от безделья, изредка вступая в перестрелки и получая из-за этого ранения. Все они считали себя смертниками и не скрывали этого, но относились к данному факту философски, наслаждаясь каждой минутой своей жизни.

Услышав приказ, Миг стал командовать. Все пилоты уважали его, несмотря на маленький рост и обидную кличку «Пигмей», он был лучшим, и каждый из них это прекрасно знал.

Развернув и стянув на землю катапульту, они стали настраивать её. В этом помогали другие воины, крутившиеся возле состава, часть из которых прислал Семён Ворох. Выгрузив из вагонов, приступили к установке планеров.

Первыми в полёт отправились неопытные пилоты на старых планерах, с грузом зажигательной смеси на борту. Проводив их взглядом, Миг дал команду устанавливать более совершенные планеры. Каждый из пилотов взял с собой по одной шестовой мине, и лишь Миг решил взять две.

Был он самый лёгким и самым ловким, но и вес 180 килограмм был неподъёмным, пришлось вторую мину всё же оставить, как это и ни было прискорбно для него.

Усевшись в планер и закрепив мину под фюзеляжем, Миг приготовился взлететь. Щёлкнула катапульта, и планер выбросило в воздух. Лететь было недалеко, километров десять-двенадцать.

Яркое синее небо было чистым, попутный ветер увеличивал скорость планера, и он медленно плыл по небесному морю. За городом открылся вид обширной бухты, на берегу которой раскинулся Суэц. Посередине бухты лежали на гладкой морской поверхности, ярко серебрившейся в лучах солнца, три вытянутых ромба. Один большой и два поменьше. От них периодически отлетали облачка дыма и был слышен грохот выстрелов.

Первые пять планеров уже пикировали на эти ромбы, сбрасывая свой груз. Большое количество бутылок с горючей смесью посыпалось на самый большой из них. Видимо, пилотам было проще сбросить свой груз на самый большой корабль.

На нём заполыхал огонь, разгоревшись на верхней палубе. Неопытные пилоты стали разворачивать свои планеры в сторону берега, либо летели дальше, не в силах повернуть, постепенно снижаясь. И те, и другие, не смогли дотянуть до земли и рухнули в воду, подняв тучу брызг, и закачались на поверхности грудой обломков.

Следующая четвёрка повторила их подвиг и их страх, скинув мины на самый крупный корабль, и лишь последний из пилотов решил скинуть свой груз на следующий крейсер.

Шестовые мины, державшиеся под фюзеляжем с помощью крепких канатов, были выпущены на волю перерезанными верёвками и устремились под тяжестью вниз, салютуя кораблям своим вытянутым концом, с каждой секундой набирая всё большую скорость.

Первая же шестовая мина влетела в корму эскадренного броненосца «Императрица Индии». Прогремел громкий взрыв, вверх взметнулось пламя и всё заволокло дымом. В это время поверхности воды достигла вторая и третья мины, которые не попали по корпусу, но от силы удара о водную поверхность всё равно взорвались, волной своего взрыва стронув с места броненосец.

Одна из мин взорвалась рядом с носом корабля, от её взрыва ударная волна вырвала из корпуса кусок обшивки и проделала огромную дыру, сквозь которую хлынула внутрь вода.

Экипаж «Императрицы Индии» бросился на помощь своему кораблю, пытаясь загерметизировать пробоину. Но она была таких размеров, что они не могли справиться. Вдобавок к этой, была ещё одна огромная пробоина на корме корабля, где всё горело. Корабль стал крениться на нос, пока не затонул больше чем наполовину, дав крен на левый борт.

Броненосный крейсер «Галатея», в результате взрыва шестовой мины, потерял кормовые надстройки и рулевые лопасти, вырванные с корнем из его киля. К тому же, он оказался усыпан кучей осколков, изрешетивших все его надстройки, но в целом, корабль отделался лёгкими повреждениями.

Миг летел на второй броненосный крейсер «Австралия», намереваясь сбросить на него последнюю шестовую мину, и уже начал перерубать связывающие мину канаты, как вдруг мачете выскользнул у него из рук и упал в море, а мина продолжала висеть под фюзеляжем, лишь слегка отвиснув, из-за чего нарушилось управление планером.

Так и не сумев отцепить свою мину, Миг пролетел над крейсером и, заложив крутой вираж, развернул планер, направив его снова на крейсер, и начал опускаться резко вниз. В ушах засвистел ветер, планер вошёл в пике, закрутившись вокруг своей оси.

Небо с морем поочерёдно менялись местами, кружась в моментальном хороводе, но Миг чувствовал, что его планер рухнет точно в центр палубы и желал погибнуть вместе с ним.

Жизнь мелькала перед его глазами, но ничего радостного в ней не было, кроме недолгих минут полёта. Последним из образов в его сознании мелькнул образ Мамбы, который грозил ему большим и чёрным указательным пальцем, приговаривая: «Не смей, ты мне ещё нужен».

И руки Мига, намертво сжавшие штурвал планера, разомкнулись, соскользнув с него и бессильно повисли. Тут же, Миг вылетел из кресла пилота и, отделившись от планера, стал падать вниз в свободном падении. Яростный порыв ветра дёрнул его лёгкое безвольное тело в сторону, заставив лететь намного дольше и дальше, чем он мог себе представить, пока не упал в воду.

Но Миг уже не чувствовал этого, немного ранее он потерял сознание, и его тело, спланировав, рухнуло в воду с большой высоты, нырнуло на глубину, потом всплыло наверх и закачалось на мелких волнах, ожидая, когда его хозяин придёт в себя.

Капитан крейсера «Австралия» и все те, кто находился на верхней палубе, со страхом смотрели на необычный летающий объект, несущий на себе шестовую мину. Ничего поделать они не могли, только смотрели, как планер сначала пролетел над ними, а потом вернулся и, неожиданно для всех, начал резко снижаться, сорвавшись в штопор, направляясь прямо на толпу зрителей.

Как только планер коснулся поверхности палубы, раздался гулкий взрыв. Струя огня и взрывная сила разорвали палубу и, проникнув в пороховой погреб с зарядами для снарядов, воспламенили их, подорвав весь склад.

Мощный взрыв повторно сотряс корабль, и он стал медленно разваливаться на две части. Разорванные части сразу же затонули, не оставив никаких шансов остаться в живых матросам и офицерам этого корабля, запертым в отсеках, либо отброшенных с палубы силой взрыва.

Несколько крупных осколков, охваченных пламенем, упали на крейсер «Галатея», вызвав на нём пожары. Звонко била рында, ревели сирены, сигнализируя о пожаре. То же происходило и на броненосце «Императрица Индии».

Все четыре тысячи воинов Османа Дигны, оставшихся в живых, включая и легкораненых, устремились в город, сражаясь, буквально, зубами, хотя были до зубов вооружены. Летели по узким и широким улицам города всадники, нарываясь на пулемётный огонь высаженного морского десанта, заваливая пулемёт трупами коней и людей.

Бой был настолько ожесточённым, что по улицам стали течь тонкие ручейки крови. Не выдержав такого удара и ярости нападающих, десант англичан стал отступать в направлении порта, а потом и вовсе побежал, стремясь укрыться на кораблях.

Выбежав на причалы, они остановились, пораженные представленной величественной картиной разрушений и пожаров. Все три корабля пылали, вернее, пылали два, от третьего остались лишь обломки, плавающие в воде портовой бухты, да кружились яростно кричащие чайки, наблюдая за барахтающимися в морской воде людьми.

Вслед за англичанами, к порту подоспели преследовавшие их бывшие дервиши и разбойники, закипела схватка на причалах и на тех пароходах, которые по каким-то причинам не смогли уплыть. Английские солдаты перепрыгивали на них и торопились быстрее уйти в море, под защиту горевших крейсера и броненосца. Но не тут-то было. Вслед за ними, на борт этих пароходов поднимались и преследовавшие их враги.

Семён Ворох отличался острым умом и хорошей сообразительностью, и потому он захватил с поезда все три оставшиеся шестовые мины, которые везли в повозке, вместе с ранеными. Приподнявшись в седле, он приложил к глазам старый трофейный бинокль и начал рассматривать бухту, в которой горели корабли и сражались его люди против англичан.

«Всё-таки, они смогли это сделать», – прошептал он еле слышно. Стегнув коня нагайкой, он поскакал в порт, где английский десант уже был фактически сброшен в море. Бой не закончился, а корабли ещё были на плаву, точнее, один крейсер, который подошёл поближе и стал вылавливать из воды спасавшихся людей из экипажей англичан. Одновременно, он расстреливал из своих орудий порт и близлежащие здания.

Самые отчаянные, из числа людей Вороха и Дигны, видя, что крейсер не прекращает стрельбу, загрузили в баркас шестовые мины и, заставив рыбаков поставить парус, отчалили от самого дальнего причала. Одновременно с ними, отчалили ещё десяток рыбачьих баркасов, взяв курс на Красное море.

В порту царила неразбериха, всё горело и взрывалось, с берега и с крейсера раздавались пулемётные очереди и грохот артиллерийских орудий, внося свою посильную лепту в общую какофонию боя.

Дующий с моря ветер трепал клубы дыма, перемешивая между собой чёрные и белые его разновидности, добавляя к острому запаху сгоревшего пороха и угля запах морской соли и рыбы.

Баркасы, лавируя с помощью косых парусов, медленно приближались к крейсеру. Из порта удирало множество мелких корабликов, шлюпок и пароходов, поэтому экипаж крейсера не обращал на них никакого внимания, что и требовалось Вороху.

Да, он решил рискнуть сам. Он знал, что если ему удастся совершить подобное, Мамба приблизит его к себе. А что нужно ещё беглому разбойнику, кроме денег и женщин? Конечно, власть! Именно она, родимая, привлекает к себе больше всего внимания и чаяний разных индивидуумов, с уголовным, и не только, прошлым.

Вот и сейчас, наставив пистолет на рыбака-египтянина, загорелого, с тонкими чертами лица и свисающими, как у запорожца, усами, командовал им, заставляя направлять баркас на крейсер, команда которого, по-прежнему, не обращала на рыбачьи лодки никакого внимания.

– Не отвернёт? – спросил он у рыбака.

– Не хозяин, не, ветер крепкий, уже не отвернёт, – ответил тот.

– Хорошо, – и Семён стал натужно доставать шестовые мины, закрепляя их на носу баркаса. Вскоре все три конуса угрожающе уставились на быстро приближающийся борт крейсера.

– Ну, с Богом, – перекрестившись, сказал Ворох, и тремя выстрелами из револьвера пристрелил рыбака, который пытался сбежать, перекинувшись через низкий борт баркаса, но так и застыл, свесив безвольные руки в воду.

Застрелив рыбака, Ворох снова убедился, что баркас не отвернёт и плывёт с хорошей скоростью, и его уже заметили на крейсере, после чего выпрыгнул за борт, и быстро взмахивая руками, поплыл к берегу, радуясь, что научился плавать ещё на Каспии.

Баркас, между тем, гонимый ветром, приближался к крейсеру, и через две с небольшим минуты ткнулся конусами морских мин и своим носом в крейсер. Тройной взрыв потряс всю бухту, в ответ детонировали снаряды, заложенные в пороховой погреб, и через двадцать секунд «Галатея» перестала существовать.

Семён Ворох выплыл, а пилот Миг был выброшен волной от взрыва крейсера на берег, где его и подобрали воины Османа Дигны. Дальше последовал сбор трофеев, погрузка на баркасы и единственный пароход, поход к выходу из Суэцкого канала, атака на беззащитные суда, под английским флагом, захват ещё двух пароходов и поход на них в сторону Суданского Суакина, где они были разгружены, а город-порт захвачен.

На том рейд Семёна Вороха и Османа Дигны был закончен и они, огромным караваном, отбыли в Хартум, где их встретили с почестями. Они были провозглашены кинжалом и копьём Судана, а значит, подданными короля Иоанна Тёмного, который заявил в своём письме к Египетскому правительству, что не отправлял этих людей завоёвывать Египет, потому как это сделал халиф Судана Абдалла ат-Таюши, которого он убил и готов прислать голову в качестве доказательства. Нечего на это было возразить ни египтянам, ни англичанам, но выводы они, конечно, сделали.

Глава 21

Дипломатия (Женитьба)

Менелик II вызвал к себе дочь Заудиту и её мужа дэджазмача Уыбе.

Через несколько дней чета прибыла, в сопровождении почётного эскорта. Войдя в императорский дворец, Заудита скромно поклонилась своему отцу негусу Менелику II. То же сделал и её муж, низко склонив голову перед её отцом.

– Оставьте нас, – проговорил император. Все придворные потянулись на выход, кроме нескольких человек, присутствие которых при этом разговоре было необходимым.

– Зять мой, дочь моя, я разрываю ваш брак, в силу причин, которые помогут нашей многострадальной родине, окружённой врагами. На то воля Господа и сложившегося положения дел. Не скрою, я долго думал и колебался, но в Африке появился новый правитель, более достойный твоей руки, чем твой уважаемый муж.

– Дэджазмач Уыбе, предвосхищая твоё негодование, я гарантирую тебе, что ты получишь компенсацию за вынужденный разрыв этого брака. О соответствующей компенсации ты можешь поговорить с моим советником расом Аджербе, она будет более чем щедрая…

– Ты можешь идти, достойный муж моей дочери. Мои советники подберут тебе невесту из любого рода, на который ты укажешь. Но ты никогда не должен сожалеть о разводе с Заудитой, и ни словом, ни делом не показать, что ты расстроен, разгневан или обрадован таким положением вещей. Ты понял меня, дэджазмач?

– Да, мой император, я исполню твою волю, и ни словом, ни делом не покажу своего отношения к этому. Да свершится то, что предначертано Господом нашим, – и он снова поклонился.

Действительно, дэджазмач Уыбе ничем не показал своих эмоций, а может, ему было всё равно, или даже выгодно это. Детей у них с Заудитой не было, возможно, что и не могло быть, а потому, он и не испытывал никаких эмоцийпо отношению к разводу.

Как только он вышел, разговор продолжился.

– Заудита, дочь моя, ты привыкла к моей воле, склонись и сейчас перед ней. Ты достойная дочь своего отца, правителя нашей древней родины. Я предлагаю тебе выйти замуж за восходящую звезду Африки. Сей достойный муж поможет нашей стране получить выход к морю и возьмёт на себя очень много проблем, решить которые мы просто не в состоянии. Я знаю, ты примешь любую волю своего отца, и сейчас, как раз, наступило то время, от которого будет зависеть всё будущее Африки.

– Готова ли ты, дочь моя, выйти замуж за царя Судана, Иоанна Тёмного?

Заудита вскинула голову в удивлении, широко распахнув глаза, ярко выделяющиеся на круглом миловидном лице.

– Но как… Отец?! Ведь он самозванец? И вообще, он же король, а не царь?

– Всё течёт, всё меняется, дочь моя. Меняется мир, меняется Африка, меняются люди. Да, он самозванец. Он объявил себя потомком египетских фараонов, но прав на Египет благоразумно не предъявил. Но, имея самую малочисленную армию в Африке, он достиг гораздо бо́льших успехов, чем все, кто был до него.

– Иногда мне даже кажется, что он пришелец из другого мира, да и не только мне. Ты выйдешь за него замуж и узнаешь его. Абиссиния только выиграет от этого! За ним стоит хорошо обученная армия, его ненавидят, его боятся, его уважают, но не любят.

– Такова судьба всех великих правителей, их почитают, боготворят, пресмыкаются, опасаются, боятся, ненавидят, но не любят. Они лишены любви. Твой брак защитит нашу страну, сделает легитимным Иоанна Тёмного на его престоле с глиняными ногами, как правителя, а также, закрепит союз двух христианских государств.

– Ты станешь царицей и подаришь ему не глиняный трон, а железный, золотом вы покроете его вместе. Перед тобой будут преклоняться, искать твоей милости и внимания. Ты будешь сообщать обо всех его решениях мне, и влиять на него. Мы отправим с тобой множество придворных, священников и чиновников. В конце концов, его двор превратится в такой же, как у нас. Ты согласна, дочь моя?

Заудита улыбнулась уголками губ и произнесла: – Да, отец!

– Вот и хорошо, ступай, дочь моя, готовься к свадьбе, тебя известят о её сроках и приезде твоего будущего мужа.

* * *

Луиша Амоша, «засидевшегося» в Аддис-Абебе, неожиданно для него самого, вызвали к императору. Войдя во дворец, он был сразу принят и препровождён в тронный зал, в глубине которого располагался трон, на котором восседал Менелик II. Всё было совсем не так, как в прошлый раз. В том числе, отсутствовал Аксис Мехрис.

Приблизившись к трону, Луиш склонил в почтении голову и медленно выпрямил её.

– Вы звали меня, император?

– Да, я вызвал тебя, как посла и представителя твоего короля, Иоанна Тёмного, чтобы довести до твоего повелителя мою волю и озвучить предложения брачного и военного союза, между Абиссинией и государством Иоанна Тёмного.

Император помолчал, сурово нахмурив лицо, пожевал губами и продолжил.

– Военные успехи твоего короля докатились и до меня. Иоанн Тёмный разгромил не только англичан, но и дервишей, отомстив тем самым за гибель предыдущего негуса. Обдумав, я решил заключить с твоим царём взаимовыгодный союз, а для закрепления нашей сделки, решил отдать ему в жёны свою дочь, прекрасную Заудиту. И да пускай она осветит его мрачные дни светом своей красоты и заботы.

От такого предложения Луиш несколько опешил, но быстро справившись с собой, ответил.

– Мой царь будет искренне рад предложению руки и сердца вашей прекрасной дочери, негус. Да продлятся ваши годы жизни настолько, чтобы вы смогли увидеть своих правнуков.

На эти слова Менелик II согласно кивнул и сказал.

– Что ж, раз ты услышал мою волю, то поспеши донести эту радостную весть до ушей своего царя, и да будет он решителен и быстр с приготовлениями к свадьбе, пока столь прекрасная невеста не отдана другому.

О том, что эта самая невеста только вчера разошлась со своим вторым мужем, по его же приказу, он умолчал, да это и так было ясно и ведомо Луишу. Но не будет же он говорить об этом вслух, да и не имело это никакого значения. Значение имел только военный и династический союз, и больше ничего.

Ещё раз наклонив голову в знак почтения перед императором и его предложением, Луиш вышел, прижимая руку к сердцу и непрерывно пятясь в сторону выхода, после чего повернулся и вышел из тронного зала, провожаемый удивлёнными и озадаченными взглядами придворных императорского двора.

* * *

Я находился в Хартуме и внимал своим ближникам, каждый из которых разливался соловьём о своих успехах и принижал заслуги других. Впервые мои территории стали приносить доход, да такой, что впору было становиться царём.

Примитивные алмазные и золотые прииски принесли мне большое количество алмазов и золота, многое из которого было доставлено сюда. Большая же его часть складировалась в Баграме, в моей хижине, которая охранялась и день, и ночь, да и весь город был уже крепостью.

Контрабандная торговля, через арабских купцов, приносила баснословные барыши, как им, так и мне, правда, опосредованно. Естественно, огромная куча народа хотела меня обмануть. Но вот, каждый боялся, что это удастся только один раз, поэтому воровали понемногу, и то, это желание обмануть касалось, исключительно, европейцев. Негры, даже под страхом смерти, боялись воровать у меня. Это радовало.

Не знаю уж как, но с помощью телеграфа, функционирующего в захваченных расом Алулой городах, до меня дошло сообщение, что американцы хотят заключить со мной соглашение, о разделе территорий. И планируют срочно встретиться со мной целой делегацией.

Но, наряду с хорошими новостями, были и нехорошие. В том же сообщении, полученном от Фимы, я узнал, что войска САСШ захватили полностью Габон и даже испанскую Гвинею. Получается, я старался, воевал, рисковал своей чёрной шкурой, а они пришли и воспользовались плодами моих трудов?

Как-то не по-джентельменски это. Впрочем, что от них ещё ждать. Но видимо, их заело, что такая территория, как Бельгийское Конго, остаётся пустой и ничьей. Но лезть туда они побоялись, потому как это моё, вот и юлят, на соглашение напрашиваются, а потом, раз… и в дамки.

Хотя и здесь не всё так просто. Фима банк уже открыл, и даже верфь у него в должниках оказалась. Можно и денег в его банк влить, конечно, но вот потом, не отберут ли его, если конъюнктура изменится, в качестве компенсации своих потерь, экспроприируют, так сказать. Это пугало. Сегодня я выгоден им, и даже почти друг, а завтра хуже врага стану, как это часто и бывает.

Те ресурсы, которыми я располагал на сегодняшний день, предполагали возможность вести затяжную войну с кем угодно, даже не имея орудий и достаточного количества пулемётов. А ручные пулемёты у меня уже были и, кроме этого, было ещё много сюрпризов.

Самое главное, я контролировал человеческие ресурсы, которые мог швырнуть в топку любой войны, перебрасывая их по внутренним рекам, с востока на запад, с севера на юг. И великий Мамба, чёрный унган всея Африки, и прочее, прочее, уже готовил соответствующие акции.

Сейчас моя власть не распространялась на многие густонаселённые территории, но это пока. Чёрные эмиссары уже работали по всем направлениям, основательно осложняя жизнь европейцам и племенным вождям. На территории будущей Кении англичане не могли содержать свои плантации, оставаясь только в стокилометровой прибрежной полосе.

Остальная территория им была недоступна, а свободные войска, для решения этой проблемы, у них отсутствовали. Железная дорога не была построена, а Масаи откочевали на запад, из-за чего обширная территория основательно обезлюдела.

А впереди у них ещё война с бурами, за будущую ЮАР, и подавление боксёрского восстания. Да и Россию надо бы сдерживать, чтобы она не организовала Желтороссию, не проникла в Афганистан, не подняла на борьбу с колонизаторами Индию, да не договорилась с японцами, по корейскому вопросу.

А тут ещё я до кучи, весь такой чёрный и некрасивый, как жук скарабей. Тащу свою кучу навоза и приговариваю при этом: «Кручу, верчу, обмануть хочу, навалить хочу, разорить хочу», и неизвестно, чего от меня ждать и какой фортель я ещё выкину. Напрягает, знаете ли…

Самое главное, я сейчас понимал, что мне позарез нужен флот. Хороший флот, оснащённый быстроходными кораблями, небольшой, по меркам европейских держав, но очень востребованный. Лёгкие, быстроходные крейсеры, вооружённые многочисленными торпедными аппаратами и дальнобойными скорострельными пушками.

Для этого мне нужна была верфь, и не где-нибудь в Америке или Германии, а здесь, у меня под боком, а к ней ещё и сталелитейный завод, и прокатный, и куча побочных производств, вроде оружейного, патронного, порохового и прочих. Для чего нужно было развивать химическую промышленность.

Что самое обидное, знание и понимание этого у меня было, а вот возможностей – ничуть. Но если не будет флота, то я – как на острове, каждый сможет меня укусить, а я только и смогу, что гузном вертеть во все стороны, уворачиваясь от хищников.

Давно уже было сказано: «С колониями не договариваются, их грабят!» Вот только, как же притвориться чёрным бараном, в белой шкуре, или орлом, который только горы обсирает, и не способен продумать следующего своего шага. Проблема…

Всё это надо основательно продумать. Нужно играть, зная прикуп и ближайший расклад, блефовать, с краплёными картами на руках, идти ва-банк, пока все думают, что имеют дело с тупым и удачливым негром, всё преимущество которого в поразительной живучести, изворотливости, знании местности, да жестокости.

Во время этих размышлений ко мне явились отец Пантелеймон и отец Феодор, прибывший, или навязанный, из России, и сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться. Он предложил создать Африканскую епархию, а Святейший Синод готов был оказать полную поддержку в деле крещения негритянского населения в православную веру, но уже русской православной церковью.

Отец Феодор, скромно стоящий в стороне и дожидающийся моего одобрения создаваемой с нуля Африканской епархии, осознав, что вопрос с ней решён положительно, тут же включился в разговор.

Начал он издалека, не зная, как начать этот разговор и как обращаться ко мне. Ведь я был, вроде и король, и как бы царь. Но ведь, себя можно как угодно обозвать, заниматься самолюбованием и пафосом, что не прибавит веса в глазах других. В конце концов, он определился с нейтральным обращением.

– Милостивейший государь, имею к вам поручение от Святейшего Синода Русской православной церкви, помимо учреждения Африканской епархии, кою мню я в помощь православной коптской церкви, а не в ущерб её. Прошу вашего дозволения о торговле со всей Африкой, на тех территориях, что принадлежат вам. Известные ваши трудности не позволяют вам вести полноценную торговлю с европейскими странами. Русская же Православная церковь готова взять на себя ваши заботы, оказывая посреднические услуги, под своим патронажем.

– Деньги же, вырученные на этом, будут направлены на строительство церквей здесь, и на других территориях, помощи страждущим, кормление голодных, лечение сирых, содержание в монастырях убогих, а также организации безопасного пути переселенцам, желающим обрести здесь землю.

– Зная об отсутствии здесь врачей и лечебниц, мы можем организовать и то и другое, обучив людей из местного населения, создать лечебницы и госпиталя. Монахи из России смогут поделиться своими познаниями в селекции сельскохозяйственных культур и выхаживании их. А многие помогут в обучении ремёслам, и всё будет в ваших руках, – и он искоса взглянул на мои большие, заскорузлые чёрные лапы, сжимающие, в основном, копьё или винтовку.

Эх, уломал бесхарактерного и недалёкого… Но ведь, надо поторговаться и узнать размер и аппетиты торговцев от рясы. Аппетиты оказались умеренными и приемлемыми, тридцать процентов от стоимости товара в России, и ещё десять процентов от стоимости его транспортировки.

Сколько товар будет стоить во Франции или Германии, меня не волновало, и Емельян Муравей стал готовить договор и торговые пути для вывоза слоновой кости, каучука и гуммиарабика, а также хлопка, который мы уже начали выращивать.

Между тем, в междуречье Белого и Голубого Нила, стали раздаваться наделы плодородной земли. У местных не было сил сопротивляться. Война дервишей с англо-египетскими войсками основательно опустошила эти земли.

Гибель, с моей помощью, верхушки местной феодальной знати, основательно осложнила положение местных племён. Где-то, подогреваемые моими эмиссарами, местные племена подняли небольшое восстание, которое тут же было подавлено и все несогласные выселены в Омдурман.

Особенно и выселять было уже некого. Многие откочевали в другие районы или растворились в Нубийской пустыне, подавшись в Египет. Ага, так их там и ждали!

Русских переселенцев сопровождал хорошо вооружённый отряд, состоящий из наёмников, среди которых оказались несколько штабных офицеров, специально засланных Генеральным штабом России, из числа отставных, и оставшихся у меня на службе по собственному желанию.

К ним присоединились четыреста солдат из Кабинды, которых привёл Луиш. Русские переселенцы, в основном, были мужчинами детородного возраста, обременённых семьями было мало, чем я и воспользовался.

Количество вдов и незамужних девушек здесь просто зашкаливало, они охотно выходили замуж за белых переселенцев, а отец Пантелеймон предварительно крестил их, вынуждая переходить в православную веру, если они были язычницами или придерживались другой веры.

Всё это происходило постепенно и обыденно, так же, как моё переименование себя в царя. А что? Подумал, решил, собрал войска, подданных, всех иностранцев, которые оказались в Хартуме, и объявил себя царём, возвышаясь на помосте, сложенном из золотых слитков, привезённых из Уганды и Банги.

Под ногами – золото, на голове – железная корона, усыпанная огромными, необработанными алмазами и изумрудами. В руках – страшное змеиное копьё и жабеитовый жезл, с головой кобры. Глаз, изуродованный шрамом, вечно прищурен. За спиной развевается плащ из леопардовой шкуры, с пришитыми к нему яркими перьями попугаев и страусов. Кра-со-та! Но нет любви… и почитания.

Так вперёд, за звездой своей кочевой, с винтовкой за плечом, яростью в душе и знанием в голове!

Эпилог

Маркиз Солсбери, глава Британского парламента был далёк от сентенций и самоедства. Неожиданно возникла проблема, и её надо было решать, в срочном порядке. Только что до него дошла информация о потоплении части Британской средиземноморской эскадры, в Красном море, возле Суэца.

Сделали это, вроде как, дервишы, под командованием своего военного лидера, Османа Дигны. По собранной Британским адмиралтейством информации, приказ на это был отдан халифом Абдаллой ат-Таюши, отлично реализованный этим самым Османом.

Вот только, как оказалось, Абдалла в это время уже был мёртв. Отдал приказ и умер, Бог покарал?! Обстоятельства его смерти были самыми противоречивыми, вплоть до откровенно комичной версии, что он, якобы, умер от обнажённого вида некой наложницы.

Это же какой она была страшной, что смогла напугать до смерти Абдаллу! Вот ведь, век живи, век удивляйся. Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил, маркиз Солсбери, любил посмеяться, но сейчас было не до смеха.

Версия гибели халифа Абдаллы, может и имела под собой некоторые озвученные обстоятельства, но не была правдивой. Прожив на свете достаточно времени, он не верил в это, а вот в то, что ему помогли умереть особо изощрённым способом, это было наверняка.

На это указывало и то, что король Иоанн Тёмный отлично разбирался в ядах, был по-звериному осторожен и уничтожил всех наёмных убийц, о которых ничего не было слышно уже много времени, и никто не видел организатора покушений на черного вождя. В том, что Иоанн Тёмный замешен во всём этом деле, было ясно хотя бы по тому, как воевали воины Османа Дигны, какие задачи им при этом ставились, и как они их выполняли.

Оставался ещё вопрос, где они взяли шестовые мины? Даже не так, кто из них догадался использовать их таким способом? Опять Мамба? Его идея, или кого другого? Если это всё же он, то у Британской империи появился в Африке хитрый, расчётливый и коварный враг, готовый абсолютно на всё. Чёрный, так сказать, алмаз, неизвестно где выкристаллизовавшийся. И за одно это его следовало уничтожить, чтобы обезопасить себя с этого направления.

Но, несмотря на все полученные потери и опасность захвата и разграбления Каира и Суэцкого канала, у Британской империи не было сейчас возможности решить эту проблему своими силами. Введенное оружейное эмбарго не принесло никакой пользы, а полученные в ходе боев с Китченером трофеи позволили отряду Дигны прогуляться по всему Египту, основательно его разграбив.

А тот эффект разорвавшейся бомбы, который они произвели, захватив несколько судов на выходе из Суэцкого канала, временно заблокировав его, даже не было возможности оценить.

Главы министерства иностранных дел Британской империи, Франции, Италии, Португалии, Бельгии и Германии постоянно вели консультации между собой, правда, без особого успеха. Каждый выражал озабоченность возникшей проблемой, но вот посылать в Африку свои войска, при этом, никто не торопился.

«Британский лев получил по зубам», – тайком перешёптывались в дипломатических кулуарах, отчего Германский орёл тут же распростёр крылья и приподнял голову. И даже отправил небольшую эскадру, через Суэцкий канал, в сторону Дар-эс-Салама, попутно заходя во все порты, для демонстрации своего флага, особенно, в Средиземном море.

Цель была благая – показать силу европейской державы дикарям и, заодно, продемонстрировать британскому флоту, подавленному морально из-за понесённых потерь, что свято место пусто не бывает.

То же сделали Франция и Италия, направив свои эскадры, одна в Эритрею, опасаясь, что следующий удар придётся по ней, а другая – на Мадагаскар, желая убедиться, что Суэцкому каналу больше никто не угрожает. И жерла самых разнообразных орудий безрезультатно обшаривали пустынный берег, так никого и не обнаружив.

Пока воздерживалась только Россия, заинтересованно наблюдая за внутри африканскими разборками между ведущими европейскими державами. Воздерживаться – то, она воздерживалась, а сама отправляла, по частной инициативе, своих переселенцев, обеспечивая их всем необходимым, отчего имела свои интересы и виды на этого чернокожего короля.

Неожиданно для всех, эта программа получила государственную поддержку, и в Африку стали отправляться пароходы из пострадавших от голода внутренних областей России, а также все желающие.

Ну, а царь биляд-эс-Судана, Иоанн I Тёмный, как он сам себе называл, готовился жениться на дочери Менелика II, для чего император Абиссинии пригласил послов всех ведущих европейских держав, в том числе и САСШ, на эту свадьбу, подчёркивая легитимность внезапно возникшего царства чёрных людей, верующих во Христа.

Английский консул, в султанате Маскат, настоятельно порекомендовал султану Фейсалу объявить газават против провозглашённого царства Судан, во главе с Иоанном I Тёмным, а для большей убедительности этой необходимости, ссудил его деньгами, для организации сбора полудиких племён Аравийского полуострова.

В связи с этим, по всему Аравийскому полуострову, от Катара до Йемена, был дан клич на сбор всех, желающих участвовать в священном походе, под зелёным знаменем пророка, против неверных, за возвращение Судана в ислам, и объявлен газават против коптских христиан.

Правители султанатов Омана, Катара, Кувейта, Йемена и Бахрейна с готовностью откликнулись на предложение англичан поучаствовать в наказании негров и разграблении всего Судана, слухи о несметных сокровищах которого, распространяемые английскими эмиссарами, будоражили кровь нищих арабов и воинов различных кочевых племён.

Кроме этого, многие правители преследовали свои личные цели и втайне надеялись, что смогут избавиться от влияния Османской Турции, которая официально не участвовала в этом газавате.

Османской же Турции были даны определённые преференции и гарантии, а также обещана помощь кредитами, если она не будет препятствовать всем, желающим поучаствовать в новой заварушке на севере Африки. То же касалось воинов из территорий Ливана, Палестины и Сирии, подконтрольных Турции. И султан Абдул Хамид дал на то своё монаршее согласие.

* * *

Кайзер Вильгельм II ожидал начальника Германского Генерального штаба в своей личной резиденции, в любимом кабинете, с нескрываемым удовольствием разглядывая свою коллекцию охотничьих ружей.

Совсем недавно к нему приезжал император Николай II, и они славно поохотились, настреляв каждый по два десятка вальдшнепов и прочей летающей дичи.

Начальник Германского Генерального штаба, генерал Альфред фон Шлиффен, войдя в кабинет кайзера, вытянулся в струнку возле входной двери, зажав в руке внушительную толстую папку с множеством вложенных туда бумаг, и от двери сказал.

– Герр кайзер. Я просил вас уделить мне пару часов своего времени. Дела исключительной важности вынудили меня прийти сюда.

Вильгельм II нетерпеливо дёрнул усом, закрученным вверх, по последней моде, и спросил.

– Это случайно не те дела, которые рассказывают о том, что творилось недавно в Египте?

– Вы исключительно проницательны, мой император. Дело именно в этом, и я готов представить отчёт о происходящих там событиях, подготовленный моими офицерами.

Вильгельм II подтянул к себе предлагаемую фон Шлиффеном папку, раскрыл её и бегло просмотрел материал, лежащий в ней.

– Интересно, интересно, получается, наши заклятые друзья решили не мелочиться и подключить к войне весь мусульманский Восток, включая Турцию, раз им сейчас не до этого Мамбы…

– Так точно, герр император, – по-военному кратко ответил фон Шлиффен.

– И это, несмотря на то, что в турецкой армии находятся, в качестве инструкторов, наши офицеры?

– Но они и не просят направлять туда армию. Британский консул изложил просьбу Британского парламента – не препятствовать добровольцам и всем желающим поучаствовать в газавате и нападении на коптов Иоанна Тёмного.

– Хорошо, а как же то, что король чёрных дикарей, Иоанн Тёмный, не имеет никакого отношения ко всему этому, а отряд Османа Дигны натравил на египтян уже мёртвый халиф Абдалла?

– Англичане подозревают, что это совсем не так.

– На чём основаны их домыслы?

– На здравом смысле, лицемерии и фактах, не подтверждённых ничем. Кроме того, они боятся, что Иоанн Тёмный ударит им в спину, либо продолжит расширение границ своего царства, за счёт их территорий.

– Правильно боятся, – в такт своим мыслям кивнул Вильгельм II. – Ясно. Англичане готовы начать боевые действия с Трансваалем и Оранжевой республикой, или ещё нет?

– Да, они завершили все приготовления. Начала боевых действий следует ждать со дня на день.

– А мы отправили туда своих добровольцев, недавно уволенных с военной службы?

– Да, герр император. Две тысячи подданных Германской империи, подготовленных к войне, убыли туда для поддержки буров, в качестве инструкторов, офицеров и наёмников.

– Это хорошо, тогда проследите за тем, чтобы Турция не отправила на войну с Иоанном Тёмным ни одного своего солдата или офицера. Пресекайте все эти попытки, игнорируя даже прямые распоряжения султана Абдула Хамида. Вам ясно, Альфред?

– Яволь, мой император.

– Спасибо Альфред, вы можете идти.

– Альфред фон Шлифенн щелкнул каблуками высоких сапог, начищенных до зеркального блеска, забрал бумаги и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

* * *

В это же время, тайные переговоры Великобритании с Францией ничего не дали. Французы решили сделать ставку на, теперь уже, царя чёрных дикарей, Иоанна Тёмного, а может, просто выжидали, как думали англичане.

На самом деле, вечные противоречия между французами и англичанами, особенно после того, как те практически лишили французов Суэцкого канала, в свете произошедших событий, приняли неожиданную окраску. Скрытая поддержка Германией Иоанна Тёмного ничуть не мешала ему преследовать исключительно свои интересы, что и было видно в последнее время, и это очень нравилось французам.

Время открытого противостояния Франции с Германией ещё не пришло, а направление Российской империей своих подданных на поселение в Африку легло ещё одним фактором на игровой стол затейливой интриги, которую вели сразу несколько государств на черном континенте.

Да и Северо-Американские Соединённые штаты, неожиданно для всех, решили тоже сесть за игровой стол, с новой колодой ещё не краплёных карт. Отчего игра приобрела гораздо большую остроту, в силу своей непредсказуемости и отсутствия знаний о прикупе.

* * *

Ефим Сосновский плыл на пароходе, вместе со своим будущим партнёром по бизнесу, главой открытого акционерного общества «Трансатлантическая Африканская торговая компания», созданного буквально на днях, имеющего уставной первоначальный фонд в один миллион долларов.

Это был не кто иной, как Джордж Ринслоу, владелец заводов, фабрик, пароходов, а точнее, представитель группы, которая располагала всем этим и хотела вложить заработанные на этом деньги в ещё более масштабное мероприятие, с целью получения огромной прибыли.

Общее положение дел, на начало 1899 года, предполагало получение европейскими промышленными кругами огромных прибылей, за счёт ограбления и использования в своих целях Китая и всей Юго-Восточной Азии, но туда САСШ не пускали ни французы, ни англичане, помимо косо посматривающих на них немцев и русских.

Представители промышленной элиты САСШ, а также буржуазные деятели из Сената, вкупе с американскими банкирами, которые ещё не сделали свои баснословные состояния, прекрасно понимали, что им не дадут куснуть столь вкусного пирога.

Но сверхприбыли манили, как ос дармовой пчелиный мёд. Поэтому они и решили временно акцентировать свое внимание на лежащей гораздо ближе Африке, замечая, как там начинают создаваться миллионные состояния, буквально из ничего.

Особенную заинтересованность вызывали алмазные и золотые копи, помимо добычи каучука и пальмового масла, выращивания хлопка и других необходимых промышленных культур.

А новый хозяин большей части африканского континента мог обеспечить их необходимой рабочей силой, дать рынок сбыта своих товаров, предоставить огромное количество ресурсов, для развития американской промышленности в будущем, пока великие европейские державы грызлись за Китай.

Джордж Ринслоу имел с собой целый пакет документов, описывающих различные условия на торговлю с негритянскими племенами и всем Суданом, во главе которого стоял Иоанн Тёмный.

На случай изменения условий, у него были припасены чистые бланки, а также взята с собою печатная машинка и все необходимые печати, удостоверяющие данное акционерное общество.

О том, что Мамба был грамотен и умел читать и писать по-английски и по-русски, он знал. Да и то, что царю Иоанну Тёмному помогали разного рода европейские авантюристы, он тоже был в курсе. Один из них плыл вместе с ним, в соседней каюте.

Прибыв на пароходе в недавно отстроенный порт Джибути, они пересели на верблюдов и в составе огромного каравана тронулись в столицу Абиссинии Аддис-Абебу.

Аддис-Абеба встретила их зноем и пышностью ожидаемой со дня на день свадьбы. Луиш Амош, заранее зная о приезде Ефима Сосновского, встретил прибывших у ворот города. Он стоял в толпе встречающих, высматривая нужные лица в непрерывном потоке погонщиков верблюдов, разношёрстых всадников, самих верблюдов, нагруженных тяжёлой поклажей.

Заметив ожидаемых почти в конце каравана, Луиш, обходя огромных верблюдов и уставших от долгой дороги коней, протиснулся между толпой и схватил под уздцы верблюда, на котором величаво покачивался Фима, в такт неторопливой ходьбе этого корабля пустыни.

Фима с трудом слез со спины верблюды, практически упав в заботливо подставленные руки Луиша. Они обнялись, затем помогли спешиться Джорджу Ринслоу, с которым обменялись крепким рукопожатием, после чего пошли в снятый на время дом Луиша.

Переговариваясь между собой на английском, они выспросили друг у друга интересующие всех троих подробности нелёгкого и долгого пути, который им пришлось преодолеть, а потом о последних новостях, которые случились уже здесь.

– Так ты говоришь, Мамба объявил себя царём всего Судана? – восторженно проговорил Фима.

– Да, и не только Судана. Он объявил себя царём биляд-эс-Судан, а это, Ефим, не одно и то же. Эта территория намного больше самого Судана. Это все земли, начиная от территории Абиссинии, до Нигера, а то и дальше, вплоть до Атлантического побережья Африки.

– Мне страшно, Луиш. Он не потянет такую территорию!

– Ты много не знаешь, Ефим. Мамба сейчас не один, множество авантюристов воюют под его руководством, а все негритянские вожди давно уже склонили свою голову перед ним, и не пытаются выйти из-под его руки, считая это за благо, а не за кару.

– Негры стали жить лучше, у них появилась уверенность в будущем. Почти ушёл голод, у каждого есть оружие, каждый из них имеет возможность выдвинуться за счёт своей силы и воли.

– У нас стали организовывать школы, в основном церковно-приходские, и даже лечебницы, но пока только в самых крупных городах. Авантюристы думают, что будут использовать его, а в итоге, использует он их, и всех это устраивает. Никто из тех, о ком я знаю, не остался недоволен службой у него. Только самые отпетые негодяи пытаются продолжать делать свои делишки, но баобабов в Африке много, и ты не раз сможешь увидеть повешенный скелет, болтающийся на многих из них.

– Местные жители любовно обновляют на нём европейское платье, чтобы все видели, чей это скелет. Скрепленный деревянными прутьями, покачивается он на высоком суку, отгоняя своим видом попугаев, желающих полакомиться красным сорго и просом.

– Этот урок быстро запоминается всеми европейцами, кто пытается обмануть Иоанна Тёмного, а с учётом ореола мрачной и жуткой тайны, окутывающей его, никто уже не рискует шутить.

– Ты же знаешь, Фима, каждый авантюрист, в погоне за приключениями и огромными деньгами, редко руководствуется здравым смыслом, целиком и полностью полагаясь лишь на свою удачу и интуицию. Так вот, каждому из нас, эта самая интуиция подсказывает – тот, кто с Мамбой, у того удача, тот, кто против – будет его судьба иначе.

Так, болтая между собой, они подошли к довольно большой усадьбе, огороженной высоким забором из кусков камня, скрепленных раствором на основе верблюжьего навоза и редкого здесь цемента.

– А где находится Иоанн Тёмный? – спросил Джордж Ринслоу.

– Ему предоставили апартаменты во дворце Менелика II, там он живёт в левом крыле дворца, вместе со своими придворными и охраной, – ответил Луиш.

– А что же ты, Луиш, не с ним? – вопросил удивлённо Сосновский.

– Понимаешь, Фима, я сейчас посол Судана, и должен жить в отдельном здании, которое стало бы посольством Судана в Абиссинии, а с учётом международной конъюнктуры и близости Аддис-Абебы к морю и имеющихся путей, то и единственным посольством.

– Абиссиния нейтральная нам христианская страна, и здесь можно будет чувствовать себя в относительной безопасности, пока идёт война, а Мамбу официально не признали все европейские государства. Как только это произойдёт, я смогу перебраться в Хартум, и буду жить там. Туда же перевезу и свою семью.

– А когда наступит этот момент? – спросил Ринслоу.

– Скоро, я разговаривал уже со всеми иностранными консулами здесь, включая и вашего, из САСШ, – кивнул в сторону Ринслоу головой Луиш, – все готовы признать Мамбу царём Судана и впредь называть его царём Иоанном I Тёмным.

– Свадьба только закрепит все соглашения и позволит нам стать страной, а не союзом никому не нужных и не интересных племён, которые легко победить, и также легко уничтожить, низведя под корень.

– Луиш, а где Ярый? – всё никак не успокаивался со своими расспросами Сосновский.

– Ярый уже ведёт своё войско обратно. Он захватил всю территорию, от Чада до Нигера, дальше ему не хватило ни сил, ни оружия, ни возможностей. Его воины устали и хотят увидеть свои семьи. Он уходит, но все племена, которые живут возле реки Нигер, подписали с ним бумагу, что добровольно отдают себя под власть Мамбы – Великого чёрного унгана и покровителя всех негров, которому помогают духи Вуду и все старые Боги Африки.

Ни Сосновский, ни Ринслоу не нашли что на это сказать. А Ринслоу припомнил историю про Марию Лаво, из Нового Орлеана. Эта мулатка в середине девятнадцатого века занималась гаданием и считалась Королевой Вуду, и о ней до сих пор помнят в новом Орлеане.

Оставалось ждать свадьбы и всего того, что она принесёт, как жителям Африки, так и жителям Европы, тем интереснее жить, тем интереснее чудить…

Я сидел на предоставленном мне временном деревянном троне и рассматривал свою невесту, закутанную в складки тканей, символизирующих её богатство и достаток, а также то, что она принадлежит к императорскому роду.

Моему обозрению было предоставлено только лицо, пухлое и миловидное, с тёмно-карими глазами и тонкими дугами бровей, выщипанных по последней моде. Её кожа лица была намного светлее моей и была скорее смуглая, чем чёрная, или тёмно-коричневая, как у меня. Что ж, тем лучше для детей, если они у меня будут, а то обе дочки радовали насыщенным цветом эбенового дерева, а не кофе с молоком.

Смотрины шли из рук вон плохо. Невеста молчала, скромно потупив глазки. Я не знал, о чём с ней говорить, а Аксис Мехрис, вместе с Луишем, безрезультатно пытались построить нашу великосветскую беседу. Меня же тянуло на свежий воздух, а не сидеть здесь с глупой девицей, умеющей только скромно молчать.

В конце концов, наша бессодержательная беседа медленно сошла на нет. Мы обменялись любезностями и подарками. Я ей подарил большой красивый алмаз, а она мне – отличный меч, инкрустированный серебром и рукоятью из слоновой кости. На том и разошлись.

Выйдя из душного помещения, я тяжело вздохнул, чего только не сделаешь ради страны и будущей империи. Было очевидно – мы не понравились друг другу. По крайней мере, так подумал я, о чём подумала Заудита, я, естественно, не знал, но вряд ли она была обрадована больше, чем я.

Оставалось надеяться на извечное русское «стерпится – слюбится», всё равно, другого выхода я не видел. Какая уж тут любовь, государственные интересы намного важнее. С такой мыслью, в сопровождении охраны, я направился в часть императорского дворца, выделенную мне для проживания, выбросив из головы грустные раздумья. Впереди свадьба!

Content

Алексей Птица
Вождь чернокожих. Black Alert

Глава 1 Зараза

Глава 2 Ричард Вествуд и Весёлый Роджер

Глава 3 Феликс фон Штуббе

Глава 4 Купцы

Глава 5 Послы

Глава 6 Чёрные эмиссары

Глава 7 Луиш Амош и другие

Глава 8 Банк и Священный Синод

Глава 9 Оружие для Мамбы

Глава 10 Омдурман

Глава 11 Омдурман. Ночная атака

Глава 12 Омдурман. Атака в лоб

Глава 13 Бостонский банк

Глава 14 Переселенцы

Глава 15 Семён Ворох

Глава 16 Уинстон Черчилль и другие

Глава 17 Аллула Куби

Глава 18 Омдурманский пир

Глава 19 Бронепоезд Османа Дигны

Глава 20 Суэц

Глава 21 Дипломатия (Женитьба)

Эпилог