Чернобровкин Александр Васильевич

Морской волк

1

Я и море — нас трое. Когда остаюсь наедине с морем, меня не покидает чувство, что рядом еще кто-то, какая-то сущность, одновременно и самостоятельная, и часть водной стихии, не божественная, но разумная. Она смотрит на меня снизу, из воды, и при этом свысока. В ее взгляде — нет, не взгляде, а в наблюдении — спокойная мудрость. Так старый дед смотрит на маленького, неразумного внука. Смотрит и молчит. Знает, что все равно не пойму. А я знаю, что простит, чтобы я не натворил. Мудрость — это умение прощать.

Меня всегда удивляло способность маленьких лодок, яхт выдерживать шторма. Большое судно может разломиться или перевернуться на высоких волнах, а тузик, в котором я не могу даже ноги вытянуть, настолько он мал, скользит по ним, поднимаясь-опускаясь. Только брызги, сорванные ветром с седых верхушек волн, залетают в него. Впрочем, не могу с уверенностью сказать, что я видел шторм наяву. В моем больном мозге выл ураганный ветер и вырастали громадные волны, но так ли было на самом деле — затрудняюсь сказать. Когда я очнулся, ветер уже убился, а на море была мертвая зыбь — высокие, но пологие волны, которые, как мне показалось, заботливо опускали и поднимали лодку.

Привела меня в чувство вода, плескавшаяся на дне тузика. Ее набралось порядочно. Вся моя одежда и обувь были мокры. Я принялся руками выплескивать воду за борт. Утешало то, что вода была теплой. Солнце пригревало совсем по-летнему. Странно, ведь я попал в эти места в конце октября. Потом вспомнил, что новая эпоха всегда начинается в конце апреля. И еще я выздоровел и помолодел. Послеоперационный шрам остался, значит, больше двадцати четырех лет, но не намного. Это один из моментов, который меня радует в моих странствиях по эпохам.

Первым делом обнаружил отсутствие доспехов, мешка с продуктами и мешочка с монетами. Скорее всего, мои верные подчиненные решили, что мертвому броня, еда и деньги ни к чему. Хорошо, что всё остальное не забрали. Надо будет учесть это во время следующего перемещения. В ремне в потайном кармане спрятано несколько золотых и серебряных монет, которых мне должно хватить на первое время. С постройкой судна придется повременить.

Вычерпав воду и определив по солнцу, где находится восток, я сел на весла и погреб в том направлении. Мне кажется, у всего мира установка «наш путь на восток». Важно оказаться с нужной стороны от заманчивой цели.

Земля показался часа через четыре. Судя по песчаным дюнам, это Серебряный берег. В будущем здесь будут знаменитые курорты, особо любимые сёрферами. Проходил мимо несколько раз по пути из Ла-Рошели в Сан-Себастьян и обратно. Тогда Серебряный берег был застроен виллами и гостиницами. Сейчас он пуст. Желтая полоса песка, а за ней стена зеленой растительности.

Я погреб вдоль берега на север, намереваясь добраться до Жиронды, а по эстуарию — до Бордо. К тому времени я порядком натер руки веслами, поэтому, увидев в песчаной косе фарватер, ведущий, как я предполагал, в Аркашонский залив, повернул туда. Благо начался прилив, который со всё увеличивающейся скоростью понес меня к берегу. Помогал и попутный бриз, правда, несильный, балла два-три. Я удачно проскочил мимо песчаной косы и оказался внутри залива. Волн здесь не было, но прилив был сильный, узла три-четыре. Подгоняемый им, погреб между южным берегом и небольшим островом, на котором пасся табун неказистых, рабочих лошадей голов на двадцать. Скорее всего, это племенные кобылы с жеребцом. Я прикинул, что в конце отлива можно будет легко переправить их на материк. Поймал себя на мысли, что думаю, как типичный уголовник, то есть, рыцарь. Вдоль берега, по мелководью, передвигался на ходулях и с короткой пикой в руке мужик в соломенной шляпе с низкой тульей и узкими, загнутыми вниз полями, и желтоватой длинной рубахе, которая скрывала порты, если они были. На спине у него висел кожаный мешок, заполненный наполовину. С помощью пики мужик собирал что-то со дна. Увидев меня, заторопился на сушу, где остановился, выжидая. Стоял неподвижно, благодаря чему походил на прикорнувшую цаплю. Значит, неподалеку должен быть населенный пункт. Я погреб дальше, не обращая внимания на ходульника. В городах, где улицы не мощеные, после дождя жители часто ходят на ходулях или подвязав к обуви деревянные платформы, чтобы не утонуть в грязи. Эти платформы иногда бывали такой высоты, что ходить на них не легче, чем на ходулях. Когда вернусь в будущее, буду смотреть на модниц в обуви на высокой платформе с легкой насмешкой: куда вам до предков!

Берег повернул вправо, на юг, и. обогнув мыс, я увидел населенный пункт, обнесенный пятиметровым валом. Из-за вала выглядывали каменная колокольня с часами и несколько крыш, крытых коричневой черепицей. У часов имелась только часовая стрелка. В предыдущую эпоху часы были не во всех больших городах, а в таких маленьких, как этот, о них и не мечтали. От берега в море уходил деревянный пирс длиной метров пятьдесят, к которому была ошвартовано одномачтовое судно длиной метров двенадцать, с прямой кормой, высоким ютом и низким баком с длинным и массивным бушпритом. Судно лежало на грунте. Прилив только начал поднимать его. С помощью сооруженной на причале, деревянной стрелы с противовесом на коротком конце, подобии колодезного «журавля», четверо мужчин в таких же соломенных шляпах и грязных и мятых рубахах длиной до коленей, как у ходульника, грузили в трюм рогожи с вяленой рыбой. Груз привезли на арбе, запряженной двумя волами светло-серой масти и с длинными, загнутыми рогами. Животные стояли неподвижно, тупо смотрели перед собой. Рядом с причалом колыхалось на волнах несколько лодок, привязанных к опорам или воткнутым в грунт шестам, а на берегу лежали еще две, перевернутые вверх дном.

На одной из лодок сидел старик в латанной рубахе, чинил старую рыбацкую сеть, сноровисто продевая в петли деревянный челнок с желтовато-белой нитью, который держал узловатыми темно-коричневыми пальцами. Из-под шляпы выглядывали седые волосы. Кустистые седые брови почти наполовину закрывали глубоко посаженные глаза. Длинный нос, узкое, загорелое, небритое лицо, впалые щеки, узкогубый рот, собранный гузкой, морщинистая шея, покрытая длинными седыми волосинами. Работал старик настолько сосредоточенно, что не сразу обратил на меня внимание. Его взгляд прошелся по мне снизу, с позолоченных шпор, прикрепленных к сапогам, вверх, до макушки моей головы, коротко стриженой. Старик сразу встал, поклонился, улыбаясь угодливо.

— Чего изволите, шевалье? — произнес он на гасконском диалекте, который, как мне кажется, ближе к испанскому языку, чем к французскому.

В предыдущую эпоху холуи начали обращаться к очень важным людям на «вы». Мода прижилась. В дальнейшем переберется и в другие страны, в частности в восемнадцатом веке докатится до России.

— Что это за селение? — спросил я.

— Ла-Тест, — ответил старый рыбак.

— Кому принадлежит? — продолжил я опрос.

— Капталю де Бушу, — ответил он.

— Потомку Жана де Грайи? — поинтересовался я.

— Шевалье слышал о Жане де Грайи?! — удивился старик и добавил сокрушенно: — Наша молодёжь уже не знает, кто этой такой!

— Мой дед мне рассказывал, знал его лично, — сказал я, не уточняя, что воевал с ним, потому что мне неизвестно, кто здесь сейчас хозяйничает. — В Бордо правят англичане?

— Какие англичане?! Давно их прогнали! Мы сейчас под Карлом, братом короля Людовика, — рассказал старый рыбак.

— А до Людовика кто был королем? — спросил я.

— Известное дело — его отец Карл, который и прогнал англичан! — произнес он с таким видом, будто я сморозил несусветную глупость.

Спрашивать у него, какой сейчас год, бестолку, поэтому задал другой вопрос:

— Где здесь можно безопасно переночевать?

— Трактир у нас всего один, Безухого Жака, с той стороны, возле дороги на Бордо, — ответил старик. — Только с оружием тебе придется в обход идти.

— Ничего, прогуляюсь, — произнес я. — Далеко отсюда до Бордо?

— На коне за день доберетесь, — ответил он.

— Постереги мою лодку. Утром получишь денье, — предложил я, забирая из тузика оружие и вещи.

— Хорошо, шевалье! — радостно согласился старый рыбак.

Уже отойдя от берега метров на пятьдесят, я обернулся и крикнул:

— Если в течение трех дней не появлюсь, лодка твоя!

— Как скажите, шевалье! — еще радостней произнес старик.

2

Когда я добрался до таверны, уже смеркалось. Мне кажется, что все таверны похожи и запахи в них одинаковые. Эта была со сложенным из желтоватого камня-песчаника первым этажом и деревянным вторым. Внутрь вела лестница в три ступеньки. Рядом были ворота, ведущие во двор, сейчас закрытые. Хозяйственные постройки одноэтажные. Во дворе задиристо заржал жеребец. Видимо, почуял кобылу. Внутри таверны стояли два длинных стола, один у дальней стены, а второй посреди помещения. За дальним столом, на краю возле угла, сидел мужчина лет тридцати пяти, с гладко выбритым лицом и затылком. Светло-русые волосы остались только сверху. Стрижка «под горшок». Так в шестом веке стриглись готы. Мясистый нос, розовые щеки, пухлые губы, маленький и, как мне показалось, безвольный подбородок. На правой руке на указательном пальце золотая печатка, а на безымянном — перстень с черным агатом овальной формы. Одет мужчина в темно-синюю верхнюю одежду с раздутыми у плеч рукавами, напоминающими буфы, под которой что-то типа жиппона темно-красного цвета с высоким стоячим воротником и прорезью и шнуровкой на груди. В прорезь проглядывала белая рубаха. Перед ним стояли глиняные тарелка с кусками мяса, кружка грамм на двести пятьдесят и кувшин емкостью литра на два. Мясо он накалывал ножом. Когда я вошел, он как раз собирался откусить мяса, но замер, настороженно уставившись на меня и что-то перемещая левой рукой под столом, наверное, меч. За вторым большим столом сидели двое то ли рыбаков, то ли крестьян, одетых так же, как и люди на причале. Оба брюнеты с длинными, почти до плеч волосами и короткими бородками. Эти пили вино из таких же глиняных кружек, как и мужчина в углу, наливая его из такого же глиняного кувшина. Они тоже уставились на меня, но без опаски, чисто из любопытства. Дальше была деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Перила захватаны до черноты, а ступеньки с как бы слизанными углами. По другую сторону от лестницы за столом поменьше, на котором стоял глиняный кувшин литров на пять и большая глиняная миска с большими ломтями хлеба, сидел тучный мужчина лет пятидесяти. Левое ухо отсутствовало, а большое правое лопухом торчало из черных курчавых волос, что улучшало имидж трактирщика, потому что оба уха отрезали ворам-рецидивистам. Орлиный нос нависал над густыми усами, но тяжелый подбородок был выбрит. Поверх холщовой рубахи на нем было что-то типа кожаного жилета со шнуровкой спереди, которая была не затянута и не завязана. Позади него располагался камин. Над малым огнем висел закопченный, медный котел литров на семь, накрытый крышкой. В трактире, как и во многих других, пахло печеным мясом и скисшим вином.

Догадавшись, что сидевший за малым столом — трактирщик Безухий Жак, я подошел к нему, поздоровался:

— Благослови тебя господь!

— Добро пожаловать, шевалье! — ответил трактирщик.

— Могу получить здесь постель? — спросил я.

— Конечно, хорошую и чистую, — ответил Безухий Жак.

— Поесть тоже найдется? — продолжил я.

— Да, в достатке, слава богу, хватит на дюжину! — пошутил он.

— Нет, я один, — сказал ему. — Какое мясо у тебя есть?

— Могу быстро приготовить кролика, — предложил трактирщик.

Есть кроликов в трактирах я не рисковал. Частенько они мяукнуть не успевали перед тем, как оказывались на вертеле.

— Лучше курицу, — произнес я.

— Только если всю закажите, — предупредил Безухий Жак.

— Конечно, всю, — заверил я. — Сейчас не справлюсь, доем утром. И сыра и красного вина, самого лучшего.

— Другого не держим! — заверил трактирщик, но плутоватые глаза говорили об обратном.

Я сел возле другого угла дальнего стола, чтобы не мешать ужинавшему за ним мужчине. Никак не мог определить, к какому сословию он принадлежит. Для рыцаря жидковат во всех отношениях. Для чиновника слишком угодливо улыбается. Для купца старается смотреть слишком высокомерно. Я сделал вывод, что этот человек волею судьбы перебрался из одного сословия в другое, а вот из какого в какое и вверх или вниз, понять не смог. Он перестал есть мясо, отодвинул от себя лишь наполовину осиленную порцию крольчатины. Теперь пил вино из кружки, поглядывая на меня уже без опаски и с легкой насмешкой, которую старательно прятал. Видимо, одет я слишком старомодно. Сделал вид, что не замечаю насмешку. Ссора мне сейчас ни к чему. Вот если завтра встретимся на лесной дорог. Судя по всему, это его жеребец подавал голос в конюшне. Грести на тузике до Бордо мне не вставляло. Пришлось бы делать порядочную петлю, двигаясь сперва на север, а потом на юго-восток. Трактирщик положил передо мной прямоугольную дощечку с кусок твердого ноздреватого сыра, источавшим ядреный аромат, поставил щербатый глиняный кувшин с красным вином и кружку и ушел во двор через вторую дверь, которая находилась рядом с камином. Вино оказалось не самым лучшим, но с сыром шло на ура. Тем более, что последний раз я ел… не знаю, сколько лет назад.

Во дворе послышалось кудахтанье, резко оборвавшееся. Безухий Жак вернулся с безголовой черной курицей. Из перерубленной шеи на глиняный пол, покрытый сухим камышом, капала кровь. Кинув тушку в медный таз, залил кипятком, который набирал деревянным ковшом из котла, висевшего над огнем. Затем унес таз на двор.

Я хотел расспросить соседа по столу о том, какой сейчас год, что происходит во Франции за время моего отсутствия и много о чем другом, но мужчина всячески давал понять, что общаться со мной не желает.

Когда Безухий Жак вернулся с уже насаженной на вертел курицей и стал прилаживать ее над огнем, мужчина сказал с фламандским акцентом:

— Отведи меня спать, я устал. Расплачусь утром.

— Как пожелаете, мессир! — произнес трактирщик и крикнул в сторону двери, ведущей во двор: — Жаннет, проводи мессира наверх, принеси горячей воды помыть ноги и укрой его одеялом!

Жаннет оказалась женщиной лет под пятьдесят, такой же тучной, как муж. Волосы спрятаны под коричневый платок, завязанный сзади. Поверх полотняной белой рубахи повязан кожаный фартук, вышитый по краю красными нитками в виде крестиков, к которому прилипли несколько мокрых черных перьев. Под носом черные густые усики. На левой щеке возле рта темно-коричневая бородавка с черными волосинами. Руки большие, с толстыми короткими пальцами. Босые ноги опухшие, в синих и красных жилках. Она набрала в таз, в котором раньше была курица, горячей воды. Звонко шлепая босыми ногами по ступенькам, Жаннет отвела мужчину на второй этаж, а когда спустилась вниз, убрала посуду, которой он пользовался, и опять ушла во двор.

Вскоре покинули трактир и оба рыбака. Безухий Жак закрыл за ними дверь на запор, убрал кувшин и кружки. Повернув вертел, чтобы курица запекалась равномерно, посмотрел на меня заинтересованно. Ему явно хотелось поболтать, узнать, кто я и как здесь оказался.

— Я плыл из Венеции в Ла-Рошель. Корабль затонул в шторм, я один выплыл на лодке. Оставил ее на берегу, — проинформировал его, чтобы завязать разговор.

Насколько я знаю, трактирщик — это одно из средств массовой информации. Занимает второе место после цирюльника и специализируется больше по междугородным и международным новостям.

— Да, шторм сильный был. Говорят, воды в залив столько нанесло, что остров почти весь затопило. Лошади на самой верхушке пережидали, — рассказал трактирщик. — А по какому делу направлялись в Ла-Рошель?

— Найти богатого сеньора и наняться к нему на службу. Много лет воевал с турками, но теперь там дела совсем плохи, решил вернуться на родину, — на ходу сочинил я.

— Никто их, проклятых, остановить не может! Прогневили мы бога, отвернулся от нас за то, что не помогли защитить Константинополь с его христианскими святынями! — уверенно заявил Безухий Жак.

Я перевел разговор на Францию и узнал, что примерно в то время, когда турки захватили Константинополь, здесь закончили освобождать страну от англичан. Сделал это отец нынешнего короля Карл Седьмой, сын Карла Шестого, который в молодости, после моего исчезновения, сошел с ума, из-за чего и начались междоусобицы, в результате которых Францией какое-то время правил английский король. Потом, как предсказывали ясновидцы, появилась Орлеанская Дева и помогла Карлу Седьмому взойти на престол и освободить страну. Местных жителей это не сильно обрадовало, потому что стали платить больше налогов.

— Что ты слышал о нынешнем короле Людовике? — поинтересовался я.

— Говорят, очень религиозный человек. Много жертвует храмам и нищим, — ответил трактирщик.

Короли все хорошие. Плохи всегда королевские советники. Как говорили на советском флоте, хорошее судно — хороший капитан, плохое — плохой старший помощник капитана.

— В Бордо в ближайшее время кто-нибудь поедет? — спросил я.

— В пятницу рыбу повезут на ярмарку, — ответил он.

— А сегодня какой день? — поинтересовался я.

— Вторник, — сообщил Безухий Жак.

— А год от рождения Христа какой? — задал я более сложный вопрос.

— Вроде бы тысяча четыреста семьдесят первый или второй, — поморщив лоб, ответил трактирщик. — Нет, все-таки второй.

— Тоже все время путаюсь, — произнес я в свое оправдание. — Лошадь здесь можно купить?

— Хорошую — вряд ли. У нас тут знатных людей нет, на хороших ездить некому, — рассказал он, — но простенькую, за десять-двенадцать экю, купить можно.

Видимо, так уж повелось, что авантюристы из Гаскони приезжают на убогих лошадях.

— Расскажи мне последние новости, законы, цены, — попросил я.

Безухий Жак обрадовался свободным ушам и затарахтел без умолку. При этом не забывал поворачивать вертел. Когда курица была готова, подал ее в глубокой глиняной миске с синим орнаментом на боках в виде незамысловатых цветков. К тому времени потемнело, и он зажег лучину и воткнул ее в щель в стене у стола. Пришла и его жена. Она мыла посуду и участие в разговоре не принимала, только кивала головой, словно подтверждала слова мужа.

Я съел примерно половину курицы, после чего в сопровождении Жаннет отправился наверх. Она привела меня в узкую комнату, которую почти всю занимала кровать. Стояла там еще и табуретка с дыркой, под которой располагалась пузатая глиняная посудина с широким горлом. Я снял сапоги и выставил их за дверь, чтобы не задохнуться от вонищи. Жаннет, воткнув лучину в стену, помыла мне ноги теплой водой из медного таза. Руки у нее были нежные, заряженные сексуальной энергией, которая стремительно перетекала в мое тело. Я заметил, что женщины с заметным дефектом лица более женственные и сексуальные, чем остальные, не зависимо от того, красивые или нет. Бог метит шельму, а дьявол — шлюху.

3

Проснулся я, когда в трактире еще было тихо. Отлив в широкогорлый кувшин под табуретом, опять лег. Начал думать, чем заняться в эту эпоху? Капитаном меня никто не возьмет, пока не докажу, что достоин этой должности. Придется наниматься на корабль охранником и зарабатывать деньги на собственный. Я решил продать тузик и, добавив денег, купить лошадь, на которой добраться до Бордо. В большом городе ответ на многие вопросы выживания можно встретить прямо на улице. В одиночку, конечно, рискованно путешествовать по лесным дорогам, но сидеть здесь до пятницы не хотелось. Тогда уж лучше плыть в Бордо на тузике. Где-то в пятницу вечером и доберусь.

Внизу послышалось шлепанье босых ног, потом зазвенела крышка котла. Хлопнула дверь во двор. Я полежал еще немного, вдыхая запах сена, которым набит матрац. Запах этот возвращал в будущее, в деревню, в которой я проводил отпуска. Наверное, мой дом уже разграбили. У крестьян во все времена и во всех странах непрошибаемая уверенность, что обворовать горожанина — это правое дело.

Внизу послышались тяжелые мужские шаги. Наверное, это Безухий Жак. Пора и мне вставать. В моей комнатушке было маленькое прямоугольное окошко, закрытое деревянной заслонкой, за которой не было ни стекла, ни хотя бы промасленной ткани. Небо было чистое. День обещает быть солнечным и теплым.

Приоткрыв дверь, я крикнул:

— Жаннет, принеси воды для умывания!

— Сейчас принесет, шевалье! — послышался снизу голос Безухого Жака.

Жаннет принесла теплую воду в том же тазике и кусок холста, заменяющий полотенце. Поставив тазик на табуретку и положив полотенце на кровать, молча посмотрела на меня, ожидая дальнейших указаний.

Я не знал, какие дополнительные опции входят в плату за ночевку, поэтому сказал Жаннет:

— Можешь идти.

Я неторопливо побрился, затем умылся, используя свое мыло и радуясь, что впопыхах положил его и бритвенные принадлежности не в мешок с продуктами, а вместе с боеприпасами для винтовки. Когда плескался, услышал в коридоре шаги. Второй постоялец, которого я окрестил Фламандцем, ночевал в какой-то из соседних комнат, но это были первые шумы, которыми он обозначил себя. Странный тип. Мне пришло на ум, что он бегает от кредиторов.

Фламандец сидел за столом на прежнем месте, медленно, даже как-то лениво, доедал вчерашнее крольчатину, запивая вином из глиняной кружки. На нем была кираса, покрытая черным лаком. У каждого свой утренний халат. Слева от тарелки занимал место шлем с длинным назатыльником и полями сбоку, прорезями для глаз и опускающимся забралом, которое закрывало нижнюю часть лица и верхнюю часть шеи. Раньше я такие не видел. Рядом со шлемом — кожаные перчатки с металлическими защитными пластинами. Справа от тарелки лежал меч длиной с метр в черных ножнах с золотыми деталями и позолоченной рукояткой. В ромбовидное навершие вставлен черный агат, похожий на тот, что в перстне. Странно было видеть обладателя такого дорогого оружия в таком дешевом трактире.

Я прислонил к стене винтовку в чехле, сагайдак с луком и колчан со стрелами, положил рядом сумку с боеприпасами и бритвенными принадлежностями, а на стол под правую руку, подражая незнакомцу, — саблю в ножнах. Черт его знает, что у него на уме!

Безухий Жак поставил передо мной глиняную миску с разогретой, недоеденной вчера курицей, дощечку с новым куском ноздреватого и дурновато пахнущего сыра и двумябольшими ломтями пшеничного хлеба, кувшин с красным вином и глиняную кружку, которую сам и наполнил.

— Приятного аппетита, шевалье! — пожелал он.

— Спасибо! — ответил я и принялся за еду.

Я с превеликим удовольствием, точно наверстывая за пропущенные годы, налег на мясо и сыр. Обычно на завтрак ем мало, а в это утро быстро смолотил курицу и, добивая сыр, подумывал, не заказать ли еще кусок? От тяжелого выбора меня избавил шум на улице. К таверне подскакали всадники, не менее трех. Я слышал, как они спрыгнули с лошадей, привязали их к коновязи, которая слева от двери. Не придал бы этому значения, если бы не заметил, что сосед по столу, позабыв о еде, в которой ковырялся с неохотой, быстро надевает шлем и перчатки.

В трактир зашли трое. На них были округлые шлемы с низким гребнем посередине, наносником, круглыми большими отверстиями для глаз и выступающими вперед, защищающими щеки боковыми частями, а над ушами были нашлепки, напоминающие большие наушники, благодаря которым воины напоминали чебурашек. В предыдущую эпоху такие шлемы назывались барбютами и встречались редко, обычно у незнатных охранников богатых сеньоров. На всех трех поверх кольчуг с длинными рукавами надеты кирасы, обтянутые черной тканью и черные шерстяные дорожные плащи, длинные, почти до пола. Подолы кольчуг, разрезанные спереди и, наверное, сзади, свисали до коленей, прикрывая верхнюю часть тупоносых сапог из толстой кожи. У среднего шпоры были позолоченные, у остальных — железные. Вооружены мечами, висевшими на перевязи, вышитой золотыми нитками у рыцаря и красными и синими у его подчиненных, и кинжалами. Остановившись на мгновение в дверях, они осмотрели зал и, доставая на ходу мечи из ножен, молча направились к нашему столу. Двое — к незнакомцу, а крайний правый, подчиняясь жесту рыцаря, ко мне. В этот момент хлопнула вторая дверь, ведущая во двор, закрывшись за выскочившим от беды подальше Безухим Жаком. Поведение трактирщика заставило меня как можно быстрее вынуть саблю и кинжал из ножен.

Стол был шириной сантиметров семьдесят, массивный, тяжелый. Нападавшему приходилось тянуться через стол, чтобы достать меня. Фехтовальщик он был посредственный. Я мог бы убить его быстро, но решил не слишком испачкать кровью одежду и доспехи. Поэтому, обойдя край стола вдоль стены, сам приблизился к нему. Отбив сильным ударом меч, прижался к врагу почти вплотную и левой рукой воткнул кинжал под подбородок и дальше. У нападавшего были темно-карие глаза. Они стали почти черными из-за расширившихся от боли зрачков. Глухо захрипев, он приоткрыл побледневшие губы, показав кончики пожелтевших зубов, сильно стертых, и из обоих уголков рта потекла алая кровь. Я повертел кинжал в ране, пока хрипение не затихло, выдернул его, почувствовав, как руку залила теплая кровь, и толкнул умирающего на стол, чтобы не валялся под ногами, не мешал биться.

Фламандец пока держался. Его спасал стол, обойти который вдоль стены мог только один человек. Рыцарь пытался дотянуться до него через стол, но попадал в кирасу, не причиняя вреда.

— Шевалье! — окликнул я его, хотя мог бы ударить исподтишка.

Рыцарь мигом повернулся ко мне и нанес размашистый удар мечом. Я отпрянул и зашел за его правую руку. Следующий удар рыцаря был слева направо и снизу вверх. Я подправил его меч саблей, чтобы летел чуть выше и дальше, и шагнул право и вперед ровно настолько, чтобы загнать острие сабли ему в шею над металлическим ожерельем, прикрывающим ее, чуть выше кадыка. Он еще был жив, поэтому я отбил левой рукой его правую с мечом, а потом воткнул кинжал в желтоватый глаз. Лезвие кинжала царапнуло шлем, издав неприятный, скрежещущий звук. Рыцарь зарычал по-медвежьи, обдав меня вонью перегара. Я отпрянул, словно вонь могла ранить и физически. Рыцарь все еще был жив. Он собирался отомстить мне. Умереть, но отомстить. Удар нанес размашистый и сильный. Я опять отпрянул, а потом зашел за правую руку. Впрочем, это уже было ни к чему. Меч будто бы утянул рыцаря за собой, заставив повернуться ко мне правым боком, и упасть, ударившись головой в шлеме о лавку, которая стояла по эту сторону стола.

Фламандец был таким же никчемным фехтовальщиком, как и его противник. Они бы, наверное, еще долго выясняли, кто бьется хуже, если бы я не ударил саблей плашмя по столу рядом с нападавшим. Он сразу повернулся ко мне и приготовился к защите. В этот момент и получил от Фламандца колющий удар в лицо, в рот. От боли он закрыл рот рукой в обычной кожаной перчатке. Второй удар, на этот раз рубящий, пришелся по перчатке. Меч разрубил ее и кисть до рукоятки другого меча. Раненый уронил оружие и опустил искалеченную руку, после чего получил несколько быстрых колющих ударов в лицо. Каждый следующий раз меч Фламандца втыкался все глубже. Его жертва не защищалась. Видимо, сознание уже отключилось, но тело не сразу поняло, что пора падать. Некоторые люди на удивление живучи. Особенно дураки. Подозреваю, что у них тело не сильно зависят от мозга, поэтому какое-то время могут обходиться без головы. В будущем будут утверждать, что блондинка, лишившись головы, еще неделю бегает по магазинам и примеряет шляпки. После очередного тычка Фламандца тело наконец-то поняло, что пора заканчивать, и завалилось назад, на стену, по которой и сползло на пол, устланный грязным, затоптанным до трухи камышом.

— Благодарю, шевалье! — произнес громким, на грани истерики голосом Фламандец.

Я бы не удивился, если бы он заплакал от счастья.

— Не за что, — бросил я, вытирая кровь с сабли и кинжала о стол.

Прикрепив саблю к ремню, занялся убитыми мной. Снял с них шлемы, плащи, кирасы, кольчуги, сапоги. Грязные рубахи и короткие порты, похожие на семейные трусы, оставил. У солдата в поясе были спрятаны шесть денье, а вот в кожаном кошеле, висевшем на поясе рыцаря, монет было много, золотых и серебряных. Две золотые монеты были французские. На аверсе у них изображен щит с тремя лилиями, над ним корона, над ней солнце с шестью изогнутыми лучами, напоминающими хвосты головастиков, а на реверсе — крест, концы которого заканчивались лилиями. Как рассказал мне вчера Безухий Жак, это экю — новая монета, введенная Людовиком Одиннадцатым. Франк все еще равен ливру и состоит из двадцати су, а су — из двенадцати денье, но теперь он, как и ливр, счетная единица. Курс экю плавающий. На сегодняшний день один экю приравнивался к одному франку и восьми су. Третьей золотой монетой был английский розенобль с изображенной на обеих сторонах розой. По словам Безухого Жака, розенобль равен десяти серебряным шиллингам. Такие монеты вроде бы перестали чеканить, но они еще в ходу. Четвертой золотой был тоже английским, назывался ангелом и весил примерно вдвое меньше розенобля. По заверению трактирщика, это самая популярная монета в Англии. Само собой, среди богатых. Свое название получил из-за изображенного на реверсе архангела Михаила, поражающего мечом дракона. На аверсе — корабль с мачтой в виде креста и надпись на латыни «По Креста твоего, избавь нас, боже, наш искупитель». Ангел равен шести шиллингам и восьми пенсам. Пятый золотой оказался гульденом города Любека с лилиеобразным крестом на одной стороне и мужиком с ногами-спичками на другой. Серебро представляли турские гроши (гро турнуа), равные двенадцати денье, его собратья английский гроут с головой в короне с четырехрадужным обрамлением на аверсе и крестом на реверсе и пражский грош с короной на одной стороне и шагающим на задних лапах львом на другой, а также семь наполовину медных денье. Безухий Жак просветил меня, что король строго-настрого запретил хождение иностранных монет во Франции. Их надлежало обменивать у назначенных королем менял по установленному курсу, явно заниженному, но, как понимаю, многие не знали о королевском указе и знать не хотели. Я решил, что пражского гроша с лихвой хватит на оплату моего пребывания в трактире, поэтому кинул его на стол рядом с куриными костями. Заодно избавил себя от необходимости лишний раз нарушать королевский указ. Поскольку Фламандец сразу после боя стремительно вышел из зала во двор, я обобрал и третий труп. У этого денег было еще меньше, всего три денье. Шлем, кирасу и плащ рыцаря надел, остальное завернул и завязал в другие два плаща. За две ходки вынес на улицу трофеи и свое оружие.

К коновязи были привязаны три лошади. В центре — вороной жеребец, скакун среднего качества, а по бокам — соловый и рыжий, оба намного хуже. Лодка мне теперь ни к чему. Старый рыбак вчера оказался в нужное время в нужном месте и стал богаче, потому что подобное произошло со мной сегодня. В переметной суме, прикрепленной к седлу вороного, был большой кусок копченого окорока и каравай хлеба. Я приторочил трофеи к седлу рыжего, а винтовку и сагайдак с колчаном — к седлу вороного. Соловая лошадь как бы трофей Фламандца.

Он выехал со двора на сером жеребце, дорогом иноходце, остановился, наблюдая за мной.

Когда я привязал повод рыжего к седлу вороного и сел на последнего, Фламандец спросил:

— Третьего оставил мне?

— Его хозяина убил ты, — ответил я.

— У меня к тебе предложение: если проводишь меня до Тура, получишь и третьего коня, — сказал он.

— Мне показалось, что ты кому-то очень сильно мешаешь. Рядом с тобой может случиться так, что мне и одной лошади будет много, — сказал я.

— Добавлю десять экю, — повысил Фламандец.

— Тридцать, — потребовал я.

Сошлись на двадцати пяти. Звали его Жаном Дайоном, сеньором дю Людом. Я подумал, что сеньоры в эту эпоху измельчали.

— Мне кажется, нам надо поторопиться, — сказал он после того, как мы познакомились.

— Тебе виднее, — произнес я.

Называть его на «вы» у меня язык не поворачивался. Льстить ему мне ни к чему. Провожу до Тура — и разбежимся. Я отправлюсь в Ла-Рошель, попробую там найти применение своим талантам.

Мы поскакали по дороге. Вскоре пересекли вброд реку. Дальше дорога пошла между болот. Засаду на них не устроишь, поэтому я снял шлем, вытер большим темно-синим носовым платком мокрые от пота волосы.

— Откуда ты приехал? — поинтересовался Жан Дайон.

— Из Болгарии, — ответил я. — Воевал там с турками.

— Святое дело! — уважительно произнес мой работодатель.

Мне показалось, что он пытается льстить. Наверное, дела его совсем плохи. Вряд ли он отправился в путь один. Значит, у сопровождавших появлялись веские причины расстаться с ним или с жизнью.

Часа через два мы въехали в лес. По обе стороны дороги росли высокие деревья, в тени которых было не так жарко. Я на всякий случай приготовил лук. Сеньор де Люд рассматривал его с интересом.

— Турецкий? — спросил он.

— Татарский, — ответил я. — Турецкие меньше, другой формы и не такие тугие.

— У меня не хватило терпения научиться стрелять из лука, — произнес он таким тоном, что непонятно было, огорчается или хвастается.

— Всему не научишься, — утешил его.

В полдень мы сделали остановку на берегу широкого ручья. У Жана Дайона, сеньора дю Люда, с собой был приличный запас еды: копченый окорок, вяленая рыба, вареные яйца, сыр, хлеб, бурдюк с белым вином, очень хорошим.

— Ешь, сколько хочешь, — предложил он. — В Бордо пополню запасы.

— Нам лучше не заезжать в Бордо. Там нас будут искать, — сказал я.

— В деревнях еще опаснее ночевать, — возразил Жан Дайон.

— Согласен. Поэтому будем ночевать в лесу, — решил я.

— В лесу еще опасней! — воскликнул он. — Разбойники, хищные звери!

— Летом самый страшный хищник — это человек. Да и зимой тоже. А лесные разбойники по ночам спят. У них днем слишком много работы, устают сильно, — объяснил я. — Если боишься меня, то можешь ночевать в трактирах, а утром будем встречаться возле городских ворот и ехать дальше. Погибать из-за трусливого дурака я не хочу. Выбери что-то одно — страх или глупость, приняв к сведению, что если бы я хотел убить тебя, то давно бы сделал это.

Судя по тому, как напряглось его лицо, именно этого сеньор дю Люд и опасался не меньше, чем преследователей.

— Мы с тобой заключили договор. Пока он действует, можешь спать спокойно. Я доставлю тебя в Тур или куда там тебе надо. При условии, что будешь делать, что скажу, — добавил я.

— Мне остается только поверить тебе на слово! — произнес он со льстивой улыбкой, хотя заметно было, что не верит мне. — Если сдержишь его, не пожалеешь.

Часа через два мы обогнали купеческий обоз из двух десятков арб, нагруженных большими бочками с вином. Обоз охраняли десяток конных и десятка два пеших воинов. Службу выполняли ни к черту. Мы приблизились к последней арбе метров на двадцать, после чего нас наконец-то заметили. Убедившись, что нас всего двое, опять расслабились.

— Давай присоединимся к ним. Так безопаснее будет, — предложил Жан Дайон.

— Нет, — ответил я, не посчитав нужным объяснять свой отказ.

Мы обогнали обоз. Я специально придержал лошадь, поравнявшись с командиром охранников, пожилым латником в шлеме-барбюте и кирасе с вмятиной на левом боку.

— Далеко до Бордо? — спросил я.

— Два лье осталось или чуть больше, — ответил командир охранников.

Значит, примерно девять километров. Пора подыскивать место для ночевки. Обогнав обоз и проскакав еще с километр, въехали в большую деревню дворов на пятьдесят. Вот уж что не меняется веками! И дома, и крестьяне остались такими же, какими были почти сто лет назад. Возле двора побогаче я предложил остановиться и попить молока. Его в глиняном кувшине емкостью литра на три, две глиняные кружки и буханку свежего хлеба принесла нам хозяйка — пожилая женщина в старой полотняной косынке и рубахе, босая. Она молча наблюдала, как мы пьем молоко. То же самое делали и соседи, а детвора сбежалась, наверное, со всей деревни. Мы для них что-то типа рекламного ролика о предметах роскоши в скучном и однообразном течении бедной жизни. Осилив кувшин и треть буханки хлеба, остальные две трети забрали с собой. Жан Дайон заплатил женщине три денье. Судя по ее лицу, это было ровно столько, сколько надо. Благородный человек дал бы или больше, или ничего. Крестьяне-мужчины проводили нас внимательными взглядами. Два богатых путника — заманчивая добыча.

Отъехав от деревни километра на три, мы пересекли очередную узкую и мелкую речушку, и я предложил остановиться на ночлег.

— Рано еще! — попытался возразить сеньор дю Люд.

— Переехать на ту сторону Гаронны до темноты мы не успеем, а ночевать в Бордо опасно, — объяснил я на этот раз свое решение. — Мы ведь договорились, что ты полностью доверяешь мне.

— Хорошо, будь по-твоему, — согласился он.

Мы свернули в лес. Я проследил, чтобы не осталось следов. Лес был густой, поэтому пришлось спешиться и вести лошадей на поводу. Преобладали сосны и дубы. Через несколько столетий на месте этих лесов будут в лучшем случае виноградники. Вскоре вышли на поляну, на которой расседлали лошадей, спутали им ноги и отпустили пастись. Я снял шлем и кирасу, чтобы легче было двигаться, взял лук и стрелы и вернулся к дороге. Если крестьяне отправились за нами в погоню, они могли засечь, где мы свернули в лес.

Оказалось, что я был о крестьянах слишком хорошего мнения. Вместо них по дороге проехал тот самый обоз с вином. Я подумал, что, имея пять-семь отчаянных парней, без особых проблем захватил бы его. Видимо, криминогенная обстановка в королевстве Франция заметно улучшилась.

Я уже собирался вернуться к месту ночевки, когда услышал стук копыт. Скакали небыстрой рысью. Десять латников и командир-рыцарь. Они были словно братья-близнецы тех, что напали на нас в таверне. Видимо, форменная одежда вошла в моду. Подняв фонтаны брызг, всадники пересекли речушку и понеслись в сторону Бордо. Надеюсь, командир охранников обоза подскажет им, что именно туда мы и поскакали. Мне даже стало интересно, кому это так много и на какое неожиданное место насыпал соли мой попутчик?!

Он нарвал травы и соорудил себе ложе, накрыв одним из трофейных плащей, который выделил я. Для человека явно не военного, не имеющего богатого опыта походов и ночевок под открытым небом, сделал он это достаточно умело. Подозреваю, что он выходец из низших слоев, скорее всего, из разбогатевших крестьян.

— За тобой гонится отряд из одиннадцати человек. Только что проскакали в сторону Бордо, — сообщил ему.

Жан Дайон, сеньор дю Люд, мигом побледнел. Если хочешь что-то выведать у человека, задавай вопросы, когда он в возбужденном состоянии. Причем обращать надо внимание не на то, что он отвечает, а на то, как реагирует на вопросы.

— Задолжал кому-то большую сумму? — предположил я наиболее распространенный вариант.

Еще до того, как он ответил, я понял, что промазал.

— Я никому ничего не должен, — заверил Жан Дайон.

На втором месте после денег в причинах грехопадения идет секс.

— Чью-то дочку испортил? — спросил я.

Опять мимо.

— Нет, — коротко ответил он и насторожился.

Я понял, что третий вопрос будет лишним.

— Мне плевать, что и кому ты сделал, — сказал я. — Не судите, да не судимы будете!

— Аминь! — перекрестившись, согласился он.

— Я скоро вернусь, а ты набери дров для костра, — приказал ему.

— Хорошо, — покорно произнес Жан Дайон.

Я прошел к реке, а потом вдоль ее берега. Смеркалось. Сейчас животные придут на водопой. Я собирался найти место, где к берегу выходит звериная тропа и сесть там в засаде. Добыча оказалась намного ближе. Косуля-самец выскочила из травы метрах в пятнадцати от меня. Издавая звуки, напоминающие собачий лай и высоко вскидывая круп, поскакала прямо. Если не повезет, то и косуля облает. Первая стрела попала ей в шею у спины. Косуля «клюнула» головой и продолжила бег. Вторая стрела вонзилась чуть ниже головы. У животного еще хватило сил подпрыгнуть, но потом завалилось головой вперед, высоко вскинув задние ноги. Когда я подошел, она еще была жива. Попыталась встать, но ноги не слушались. Глаза большие и взгляд совсем человеческий. Мне показалось, что она плачет. Некоторых животных мне убивать тяжелее, чем людей. Наверное, потому, что от них меньше вреда. Я перерезал ей горло, чтобы не мучилась и стекла кровь, выдернул обе стрелы. Одна была сломана. Придется заказывать новую. Такой длины, как у меня, массово не производят.

Жан Дайон не только насобирал хворост, но и развел костерок и разложил еду, приготовившись поужинать.

Увидев косулю, он плутовато улыбнулся и сообщил:

— Король запретил всем подданным охотиться в его лесах. Нарушителю на первый раз отрубают правую руку, а на второй — голову.

— Если ты не расскажешь, он и не узнает, — шутливо отмахнулся я.

— Не расскажу, — заверил Жан Дайон.

К нему вернулось чувство юмора, значит, справился со страхом.

Самый лучший шашлык получается из парного мяса. Мне кажется, вместе с парным мясом запекается и частичка души животного. Она и придает неповторимый вкус. Никакие маринады не способны на такое.

Жан Дайон собирался сделать мне одолжение, отведав запеченного на углях мяса, но быстро распробовал и с жадностью проглотил несколько порций. Я только успевал нанизывать мясо на шампуры их веток березы.

— У турок научился так готовить мясо? — поинтересовался он.

— Да, — ответил я.

Всё равно он не знает, где находятся Кавказские горы и какие народы там живут.

После ужина я сказал:

— Спи. Когда взойдет луна, поедем дальше.

— Ночью?! — возмущенно воскликнул он.

— Ночью, — подтвердил я. — Нам надо по темноте проехать мимо Бордо. Возле него повернем на восток, на Лангон, а там переправимся через Гаронну и поедем на Бержерак, Перигё, Лимож. Нас наверняка будут искать на дороге на Ангулем.

— Как скажешь, — не стал спорить сеньор дю Люд и поделился наблюдением: — Для иностранца ты хорошо знаешь наше королевство.

Он уже выслушал мою историю о кораблекрушении и о том, что я сын фессалийского рыцаря, изгнанного из своего феода турками.

— Бывал в этих краях в детстве и юности вместе с отцом, — пояснил я. — Он со своим отрядом охранял купеческие караваны, пока не погиб от стрелы разбойника. После чего я взял его доспехи и оружие и отправился воевать с неверными.

Эта версия объясняла не только хорошее знание географии, но и языков. Произнося ее, поймал себя на мысли, что верю в то, что придумал. В мечтах мы проживаем вторую жизнь, в которой есть всё, чего не хватает в первой, включая приятные неприятности.

4

До Лиможа мы добрались без приключений. Ночевали в лесу. Продукты покупали в деревнях. Платил Жан Дайон. Ровно столько, сколько надо. Но ели мы столько, сколько хотели, не экономили. Я охотился, в основном на фазанов. Готовил их, запекая в глине, чего мой попутчик раньше не умел, но быстро научился.

Я собирался в очередной раз заночевать в лесу, но Жан Дайон, сеньор дю Люд, уверенно произнес:

— Здесь нам уже нечего опасаться. Заночуем в городе.

Я ему поверил.

Лимож если и изменился с тех пор, как я присутствовал при его осаде, а потом Черный Принц навел здесь конституционный порядок, уничтожив всех жителей, то я не заметил этого. Разве что пригороды увеличились и стали богаче. Мы остановились в большом и чистом трактире, в котором подстилка на полу была сравнительно свежая, а матрацы набиты пером. Впрочем, на количество клопов это никак не повлияло. Мое шелковое белье с трудом отражало их атаки. Наших коней накормили овсом, а мы поели вареной говядины, потому что печеное мясо порядком надоело. И вино заказали самого лучшее. То, что покупали у крестьян в деревнях, было слишком далеко от совершенства.

Утром мы присоединились к купеческому обозу, направлявшемуся в Тур. Жана Дайона, сеньора дю Люда, словно подменили. Чем дальше мы отъезжали от Лиможа, тем высокомернее становился. Впрочем, выпендривался он перед купцами, возницами и охранниками, со мной вел себя корректно. Наверное, предполагал, что я еще пригожусь.

Районы Франции, через которые мы проезжали, стали многолюднее. Все поля засеяны, виноградники ухожены. Кстати, поле может быть не огорожено, а виноградник обязательно обнесут кладкой из камней или на худой конец оградой из жердей. На холмах сады, оливковые и каштановые рощи. На лугах и полях под паром пасется упитанный скот. В дубовых рощах стада свиней, мало отличавшихся от диких. Появилось много новых замков. Они были теперь не только и не столько убежищем от врага, сколько удобным и богатым жильем. По словам Жана Дайона, многие замки построены чиновниками, купцами и даже разбогатевшими ремесленниками. В предыдущую эпоху некоторые очень богатые чиновники с позволения короля тоже возводили замки, но им обычно давали и рыцарское звание. Теперь строили все, у кого водились лишние деньги и понты. В двадцать первом веке я был уверен, что в Средневековье замки строили только рыцари. Новоделы более поздних эпох в счет не шли. Наверное, спорил бы до хрипоты, если бы мне сказали обратное. Нахватав верхушек из книг по истории, в которых излагается обычно наиболее вероятная версия, мы считаем, что все было именно так. При этом забываем, что предложи трем человекам описать, допустим, как выглядит и одевается типичный москвич или парижанин в начале двадцать первого века, получишь три разных варианта. Про законы и их исполнение я вообще молчу. С историками ситуация и еще замысловатее. Когда встречаются два историка, у обоих сразу возникает по каждому вопросу не менее трех вариантов: собственный, неправильный и компромиссный. Последний вариант обычно и попадает в учебники.

За время моего отсутствия мода изменилась. Говорят, законодателем моды последние десятилетия было Бургундское герцогство — самая богатая территория во всей Западной и Центральной Европе. Основным верхним платьем теперь стал гаун, длинный или короткий, чаще однобортный. Это его длинные рукава собирались у плеч, образуя подобие буфов, которые назывались мауатр. Стали делать разрезы, вертикальные и горизонтальные, чтобы была видна рубашка из тонкой ткани. Я сразу вспомнил джинсы с прорехами, чтобы была видна красивая кожа или какая-нибудь. Котарди сменили куртки без рукавов — джеркин и жакет. Жиппон превратился в дублет с высоким воротником, подбитыми ватой или пенькой грудью и плечами, плотно облегающий торс и с разрезом спереди, зашнурованным слабо, чтобы была видна рубаха. Такое впечатление, что эта мода придумана для того, чтобы показывать, что рубаха имеется. Все еще в моде обтягивающие шоссы (чулки), но теперь к ним добавился гульфик. Носы пуленов стали длиннее, хотя, казалось бы, куда еще?! Но попадались и туфли с грубо скошенными, короткими, тупыми носами. По-прежнему носят капюшоны, но все чаще под или над шляпой. Головные уборы стали, так сказать, хитом этой эпохи. Каждый выпендривался, как хотел. Шляпы были самых разных фасонов и размеров и из самых разных материалов. На них перебрались плюмажи со шлемов. Богатые носили обрезанные страусовые перья, бедные — фазаньи, орлиные, петушиные. Ленты на тулье украшали драгоценными камнями и медальонами из благородных металлов, часто с ликами святых. Многие отрезали поля спереди и заполняли просвет шнуровкой из золотых или шелковых тесемок, обычно разноцветных. Одежда женщин, как ни странно, почти не изменилась. Только в шляпках дамы и отводили душу. Женские шляпы стали выше и шире, обзавелись проволочными каркасами, на которых натягивалась кисея. Каркасы наклоняли назад под углом сорок пять градусов. Такой фасон назывался «бабочка», хотя часто был в виде улья или корзины. Второй распространенной разновидностью были рогатые шапки, эннены, а третьей — высокие островерхие колпаки, в которых в двадцать первом веке было принято изображать средневековых волшебников. Наверное, догадывались, что колдовство — дело не мужское. Волосы у замужних женщин спрятаны, а девушкам все еще разрешено рекламировать товар. Когда среди встречных попадалась девушка, наши возницы и охранники обязательно высказывались по поводу ее волос.

Еще возницы и охранники развлекались в пути пением песен, особенно по утрам, когда было не жарко. В основном пели ядреные сатирические куплеты, в которых высмеивали всех, начиная со своего сословия и заканчивая королем. Последний, по их мнению, драл со своих подданных три шкуры и раздавал деньги фаворитам и толстопузым святошам. К вечеру затягивали что-нибудь лиричное. С каждым днем, по мере удаления от дома, песни становились все грустнее. Тексты были примитивные, скомпонованные без оглядки на логику и размер, но, как ни странно, цепляли за душу. Поэзия — шут математики.

При этом короле во Франции появились почтовые станции. Они располагались через каждые километров двадцать пять. Это были каменные здания с защищенным высоким каменным забором двором, в котором была большая конюшня со сменными лошадьми. Каждый день мимо нас проносились гонцы. Судя по ним, государственная машина работала исправно.

Тур тоже изменился не сильно, в основном прирос пригородами. Перед городом к обозу подъехал отряд из двух десятков латников. Отец нынешнего короля завел регулярную армию. Тех, кто в ней служил, называли жандармами. В мирное время их привлекали для выполнения полицейских функций. Жандармы внимательно осмотрели всех охранников и возниц, о чем-то переговорили с купцами. Затем направились к нам с Жаном Дайоном, сеньором дю Людом. Я предположил, что сейчас будет долгий и нудный разговор, если не сойдемся в цене. У меня с собой нет никаких документов. Паспортов в эту эпоху не было, но человек с оружием обязан был иметь клочок бумаги с печатью знатного сеньора, в которой указывались имя, приметы, маршрут и цель путешествия. В противном случае могли обыскать и задержать на неопределенный срок, пока кто-нибудь уважаемый не подтвердит, что знает тебя. К рыцарям обычно не приставали, но те и не путешествовали в одиночку, без слуг и охраны. Эпоха донов Кихотов еще не наступила.

У Жана Дайона бумага была и довольно серьезная, судя по тому, как надменное выражение лица капитана жандармов — крупного, красномордого мужлана, явно не благородного, — сменилось на угодливое.

Капитан перевел взгляд на меня и спросил:

— Он с вами, сеньор?

— Да, — подтвердил Жан Дайон, после чего тоном, не терпящим возражений, произнес: — Подождите, поводите меня в Плесси.

— Как прикажите, сеньор! — бодро согласился капитан жандармов и отъехал к своим подчиненным, чтобы не мешать нашему разговору.

Мне кажется, французы, даже крестьяне, рождаются с чувством такта. Они и подойдут неназойливо, и поговорят ненапряжно, и отвалят вовремя. Если, конечно, дело не касается денег. Тогда французы становятся чересчур настырными и скандальными. Особенно ярко это будет проявляться у официантов, которым недодашь чаевые, не зависимо от того, по делу или нет. С другой стороны, французы, чтобы не испортить тебе настроение, ни за что не укажут на твой промах, дефект в одежде и прочие мелочи, но и насмехаться по этому поводу будут только в своем кругу.

Сеньор дю Люд — в чем я больше не сомневался — достал из потайного кармана гауна кожаный кошель, вышитый золотыми нитками в форме двух сердец, пересекающихся краями, отсчитал и отдал мне двадцать пять золотых монет, после чего отвязал второго коня и вручил мне повод.

— Как договаривались! — торжественно молвил он.

— Всё правильно, — подтвердил я и предложил: — Будет нужна высокооплачиваемая помощь, всегда готов!

Я преднамеренно назвал его на ты. Пусть он и сеньор, но, скорее всего, нувориш, а я, как-никак, столько жизней в рыцарях, был и князем, и герцогом.

— Несколько дней пробуду в Туре, а потом поеду в Ла-Рошель, наверное, — предупредил я.

— Думаю, понадобишься, и в ближайшее время, — сказал он и посоветовал: — Остановись в трактире у Долговязого Шарля. Купцы покажут. — После чего бросил: — До встречи! — и повернул на дорогу, ведущую от города.

Жандармы последовали за ним.

Купцы мне показали трактир Долговязого Шарля. Кстати, Шарль — это так стали произносить имя Карл. Трактирщик был лет сорока пяти от роду, худ и высок, не меньше метра восьмидесяти пяти сантиметров, что для данной эпохи редкость. У него были широкие скулы и поросшие рыжеватой щетиной впалые щеки. Нос небольшой и конопатый, что тоже редкость в этих местах. Видимо, или он сам, или его предки перебрались сюда из Германии или Швеции. На голове у него, несмотря на жару, была вязаная, шерстяная шапка, скрывающая рыжие волосы, а поверх длинной полотняной рубахи надет короткий кожаный жилет. Были ли на нем порты — сказать не могу, потому что рубаха доходила до середины голеней, но чулок точно не носил. Покрытые густыми рыжими волосами ноги были обуты в сандалии с петлями для больших пальцев. В его трактире было три стола, за одним из которых перед большим кувшином вина сидели четверо гуляк, и что-то типа стойки, за которой рыжеволосая девушка лет шестнадцати мыла посуду в деревянном ушате, поставленном на короткую лавку.

— Шевалье хочет жить в лучшей комнате? — с легким, почти незаметным акцентом спросил после обмена приветствиями Долговязый Шарль.

— Шевалье предпочитает разумное соотношение комфорта и цены, — ответил я.

Он правильно понял мою заумную фразу и сообщил:

— Есть и такая. Пять денье в день, еда отдельно.

— Приготовь мне курицу. И я хотел бы помыться с дороги, — сказал я.

— Сейчас приготовим бадью с горячей водой, — пообещал Долговязый Шарль и приказал рыжеволосой девушке: — Розали, проводи шевалье в угловую комнату.

У рыжих всегда резкий запах тела. Или так кажется потому, что сильно отличается от тех, что имеют брюнеты и блондины. Иногда он мне приятен, иногда нет, в чем они для меня не отличаются от брюнетов и блондинов. У девушки был приятный, сексуальный. Поскольку она поднималась по лестнице на второй этаж первой, ее довольно таки выпуклая задница была у меня прямо перед глазами. Когда мы пошли по коридору, я хватанул рукой за упругую выпуклость. Розали придурковато хихикнула. Видимо, это была обязательная часть ритуала поселения в трактире.

Кровать в комнате была рассчитана не менее, чем на троих. Две большие подушки лежали поверх двух шерстяных одеял, небольших, которых едва хватило, чтобы закрыть матрац, набитый пухом. Кроме табуретки с дыркой и ночной посудиной в углу у двери, был еще и ларь с висячим замком. Ключ торчал в замке.

— Если сеньору перед сном что-нибудь понадобится, я могу прийти, — сообщила Розали и, чтобы понял, что мне может понадобиться, добавила: — Три су.

Столько, как меня просветил Жан Дайон, получал в день пехотинец. Так у него и работа была легче, безопаснее и приятнее. Скорее всего, она — дочь Долговязого Шарля. Хорошо он наладил семейный бизнес.

Я теперь был богатеньким буратиной, поэтому согласился:

— Приходи.

Сложив в ларь трофеи, кроме кирас, которые все не влезали, и верхнюю одежду и большую часть денег, закрыл на замок и спустился вниз. В глухой подсобке, освещенной лучиной, меня поджидала большая бадья с горячей водой и Розали с куском вонючего мыла и большим полотняным полотенцем. По собственной инициативе она принялась намыливать меня. Действовала умело. Настроение у меня поднялось моментально. При этом взгляд у нее был спокойный, рассудочный, как на добычу, которая уже в капкане, никуда не денется. Так смотрят женщины, не имеющие понятия ни о вагинальном оргазме, ни о боли при соитии. Наверное, она ждала, что прямо сейчас заработает несколько монет. Я пересилил себя. Секс на бегу — деньги на ветер. Разочарованная Розали вытерла меня полотенцем, помогла одеться.

Не меньше был разочарован и Долговязый Шарль, не услышав возню в подсобке. Он молча подал мне вино, курицу, сыр, соленые маслины и хлеб, после чего ушел во двор. Делать в зале ему больше нечего было, потому что четверо пьяниц расплатились и разошлись по домам. Наверное, трактирщик отправился в конюшню, чтобы дать сена моим лошадям. Я решил не продавать солового жеребца и остальные трофеи, а сформировать рыцарское «копье», с которым легче устроиться на службу. Оно теперь состоит из шести человек: самого рыцаря; кутильера (оруженосца), который назван так по кинжалу для добивания раненых врагов и который сопровождал рыцаря в бою; пажа, который вез пеннон или баннер и выполнял обязанности слуги; трех конных лучников. Рыцарь обязан снабдить их всех оружием и доспехами. У меня пока что лощадей хватает только на одного помощника, а доспехов и оружия — на двоих

В трактир зашел мужчина лет тридцати двух, одетый прилично, но не богато. Я почему-то подумал, что он — бастард. У внебрачных детей до старости остается привычка тянуться вверх.

— Сеньор, у меня такое несчастье… — начал он.

Я решил, что сейчас услышу жалостливую историю и в конце ее просьбу «сколько не жалко». Оказалось, что я недооценил этого бастарда.

— …Я то ли здесь, то еще где-то в другом месте потерял золотую цепочку с образом святого Мартина, — он описал, как выглядит медальон с изображением покровителя города Тура. — Если вдруг найдете, я заплачу за него десять экю. Это намного больше, чем стоит золото, из которого они изготовлены. Семейная реликвия, понимаете?

— Понимаю, — произнес я, продолжая поглощать курицу и вино и наслаждаясь его актерским талантом.

Как рассказал Жан Дайон, постоянно действующих театров пока нет, но в городах часто сооружают подмостки с декорациями и показывают мистерии религиозного содержания, прерывая их комическими сценками. Обычно это вольный пересказ Библии. Причем всей. Такие представления длятся по несколько дней, и смотрит их весь город. Актером может стать любой, хотя уже появились полупрофессиональные труппы, которые исполняют одно и то же произведение, перемещаясь из города в город и перевозя с собой часть декораций.

— Я зайду завтра вечером, — пообещал бастард и ушел.

Подельник появился примерно через полчаса, когда я, сытый и довольный, потягивал белое сладковатое вино, скорее всего, местное. Если проживу во Франции еще лет двадцать, научусь по вкусу определять, из какого региона вино. Второй мошенник был лет двадцати, с кудлатой головой, одетый в грязную рубаху и босой.

— А где трактирщик? — убедившись, что Долговязого Шарля нет, спросил он.

— На дворе, — ответил я. — А ты хочешь продать найденную золотую цепочку с образом святого Мартина?

— Да, — после паузы, признался он.

— И за сколько? — поинтересовался я.

— За пять экю. Она стоит намного дороже… — начал было мошенник, но сразу запнулся.

— Если дашь мне посмотреть цепочку, разрешу доесть курицу, — предложил ему.

Он положил на стол передо мной тонкую золоту цепочку с овальным образком, на котором был изображен мужик с поднятой вверх рукой, а я придвинул к нему тарелку с остатками курицы. Цепочка и медальон тяжеловаты. Или действительно золотые, или умело позолотили другой тяжелый металл. В любом случае цена этому изделию — не больше двух экю. Я отдал ее неудачливому мошеннику.

— Забирай ее, курицу и хлеб и вали отсюда, — предложил я.

— Спасибо, сеньор! — пробурчал кудлатый малый набитым ртом, повесил цепочку с образком на шею, зажал в руках кусок курицы и ломоть пшеничного хлеба и пошел к двери на улицу.

В это время в зале появилась Розали. Мне показалось, что она удивилась, увидев золоту цепочку на шее мошенника.

— Зачем шевалье угощает всяких попрошаек?! — воскликнула девушка, когда он вышел из трактира.

— Затем, что я умнее его, твоего отца и тебя, — ответил я и предупредил на всякий случай: — У меня здесь назначена встреча. Если меня не найдут, вы с отцом будете висеть на площади.

В прошлую эпоху ходило много рассказов о том, как тот или иной трактирщик разбогател на одиноких путниках. Тела скармливали другим постояльцам или свиньям. Поэтому я в трактирах из мясных блюд заказываю только птицу.

— Как вы могли такое подумать, шевалье! — очень даже искренне возмутилась Розали. — Мы — честные люди, а не убийцы какие-нибудь!

— Тебе виднее, — сказал я. — Убирай со стола и приходи ко мне.

Сиськи у нее были конусами, с большими упругими сосками на верхушках. Она тихо и, как мне показалось, удивленно постанывала, когда я целовал их и одновременно ласкал рукой промежность. Видимо, привыкла к сексу по-солдатски, грубому и быстрому. Сейчас я покажу ей, как много нам открытий чудных готовит интернета дух. Годам к сорока я был уверен, что знаю о сексе всё. Потом интернет достиг уровня всепланетной помойки, в которой я нашел много жемчужных зерен, касавшихся, в том числе, и сексуальных отношений. Впрочем, освоив технику, становишься ремесленником, а чтобы превратиться в мастера, чувствующего партнершу, умеющего повести ее за собой, требуются исходные данные. Если они есть, их можно развить, а если их нет, никакие мануалы не помогут. Розали стонала всё громче и даже пыталась вырваться. Пока не кончила первый раз. Дальше она только стонала. Представляю, каково сейчас ее папаше, с которым, я уверен, она тоже кувыркается. Нет ничего больнее ранящего самолюбие, чем осознание, что твоей женщине с другим лучше, чем с тобой. Поревев затем от счастья, Розали сделала мне большое одолжение, оставшись бесплатно до утра. Женщины любят делать подарки мужчинам. За счет мужчин.

5

Утром Долговязый Шарль старался не встретиться со мной взглядом. Это было не трудно, потому что обслуживала меня за столом его дочь. Вся еда была похожа на вчерашнюю, но намного вкуснее. То ли мне после разговения жизнь стала казаться ярче, то ли Розали поскребла по отцовским сусекам и выставила всё самое лучшее.

После завтрака я отправился в город. В прошлую эпоху бывал здесь проездом. Тогда город имел две стены и два рва. Внешнюю, малую стену сделали ниже и толще, присыпав к наружной стороне землю, поэтому стала похожа на вал, на вершине которого соорудили площадки для артиллерийских орудий. Сейчас пушек на позициях не было. Над башнями и сторожевым ходом были крыши из гонта — деревянных дощечек. Ворота охраняли воины в железных шапках с широкими и опущенными вниз полями и кирасах, вооруженные короткими пиками и топорами. На меня не обратили внимание. Стражников больше интересовали те, кто нес или вез в город какой-нибудь товар. За каждый надо было заплатить пошлину.

Центральна улицы была вымощена и без канавы в центре, по которой стекают помои. При этом мостовая относительно чистая. Видимо, домовладельцев заставляют убирать ее, а они — люди не бедные. Улица была шириной метров пять, но только на уровне первого этажа. Каждый следующий этаж на полметра-метр выступал наружу. Делали эти выступы не столько для того, чтобы увеличить площадь жилья, сколько для того, чтобы дождевая вода не размывала нижние стены. Дома были фахверковые: каркас из толстых деревянных стоек, балок и раскосов, а стены из плетеного основания из лозы, заполненного саманом из глины, армированной соломой или камышом. Щели заделывали овечьей шерстью, смешанной с известью. Потом стену штукатурили и белили. Каркас оставляли на виду. Он визуально расчленял белые стены, придавая домам выразительность. Несмотря на свою хлипкость, некоторые такие постройки дотянут до двадцатого века, и я увижу их в Германии и подивлюсь долговечности, понимая, конечно, что дома много раз подновлялись.

Центральная площадь была неправильной формы. На ней было два узла притяжения — в одном конце ратуша с колокольней, на которой были большие круглые часы с одной часовой стрелкой и римскими цифрами, а в другом — высоченный кафедральный собор Сен-Гатьен, построенный в честь миссионера Гатьена, который основал здесь христианскую общину в третьем веке. Потом в четвертом веке здесь обосновался архиепископ Мартин, которого позже причислили к святым. Базилика с его мощами — один из самых важных паломнических центров Европы. Мне даже показалось, что паломников здесь больше, чем местных жителей.

Чем пользуются мошенники. Еще в прошлую эпоху город Тур называли столицей мошенников. Как я вскоре убедился, с тех пор ничего не изменилось.

Ко мне сразу прицепился пожилой бородатый монах (подозреваю, что псевдомонах) в грязной рясе и с мощным выхлопом перегара:

— Шевалье, купите соломинку из Вифлеемских яслей. Она защитит в бою и спасет от всех болезней. Есть еще перо из крыла архангела Михаила. Благодаря ему сразу вознесетесь в рай.

— А есть какое-нибудь средство, которое защитит от приставания мошенников? — поинтересовался я.

— Это вряд ли! — ухмыльнувшись, произнес монах и пошел искать лоха.

Пока бродил по торговым рядам, мне предлагали много всяких артефактов, начиная с щепки от Ноева ковчега и заканчивая кусочком кожи от сапога святого Мартина. И ведь кто-то всё это покупает, иначе бы не продавали. Местным жуликам создавали конкуренцию международные — цыгане, которых здесь называли египтянами. В прошлую эпоху их здесь не было. Наверное, приход цыган — индикатор стабилизации политической ситуации в стране. Это как наличие мафии свидетельствует о демократической форме правления. При диктатуре мафии быть не может в принципе: два медведя в одной берлоге не уживаются. Методы работы цыган ничем не отличались от тех, что будут в будущем. Если бы не незначительные различия в фасоне одежды, при той же любви к ярким цветам, я бы решил, что нахожусь на площади трех вокзалов в Москве.

Имелся здесь и двухэтажный магазин — предок универмага. На первом этаже торговали тканями со всего мира, мехами и изделиями из них, дорогой обувью, как мужской, так и женской. В большинстве случаев она была на левую и правую ногу, но попадались и взаимозаменяемые пары. На втором этаже продавали товары для женщин. Оно и правильно. Нормальный мужик ради барахла по лестнице карабкаться не будет. Там продавались шляпки, перчатки, кисеи, покрывала, платки, гребни, зеркала, косметика, духи, украшения из благородных металлов и драгоценных камней.

Я приобрел кусок «сарацинского» мыла, которое было зеленого цвета и пахло хвоей, изготовленное, наверное, с использованием хвои ливанского кедра, три пары шелковых чулок, двое портов и рубах, черные кожаные башмаки на толстой подошве, с тупыми носами и шнуровкой сбоку, шерстяные темно-синие дублет и длинный гаун и черную фетровую шляпу с широкими полями и белым страусовым пером, которое как бы пыталось обвиться вокруг тульи. Кстати, при изготовлении фетра используется ртуть, поэтому шляпники считаются самыми веселыми парнями в городе. Чертей они видят чаще, чем алкоголики, поэтому до старости доживают редко.

Рядом с ратушей было лобное место — каменно-деревянный помост с виселицей на четыре персоны, сейчас пустовавшей, железной клеткой, в которой, как догадываюсь, отсыпались два ночных буяна, дубовой плахой диаметром около метра и тремя колодками — деревянными конструкциями с прорезями для головы и рук. Одна была в работе. Парень лет шестнадцати с красивыми каштановыми волосами, густыми и волнистыми, узким лицо, покрытым пушком над верхней губой и на подбородке, стоял на коленях по одну сторону крайних слева колодок, а его голова и кисти рук торчали по другую. Возле головы кружилась черная муха. Как только она садилась на покрытые потом лоб или лицо, юноша дул в ту сторону или тряс головой, сгоняя ее. Муха взлетала, кружилась немного и снова садилась. Еще несколько мух облюбовали спину. Этих было труднее прогнать. На преступнике была длинная грязная полотняная белая рубаха, задранная верх, чтобы солнце сильнее припекало тело и мухам было привольней. Правая штанина коротких портов была мокрая, прилипшая к бедру. Судя по отсутствующему взгляду преступника, наказание длилось не первый день. В колодки заковывали обычно мелких преступников. Наказание было не столько болезненным, сколько унизительным, делающим посмешищем.

— За что его? — спросил я стражника — мужчину лет тридцати, без доспехов, но с дубиной, — который стоял в тени и поглядывал на часы на башне ратуши, ожидая, наверное, пересмены.

— В трактире переночевал и «заплатил обезьяньей монетой» (не заплатил, удрав, используя какую-то уловку), торговцу вином глаз подбил, за то, что тот не наливал бесплатно, а судье говорил, что он — школяр из Парижа, но бумага от декана оказалась поддельной, — рассказал стражник.

Какая многогранная личность этот юноша! Странно, что оказался в колодках. Школяры считались людьми церкви и подлежали только ее суду. Видимо, слишком нагло начали себя вести, вот власть и заставила деканов отвечать за своих подопечных, выдавая документ-поручительство, а те стали осмотрительнее. Этому школяру такое поручительство не досталось. Как догадываюсь, за всё хорошее. Я и сам был в его возрасте разгильдяем, поэтому такие парни мне по душе.

— Как тебя зовут? — спросил я на латыни, чтобы проверить, действительно ли он школяр.

Лицо преступника сразу ожило. Он посмотрел на меня снизу вверх, отчего его синие глаза почти спрятались под набровными дугами. Смазливый малый. Наверное, очень нравится девкам.

— Лорен Алюэль, — ответил он.

— На кого учился? — задал я второй вопрос.

— На физика, — ответил Лорен.

Физиками называли врачей.

— Не устал так стоять? — с легкой иронией поинтересовался я.

— Хочешь постоять за меня?! — вяло улыбнувшись, тихо вымолвил он.

Если человек в такой ситуации не потерял чувство юмора, значит, с ним можно иметь дело.

— За сколько его можно выкупить? — спросил я стражника.

— Экю судье, экю торговцу, семь су трактирщику и нам пять, — ответил он.

— Вам хватит и три, — сказал я. — Итого два экю десять су. Правильно?

— Не силен я в счете, — признался стражник. — Сейчас сержант со сменой прибудет, с ним договаривайся.

Сержант оказался пожилым воякой в железной широкополой шапке, стеганке с короткими рукавами, портах и сапогах с отворотами. Вооружен жезлом с цветком лилии на верхушке — атрибутом власти, поскольку городская полиция пока не обзавелась форменной одеждой. Приехал сержант на гнедом жеребце, который по лошадиным меркам был его ровесником. Обменявшись взглядами, мы оба поняли, что визави знает о войне не понаслышке. Поэтому торга не было. Сержант взял деньги и приказал освободить Лорена Алюэля.

— Зачем он вам нужен, шевалье? — спросил старый вояка.

— Попробую сделать из него кутильера, — ответил я.

Он посмотрел на юношу, покачал головой:

— Шибко грамотный, сбежит.

— Если не убьют раньше, — сказал я.

Сержант посмотрел на меня с пониманием. Наверное, принял за «живодера». Так теперь называли бригантов и других разбойников. Впрочем, заметной разницы между солдатом и разбойником до сих пор не было. Грабили и насиловали и те, и другие. Просто в определенный момент оказывались по разные стороны баррикад. Зато изменилось само отношение к людям с оружием. Если в прошлую эпоху граница между знатным и незнатным воином была заметна, то сейчас она почти стерлась. Как объяснил мне Жан Дайон, военный человек стал благороден по определению. Происходило возвращение к началу рыцарства, когда каждый, кто становился воином, превращался в благородного человека. Впрочем, и тогда, и сейчас пропасть между богатым воином и бедным была больше, чем между бедным воином и крестьянином. По пути сюда я видел несколько жилищ рыцарей, которые от крестьянских изб отличались только наличием деревянного донжона, маленького и низкого, больше похожего на недостроенную колокольню. Да и рыцари попадались редко. По крайней мере, те, кто носил позолоченные шпоры. Сеньоров стало больше, а рыцарей — меньше. Простой воин с аркебузой теперь ценился выше, потому что был сильнее.

6

В трактире меня поджидали четверо жандармов и их красномордый капитан. Они сидели во дворе, смотрели, как пять жеребцов уминают халявное сено, а их командир — внутри, где поглощал халявное вино. Долговязый Шарль из кожи лез, чтобы угодить ему. Видимо, были причины опасаться жандармов.

— Вот он! — воскликну трактирщик, увидев меня. — Я же говорил, он в город пошел!

— Тебя хотят видеть в Плесси, — произнес капитан тоном, который не подразумевал уточняющие вопросы.

Я узнал, что Плесси — это одна из резиденций короля Франции. Видимо, сеньор дю Люд порекомендовал меня кому-то из более важных персон. Обижаться на меня ему вроде бы не за что.

— Оседлай мою лошадь, — приказал я Долговязому Шарлю, а его дочери: — Принеси чистую кружку.

Я сел напротив капитана и, когда Розали принесла кружку, налил себе вина из того кувшина, из которого угощался он.

— Проводи его в мою комнату, пусть оставит там покупки, а затем помой его и накорми за мой счет, — показав девушке на Лорена Алюэля, распорядился я. — И не приставай, платить ему нечем.

Капитан жандармов весело заржал. Наверное, и с ним расплачивались сладким бартером.

— Кто хочет меня видеть? — спросил я, отпив вина, которое оказалось хуже того, что утром Розали подала мне.

— Там узнаешь, — ответил капитан.

Мне показалось, что он и сам не знает.

— Сколько тебе платят? — поинтересовался я, чтобы не скучно было ждать.

— Две выплаты по пятнадцать экю в месяц, — ответил капитан жандармов.

Скорее всего, рядовой жандарм получает в два раза меньше. Не густо. Как я узеал, свою руту набирать тоже нет смысла. В мирное время их больше не нанимают, а в военное предпочитают те, что набраны местными сеньорами, которые потом будут отвечать за своих солдат. Натерпелись от «живодеров», вот и приняли меры. Жан Дайон сказал мне, что в Италии или Германии города нанимают отряды для охраны и защиты, но трофеи там вряд ли будут, а жить на одну зарплату я уже разучился.

— Лошадь готова! — просунув голову в приоткрытую дверь, сообщил Долговязый Шарль.

Наверное, торопился, как мог. Каждая лишняя минута стоила ему денег.

Капитан жандармов налил себе еще вина и выпил залпом, после чего мы вышли во двор. Сев на лощадей, поскакали в ту сторону, куда уехал вчера сеньор де Люд. Туда вела новая, мощеная дорога шириной метра четыре. По пути мы обогнали несколько арб и повод, которые везли кирпичи и обтесанные камни.

Плесси оказался замком нового типа. Я называю такие «замок-дворец». Точнее, дворцов два. Каждый защищен рвом с подъемным мостом и валом с палисадом. В первом дворе, проходном, по бокам два крыла из двухэтажных каменных построек, соединенные стенами с воротами. По словам командира жандармов, в нижних этажах и полуподвалах располагались хозяйственные помещения, в том числе большая конюшня, псарня и сокольня. На вторых этажах жили придворные, слуги и охрана из французских жандармов и лучников. По двору разгуливали борзые в кожаных ошейниках, украшенных золотыми заклепками. Наверное, когда король охотился на оленей, крестьяне охотились на его собак. Второе здание было из трех крыльев, а с четвертой была стена с воротами, через которые мы въехали. Здесь тоже в полуподвалах были служебные помещения: кухня, кладовые, погреба, в том числе и большой винный. В правом крыле жили советники, самые приближенные слуги короля и герцог Людовик Орлеанский, кузен и зять короля. По словам командира жандармов, король имел основания всегда держать этого родственника на виду. В центральном, с башнями по бокам, острые шпили которых заканчивались позолоченными крестами, помещались охранники шотландцы — традиционные союзники французов. Король жил в левом крыле, в трех комнатах на втором этаже. Над входом в крыло была стеклянная галерея. Наверное, чтобы видеть, кто заходит. Подозреваю, что король Людовик Одиннадцатый не понаслышке знает, что такое мания преследования. По двору разгуливали с десяток павлинов. Красивые птицы. Жаль, голос мерзкий. Видимо, когда раздавали голоса, павлины стояли в очереди за яркими перьями. Построено это всё было недавно. Везде валялись камни, кирпичи, бревна, высились кучки песка и извести. Сейчас вокруг обоих строений возводили стену с башнями.

Возле вторых ворот несли службу десятка два шотландцев, вооруженных короткими пиками и мечами. Одеты охранники одинаково, в бело-синие сюрко поверх кирас и синие килты длиной ниже коленей, до сапог из мягкой светло-коричневой кожи. Они предложили мне спешиться и отдать кинжал, а жандармам возвратиться к себе. У входа в левое крыло стояли еще с десяток шотландцев, На первом этаже меня обыскали, после чего провели по широкой и красивой лестнице на второй. Обстановка во дворце была не бедная, но и не королевская. Разве что гобелены на стенах дорогие. Сюжеты религиозные. Я не большой знаток Библии, но не удивлюсь, если узнаю, что вся она передана в гобеленах. К вопросам религии люди Средневековья подходили по принципу «чем больше, тем лучше». И грешили так же много. В комнате, где за низким столиком возле окна трое мужчин, безоружных и явно не военных, играли в карты, обмениваясь не словами, а жестами, довольно оскорбительными, а четвертый, Жан Дайон, стоял рядом и, ухмыляясь, наблюдал за игрой, сопровождавшие меня два шотландца остановились. На моем бывшем работодателе на этот раз был ярко-зеленый дублет из дорогой шелковой ткани, сиреневые шелковые чулки и черные тупоносые башмаки с золотыми пряжками в виде летящих птиц.

— Можете идти. — сказал сеньор дю Люд шотландцам, после чего обнял меня за плечи, как старого друга: — Я же говорил тебе, что мы еще встретимся! — и прошептал мне на ухо: — Надеюсь, ты не забудешь, кто тебе помог?!

— Не забуду, — шепотом пообещал я.

Услышав то, что хотел, Жан Дайон отпустил меня, подошел к темно-коричневой и покрытой лаком, резной двери, ведущей в соседнюю комнату, тихо приоткрыл, потянув за позолоченную рукоятку, и сказал кому-то внутри:

— Он пришел. — затем, повернувшись ко мне, пригласил: — Заходи.

Я вошел вслед за сеньором де Людом в соседнюю комнату. Она была раза в два больше предыдущей и настолько же темнее, потому что окно было почти полностью закрыто плотными темно-красными шторами. Складывалось впечатление, что здесь уже наступил вечер. На стенах шпалеры с изображением молодых дам. Они были одеты, но что-то, может быть, моя извращенная психика, придавало им фривольность. Так зарождалась порнография. Под потолком — две большие позолоченные клетки. В одной скакали, напевая, лимонные канарейки, а во второй сидел на позолоченной жерди большой серый попугай с загнутым, черным клювом и пурпурно-красным хвостом. Если не ошибаюсь, это жако. У дальней глухой стены за широким столом, причем не во главе его, а посередине длинной стороны, сидел мужчина лет пятидесяти, полный и невысокий, с длинным мясистым носом, по обе стороны которого располагались глаза, казавшиеся в сравнении с ним непропорционально маленькими. Взгляд изучающий и недоверчивый. Рот тоже казался меньше, чем был на самом деле. Обвисшие щеки и вялый подбородок выбриты. На голове надета красно-коричневая фетровая шляпа с загнутыми вверх короткими полями, обрезанными спереди. Тулья была со всех сторон обвешана многочисленными образками и крестиками из дерева и кости. Ладно бы украшенными драгоценными металлами и камнями, а то ведь простенькими, дешевыми, которые продают возле каждой церкви в свечных лавках. Черные волосы были длиной до плеч. Одет в темно-красный дублет из тонкой шерсти. Грудь и плечи подбиты, благодаря чему мужчина кажется массивнее. Рукава сужены на запястьях. Никаких украшений, даже перстня-печатки нет. Пухлые руки, в отличие от неподвижного лица, суетливо перемещались по столу, дотрагиваясь до предметов на нем: книг, свитков, листов бумаги, серебряной чернильницы и серебряного высокого стакана с пучком гусиных перьев. Руки жили собственной жизнью, не зависящей от вроде бы спокойного тела. Если бы я встретил этого человека на улице, то не поверил бы, что это король, но двое придворных, наряженных в украшенные горностаем дублеты из дорогого красного и синего бархата, которые стояли по обе стороны стола, смотрели на сидевшего с собачьей преданностью и всем своим видом советовали мне поступать так же.

Я поклонился, как Жан Дайон. Не люблю это делать, поэтому и стараюсь держаться подальше от коронованных особ.

Кроль Людовик Одиннадцатый хмыкнул и воскликнул радостно:

— Я тебя не таким представлял!

Могу себе представить величину его самомнения, если ошибки начинают радовать.

Черт меня дернул произнести:

— Взаимно.

Людовик Одиннадцатый весело засмеялся. Наверное, ему нравилось быть не похожим на короля.

Он лукаво посмотрел на меня и сказал:

— Я собираю образа святых. Нет ли у тебя случайно святого Мартина?

— Увы! Не стал покупать его, — ответил я, и опять черт дернул меня добавить: — Не знал, что вы в доле.

Король с приоткрытым ртом уставился на меня, то ли всё ещё осмысливая услышанное, то ли уже решая мою судьбу. По тому, как накалилась атмосфера в комнате, я догадался, что его холуи готовы вмиг порезать меня на куски. Для этого у них есть кинжалы. Хотя, скорее всего, мне разрешат выйти из комнаты, а порубят топором на городской площади за покушение на монарха.

— А ты дерзок, иноземец! — молвил король Людовик тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Умен и дерзок, — продолжил он немного мягче. — Мне такие нравятся. — После чего пожаловался на жизнь совсем уж доверительным тоном: — Такова доля государя — отвечать за грехи всех своих подданных. Кто бы что ни сделал в моей стране, виноват всегда я.

Прямо-таки «пред всеми людьми за всех и за вся виноват».

— Пойдешь ко мне на службу? — спросил король, внимательно глядя мне в глаза.

— Разве умный человек откажется от такого предложения?! — улыбнувшись, ответил я вопросом.

— Как сказать! — хмыкнув, произнес Людовик Одиннадцатый. — При выполнении некоторых моих заданий можно остаться без головы.

— Большие деньги без риска не добудешь, — поделился я жизненным опытом, — а кто заплатит больше короля?!

— Тут ты прав! — самодовольно согласился Людовик Французский. — Плачу я щедро. Будешь верно служить, не пожалеешь.

Вообще-то, история убеждает, что при тесном общение с монархом пожалеешь в любом случае, но сейчас была не та ситуация, чтобы отказываться, иначе, как здесь говорят, твоя шея узнает, сколько весит твой зад.

— Надо доставить в Памплону, столицу королевство Наваррского, письмо. Сделать это незаметно. За этим человеком следят люди короля Хуана, убивают каждого, кто с ним общается, — сообщил король задание. — Мэтру Жану Ловкачу, — кивнул он на сеньора дю Люда, — не удалось это сделать, еле ноги унес. С твоей помощью. Его опознали, а тебя никто не видел при моем дворе. Передашь послание Луису де Бомонту, графу Лерину. Было бы желательно дождаться ответ, но если станет опасно, уедешь сразу. Сможешь выполнить?

— Постараюсь, — ответил я. — Проникну туда с купеческим караваном, как командир охранников. Если поможете мне устроиться на такую должность, доставлю послание быстрее.

— Это не трудно, — сразу согласился король и повернулся к тому из своих холуев, который стоял слева: — Сделай ему охранную грамоту, как моему послу, и напиши Франческино Нори в Лион, чтобы устроил в первый же караван, который пойдет в Наварру. Если такой в ближайшее время не намечается, пусть организует. И вексель выпишет. Если вексель перехватят, трудно будет доказать, что деньги мои.

— Со мной кутильер, — подсказал я.

— Напиши «со свитой», — приказал Людовик Французский холую слева, а правому: — Выдай ему двадцать экю на дорожные расходы.

На такую сумму можно съездить в Памплону и обратно несколько раз. Если, конечно, не шиковать.

— Сукин сын! Укр-р-рал деньги! — вдруг проорал попугай голосом, очень похожим на королевский, и закивал головой, словно подтверждая факт кражи.

От неожиданности я вздрогнул.

Король Франции засмеялся, как маленький ребенок. Жан Дайон угодливо подхихикнул ему.

— Это говорящая птица, — проинформировал меня Людовик Одиннадцатый.

— Знаю, — сказал я. — Видел их в Африке.

В буйные девяностые многие наши моряки занимались контрабандой попугаев. Прибыльный был бизнес. За пару попугаев можно было купить квартиру в провинциальном городе.

Мое признание разочаровало Людовика Одиннадцатого.

— Выполнишь задание — получишь в десять раз больше, — пообещал он огорченно, будто именно я и есть тот самый сукин сын.

— Постараюсь оправдать доверие! — бодро ответил я.

— Долговязому Шарлю скажешь, что ты теперь служишь мне, иначе еще какого-нибудь мошенника подошлет и со мной не поделится! — иронично произнес Людовик Французский.

Значит, мои слова его цепанули. Будем надеяться, что забудет их за то время, пока буду ездить в Наваррское королевство. По себе знаю, что руководитель с хорошей памятью лишний раз не наградит, а наказать не забудет.

7

Город Лион немного изменился. Стены и башни стали выше, ров шире. Наверное, встречали непрошеных гостей, слишком многочисленных, чтобы от них откупиться. Лион — город купеческий, а это сословие предпочитает воевать монетами. Видимо, в цене не сошлись с нападавшими, поэтому решили потратиться на городские укрепления. Франческино Нори оказался ровесником Людовика Одиннадцатого и обладателем такого же длинного носа, но узкого и сильнее загнутого, орлиного. В отличие от короля, украшений на нем было несколько килограммов. К тулье шляпы, обтянутой алым атласом, приколот эмалевый образ святого Луки, вставленный в золотую оправу с десятью рубинами. В правом ухе висела массивная золотая серьга с розоватым бриллиантом грушевидной формы. Из-за нее мочка левого уха стала на пару сантиметров длиннее мочки правого. Впрочем, оба уха были такие большие, что это не сильно бросалось в глаза. На шее висели три золотые цепи: тонкая и короткая с крестиком, средней длины и толщины с медальоном в виде сердечка, в центре которого был красный гиацинт, и свисавшая почти до пупа и способная выдержать собаку средних размеров, на которой висела эмалевая дева Мария, окруженная жемчужинами, вправленными в золото. Семь из десяти пальцев рук были украшены перстнями с бриллиантами, рубинами, изумрудами и, как ни странно, два с янтарем, причем в одном застыла какая-то букашка. Пояс из чередующихся, золотых кружков и ромбов. В центре первых были фиолетовые аметисты, в центре вторых — синие сапфиры. Бляха в виде морды льва с глазами из черных агатов. С пояса на золотой цепи свисал кинжал с золотой рукояткой с черным ониксом в навершии и в ножнах из светло-коричневых костяных пластин, соединенных золотыми скрепами и украшенных резьбой — сценой травли оленя собаками. На башмаках застыли по золотому дельфину с жемчужинами вместо глаз. Подозреваю, что этому человеку надо было демонстрировать свое богатство, чтобы отвлечь внимание от его низкого происхождения и нищего детства.

— Нашему королю всё и всегда надо прямо сейчас! — с наигранным возмущением воскликнул банкир на итальянском языке, прочитав переданное мной послание. — Нет бы предупредить за несколько дней, а лучше недель!

— Он и сам узнал только в тот день, — возразил я на его языке.

Окинув меня удивленным взглядом, Франческино Нори произнес на северном диалекте французского:

— Я думал, ты — бретонец.

Бретонцы славились лингвистическим кретинизмом. Наверное, потому, что, когда им надо, не понимали ни французский, ни английский, ни любой другой язык. Впрочем, очень часто они забывали выйти из этой роли.

— Ладно, через два дня обоз на Памплону будет готов. Повезете туда шелковые ткани, изготовленные здесь. Наш король решил сделать Лион столицей шелкоткачества. Только вот качество пока хромает, а себестоимость так высока, что дешевле возить шелк из Италии. Может быть, в Наварре удастся заработать на ней, — сказал он и, хитро улыбнувшись, добавил на итальянском языке: — Король обеспечит прибыль!

Обоз был из двенадцати телег с высокими бортами. В каждую запряжено по паре лошадей. Груз обтянут брезентом и обвязан веревками. Охрана отвечает за целостность груза, поэтому каждый вечер я лично проверяю крепления. Охрану составляли десять конных и двенадцать пеших воинов. Последние ехали на телегах рядом с возницами, тоже вооруженными. К нам присоединились два мелких торговца на своих «однолошадных» подводах, которыми сами и правили, и толпа паломников, направлявшихся в Сантьяго-де-Компостела поклониться могиле святого Иакова. В местах, по которым проходил наш маршрут, давно не было войн. Не было и больших банд бригантов, а мелкие не решались нападать на нас. Так что переход в столицу королевства Наваррского оказался не сложным. Разве что попотели от души в доспехах. Летом в этой части Франции жарковато.

Лорен Алюэль все время держался рядом со мной. Я сказал ему, что за время нашего путешествия отобьет мои затраты на его освобождение, а потом пусть решает, остаться или нет. Силой держать не буду. Первое время ему было неуютно в стеганке, кольчуге и кирасе, но со временем пообвык. По пути я учил его сражаться на коне и в пешем строю, фехтовать мечом и кинжалом. Это ему было интересно. Подозреваю, что не зря он недоучился на врача. Его путь — поставлять врачам пациентов. Лучшие убийцы получаются из недоучившихся врачей, как лучшие атеисты — из недоучившихся семинаристов, а лучшие бандиты — из недоучившихся полицейских. Впрочем, тяга к знаниям у Лорена Алюэля не пропала. Его больше притягивало ко мне не мое умение фехтовать двумя руками, а то, что я был образованнее даже его бывших преподавателей, в том числе и в медицине. Полежал бы он с моё в советских больницах, где надо было подсказывать врачам свой диагноз!

Столица королевства Наваррского оказалась небольшим городком у подножия Пиренеев на берегу реки Агры. Сухой ров, стены не более пяти метров высотой, прямоугольные башни. Даже цитадель казалась легкой добычей. Так понимаю, защищала город смелость горожан, а не укрепления. Большую часть горожан составляли баски. Городские не сильно отличались от испанцев и французов, а вот при взгляде на горных, которые привозили на ослах или мулах в Памплону продукты на продажу, на ум сразу приходили кавказцы. Так и хотелось привычно воскликнуть: «Понаехали тут!». В двадцать первом веке где-то читал гипотезу, что баски — родственники армян. Наверное, ее придумали армяне, чтобы получать в Испании вид на жительство. Кстати, эти самые баски замочили графа Роланда, с песни о котором, по моему мнению, начинается французская литература. Короли Наварры в последнее время жили в своей резиденции в Олите. Говорят, у них там красивый и мощный замок. Лет пятнадцать назад Хуан Наваррский стал заодно и Арагонским и перебрался туда на ПМЖ. Сейчас в Наварре рулила его дочь Элеонора, которая была замужем за французом Гастоном де Грайи, графом де Фуа, который враждовал с Людовиком Одиннадцатым. До середины мая граф гостил в Гиени у Карла Беррийского, младшего брата короля Франции. Принц ни с того, ни с сего (по заявлению старшего брата, не ладившего с ним) взял и умер. Наверное, специально, чтобы старшего обвинили в его отравлении. После чего граф де Фуа срочно перебрался во владения жены. Видимо, это и продлило его жизнь, но, как догадываюсь (не зря же я приехал!), ненадолго.

Обоз расположился на постоялом дворе на окраине города, а паломники потопали дальше. Двор был типичный, разве что все построено из камня. Дерево использовали самую малость, хотя в горах его валом. Хозяин был баском, одноглазым и молодым, не больше двадцати двух лет. Судя по шраму через вытекший левый глаз и щеку, кривым стал в бою. Скорее всего, саблей рубанули, но шлем спас от смерти. Помогала ему жена, коротконогая и широкобедрая, которая казалась моложе мужа лет на пять, хотя уже родила троих детей. У древних народов мужчины красивы, а женщины не очень. Она очень вкусно готовила. Баскская кухня сильно отличается от испанской и французской. Во-первых, они едят всё только свежее, никаких солений, копчений, маринадов. Во-вторых, никаких специй, даже перец не используют, без которого не обходится ни одно блюдо у соседних народов. В-третьих, предпочитают вареную и тушеную еду жареной. В-четвертых, готовят очень много десертов из молока, орехов, фруктов и ягод. Самый «фирменный», что ли, называется мамия и готовится из овечьего молока, которое скисает в деревянных ёмкостях, стоящих на горячих камнях, из-за чего приобретает аромат дыма.

Пока купцы торговали, охранники отдыхали. Я выставлял для охраны товаров днем трех человек, а ночью пятерых. Свободные от вахты отдыхали, как умели. Я много ходил по узким кривым улочкам между двухэтажными каменными домами с плоскими крышами. Одевался в то, в чем приплыл в эту эпоху. Так меня легче было запомнить и труднее принять за француза. Пусть думают, что я — любопытный бездельник. В первый же день во время странствий нашел жилье Луиса де Бомонта, графа Лерина. Оно было внушительных размеров, с пяток обычных домов. Больше ничего сказать не могу, потому что первый этаж был глухой, на втором окна закрывали деревянные жалюзи, а ворота в арке, ведущей во двор, заперты. В тени возле ворот стояли и лениво рассматривали прохожих три солдата, облаченные в шлемы-барбюты и кожаные куртки и штаны и вооруженные короткими копьями и мечами-фальшионами. На меня они посмотрели с интересом и обменялись репликами. Судя по появившимся на угрюмых лицах улыбках, я потешил солдат. Мимо этого дома я стал проходить каждый день. Впрочем, город был так мал, что я почти мимо всех домов проходил каждый день. Менял время, пока не увидел рано утром, как из арки выезжает на белом иноходце Луис де Бомонт. Судя по фамилии, мы с ним в дальнем родстве. Правда, абсолютно не похожи. Граф малоросл, сухопар, черноволос. Длинный нос с горбинкой. Тонкие усы и короткая бородка. На голове черная шляпа с черным страусовым пером. Черный гаун просторен не по моде. Не удивлюсь, если скрывает кольчугу. Сопровождал графа отряд из десятка всадников, которыми командовал мужчина со сросшимися, густыми, черными бровями и лихо закрученными вверх черными усами. Щеки и подбородок были выбриты. Наверное, чтобы не отвлекали внимание от таких шикарных усов. Процессия отправилась в кафедральный собор на центральной площади, которая с утра была рыночной. Крестьяне продавали горожанам дары полей, садов и рощ. Две группы стражников, в каждой человек по десять, стояли по обе стороны от собора. Они внимательно смотрели на подскакавших всадников. Половина свиты осталась охранять лошадей, а вторая половина зашла в храм вместе с Луисом де Бомонтом.

Я тоже зашел. В храме было прохладно, пусто и тихо. Пройдя через разноцветные стекла витражей, преображенный солнечный свет создавал странный полумрак. Казалось, что в воздухе витают разноцветные души. Граф в гордом одиночестве стоял на коленях перед распятием, расположенном слева от амвона. Христос был из желтоватой слоновой кости, крест — из красного дерева. Создавалось впечатление, что крест окрасила кровь, вытекшая из ран. Справа была деревянная статуя девы Марии, ярко разрисованная. Усач подозрительно посмотрел на меня, на мою старомодную одежду, обратил внимание на шпоры. Может быть, благодаря им, сделал шаг в сторону, разрешая пройти к деве Марии. Я встал на колени перед ней, пошевелил губами, якобы молясь. Когда Луис де Бомонт поднялся и направился к выходу, я занял его место. Подождав минут десять, тоже вышел.

Графа и его свиты уже не было. Да и торг на площади заканчивался. Крестьяне привязывали пустые корзины к спинам ослов и мулов. Один отряд стражников исчез, а второй разделился на две половины. Одна продолжала стоять возле собора, вторая ходила между торговцами.

На следующий день я оказался в соборе раньше Луиса де Бомонта, графа Лерина и занял его место. Старый седой священник понаблюдал за мной, понял, что его помощь не нужна, и ушел. Изображать кающегося грешника мне пришлось долго. Я даже подумал, что пришел напрасно, что пора сваливать. Однако услышал шум шагов сзади. Они замерли. Пауза длилась не меньше минуты. После чего ко мне приблизился один человек и встал рядом на колени.

Я дал ему время пообщаться со своими заблуждениями, после чего прошептал:

— Привет от Паука.

Паук — кличка Людовика Одиннадцатого. Признание его умения плести интриги. Купцы рассказали мне, что ни одни монарх Европы не умеет так ловко столкнуть лбами своих врагов, а потом помирить их и получить с каждого за помощь.

Луис де Бомонт услышал меня и перестал молиться. Я не смотрел на него, он — на меня, но я чувствовал, как граф напрягся.

— Мальчик предложит твоему Усачу купить мамию, — продолжил я.

Луис де Бомонт немного расслабился. Он ждал, что я еще что-нибудь скажу, но я для приличия пошевелил губами еще с минуту, после чего встал и пошел мимо него и его свиты на выход. Усач что-то заподозрил, потому что посмотрел мне в глаза. Я улыбнулся ему уголками губ. Выйдя из собора, нырнул в толпу продавцов и покупателей. Или покупцов и продавателей?! Задержался на противоположном от собора конце площади, в начале улицы, которая вела к постоялому двору. Если план провалится, успею добраться туда. С оружием и на коне меня трудно будет взять. Лореном Алюэлем придется пожертвовать. Если его не убьют сразу, попробую через несколько дней вытащить из тюрьмы.

Мой кутильер стоял возле торговца небеленым холстом, с умным видом мял товар рукой и одновременно следил за мальчишкой с мамией в деревянной миске. Пацану было лет десять. Худой и чумазый, в одной рубахе, латаной и мятой. Ему за работы предложили серебряный наваррский грош, который во Франции обменивался на два су и шесть денье. За такие деньги его отец, если он жив, вкалывает целый день, а то и два.

Луис де Бомонт вышел из собора. Под внимательными взглядами стражников, сел на своего белого иноходца. Свита последовала его примеру. В том числе и Усач. В этот момент к нему и подошел мальчика с деревянной миской в руках.

Я не слышал, что он сказал, но знал, что что-то типа:

— Сеньор, купите мамию! Очень вкусная! Отдам не дорого!

Усач забрал у него миску с мамией и швырнул на брусчатку мелкую билонную монету. Она подпрыгнула и покатилась в сторону стражников. Пока мальчишка ловил ее, кавалькада всадников покинула площадь. Затем продавец мамии подошел к Лорену Алюэлю и получил еще одну монету, побольше. После чего три счастливых человека покинули рыночную площадь. Уверен, что и граф Лерин обрадовался, отведав мамию. В ней были спрятаны свернутые в трубочку и залитые воском записка с именем «Гастон» и вексель на пять тысяч золотых экю.

8

Гастон де Грайи, граф де Фуа, умер через два дня. Утром поехал на охоту, и по пути ему стало дурно. Остановились в деревне Ронсеваль, в хосписе для паломников, идущих в Сантьяго-де-Компостела. Местный священник успел исповедать и причастить умирающего. К полудню у французского короля стало на одного врага меньше. Кстати, деревня находится в том самом ущелье, где погиб граф Ролан. Видимо, Ронсевальское ущелье — роковое место для французских графов.

На третий день я заметил слежку за собой. Невзрачный мужичок, мелкий и тщедушный, каких никто не опасается, прилепился неподалеку от дома Луиса де Бомонта. С высоты двадцать первого века и голливудских фильмов, работал он грубовато. То ли навыки слежки еще не наработаны, то ли специально светился. Я подумал, что врагам французского короля следить за мной ни к чему. Они бы сразу пришли на постоялый двор большой компанией и задали бы оставшимся в живых вопросы, на которые никто не отказался бы ответить. Поэтому я делал вид, что не замечаю «хвост». Даже помог ему не потерять меня, когда прошел через рыночную толпу. Довел мужичок меня до постоялого двора, в который заглянул, но заходить не стал, отправился в обратный путь. Вместо него ближе к вечеру появился мальчишка, такой же худой и чумазый, как нанимали мы. В руках он держал нашу миску со свежей мамией.

— Шевалье, купите мамию! Очень вкусная! Отдам не дорого! — произнес он, как пароль.

Я заплатил мальчишке грош — раз в тридцать больше, чем стоит десерт. Наверное, столько же пацаненок получит от того, кто послал. Скорее всего, от крестьянина, стоявшего метрах в ста от постоялого двора, на перекрестке, и поглядывавшего на коллег с легким презрением воина. Внутри мамии было письмо, залитое воском. Я забрал письмо, а десерт отдал своим стражникам. Никто из них не умер.

— Пора нам в обратный путь, — сказал я купцам за ужином.

Они были проинструктированы Франческино Нори, что выгода вторична, ее возместят с лихвой, а первичны мои приказы. На следующий день купцы со стенаниями о бедной своей доле и жалобами на неблагодарных покупателей сбагрили по дешевке остатки товара и нагрузили телеги закупленными ранее наваррскими, в основном кожами, вяленой морской рыбой, привезенной с побережья, и местным вином в бочках. Несмотря на то, что во Франции производили много своего вина, неплохо продавалось и испанское, португальское, итальянское и даже греческое, которое считалось самым лучшим и стоило дороже. Подозреваю, что именно турецкая оккупация Греции помогла французам подвинуть греческие вина с первого места и прочно закрепиться на нем.

Обратный путь был скучен. Перевелся бригант в этих краях! В Памплоне к нам присоединилась толпа паломников, возвращавшихся их Сантьяго-де-Компостела. У каждого на шляпе был медальон с ликом святого Иакова, чтобы все знали, что данный человек совершил паломничество в Сантьяго-де-Компостела. Типа медали «За отвагу» — хвастайся и гордись. Благодаря паломникам, каравану разрешали бесплатно ночевать в хосписах при монастырях. Паломники и питались там на халяву, но купцам приходилось платить за еду и фураж.

Франческино Нори в Лионе не было. Он отправился по делам в Женеву. Я не стал дожидаться. Присоединившись к каравану, идущему на Париж, добрался до Буржа. Там отдохнул два дня и с другим караваном отправился в Тур. Прибыли вечером, но Жан Дайон предупредил меня, что король не любит ждать. Поэтому я сразу отправился в Плесси.

Шотландские гвардейцы, охранявшие короля, доложили обо мне, получили приказ пропустить, после чего проводили в кабинет. На этот раз Жан Дайон, сеньор де Люд, ждал меня в кабинете, стоял справа от стола, за которым сидел Людовик Французский. На короле была шляпа с более высокой тульей (наверное, разжился новыми образками, а на предыдущей все не помещались) и дублет из алого атласа, отороченный соболем. Некоторые люди умудряются даже в дорогой одежде выглядеть, как в лохмотьях. По самодовольной улыбке короля я догадался, что здесь уже знают о смерти Гастона де Грайи, графа де Фуа.

— Я был уверен, что ты справишься! — сказал король, взяв письмо, которое я нашел в мамии.

Я не удержался и прочел его, а потом по-новой залил воском. Вдруг везу просьбу отрубить мне голову?! В письме были безадресные пожелания долгих лет жизни и напоминание о долге в пять тысяч экю — видимо, второй части платы за смерть врага. Надеюсь, второй вексель доверят везти кому-нибудь другому. Теперь слежка за Луисом де Бомонтом будет не такая строгая.

Жан Дайон по знаку короля дал мне тяжелый кожаный мешочек с монетами. Я сразу почувствовал себя большим и сильным.

— Готов ли ты выполнить еще одно задание, посложнее, а потому и щедрее оплачиваемое? — лукаво улыбаясь, поинтересовался король.

— Всегда готов! — по-пионерски ответил я.

— Должен умереть Пьер де Бофремон, граф де Шарни. Он сейчас в Тоннере, в Бургундии, гостит у Жана де Сен-Эньяна, графа Тоннерского. Думает, что там я его не достану. Мэтр Жан Ловкач даст тебе яд, очень сильный. Хватит одной капли на бокал вина — и человек умрет через несколько часов. Если влить больше, то не протянет и часа, — сказал король.

Сеньор де Люд шутливо поклонился, давая понять, что с радостью снабдит меня отравой.

Мне показалось, что и король говорит не очень серьезно. Такое впечатление, что передо мной разыгрывают типичную сценку. Наверное, у них уже наработан ритуал проверки на вшивость и преданность, и я сейчас участвую в нем, не подозревая об этом. Точнее, не должен был подозревать. Хотел бы я знать, какой результат проверки им нужен? Впрочем, это не важно, потому что знаю, какой результат нужен мне — остаться живым и здоровым.

— Граф де Шарни обязательно должен умереть от «болезни» или возможны варианты? — задал я уточняющий вопрос. — Слишком много времени и денег потребуется, чтобы договориться с его поваром.

И слишком мало шансов будет унести оттуда ноги.

— Мне без разницы, как он умрет. Если решат, что это сделано по моему приказу, буду только рад. Сторонники Карла Бургундского должны знать, что я найду их везде. Нельзя допустить, чтобы хоть один злодей избежал наказания! — отчеканил король. — Пристроить в купеческий обоз не смогу, но дам письмо к графу Неверскому. Он — мой союзник, всегда поможет, — продолжил Людовик Французский и закончил с язвинкой: — Если ты не знаешь, я сейчас воюю с Карлом Бургундским.

— Слышал краем уха, — улыбнувшись, признался я. — Даже собирался набрать руту и поступить к вам на службу, но денег не хватало. Теперь они есть.

— Обойдусь и без твоей руты. Наемники мне не нужны, — отмахнулся Людовик Французский. — Если убьёшь Пьера де Бофремона, больше пользы принесешь, — и отпустил меня: — Подожди в приёмной.

Когда я шел к двери, услышал, как он приказал Жану Дайону:

— Выпишу ему подорожную до Невера и дай двадцать экю на расходы и сотню аванса.

В приемной у окна те же три типа играли в карты. Что за игра, я понять не смог. Да и карты были странные, не разделенные напополам и красиво разрисованные. Тот игрок, возле которого я остановился, чтобы понаблюдать за игрой, покосился на меня и наклонил свои карты так, чтобы я не видел, что у него на руках. Я не стал его напрягать, перешел в другой конец комнаты, где присел на что-то типа короткой кушетки с кожаным сиденьем, набитым чем-то помягче конского волоса.

Сеньор дю Люд вышел минут через десять. Он отдал мне темно-зеленый стеклянный флакончик с жидкостью, заткнутый пробкой из пробкового дерева, охранную грамоту и мешок с монетами:

— Сотня экю в счет аванса.

— А куда делись двадцать на дорожные расходы? — поинтересовался я.

— Ты же говорил, что не забудешь, кто тебе помог устроиться на службу к королю! — обиженно произнес Жан Дайон. — Двадцать экю — не большая плата за такую услугу!

Мне рассказали, что король Людовик ненавидит знать и привечает презренных людишек, которые, в силу полной зависимости от него, становятся преданными ему до гробовой доски, своей или его. Уверен, что Жан Дайон — выходец из крестьян или бедных ремесленников. У таких на всю жизнь остается привычка воровать по мелочи. Что и губит их. Крестьянский сын Александр Меньшиков, став князем и одним из самых богатых людей Российской империи, погорел на том, что, случайно встретив в коридоре дворца маленького наследника короны, отнял у него золотую безделушку.

— Значит, ты оцениваешь спасение своей жизни всего в пять золотых?! — вспомнив, сколько он мне заплатил, насмешливо поинтересовался я.

— И еще конь, — приплюсовал сеньор дю Люд.

Его безграничная щедрость порадовала меня.

Лорен Алюэль ждал в трактире, потягивая вино и болтая с Розали. Совмещение двух приятных процессов не мешало ему получать удовольствие от обоих. За соседним столом сидели восемь паломников, которые приперлись сюда из Руана. Это мне сразу сообщила дочка трактирщика, подавая копченых угрей и жареную щуку со свежими огурцами. Сегодня постный день. Мы с Лореном с утра об этом не помнили. Мой кутильер на счет религии не шибко заморачивается. До атеизма он еще не дозрел, потому что образования не хватает, но о боге вспоминает только, когда запахнет жареным. По его словам, самые отъявленные богохульники учились в университете на теологическом факультете, а физики шли на втором месте.

В конце ужина, когда паломники поднялись в свои комнаты, а рыжеволосая красавица вышла во двор, я построил перед Лореном Алюэлем два столбика из золотых монет, по десять в каждом:

— Это тебе за службу. Больше ты мне ничего не должен. Если хочешь, можешь вернуться в университет. Этих денег рачительному человеку хватит на год учебы.

Мой кутильер был младшим сыном виноторговца из большой деревни, расположенной километрах в пятнадцати севернее Тура. Старший брат должен был наследовать отцовское дело, а младшего решили выучить на врача. Самое забавное, что в российских деревнях дети-врачи тоже были гордостью родителей. Учителя или инженеры котировались ниже. Когда Лорен учился в Париже, его отец и старший брат повезли туда вино на продажу. И сгинули, оставив вдове долги за вино, взятое на реализацию. Без поддержки родителей учиться было трудно. Ловкости рук тоже не хватало, поэтому вылетел из университета после того, как поймали на краже. От отрубания правой руки церковники спасли — и на том спасибо! Можно было доучиться в другом университете: в Орлеане, Пуатье, Бордо… Их теперь стало много. Даже в Бурже, зачуханном городке, и то недавно открыли университет.

— Перехотелось мне учиться! Врачом я так быстро и так много не заработаю, — честно признался юноша. — Лучше тебе послужу.

— Как хочешь. Только учти, что в моей профессии колодками не отделаешься. Могут повесить так высоко, что завтрашний день не увидишь, — сказал я.

— Лучше висеть с полным желудком, чем разгуливать с пустым, — поделился жизненным опытом мой кутильер.

Его философское отношение к жизни меня порадовало.

— У нас три дня на отдых, а потом поедем в Бургундию. Так что можешь гульнуть на славу, но на четвертый день утром должен быть здесь, — разрешил я.

— Я лучше домой съезжу, — сказал Лорен Алюэль. — Коня и доспехи можно взять?

— Конечно! Иначе никто не поверит, что ты теперь важная птица! — насмешливо произнес я и серьезно поставил условие: — Только сперва сделай копию охранной грамоты.

В Памплоне он по моему приказу сделал копию предыдущей. Я не заметил разницы. Видимо, колодки пошли впрок. Без подорожной сейчас путешествовать трудно. Идет война, все засылают шпионов, которые, из-за отсутствия раций, вынуждены переправлять информацию с гонцами. Тех ловят время от времени и поступают с ними жестоко, как с предателями, какой бы национальности и чьими бы подданными они не были. Поэтому на дорогах возле городов обязательно встретишь отряд жандармов, которые старательно обыщут всех подозрительных. За поимку шпиона или гонца им назначена большая премия, сумма которой зависела от важности перехваченного сообщения. Так что взятку предлагать было бесполезно: король заплатит больше. Кстати, к шпионам в эту эпоху относились без романтизма. Их считали слугами дьявола. В чем, по моему мнению, правы. Деятельность шпиона, как и дьявола, заключается в том, чтобы найти нестойкого человечишку и совратить его, заставить продать душу. Это у шпионов настолько в крови, что, поменяв работу и даже став президентом России, все равно продолжают совращать всех, подвернувшихся под руку, начиная со своей команды. Рыба на крючке плывет туда, куда хочет рыбак.

9

От въезда на территорию Бургундского герцогства у меня осталось примерно такое же впечатление, как в будущем от пересечения российско-норвежской границы. По одну сторону подозрительность, шпиономания, куча жандармов, постоянные проверки, а по другую — спокойная, ненапряжная жизнь. Следуй, куда хочешь, если не нападаешь на других. На всякий случай я проехал сначала на восток, вглубь герцогства, а потом повернул на северо-запад, чтобы подъехать к Тоннеру с юго-востока. По придуманной мной легенде, я, фессалийский рыцарь, следую к герцогу Карлу Бургундскому, который сейчас со своей армией во Фландрию или Пикардии, чтобы предложить ему свои услуги. На мне опять та самая одежда, в которой я попал в эту эпоху. Именно она, как я заметил, делает мою легенду правдоподобной. Только человек из далекой и дикой провинции может так вырядиться! Еду на иноходце, купленном за семьдесят экю в Туре. Это четырехлетка темно-гнедой масти с узкой белой полоской — проточиной — на голове, от глаз к ноздрям. Второго коня, боевого, которых сейчас называют баядерами, купленного за шестьдесят пять экю, массивного семилетку гнедой масти с черным «ремнем» на хребте, ведет на поводу кутильер Лорен Алюэль. Он теперь едет на моем бывшем скакуне, а второго жеребца, навьюченного нашим барахлом, тоже ведет на поводу. Того кона, которого мне «подарил» Жан Дайон, я продал всего за восемнадцать экю.

Народ в Бургундии богаче. Если во Франции изредка попадались брошенные поля, то здесь все земли в деле. Деревни многолюдны. Крестьяне общительны и деловиты. Много зажиточных, которые одеваются не хуже, чем французские купцы средней руки. Тут все пытаются выглядеть богаче или хотя бы ярче, быть не похожими на остальных. Уж какое разнообразие шляп во Франции, а здесь еще больше. Что значит несколько десятков лет без войн!

Когда мы повернули на север, то догнали обоз из пяти арб, запряженных волами, и полусотни паломников, которые возвращались из Осера, где в аббатстве Сен-Жермен поклонялись мощам святого Аарона, епископа Осерского. Средневековье — это период, когда дороги христианских стран заполнены придурками, которые шляются от одного разрекламированного муляжа к другому, надеясь, что это решит их проблемы. На арбах везли вино в Тоннер, выполняли заказ графа. Старшим был пожилой мужичок в самой странной шляпе, которую я только встречал в эту эпоху. Она была обрезана не спереди, как у многих, а с боков и сзади. Поля спереди напоминали козырек бейсболки. Благодаря этому козырьку, глаза владельца шапки, которого звали Жак Гюло, постоянно были в тени. Видимо, глаза больные, не переносят солнечный свет, а солнцезащитные очки пока не придумали. Он был довольно болтливым малым. Уже к концу первого дня я знал о графстве Тоннер не меньше, чем его жители. Жану де Сен-Эньяну было под семьдесят. Правил он жестко, но справедливо. Именно так всегда характеризуют тех правителей, при которых часть высоких налогов расходуется на поддержание нормальной жизни на вверенной территории. Зато его сын Шарль предпочитал пировать и охотиться. Жители Тоннера молились, чтобы старый граф прожил как можно дольше.

Мы встретили виконта Шарля на подъезде к городу. Он со свитой из десятка дворян, двух десятков слуг и трех десятков собак возвращался с охоты. На трех телегах везли добычу: на передней несколько косуль, на второй — двух кабанов, на третьей — медведя средних размеров. Понятия не имею, зачем они убили косолапого, летний мех которого никуда не годится, а мясо не самое вкусное. Скорее всего, ради забавы. Виконт, которому было лет сорок пять, скакал на красивом сером иноходце. На его холеном и гладко выбритом лице самодовольство соревновалось с самолюбованием. Дублет из красной в золотую диагональную полоску ткани с подбитыми ватой плечами и грудью плотно облегал его толстое тело, делая еще толще. Поскольку попона на коне тоже красная в золотую полоску, это, скорее всего, цвета герба. На сапогах с высокими голенищами были позолоченные или золотые пластины, защищающие стопы и голени. Когда скачешь по лесу, есть шанс удариться ногой об дерево. Иногда такие столкновения заканчиваются переломами.

Наш обоз сразу съехал на обочину и остановился, пропуская охотников. Остановился и я.

Когда Шарль де Сен-Эньян поравнялся со мной, приподнял свою шляпу и поприветствовал его:

— Добрый день, граф!

Мой обращение польстило.

Виконт придержал коня и спросил:

— Ты кто такой?

— Странствующий рыцарь. Ищу сеньора, которому нужен смелый воин, — ответил я и спросил сам: — Графу не нужен верный рыцарь?

Я собирался устроиться на службу к его отцу, присмотреться и найти способ убрать графа де Шарни. Во Франции отец нынешнего короля запретил сеньорам иметь собственные отряды, но в Бургундии это пока разрешалось.

— Мне никакие рыцари не нужны. Пусть воюют те, кому больше нечем заняться! — беспечно ответил он и, чтобы смягчить отказ, спросил скакавшего рядом мужчину — своего ровесника и такого же толстого, одетого в просторный темно-коричневый гаун из дорогой фламандской шерсти, под которым угадывалась кираса: — Пьер, а тебе не нужен этот славный вояка?

— Мне нужны аркебузники, — ответил его приятель, как я догадался, Пьер де Бофремон и спросил меня: — Есть у тебя аркебуза?

Моя винтовка была спрятана в поклаже, поэтому позволил себе произнести с наигранной обидой:

— Я — рыцарь!

— Вот ответ истинного шевалье! — похвалил Шарль де Сен-Эньян и поскакал дальше.

В предыдущем веке было принято приглашать проезжего рыцаря в гости, кормить, поить и слушать его рассказы. Видимо, от меня не ждали ничего интересного. Из-за этого сорвался мой план проникнуть в замок графов Тоннерских. Хорошо, что хоть представили Пьера де Бофремона.

— А кто такой этот Пьер? — на всякий случай спросил я Жака Гюло.

— Граф де Шарни, — ответил купец. — Прячется у нас от своего сюзерена, французского короля.

— А чем он не угодил королю? — поинтересовался я, изображая иноземца.

— Кто его знает! — ответил Жак Гюло. — Говорят, королю угодить трудно. Он такой кровопийца, что всё время с кем-нибудь воюют. Если не с другими правителями, то со своими подданными. И возит с собой железные клетки, в которых держит провинившихся.

Про клетки я слышал, хотя не видел их.

— Еще он страсть как любит разрубать врагов на части, которые отправляет в разные города, где они должны быть прибиты к главным воротам или выставлены на центральной площади, — продолжил купец. — Одно слово — изверг!

Сгнившие конечности, прибитые к воротам, я видел. На главных воротах Тура висела чья-то левая рука. От нее остались только кости, которые держались на вбитом между ними гвозде.

— Теперь понятно, почему мне все советовали идти на службу к вашему герцогу, а не к французскому королю! — поделился я и перевел разговор на интересующую меня тему: — Молодой граф, видать, обожает охоту.

— Да, через день ездит. День охотится, день пирует. А что ему еще делать?! Старый граф власти ему не дает, — ответил Жак Гюло. — На наше счастье! — закончил он и перекрестился.

На ночь мы остановились в убогом трактире. Других здесь не было. Принадлежал он старой семейной паре, но всю работу выполняла служанка — крупная деваха с красным лицом и руками, которая ходила в просторной и несвежей рубахе, перевязанной широкой желтой лентой под большими, как два арбуза, сиськами. Подозреваю, что, если бы не лента, они свисали бы до пупа или ниже. Поскольку мне надо было задержаться в городе на день, придумал подковать боевого коня. Летом это делать, по большому счету, ни к чему. Разве что после обильных дождей на размокшей глине скользили бы копыта. В случае с боевым конем такая мера не казалась кузнецу излишней. Наверное, предполагал, что на поле боя конь перемещается, как минимум, по бабки в крови. Пока Лорен занимался этим, я на иноходце проехал по окрестностям в той стороне, откуда возвращался Шарль де Сен-Эньян. Обнаружил там речушку, достаточно глубокую, чтобы нельзя было переехать ее на коне, а только переплыть, нашел и место, где от дороги до нее было всего метров двести и всё по густому, смешанному лесу.

Когда я вернулся в трактир, боевой конь уже стоял в стойле подкованный, а мой кутильер ушел посмотреть местные достопримечательности — целебный источник и построенную рядом с ним полтора века назад больницу. Говорят, эта больница — самая большая в Европе. По словам Лорена Алюэля, в ней трудились несколько его приятелей по университету. Я посоветовал ему отметить встречу в нашем трактире, чтобы утром не искал его по всему городу.

Приятелей у него набралось человек десять. Их количество пропорционально твоей наличности. У Лорена деньги были. Я поужинал и ушел спать, а они куролесили до середины ночи, несмотря на то, что трактир положено закрывать по звону колокола, который оповещает, что всем пора спать. Утром никого искать не пришлось, потому что все спали на полу вокруг стола, за которым пировали ночью.

10

В бандитские девяностые двадцатого века, когда я учился в институте, мне, как меткому стрелку, предлагали подзаработать. Один выстрел мог бы обеспечить семью на несколько месяцев, а то и лет. К тому времени мои флотские накопления, благодаря инфляции, превратились в труху. Мы кое-как существовали на зарплату жены и мою стипендию. Тогда я устоял перед искушением. Не мог убить человека. Не мог — и всё. Теперь, растеряв во время странствий по прошлому всю цивилизационную накипь, относился к заданию, как к опасной работе. Я жил по законам общества, в которое попал. Они не ценили человеческую жизнь — и я больше не считал ее священной. Мне надо было прожить здесь, как можно дольше. Прозябать в нищете не хотелось. Начинать карьеру матросом при том, что знаю больше, чем все местные капитаны вместе взятые, тоже не собирался. Раз уж вы тут занимаетесь самоистреблением, то и я буду вести себя так же. С рыцарями жить — по-рыцарски бить. Впрочем, это уже были не рыцари. Оболочка осталась, а сердцевина сгнила.

Я лежу в засаде, оборудованной на склоне невысокого холма. Она в кустах между деревьями, метрах в десяти от опушки леса. Надеюсь, дым от выстрела не будет виден, а по звуку определят только общее направление, где находится стрелок. Ждать скучно, но не в напряг. В тени не жарко и насекомые не сильно достают. К счастью, в августе их становится меньше.

С моей позиции хорошо видна грунтовая дорога шириной метра четыре. По ней рано утром уехал на охоту Шарль де Сен-Эньян со своими друзьями и слугами. Поехал вместе с ним и Пьер де Бофремон. Убедившись в этом, я расплатился с трактирщиком, расспросив напоследок о дороге в Пикардию, где по слухам находился Карл, герцог Бургундский. Я со своим кутильером поехал на север, в сторону Фландрии, а потом сделал полукруг, оказавшись в лесу на берегу речки. Мы нашли два сухих ствола, сделали из них легкий плот, чтобы переправить сухими одежду, винтовку и боеприпасы. Лорен Алюэль остался охранять лошадей, а я переплыл через реку, толкая перед собой плот. На противоположном берегу протащил его выше по течению, чтобы на обратном пути, с учетом дрейфа, оказаться в нужном месте. Затем отправился к дороге, к намеченному вчера месту, где и подготовил снайперскую лежку. У меня еще оставалось время, поэтому прошел к реке и обратно, расчистив и обозначив метками на стволах деревьев маршрут отступления.

Сначала я услышал лай собак. Сразу вспомнились фильмы о немцах, которыес ищейками прочесывали леса, отыскивая партизан. Эти собаки не притравлены на людей, гнаться за мной не будут. Вот если бы на мне была волчья или медвежья шкура… Иногда здесь развлекаются таким способом: привяжут шкуру, связав заодно и руки, и разрешают убежать. Спасешься — твое счастье. Насмерть гончие редко загрызают. Порвут обе шкуры, а потом учуют человека и оставят в покое, но раны будут жутко болеть и долго заживать.

Вот всадники появились из-за поворота. Впереди скакали два охранника, вооруженные короткими копьями. Обычно такие копья использовали для расчистки пути на городских улицах, ударяя древком по головам раззяв. Следом ехали виконт и граф. Пьер де Бофремон — по дальней стороне дороги. Он был в том же просторном гауне. Граф слушал треп виконта Тоннерского, изредка кивая головой и произнося короткие фразы. Я подпустил их метров на семьдесят. Выстрелил в живот. Пуля была со стальным сердечником, который на такой дистанции прошьет и бригандину, и кольчугу. Макать ее в яд не стал. Не уверен, что отрава сохранит свои свойства после обжига раскаленными, пороховыми газами. Да и в эту эпоху проникающее ранение в живот смертельно без всяких дополнительных поражающих факторов.

От грохота выстрела вскинулись лошади, в том числе и графа де Шарни. Из-за этого я не сразу понял, попал или нет. Всадники, знать и слуги, сбились в кучу и приготовили оружие. Привыкнув к спокойной жизни, не знали, что дальше делать. Шарль де Сен-Эньян явно не годился в командиры. Я торопливо забивал в ствол новый заряд и следил за ними, прикидывая: может, не рисковать, не стрелять во второй раз? И когда уже загнал в ствол второй пыж, удерживающий пулю, заметил, как Пьер де Бофремон уронил повод и прижал левую руку к животу.

Я сразу перестал заряжать винтовку, пошел к реке, согнувшись и стараясь не шуметь. Удалившись метров на пятьдесят, выпрямился и пошел быстрее, а потом и побежал. Позади слышались голоса и лай собак. Идущие по следу лают не так. Плот был на месте. Я положил на него винтовку, сумку с боеприпасами и башмаки. Снимать одежду не стал. На противоположном берегу переоденусь. Вода показалась мне холоднее, чем была рано утром. Дно у берега было глинистое, вязкое. Ноги цеплялись за какие-то растения, которые резали пальцы. Я зашел по пояс и поплыл, толкая перед собой плот. Рука упиралась в неровные концы бревен, сверху светло-серые и теплые, нагревшиеся на солнце, а внизу холодные и потемневшие от воды. Снесло меня не так сильно, как предполагал, поэтому немного дольше прогулялся в башмаках, обутых на мокрые босые ноги.

Лорен Алюэль спал на ложе из травы и лапника. После ночной гулянки его бы и выстрел из пушки не разбудил. Будь здесь побольше бандитов, уже бы не проснулся.

Я буцнул его по бедру и спросил:

— Где лошади?

— Там, на поляне, — широкорото зевая, ответил кутильер.

— Если еще раз заснешь на посту, прикажу выпороть, — пригрозил я.

— Угу, — равнодушно промычал он.

За маленькие радости мы готовы платить большую цену. И наоборот.

11

До Тура мы добрались без проблем. Короля не оказалось в Плесси. Он уехал к своей армии, которая воевала с Франциском Бретонским. Мне сказали, что вот-вот должен вернуться. Я решил подождать в трактире. Там меня обслуживали, как чиновника короля, то есть, по высшему разряду, а по ночам бесплатно и в ущерб другим постояльцам. Розали предпочитала получать удовольствие, а не зарабатывать отцу деньги. Как заведено у женщин, называла это любовью. Для них любовь — всё, что бесплатно и приятно. За время нашего отсутствия в трактире появился новый работник — племянник Долговязого Шарля, сын его младшей сестры, скоропостижно скончавшейся. Копна рыжих волос на голове и обильные веснушки четырнадцатилетнего парнишки по имени Тома служила лучшим подтверждением родства. Он работящ, хорошо готовит, но поручения выполняет медленно. Ничто не могло заставить Тома двигаться быстрее. Брань дяди и двоюродной сестры отлетала от него, как плевки от работающего вентилятора. Наверное, его мать в этом плане стоила ее брата и племянницы вместе взятых. Купила ли меня невозмутимость парнишки, или его умение вкусно готовить, или имя слуги, к которому привык в предыдущую эпоху, но я взял Тома в пажи. Парень не возражал. Как догадываюсь, ему без разницы, чем заниматься, лишь бы был сыт, одет и ночевал в тепле. Долговязый Шарль отпустил племянника с радостью. Прогнать сироту он не мог, а терпеть было уже не по силам. Тома перебрался в комнату Лорена Алюэля. Я так и не привык спать со слугами в одной постели. Здесь это делают все, начиная с короля. Никакой голубики, это вопрос доверия. Люди Средневековья, за исключением отшельников, привыкли даже ночью находиться в стаде, большом или маленьком. Предложение переночевать на одной кровати воспринимается, как знак доверия.

Может быть, у меня это возрастное. В молодости относился спокойнее. Помню, в бытность курсантом добирался на практику в Ялту на пассажирском судне «Адмирал Нахимов», упокоившемся через девять лет после того на дне Цемесской бухты возле Новороссийска и утянувшем вместе с собой сотни человеческих жизней, наверное, по количеству врагов, потопленных адмиралом в сражениях. Направлялись туда четверо курсантов, а билеты были только у меня и моего корефана Володи Бондаренко по кличке Бендер. Он и предложил братьям-близнецам Манивым, Роману и Ростиславу, пролетевшим с билетами из-за нерасторопности начальника практики, не ждать следующий рейс, который был бы через две недели, а подняться с нами на борт, как провожающим, и позабыть сойти до отплытия. Даже если их обнаружат в море, лайнер возвращаться в Одессу все равно не будет, а следующий порт — Ялта. В то время к курсантам на флоте относились очень хорошо, потому что почти все члены экипажа побывали в курсантской шкуре. Никто не стал выяснять, сошли на берег все провожающие или нет. Каюта была шестиместная, с тремя двухъярусными койками. Четыре места занимали две семейные пары. Койки задергивались шторками. Время после отплытия и до полуночи мы провели в баре, где братья выставили щедрую благодарность. Спали по двое. Я с одним из братьев на верхней койке. Ничего, никаких напрягов, как будто так и надо. Утром нижняя пара проснулась, умылась и ушла гулять на палубу, а мы подремали еще с полчасика. Я сначала не врубился, почему наши соседи, люди в возрасте немного за сорок, смотрят на нас вылупленными глазами.

— Извините, вы же полчаса назад ушли! — справившись с удивлением, промолвил один из мужей. — Или нет?

— Или да, — подсказал я третий вариант.

Мы с Бендером не были похожи, но братья — как две капли воды. Я их путал до конца учебы. Не мудрено, что и наши соседи не врубились. Мы посмеялись, а потом объяснили, в чем дело. До Ялты оставалось несколько часов, а там нам в любом случае сходить. Соседи, правда, не стуканули. В то время весь советский народ, включая большую часть коммунистов, был в оппозиции к правящей коммунистической партии, поэтому к любому виду стукачества относился резко отрицательно. Так что члены экипажа не узнали, что провезли двух «зайцев».

Ждали мы короля Франции почти две недели. За это время мой кутильер дважды проведал мать и младших сестер, а Тома научился готовить любимые мною блюда и наслушался матов на русском языке из-за того, что тормозит не только телом, но и мозгами. В минуты особого раздражения я до сих пор употребляю сокровища русского языка. На других языках не так глубоко чувствую сакральный смысл заповедных слов. Французы считают, что ругаюсь на турецком. Для них непонятное и турецкое — синонимы. Во время очередного визита в Плесси я узнал, что король сейчас в городке Пон-де-Сэ ведет переговоры с бретонцами, и правильно предположил, что это надолго, а потому пора Магомету идти к горе. Тем более, что до Тура добралась новость, что на Шарля Тоннерского совершили покушение неблагодарные подданные, выстрелив из аркебузы, но промазали и случайно попали в гостившего у него Пьера де Бофремона, графа де Шарни. Пуля, пробив кирасу, угодила в живот. На черта эти кирасы покупать, если не спасают?! Граф де Шарни помучился три дня — и отправился кататься на санках по Млечному Пути.

Пон-де-Сэ можно, конечно, назвать городом, но, по моему мнению, к нему больше подходит слово бастида, то есть, большое село, кое-как укрепленное. Был ров шириной метров пять, вал примерно такой же высоты с палисадом поверху и две надвратные башни на одной улице, в противоположных ее концах. Под стенами бастиды расположилась лагерем часть французской армии. Солдаты жили в одинаковых палатках, расставленных ровными рядами. Как мне рассказали, теперь ядро армии составляли регулярные войска — ордонансные роты, в которых было по пятьдесят, сто или двести «копий», и вольные стрелки. К последним относились все пехотинцы: лучники, арбалетчики, аркебузиры, пикинеры, алебардщики, артиллеристы. Вольными их называли потому, что были освобождены от налогов. Кстати, аркебузы все еще были с коротким стволом, иначе не зерненым порохом трудно заряжать, и без плечевого приклада, а с подмышечным коромыслом. Стреляли из них с упора. Прочие отряды, набираемые временно, включая рыцарей, решали второстепенные задачи. Простолюдин, служивший жандармом в ордонансной роте, теперь был важнее рыцаря. Да что там жандарм! Любой артиллерист котировался выше рыцаря. Благородное сословие было опущено ниже плинтуса. Именно в это время игры в рыцарей были на самом пике.

Король остановился в доме виноторговца, а не в замке Бриссак, расположенном неподалеку от Пон-де-Сэ. Сбор винограда только начался, так что в доме было много свободного места. Приемная находилась на первом этаже, в конторе виноторговца. В ней был любимый королем полумрак, а на стенах висели любимые шпалеры, те самые, с фривольными фифочками, что я видел в Плесси. Другим был человек возле Людовика Французского. Место Жана Дайона занял невысокий тип с волнистыми рыжеватыми волосами, закрывающими уши, большим лбом, умными глазами под высоко расположенными бровями, из-за чего глаза казались совиными, длинным тонким носом с горбинкой и маленькими ртом и подбородком. Верхняя часть лица была намного больше нижней. Будем надеяться, что увеличение употреблено для размещения дополнительного мозгового вещества. Одет секретарь был богаче короля, причем по бургундской моде. Таких высоких воротников, больших буфов и коротких гаунов французы пока не носят.

— Я не сомневался, что ты выполнишь задание, но не догадывался, что выстрелом из аркебузы, — сказал Людовик Одиннадцатый, после обмена приветствиями. — Кто стрелял?

— Такие важные дела никому не доверяю, — сообщил я.

— С какой дистанции? — продолжил допрос король.

— Футов триста пятьдесят, — приврал я.

— С такого расстояния никто из моих аркебузников в лошадь не попадет! — восхищенно воскликнул Людовик Одиннадцатый.

— И кирасу не пробьет, — подсказал новый секретарь.

— У меня аркебуза из Венеции, изготовленная по заказу, а порох из Индии, — объяснил я.

Иностранное и особенно заморское по определению лучше местного.

— Наверное, дорого заплатил? — поинтересовался король Франции.

— На оружии не экономлю. От этого зависит моя жизнь, — добавил я.

— И правильно делаешь! — похвалил он. — А я не экономлю на умелых исполнителях моих приказов. Как ты хочешь получить вознаграждение: землями или деньгами?

Поскольку земли предлагались первыми, правильнее было бы выбрать их. Дадут фьеф с двадцатью ливрами дохода, который побоишься продать при жизни короля. Зачем мне такое счастье?!

— Лучше деньгами, — ответил я и подсластил пилюлю, объяснив: — Собираюсь построить корабль и послужить вам, воюя с вашими врагами на море.

— Ты и кораблем умеешь управлять?! — удивился король.

— У меня много скрытых талантов, — признался я без ложной скромности.

— Филипп, выдай ему тысячу экю, — приказал Людовик Одиннадцатый секретарю и посмотрел на меня.

Это был верхний предел суммы, на которую я рассчитывал, поэтому не удивился и не сильно обрадовался.

— Сейчас, мой король, — произнес секретарь и пошел в угол комнаты, к стоявшему там большому черному сундуку с медными углами, ручками и петлями и пластинами для двух замков.

— Собираешься построить большую галеру? — поинтересовался Людовик Одиннадцатый, чтобы заполнить время, пока секретарь отсчитывает деньги.

— Нет, парусник, и не большой, потому что денег не хватит, — ответил я.

— А на что уйдет их больше всего? — спросил он.

— На доски, паруса и пушки, — коротко ответил я, догадываясь, что от меня не ждут лекцию по кораблестроению.

Ко мне подошел секретарь с десятью кожаными мешочками с монетами. Проверять содержимое я не решился. Если и обманут, то не намного.

— Филипп, напиши в Онфлёр адмиралу Жану де Монтобану, чтобы бесплатно выделил ему на королевской верфи место для постройки корабля и выдал лес, паруса и две бомбарды из моих запасов, — распорядился король.

Я не сразу поверил. Потом у меня отвисла от радости челюсть. Теперь я знал, что такое королевская щедрость! Правда, бомбарды мне ни к чему, но их можно переплавить в пушки.

Выражение моего лица понравилось Людовику Французскому.

— Я умею награждать нужных людей! — самодовольно произнес он.

— Теперь буду рассказывать об этом всем! — искренне заверил я.

— И учти, нападать можно только на тех, с кем я воюю. Иначе будешь наказан, — предупредил король.

— Учту, — пообещал я.

— И постарайся не попадаться англичанам. Они приняли закон, по которому пиратов вешают без суда, — предупредил Людовик Одиннадцатый.

Есть у англичан дурная манера принять закон, а потом всем скопом броситься нарушать его.

Во дворе ко мне подошел Жан Дайон, сеньор дю Люд. Взгляд у него был грустный. Наверное, хотел отщипнуть немного, но по моему взгляду понял, что ничего не получит.

— Как тебя наградил король? — спросил он.

Я рассказал.

— Зачем тебе корабль?! — фыркнул он. — Мог бы получить сеньорию! Я похлопотал за тебя, подобрал две на выбор, обе с плодородными землями…

— А кто теперь секретарь короля? — перебил я.

— Филипп де Коммин, бывший секретарь Карла Бургундского, — злобно ответил Жан де Дайон. — Король наградил его за предательство двумя тысячами ливров и ежегодным пенсионом в шесть тысяч, сеньориями Тальмон и Туар и несколькими фьефами в Пуату, Анжу и Берри. Нашел, кого награждать! Герцог Карл частенько лупил его сапогом в праведном гневе за тупость, из-за чего у этого иуды было прозвище Голова в сапоге.

— Предатели долго не живут, — произнес я в утешение сеньору де Люду, хотя знал, что жизнь убеждает в обратном.

12

Адмирал Жан де Монтобан оказался из тех стариков, которые с годами усыхают. При этом все зубы у него были целы, только пожелтели. Я не смог определить, сколько ему лет. Можно было дать и шестьдесят, и семьдесят, и больше. Он сделал военную карьеру при отце нынешнего короля. Поскольку Людовик Одиннадцатый, даже не читая Фрейда, ненавидел своего предка, заняв престол, уволил всех его выдвиженцев, в том числе и Жана де Монтобана. Потом поостыл, подумал и вернул их назад. Жан де Монтобан получил спокойное и денежное место адмирала королевского флота в проливе Ла-Манш. Как я догадался, напрягаться и тем более оспоривать королевские приказы адмирал не собирался.

— Если король так желает, освободим тебе место на стапеле и снабдим всем необходимым, — сказал он. — С бомбардами будет сложнее. Остались только такие, которыми никто не заинтересовался. Новые подвезут следующим летом.

Я не сомневался, что адмирал хитрит. У него имеются хорошие бомбарды, не хочет отдавать.

— Если дадите бронзовые, то можно в любом состоянии, — предложил я. — Всё равно переплавлю их на меньшие.

— Бронзовые бомбарды и так не большие, — предупредил он.

— Какие есть, — согласился я.

Чугунные и железные мне были не нужны. Слишком часто они разрывались. Это при том, что сейчас бомбарды стали делать со съемными каморами. Заряжают камору порохом, вставляют в ствол, расклинивают и стреляют. К каждому орудию по нескольок камор, так что стрельба теперь ведется намного быстрее. Порох все еще плохой. Его теперь смешивают не перед выстрелом, а заранее. Замочив смесь селитры, древесного угля и серы, изготавливают лепешку нужного объема, сушат, а перед заряжанием разминают на мелкие части.

Одна из предложенных адмиралом Жаном де Монтобаном бомбард была с трещиной, а у второй кривой ствол. Были они калибром миллиметров двести пятьдесят и весом около трех тонн. После переплавки из каждой получилось по три пушки калибра сто двадцать миллиметров или, переводя в вес снаряда, двенадцатифунтовые и более короткие и тонкостенные. Порох я изготовил сам. Точнее, сам смещал ингредиенты в нужной пропорции, замочил, после чего поручил рабочим размешивать, зернить, показав, как, и сушить.

Видимо, от радости, что избавился от висевших на балансе непригодных бомбард, адмирал дал мне столько леса, сколько я просил, причем лучшего качества. Я решил построить трехмачтовый корабль длиной тридцать шесть, шириной восемь, осадкой четыре метра и грузоподъемностью около пятисот тонн. Как не воспользоваться халявой! На фок-мачте и грот-мачте будут прямые паруса, включая марселя, а на бизань-мачте — косые, трисель и топсель. Благодаря длинному утлегарю, будем поднимать фор-стеньги-стаксель, средний кливер, кливер и бом-кливер. Носовая и кормовая надстройки будут низкими, чтобы не создавали дополнительную парусность, не ухудшали маневренность. Само собой, будет твиндек и вертикальная водонепроницаемая переборка в районе грот-мачты, которая будет делить трюм и твиндек на две части. Так повысится живучесть корабля. Борта будут немного наклонены внутрь, чтобы мешать взятию на абордаж. В фальшборте сделают пушечные порты, по шесть с каждого борта, на двенадцать пушек, которые будут стоять на главной палубе. Две длинноствольные пушки установим на полубаке, а на корме — две короткоствольные калибра двести миллиметров, изготовленные по принципу карронад для стрельбы картечью по противнику, идущему на абордаж. Я видел такие в Великобритании на паруснике-музее. До них додумаются лет через триста. Итого шестнадцать пушек. Для данной эпохи не самое мощное судно, уже есть и покруче, с полусотней и даже более орудий. Зато корпус будет надежнее самых надежных современных кораблей. Обычно обшивку набирают из досок толщиной два дюйма. Я решил сделать обшивку трехслойной, что в сумме составит пятнадцать сантиметров. Все-таки стрелять по нам будут из пушек, пусть пока и плохоньких. Проломить такой борт им будет трудно даже с близкого расстояния. Такое усиление произойдет за счет уменьшения грузоподъемности, но безопасность для меня важнее. Надводный борт и паруса выкрасили в светло-серый цвет с более темными пятнами. Так нас будет труднее заметить и определить направление нашего движения. По классификации, которая будет в будущем, мое судно — барк. Местные корабелы величали его караккой. Слово пошло от куркура — так арабы величали «круглые» суда. Отличия моего корабля в виде низких надстроек и более узкого корпуса в расчет не принимались. Я не стал спорить. Пусть будет каракка, лишь бы ходила быстрее и маневрировала лучше, как барк. По моим прикидкам, корабль обошелся нам с королем тысячи в три золотых экю. Как маленькая сеньория. Надеюсь, что я не прогадал.

Корабль был спущен на воду в середине апреля и к концу мая доведен до ума. По требованию корабелов был приглашен за десять золотых священник, который окропил палубу красным вином. Видимо, вино заменило кровь жертвенных животных или людей. Затем адмирал Жан де Монтобан пожелал кораблю долгих лет плавания и выпил вино из нового, специально купленного, серебряного кубка, который зашвырнул далеко в море. Полет кубка проводило множество пар глаз. Во время отлива здесь будет много желающих разбогатеть.

Теперь барк был готов отправиться в поход. Кладовые заполнили оружием, боеприпасами, доспехами, запасными материалами, едой и бочками с водой. Экипаж из тридцати матросов, пятидесяти комендоров и двадцати морских пехотинцев — арбалетчиков и аркебузиров — обучен и размещен в каютах и кубриках. Матросы и арбалетчики будут получать по четыре экю в месяц, аркебузиры и комендоры — по пять, младший командный состав — по семь, а офицеры — по десять. На корме с правого борта находилась моя большая каюта с кабинетом, спальней и санузлом, с левого — каюты поменьше для двух шкиперов, которые выполняли обязанности лейтенантов, а между ними — совсем маленькая для Лорена Алюэля и Тома. Под нами были винный погреб и каюта для «унтер-офицеров»: боцмана и его помощника, двух старших комендора, по одному на каждый борт, сержанта морских пехотинцев, счетовода, плотника и лекаря. Рядовой состав располагался в двух кубриках в носовой части, матросы отдельно от пехотинцев. Так им будет легче враждовать и труднее сговориться.

К тому времени с Карлом, герцогом Бургундским, было подписано перемирие, но началась война с Хуаном, королем Арагона, Наварры и Сицилии, из-за графства Руссильон. Несколько лет назад Людовик, король Франции, одолжил ему денег, взяв в залог это графство. Король Хуан считает, видимо, что долги возвращает только трус. Руссильонцы поддерживали то одну сторону, то другую. Я сразу вспомнил Роже де Слора, родившегося в Руссильоне и ставшего графом Афинским. Он тоже всё время старался поддерживать ту сторону, которая, по его мнению, сильнее. Знал, где родиться.

Перед отплытием адмирал Жан де Монтобан вручил мне грамоту, которая свидетельствовала, что я служу королю, а потому имею право захватывать суда воюющих с ним стран. В благодарность за нее придется отдавать десятую часть добычи. Из оставшегося две трети заберу я, как капитан и судовладелец. Команде достанется маловато. Я предупредил об этом. Народ поворчал, но никто не ушел. В прошлом году, во время войны с Бургундией, базировавшиеся здесь корабли захватили около полусотни фламандских «купцов». Добычу пропивали всю зиму. Те, кто поумнее, вложились в недвижимость, взвинтив цены на нее в Онфлере и окрестностях. Готовились и в этом году подразжиться, но перемирие сломало их планы. Отправиться, подобно мне, на Средиземное море, чтобы пограбить арагонцев, никому из местных капитанов и в голову не приходило. Так что с наймом команды у меня проблем не было, отбирал лучших

В Бискайском заливе нас прихватил шторм. Потрепало не долго, но от души. Барк держался молодцом. Воду брал в меру. Для многих членов экипажа высокие океанские волны были в новинку. В первый день шторма многие валялись пластом и все без исключения молились. На второй пообвыклись, молиться стали реже. На третий, последний день шторма, только крестились, когда высокая волна ударяла в корпус, поднимая фонтаны брызг. К тому времени между тучами появились просветы, через которые солнце выглядывало посмотреть, как мы тут поживаем. В его лучах мириады мелких брызг загорались радугами, веселя глаз. Потом мы поймали сильный «португальский норд» и полетели со скоростью, иногда доходившей до четырнадцати узлов. Мои шкипера, да и многие опытные матросы, были приятно удивлены. То, что барк уверенно прошел через шторм, они оценили, но не сильно удивились, а вот скорость, которую развил корабль, показалась им запредельной.

— От нас ни один купец не убежит! — уверенно произнес сорокадвухлетний шкипер Антуан Бло — коренастый мужчина с ногами такими кривыми, словно полжизни держал между ними бочонок, и длинными, черными с сединой волосами и бородой.

— А мы от кого хочешь удерем! — подержал его шкипер Жакотен Бурдишон, который был на два года моложе, выше и толще и заплетал темно-русые волосы на голове и бороду в две косички, перевязывая их черными ленточками.

Как он рассказал мне, недавно у шкипера умерла жена, четвертая по счету. После возвращения из похода собирался жениться в пятый раз, причем на девице, а не вдове.

— Если возьмем хорошую добычу, отбоя от невест не будет! — не сомневался Жакотен Бурдишон.

Гибралтар теперь контролировали христиане. Африканский берег лет шестьдесят назад захватили португальцы, а европейский вместе с Гибралтаром несколько лет назад — кастильцы, хотя мусульманский Гранадский эмират на Пиренейском полуострове еще существовал. Шли мы ближе к европейскому берегу. Из порта Гибралтар наперерез нам выскочила небольшая сорокавесельная галера под кастильским флагом, но ее капитан неправильно рассчитал упреждение, а скорость у нас была больше на пару узлов, поэтому для меня осталось загадкой, чего они хотели? Скорее всего, денег. Вопрос только, плату за проход или сразу все? Оба мои шкипера понятия не имели, платят тут кому-либо или нет. Французские купцы только недавно, по инициативе Людовика Одиннадцатого, стали осваивать Средиземное море, интересуясь в первую очередь Египтом и Ближним Востоком. Возили оттуда пряности, благовония, ковры и прочие сарацинские товары.

Первая добыча попалась нам неподалеку от Болеарских островов. Это было одномачтовое суденышко дедвейтом тонн двадцать с большим латинским парусом. Оно везло пшеницу из Валенсии. Гнались за ним полдня. Заметив нас, арагонцы сразу повернули круто к северо-западному ветру, довольно свежему. Надеялись, что мы таким курсом быстро идти не сможем. Уверен, что от других кораблей, включая весельные, они при свежем ветре убегали в лёгкую. Мы догнали. Зачин нельзя упускать, иначе удачи не будет. Экипаж состоял из четырех человек: капитана-судовладельца лет двадцати пяти, двух пожилых матросов и мальчишки лет десяти. У меня с прошлой эпохи настороженное отношение к зерну. Узнав, какой везут груз, первым делом проверил, не болен ли кто их экипажа, нет ли дохлых крыс? Все четверо были здоровы. Часа за три мы перегрузили зерно в трюм барка. Большую часть продадим в порту, а остальное перемелем и отдадим пекарям, чтобы заготовили нам сухари.

После чего пошли на север, в район Барселоны. Я предполагал, что там будет добыча получше. И не ошибся. Эти три судна впередсмотрящий заметил около полудня. Они шли навстречу, но ближе к берегу. Одна четырехмачтовая каракка и две трехмачтовые каравеллы. По крайней мере, так их классифицировали мои шкипера. Каракка была примерно тридцать метров длиной, десять шириной, высотой надводного борта около шести и грузоподъемностью, по определению моих шкиперов, около трехсот тонн, как я перевел с мюидов — французской меры объема сыпучих тел. На фоке и первом гроте — прямые паруса и трапециевидные марселя, на втором гроте и бизани — латинские. Под бушпритом висел почти до воды парус, называемый блиндом. На мачтах широкие площадки для стрелков. На баке и корме высокие, сужающиеся кверху надстройки, причем кормовая — четырехпалубная. Каравеллы были длиной менее двадцати метров и шириной около пяти. На всех мачтах латинские паруса, у которых реи фока и бизани повернуты нижним концом вправо, а грот — влево, бабочкой, и площадки для стрелков. Надстройки высокие. Поняв, что мы идем на сближение и явно не для того, чтобы спросить, в каком направлении Барселона, обе каравеллы заняли позицию ближе к берегу, предлагая каракке первой вступить в бой. На ней готовились дать нам отпор. Пушек несет много. Все стояли на главной палубе или верхних палубах надстроек.

Я знал, что главное — не подставиться под первый залп. Второго. Скорее всего, не будет. Поэтому повел барк так, чтобы подрезать нос каракке и, не попадая в зону обстрела, самому прочесать ее палубы картечью. Ее капитан разгадал мой маневр и начал поворачивать корабль вправо. При попутном ветре и такой парусности корпуса это было сделать нелегко. Тем более, что помешали мои погонные орудия, которые первым же залпом снесли парус на фок-мачте. В тот момент, когда каракка развернулась к нам левым бортом, барк был к ней носом. Арагонские орудия загрохотали вразнобой. Басовито ухнул главный калибр, менее внушительно — пушки поменьше и совсем уж несерьезно — фальконеты. Между кораблями повисло черная туча, которую быстро унес ветер. В корпус попали всего два ядра, оба в левый борт, но парусам и рангоуту досталось. Оба прямые паруса стали похожи на решето. Члены моего экипажа, которые во время вражеского залпа прятались, сразу выскочили из укрытий и начали восстанавливать повреждения. По ним открыли огонь стрелки из луков, арбалетов и тяжелых аркебуз с марсовых площадок. У нас появились первые раненые и убитые. Барк тем временем начал поворачивать влево, в обратную сторону, и нагонять вражеский корабль. Когда развернулись к каракке правым бортом, она была на дистанции метров сто пятьдесят и поворачивалась к нам кормой, но делала это очень медленно.

— Правый борт, огонь! — скомандовал я.

Наш залп был намного дружнее. Пушки, расположенные на главной палубе от миделя в нос, стреляли по носовой надстройке и главной палубе до первой грот-мачты, а расположенные в корму — от второй грот-мачты до кормовой надстройки. Обе карронады лупили по марсовым площадкам на мачтах. Рассеивание у них такое, что каждая захватила сразу все четыре мачты и палубы на надстройках. Стрелки с марсовых площадок посыпались, как переспелые яблоки. Досталось и тем, кто был на палубе. Фальшборты на каракке были тонкие. Исходили из того, что ядро пробьет и толстые доски, но не учли, что по ним будут стрелять крупной картечью. С такого близкого расстояния наши свинцовые шарики прошивали тонкие доски и косили прятавшихся за ними людей. Заодно снесли почти весь рангоут. Реи первого и второго гротов упали на палубу вместе с парусами, а латинский парус развернулся ноком под ветер, потеряв его. Не все погибли на каракке. Кто-то еще постреливал из аркебуз и арбалетов. Один болт просвистел рядом со мной. Поэтому я повел барк на абордаж. Каракка продолжала по инерции поворачиваться вправо, на ветер. Пришлось и нам убирать паруса. Погонные пушки выстрелил еще раз, почистив кормовую надстройку. Сближались мы так медленно, что хотелось затопать от ярости ногами. Каракка казалась вымершей. Уверен, что на ней еще много живых. Заныкались по шхерам, ждут нас.

Наш удлиненный утлегарь зацепился за носовую надстройку и захрустел, ломаясь. На каракку полетели «кошки». Матросы и солдаты работали слаженно. Им помогали комендоры с обоих бортов, кроме тех, что заряжали карронады. Вскоре суда сблизились настолько, что стало возможно перекинуть трапы.

— Карронады, огонь! — приказал я.

Обе короткоствольные пушки большого калибра выплюнули по сотне свинцовых пуль в надстройки. Только щепки полетели! Такое впечатление, что палят из нескольких пулеметов. Если кто-то прятался в каютах, я им не завидую.

— В атаку! — приказал я и сам пошел к ближнему трапу, перекинутому на каракку.

Корабли продолжали сближаться, и дальний конец трапа все больше смещался по планширю и поднимался вверх, потому что каракка была выше примерно на метр. По нему уже карабкались на четвереньках арбалетчики, облаченные в шлемы-салады и кирасы и с фальшионами в руках. Эти короткие и тяжелые мечи оказались самым лучшим оружием для абордажного боя. Ими легко фехтовать в ограниченном пространстве и при этом способны разрубить доспех. Двигались арбалетчики осторожно. Свалиться в воду боялись больше, чем получить болт. Только очень хороший и расторопный пловец сумеет освободиться от кирасы и вынырнуть. Те, кто перебирался на каракку, устремились или к кормовой надстройке, или к носовой. Когда я вступил на главную палубу вражеского корабля, она была залита кровью. Под фальшбортом лежали или сидели, вроде бы безмятежно прислонившись к нему, десятка два убитых и раненых. Еще столько же валялись возле мачт. Кто-то протяжно стонал. Мои солдаты добивали таких из жалости.

На каракке были четыре двадцатифунтовых бомбарды, шесть двенадцатифунтовых пушек и десять фальконетов от трех до одного фунта плюс десятка полтора аркебуз калибра миллиметров тридцать. Бомбарды и пушки стояли на главной палубе, а фальконеты — на надстройках. Внутри кормовой надстройке располагались каюты. На нижних трех палубах — узкие, с двухъярусными кроватями, которые занимали почти все место, только боком протиснуться можно. Под нижними кроватями стояли сундуки с нехитрым барахлом. На четвертой палубе была всего одна каюты, от борта до борта, капитанская. Кровать здесь была одна. Треть места занимал приделанный намертво к палубе прямоугольный низкий стол. Возле него стояли две низкие и широкие лавки с толстыми ножками и во главе — табуретка с красной бархатной подушкой на сиденье. Возле переборки занимал место большой ларь с ровной верхней крышкой, на которой валялся на боку продырявленный, медный, пузатый кувшин и по которой растеклось красное вино, частично стекшее на палубу. Рядом с ларем стоял сундук с бронзовыми углами и ручками. Сундук показался бы большим, если бы не такое соседство. Сверху в нем лежали накладные и сшитые суровой ниткой листы бумаги с цифрами — что-то типа бухгалтерской книги. Бухгалтерия велась двойная: в левом столбике приход, в правом — расход. Судя по накладным, суда везли вино и мед в бочках, медь в слитках, шерстяные ткани в рулонах и доски. Под накладными — астролябия и портоплан Средиземного моря в четырех томах. Зачитан всего один том, в котором описывалось африканское побережье от Гибралтара до Карфагена. Еще ниже находился кожаный кошель с полусотней кастильских золотых монет с крестом и головой короля на аверсе и куфической надписью на реверсе, которые я видел еще в предыдущей «жизни». Назывались они альфонсино, видимо, по имени короля, и во Франции в приказном порядке обменивались на сорок су. Во втором кошеле, побольше, лежали серебряные и биллонные монеты разных стран. Я представил себе восторг нумизмата из двадцать первого века, если бы ему вдруг достался такой кошель.

Хозяин этой каюты лежал на палубе кормовой настройки. Было ему лет тридцать семь, сухощав, с короткой черной бородкой, в которую натекло крови из-под шлема-армэ с поднятым забралом. Картечина или пуля пробили шлем возле левого уха. Еще пара продырявили кирасу с выпуклым крестом на груди, покрытую темно-зеленым лаком. Или это черный так отсвечивал на солнце.

В носовой надстройке находились матросские кубрики и кладовые. Ничего ценного там не было, если не считать дюжину матросов, живых и даже не поцарапанных. Их заставили раздевать и выбрасывать за борт своих сослуживцев, убитых и раненых. Возиться с чужими ранеными в этих краях не принято. Это вам не Венеция! Мои матросы и солдаты восстанавливали рангоут и меняли паруса на барке. Обе каравеллы сражаться с нами не пожелали. Они резво с попутным ветром удалялись на юг. Пока устраним повреждения, пока отцепимся от каракки, каравеллы уже будут далеко. Пожалуй, хватит и одного приза. Нам с ним далеко тащиться, миль двести пятьдесят, до самого Марселя. Кастильские и гранадские порты были ближе, но я не знал, как нас там встретят, а Рене Анжуйский, король Иерусалима и Сицилии, которые давно уже не принадлежали его семейству, владеющий сейчас только Провансом, — друг короля Франции. Моего знание будущей судьбы Прованса говорит, что Рене не везет с друзьями. О Людовике Одиннадцатом даже его родной отец, когда сын сбежал от родительского гнева в Бургундию, сказал: «Мой бургундский кузен приютил лиса, который передушит всех его кур».

13

В будущем о Марселе у меня было двоякое впечатление. С одной стороны районы малоэтажной застройки возле Старого порта были заселены «стопроцентными» французами — именно такими, какими я их тогда представлял себе. Единственное, что немного резало глаз, — веревки с сохнущим бельем, перетянутые через узкие улицы. С другой стороны, стоит сунуться в Арабский квартал — и такое впечатление, что ты в Александрии или Тунисе. Сплошные кальянные, кофейни, хахяльные магазины и мусор, мусор, мусор… В домах у большинства арабов идеальная чистота, а вот за его пределами как бы начинается вражеская территория, где чем хуже, тем лучше. Радовало только отсутствие мечетей. Как рассказывал мне судовой агент, мэр запрещает. Благодаря проклятиям мусульман, этот мэр выигрывает выборы в первом туре.

Марсель пятнадцатого века совершенно другой. Жутко маленький. У меня о многих городах, в которых я бывал в будущем, сейчас такое впечатление, точно их сократили до небольшого исторического центра, в котором провели декорационные работы. Уже на подходе к порту заметил сокращения. На знаменитом острове Иф, что примерно в миле от Марселя, нет крепости-тюрьмы. Той самой, в которой якобы сидели Эдмон Дантес, граф Монте-Кристо, и Железная Маска, брат-близнец короля Франции. Первый никогда не существовал, а второй никогда в ней не бывал. Это не помешает в будущем тысячам туристов ежегодно посещать тюрьму и смотреть камеры, в которых мотали срок литературные герои. Красивая выдумка интереснее некрасивой правды. В самом городе арабы пока не живут. Они и иудеи расположились в пригороде, в кварталах, окруженных высокими стенами. В это трудно поверить, но в пятнадцатом веке арабы и иудеи лучше относятся друг к другу, чем к грубым и грязным французам. Нет еще на входе в Старый порт фортов и на вершине холма нет собора Нотр Дам де ла Гард и позолоченной девы Марии с младенцем на руках. Она будет считаться покровительницей не только города, но и всех моряков. Наверное, потому, что заметный навигационный ориентир, видна издалека. Разглядел ее в шторм — и понял, что спасение совсем близко. Уже есть аббатство Сен-Виктор с высокими стенами и прямоугольными башнями и узкие кривые улочки, завешанные сохнущим бельем. Пока что местные жители не научились готовить свое фирменное блюдо «буйабес» из нескольких сортов рыбы, морепродуктов, овощей, сначала обжаренных и тушеных, а потом уже вареных, и различных специй, набор которых в каждом ресторане будет свой. Одинаковыми во всех ресторанах будут подаваемые к супам, обжаренные багеты и чесночный соус «руй», название которого легко запоминают русскоязычные. В пятнадцатом веке марсельцы, в основном, бедняки, едят похожие рыбные супы и не считают их чем-то выдающимся. Потому что Александр Дюма еще не родился.

В городе заправлял Антонио де Маре, наместник Рене Анжуйского, — плотный мужчина с низким хриплым голосом, безвольным, гладко выбритым лицом и покатыми плечами, которым не помогала даже набивка из ваты, одетый в шелка темно-красного и алого цветов. Первым делом он проинформировал меня, что треть добычи придется отдать герцогу. Я в порядке обмена информацией дал ему королевскую грамоту, в которой Людовик Французский недвусмысленно давал понять, с кем мы обязаны делиться. Антонио де Маре, изучая текст, четыре раза медленно опустил голову, читая, а потом поднимал глаза к его началу. Пятой попытки не потребовалось. Смышленый малый.

— Пришлю тебе три бочки вина, — произнес я в утешение.

— В субботу (через четыре дня) у меня будет пир, приглашаю, — сделал он ответный жест.

— Если к тому времени не уйдем, — предупредил я. — Время сейчас горячее, некогда развлекаться.

Так оно и получилось. Покупатель на судно вместе с грузом нашелся быстро. Это была компания из арабских и иудейских купцов. Они скинулись и выложили две с половиной тысячи золотых французских экю. Другие монеты я отказывался брать. Это было, как минимум, на половину меньше реальной цены, поэтому сделку провели в течение следующего дня. В тот же день намололи муки из трофейного зерна, а остальное продали крупному французскому хлеботорговцу. После вычета королевской и моих долей, на один пай вышло около шести с половиной экю. Это на тридцать су больше, чем получает вольный лучник за месяц, а мы в походе всего три недели.

На следующее утро, поручив оставленным в порту, бывшим пленным арагонцам попрощаться за нас с Антонио де Маре, мы опять отправились к вражескому берегу. На этот раз я решил прогуляться севернее Барселоны, возле Руссильона. Несмотря на задувший мистраль — холодный северо-западный ветер, который поднял волну, но снизил жару, мы довольно быстро обрались до того места, где в Средиземное море впадает река Тет. На ее берегу, в трех лье от моря, и находится Перпиньян, столица Руссильона. Нам повстречались только рыбацкие лодки с латинскими парусами. Рыбаков было много. Видимо, миграция рыбы связана с мистралем. Собирать мелочь в дырявых карманах — это не для меня, тем более, сейчас, когда не бедствую. Увидев барк, рыбаки прыснули к берегу и в реку. Наверняка сообщат о появлении неизвестного большого корабля, так что болтаться там не было смысла. Мы пошли на юг, медленно и стараясь держаться в пределах видимости берега.

Следующий приз заметили через день. Экипаж как раз пообедал и собрался расположиться на послеобеденный сон, когда из «вороньего гнезда» донесся радостный крик впередсмотрящего.

Это был галеас — большая галера с мощным парусным вооружением. В них решили соединить достоинства галеры и парусника. По моему мнению, этот бастард взял у родителей только недостатки. Он был под арагонским флагом. Точнее, длинных арагонских вымпелов, свисавших с топов мачт и почти до палуб, было три, по одному на каждую мачту. На фок-мачте галеас нес прямой парус, а на гроте и бизани — большие латинские. И мачты, и паруса были в красно-желтую горизонтальную полосу. Фок-мачта ниже грота, хотя на галерах обычно наоборот. Длина галеаса метров пятьдесят, ширина около восьми, высота надводного борта три с половиной. По двадцать четыре весла с каждого борта. Впереди торчал длинный шпирон — надводный таран. Использовали его не для потопления вражеского корабля, а для перехода по нему абордажного отряда. Дальше шла башня-форкастель, в которой продольно стояли три бомбарды: средняя калибром около тридцати двух фунтов, а по бокам двадцатичетвёрки. Вдоль бортов на палубах над головами гребцов стояли фальконеты. В ахтеркастле, который был выше, тоже стояли бомбарды, но они нацелены назад. Заметив барк под французским флагом, галеас начал менять курс в нашу сторону и убирать паруса, потому что с утра задул редкий в этих местах восточный ветер.

Галеасы тяжелее галер, соотношение длины к ширине меньше, а потому не такие маневренные и скоростные. Этот приближался к нам со скоростью узла четыре. Самые опасные пушки у него стоят в форкастле. Их я и решил обезвредить в первую очередь. Из-за плохого пороха бомбарды сейчас стреляли максимум метров на четыреста. Мои пушки били раза в полтора дальше. Я развернул барк левым бортом к противнику, подождал, когда он приблизится.

— Руль право на борт! — приказал я рулевому, а пушкарям: — Левый борт, залп!

Шесть орудий отгрохотали почти одновременно, выбросив вместе с ядрами черную тучу. В форкастель галеаса попало всего одно ядро. Еще одно прошило борт ниже шпирона, выбросив кучу щепок, а два пролетели выше, угодили в ахтеркастель, завалив в каюты переднюю переборку.

Барк повернул на северо-северо-запад, быстро набрал скорость, оторвавшись от галеаса до того, как он приблизился на дистанцию выстрела. За это время комендоры вновь зарядили пушки. Мы опять развернулись к врагу левым бортом, подпустили его и всадили два ядра в форкастель, одно ниже шпирона и одно в ахтеркастель. Опять поворот вправо, набор скорости, отрыв от преследователя, поворот влево и очередной залп. Два ядра в форкастель, два в ахтеркастель, два в молоко.

На этот раз галеас огрызнулся, выстрелив из главного калибра. Ядро из бледно-желтого ракушечника упало метрах в тридцати от нашего борта, подняв фонтан брызг.

Барк уже начал разворачиваться. Я повел его на северо-запад, прикрикнув комендорам, чтобы заряжали побыстрее. Им помогали коллеги с правого борта. Морские пехотинцы давали остроумные советы. Сражение для них пока что — забавное зрелище. После следующего залпа в форкастель залетело сразу три ядра. Его крыша осела, придавив обслугу, а центральная, самая крупная бомбарда повернулась влево.

Теперь можно сближаться бортами. Фальконеты большого вреда не нанесут. Я не стал поворачивать вправо, повел барк на запад, в сторону берега, дожидаясь, когда зарядят пушки. Галеас тоже повернул и с упорством бультерьера погнался за нами. Я приказал рулевому повернуть влево, матросам убрать косые паруса, комендорам прицелиться в ахтеркастель. На этот раз мы подпустили врага метров на двести.

— Левый борт, залпом пли! — скомандовал я.

Пять из шести ядер попали в цель. Ахтеркастель, расставшись с множеством щепок и обломков досок, которые разлетелись в разные стороны, превратился в груду обломков. Выстояли только бортовые переборки. Галеас по инерции продолжалдвигаться в нашу сторону.

В это время мы медленно, слишком медленно поворачивали вправо. Я собирался оторваться от врага и повторить маневр, но заметил, что галеас тоже поворачивает, но влево. На нем начали ставить и поднимать паруса. Поскольку бортовой залп у галеаса слабенький. Значит, паруса нужны не для маневров в бою, а чтобы удрать, огрызаясь из кормовых бомбард. Поворачивался он медленнее нас.

— Правый борт, целиться в верхнюю часть корпуса, где гребцы! — приказал я.

На галеасе опустили весла правого борта в воду, чтобы ускорить разворот. Хотя мы еще не полностью развернулись к нему правым бортом, я не удержался и крикнул:

— Правый борт, залпом пли!

С такой близкой дистанции трудно было промахнуться. Все шесть ядер попали в корпус галеаса. Сколько из них в гребцов — не знаю, но грести арагонцы прекратили. Опущенные в воду весла замерли, заставляя галеас поворачивать в нашу сторону. С его пушечной палубы рявкнули фальконеты, но особого вреда нам не причинили, только стоячий такелаж повредили. Ванта грот-мачты упали прямо на головы комендоров, так удачно только что выстреливших. Открыли стрельбу и наши аркебузники и арбалетчики, заставив врагов действовать осмотрительнее. Попрятались и арагонские матросы, так и не установив фок. Видимо, галеасом некому теперь командовать. Затих, ожидая продолжения.

Барк тем временем продолжил поворачивать вправо. Он медленно пересек носом линию ветра, а потом начал уваливаться всё быстрее. И опять пришел черед батареи левого борта. Она долбанула ядрами по верхней части корпуса галеаса. В районе мидель-шпангоута образовалась большая дыра, через которую было видно нутро вражеского корабля. Там была куча из обломков и человеческих тел. Кто-то вытаскивал из-под обломков раненых. Дыры поменьше образовались и в других частях корпуса галеаса.

— Следующий заряд — картечь! Нечетные целят по палубе, четные — в пробоины! — отдал я приказ.

Барк под острым углом приближался к жертве. Казалось, наш корабль тоже понял, что дело сделано, что можно безнаказанно расправляться с врагом. С расстояния метров тридцать мы всадили шесть порций картечи в галеас. Из него вырвался истошный вопль боли. С палубы исчезли последние отчаянные бойцы. Экипаж галеаса попрятался, кто где мог. Следующий залп не потребовался, потому что выше планширя появилась рука с белой в красных пятнах крови рубахой и принялась размахивать ею.

— Мы сдаемся! — прокричали на испанском и французском.

Я приказал лечь в дрейф и спустить на воду баркас. Призовая партия из двух десятков матросов и морпехов под командованием Антуана Бло отправилась на галеас. Они должны были переправить на барк командиров и рыцарей, если таковые имелись, узнать, откуда и куда следовали, какой везут груз, сколько осталось живых.

Вернулся шкипер примерно через полчаса с пятью большими сундуками с железными углами и рукоятками, закрытыми на большие висячие замки. Привез и испачканные кровью ключи от этих замков. Сундуки были заполнены биллонными арагонскими монетами, по двадцать тысяч в каждом. Называли эти монеты новенами. На аверсе голова короля в короне и надпись «Король Хуан», а на реверсе крест и надпись «Король Арагона». Примерно на половину они состоят из серебра. Во Франции обменивались по приказу короля на семь денье. Это почти три тысячи экю. Плюс галеас тысячи на полторы-две потянет.

— Везли из Валенсии в Перпиньян, — доложил Антуан Бло. — Наверное, чтобы повысить боевой дух руссильонцев.

— А знатных рыцарей там нет? — шутливо поинтересовался я. — Еще пара тысяч экю нам бы не помешала!

— Все погибли, — ответил шкипер. — Они были в фор- и ахтеркастлях.

— Сколько живых осталось? — спросил я. — Грести есть кому?

— Конечно, есть! — воскликнул Антуан Бло. — Их там еще около сотни живых и здоровых!

Бей по командирам, а остальные в плен сдадутся.

— Возвращайся на галеас, наведи там порядок и двигайся за нами, — приказал я. — Скажешь арагонцам, что в Марселе всех отпущу.

— Ребята говорят, что пленных можно продать в Гранаде, что гребцы там в большой цене, — подсказал шкипер.

— Не будем гневить бога, продавая единоверцев, — отверг я предложение.

На самом деле я хотел, чтобы арагонцы узнали, что мы отпускаем пленных. Тогда будут сдаваться быстрее. Они благоразумно решат, что погибать за чужое имущество — слишком глупо. Жестокий выигрывает первое сражение, милосердный — решающее.

14

Галеас оказался разбитым сильнее, чем я думал. За время перехода в Марсель его немного подремонтировали, но все равно впечатление производил печальное. Продать его удалось всего за тысячу двести экю. Зато арагонские монеты здесь шли по восемь денье. В итоге то на то и вышло. Я оставил королевскую долю в арагонских монетах. Уверен, что Людовик Французский найдет, кого на них купить. Экипажу тоже выдал их долю новенами. В биллонных монетах добыча казалась солиднее. Даже юнгам досталось по целой кубышке новенов. Я дал морякам неделю на то, чтобы уменьшить нагрузку на кошелек и некоторую часть тела. Гулянка шла сразу во всех тавернах города. Я не предполагал, что здесь так много проституток. Подозреваю, что часть безутешных вдов и целомудренных дев не устояли перед звоном биллонных монет.

Я решил обменять свою долю на золотые монеты, которые занимают меньше места и не так подвержены колебаниям курса. Мелким менялам такая сумма была не по плечу, поэтому обратился в банк. Их в Марселе было несколько. Все итальянские. Парни с Апеннинского полуострова потеснили иудеев, подмяли под себя этот бизнес почти во всей Западной Европе. Один из банков принадлежал семейству Градениго. Располагался он в красивом доме, сложенном из красно-коричневого кирпича. Окна застеклены и защищены дубовыми ставнями, покрашенными в темно-синий цвет и сейчас открытыми. Мраморное крыльцо из трех ступеней вело к дубовой двери, оббитой полосами надраенной меди. Стены большого офиса украшены росписью на библейские сюжеты. Напротив входа стоял длинный стол, накрытый темно-красной скатертью, перед которым стояла длинная лавка, заяложенная задницами клиентов, и за которым сидели на стульях с низкими спинками два клерка, оба лет сорока, итальянцы, черноволосые и крючконосые. Гены германских предков вымыло окончательно, остались только римские. Справа на невысоком помосте стоял стол поменьше, за которым сидел мужчина лет тридцати с гладко выбритым лицом. Черные волосы до плеч, спереди выстрижены скобкой, открывая высокий лоб. Кожа смугловатая. Нос большой, с горбинкой. Сочные губы. Выпирающий подбородок. В жизни бы не подумал, что это один из моих потомков. Он просматривал какие-то бумаги, отпивая вино из серебряного кубка емкостью грамм двести. Перед его столом находился стул с кожаной подушкой. Видимо, для важных клиентов. К нему я и направился.

— Какие дела привели ко мне шевалье? — душевным, вкрадчивым голосом поинтересовался банкир, обменявшись со мной приветствиями. — Хотите получить кредит?

— Нет, — ответил я. — Хочу обменять арагонские биллоны на золотые экю.

— Мои помощники с удовольствием помогут вам, — попытался он отфутболить меня, решив, наверное, что передним ним в лучшем случае командир руты.

— Не уверен, что это в их компетенции, — сказал я и назвал сумму, которую надо будет обменять.

Мой потомок сразу преобразился, став слаще меда, и представился. Звали его Гвидо Градениго.

— Только придется подождать, когда наберем нужное количество экю, — предупредил он. — Но если возьмете венецианские цехины или флорентийские флорины, поменяем сразу.

- Мой дед имел дела в Ла-Рошели с банкиром Джакомо Градениго. Не ваш родственник? — поинтересовался я.

— Мой прадед! — горделиво ответил Гвидо Градениго. — Он основал наш банк. Теперь у нас офисы по всей Европе!

— А где еще? — спросил я.

— Кроме Ла-Рошели, где наше главное отделение, и Марселя, еще в Париже, Бордо, Руане, Лондоне, Брюгге, Гамбурге, Любеке, — перечислил он.

Видимо, охватили всех членов Ганзейского союза и ее основных партнеров. Оставалось только порадоваться за них.

— А в Новгороде есть? — перебил я.

Гвидо Градениго немного смутился, будто я обвинил его во лжи:

— Есть у нас планы открыть офис и в Новгороде, но пока не дошли руки.

— Жаль! — сокрушенно произнес я, словно офис в Новгороде и был тем делом, из-за которого пришел в банк.

— У нас там есть деловые партнеры, купцы из Любека, можем через них оказать любую посильную помощь, — предложил банкир.

— Я напрямую к ним обращусь. Давай поговорим о другом деле. Я готов положить эти деньги и еще кое-какие в ваш банк под проценты. Смогу потом получить их в любом из ваших офисов? — поинтересовался я.

— Конечно! — заверил он.

— Какой дадите процент? — спросил я.

— Два, — сразу ответил Гвидо Градениго, но когда узнал, о какой сумме пойдет речь, поднял до трех с половиной.

Я решил оставить в банке почти все, что добыл на службе у короля Людовика Одиннадцатого. Договор занимает намного меньше места, да и какие-никакие проценты набегут. Правда, есть шанс потерять деньги из-за банкротства банка, но кто не рискует, под того вода не течет и портвейн не просачивается.

На следующий день мои матросы принесли в банк два сундука с арагонскими монетами и мешок с золотыми экю и «альфонсинами». Деньги были пересчитаны трижды, проверена каждая монета. После чего составили договор.

— В наших французских офисах будут предупреждены о договоре недели через три-четыре, а в Англии, Фландрии, Римской империи узнают позже, по мере того, как туда доберутся мои письма, — предупредил Гвидо Градениго.

— Мне не к спеху, — сказал я. — Еще какое-то время побуду здесь и, даст бог, пополню счет.

— Наш банк всегда рад таким клиентам! — заверил он.

Я бы сильно удивился, если бы они были не рады. Из того, что я слышал, самый низкий процент, под который давали деньги, да и то королю, равнялся четырнадцати. Остальным кредит обойдется еще дороже. Так что на моих деньгах они заработают раз в пять-шесть больше, чем я. Торговать деньгами — самое выгодное дело: зарабатываешь на чужой нужде, которая трудится за тебя, не зная сна и покоя.

15

Мы опять бороздим Средиземное море возле Арагона. Оно пустынно. Вчера купеческий караван из шести судов, заметив нас, сразу развернулся и успел спрятаться в порту Барселона. Численное преимущество не подтолкнуло их к безрассудным действиям. Наверное, кое-кто из экипажа захваченного нами галеаса уже вернулся домой и рассказал об удивительных приключениях на море и непохожем на остальные корабле, быстром, маневренном и грозном. Я приказал лечь на курс зюйд и проследовать в виду берега, чтобы арагонцы убедились, что мы отправились искать счастье в другие края. Ночью мы повернули на восток и прошли таким курсом до рассвета. Весь день пролежали в дрейфе.

Погода была чудесная. Дул легкий северо-восточный ветерок. Волна высотой полметра, не больше. Я разрешил снарядить из запасного паруса бассейн возле борта барка. Отважные вояки плескались в нем, как ребятня, с радостными криками, визгом и смехом. Сам, встав на планширь, красиво нырнул с другого борта. Погрузившись под воду, увидел корпус корабля. Был он темен и недружелюбен. Я видел под водой корпуса многих судов, своих и на которых был капитаном. Все они под водой почему-то казались мне неприветливыми, даже если надводные части нравились. На ум приходило сравнение с сознанием и подсознанием. И то, и другое необходимо, но ко второму почему-то принято относиться с подозрением. Скрытое и тёмное оно.

На следующее утро мы медленно, не ставя марселя, пошли курсом норд-вест к берегам королевства Арагон. На ночь опять легли в дрейф, а утром продолжили путь. К вечеру вышли немного севернее Руссильона. Ночь продрейфовали, а поутру повернули и на всех парусах понеслись, благодаря усилившемуся западному ветру, на юг. После полудня, миновав устье реки Тет, заметили купеческий караван из девяти судов. Это были те самые, что прятались в Барселоне, и три других. Флагманом была трехмачтовая каракка длиной метров двадцать семь и шириной около восьми. На фок-мачте и гроте паруса прямые, на бизани — косые и все в бело-желтую косую полосу. Следом шли каракка чуть меньше и тоже трехмачтовая и с такими же бело-желтыми парусами. За ней — трехмачтовые каравеллы длиной около двадцати метров и с латинскими парусами, которые были тоже в косую полоску, но красно-зеленую. Замыкали две двухмачтовые, которые были немного короче и намного уже, с соотношением длины к ширине, как четыре или даже четыре с половиной к одному.

Увидев нас, купеческий караван дружно развернулся на обратный курс. Видимо, у них было желание рвануть к берегу, но мешал встречный ветер. Скорость у них была намного ниже нашей. Только двухмачтовые бежали почти так же резво, как мы.

Часа через три догнали флагманскую каракку. Поняв, что не убежит, она развернулась к нам левым бортом и встретила почти дружным залпом из пяти бомбард с дистанции метров четыреста. Я предполагал, что подпустят поближе. Одно ядро угодило в корпус возле форштевня и сломало доски внешнего и среднего слоев обшивки и вмяло внутрь доски внутреннего, из-за чего образовались щели. Через них стали брать воду, не много, но все равно неприятно. Мой экипаж был обучен борьбе за живучесть. Боцманская команда сразу приступила к установке жесткого пластыря. Еще одно ядро сорвало средний кливер и стаксель. Я приказал ответить из погонных орудий, которые сорвали парус на фок-мачте, а затем повернул барк влево и, приблизившись к каракке метров на двести, выстрелил в нее три ядра и пять зарядов картечи, задействовав и карронады. Ядра угодили в кормовую настройку, образовав широкую дыру неправильной формы, из которой свисали желтовато-белые тряпки, наверное, простыни, а картечь зачистила главную палубу и площадки для стрелков на мачтах и заодно посекла такелаж, стоячий и бегучий, из-за чего упали паруса грот-мачты и бизани, остался только марсель на фоке. Каракка сразу потеряла ход. Я тоже приказал убрать верхние паруса и грот.

Наши арбалетчики и аркебузники завязали перестрелку с вражескими. У нас появились первые жертвы. Болт попал одному аркебузиру в голову и застрял в ней. Раненый в горячке начал бить ладонью по хвосту болта, проталкивая его вперед, а затем рухнул на палубу бездыханный. Еще одному наш лекарь — тщедушный мужичок, цирюльник по профессии — перевязывал руку. В эту эпоху цирюльнику подрабатывали помощниками лекарей и стоматологов и при отсутствии последних выполняли их работу. Особенно хорошо цирюльникам удавались ампутация конечностей и кровопускание. Никто из лекарей не согласился отправиться в поход. Они и на берегу зарабатывали немало.

Мои комендоры быстро перезарядили пушки. Второй наш залп вогнал по три ядра в кормовую и носовую надстройки. Щепки подлетели выше фок-мачты. Может быть, их полет и вразумил арагонцев.

— Не стреляйте, мы сдаемся! — послышались крики с каракки.

Мои матросы быстро спустили на воду баркас, в который погрузилась призовая партия под командованием Антуана Бло, хорошо говорившего на том испанском, на каком сейчас общались жители Арагона и Кастилии. Вернулся он минут через двадцать с пленным капитаном и его помощником. Оба были лет пятидесяти, с наполовину седыми бородами средней длины. Баркас догнал нас, когда барк, обогнув каракку, набирал ход, догоняя вторую. У этой кормовая надстройка — квартердек — доходила до грот-мачты. Короткая бизань-мачта с латинским парусом торчала из шканцев — верхней палубы квартердека. После того, как выстрелом из погонных пушек сбили латинский парус, капитан каракки приказал убрать и прямые и спустить длинные узкие арагонские флаги в красно-желтую горизонтальную полоску. Баркас, который мы тащили на буксире, подвели к нашему борту, посадили в него призовую партию и отправили к каракке, чтобы снять с нее капитана и других командиров. Барк тем временем продолжил погоню.

Мы захватили еще и две каравеллы. За остальными я решил не гнаться, потому что солнце уже приблизилось к горизонту. Барк лег на обратный курс, сгоняя к бывшей флагманской каракке остальные трофейные суда. Ночь провели в дрейфе. За это время на поврежденной каракке восстановили такелаж и заделали часть пробоин. Я назначил капитанами на каракки своих шкиперов, а на каравеллы — опытных матросов. Поврежденная каракка, самая медленная, пошла первой. Остальные трофейные корабли двигались за ней строем линия. Барк сопровождал их, находясь с наветренного борта. Так и шли, ложась ночью в дрейф. На третий день увидели Марсель.

Мои матросы и морпехи все эти дни и ночи никак не проявляли положительные эмоции. Наверное, боялись спугнуть удачу. Уж больно богатой была добыча. Как только впередсмотрящий прокричал сверху «Вижу Марсель!», экипаж барка заорал во всю глотку. Мне доводилось что-то подобное слышать после побед в больших сражениях и на футбольных матчах. Впрочем, на стадионах орали громче. Там ведь повод был серьезнее.

16

Продажа добычи заняла почти три недели. Я не спешил, ждал, когда дадут хорошую цену. Из захваченного конфисковал всю селитру, десять мешков. Она другая, похожа на индийскую. Добывают не из навоза, а из месторождения где-то на Пиренейском полуострове. Взял и полсотни бочек с вином для экипажа. Остальное, включая корабли, продали купцам, местным и иностранным, в том числе арабам, которые забрали обе каравеллы и остальное вино. Истинные мусульмане умеют договориться с аллахом, чтобы не замечал их мелкие прегрешения. В итоге добыча потянула почти на четырнадцать тысяч экю. Часть ее осела в карманах марсельцев, благодаря щедрости моего экипажа. Пять тысяч из своей доли я положил в банк своего потомка. Надеюсь, и ему помогу разбогатеть.

За время стоянки отремонтировали корпус барка. Вмятину заделали так, что и не найдешь, где была. Пошили новые кливера и стаксели. Я решил попробовать поднимать стакселя между мачтами. Так пока никто не делает.

За день до намеченной даты выхода на борт корабля прибыл Антонио де Маре. По его ехидной улыбке, которую наместник пытался выдать за доброжелательную, я догадался, что новости будут неприятные. Подумал, что его правитель договорился с французским королем о доле в добыче. Мне, в принципе, без разницы, кому отдавать, если процент будет одинаков.

— Мне приказано сообщить тебе, что Людовик, король Франции, подписал мирный договор с Хуаном, королем Арагона, Наварры и Сицилии, — торжественно заявил Антонио де Маре. — Посему мой повелитель велел передать, что он не вправе помешать тебе захватывать арагонские суда, но продавать добычу в его владениях не позволяет, дабы избежать осложнений с королем Хуаном.

Я мысленно выругался. Надеялся, что до зимы, то есть, до середины осени, которой, как времени года, все еще не существует, сумею захватить несколько арагонских купеческих судов. Можно было, конечно, наплевать на перемирие. Шкипера мне рассказывали, что король сквозь пальцы смотрел на подобные прегрешения, но время от времени устраивал показательную расправу. Не хотелось бы мне, чтобы части моего тела оказались прибитыми к воротам разных городов королевства Франция. Я пока не знаю, что случится со мной, если умру на суше. Как бы меня не огорчали перемещения во времени, они интереснее, чем окончательная смерть. Тем более, что с каждым разом всё ближе подбираемся к двадцатому веку, в котором я родился и прожил большую часть первой (или как ее назвать?!) жизни.

Что ж, нельзя грабить арагонцев, займемся мусульманами. На них можно нападать всегда. Как и им на христиан. И ведь и те, и другие искренне верят, что именно их религия истинная. Вера есть — ума не надо. Именно поэтому конкурентная борьба между группировками мошенников — самая кровопролитная.

Из Марселя мы пошли на юг, между Болеарскими островами и Сардинией. Дул легкий западный ветер, которому римляне дали название Зефир. Может, мне так показалось, но у ветра был легкий сладковатый запах меда. Он неспешно гнал барк к африканскому берегу. Вторая половина сентября. Бархатный сезон. В двадцать первом веке в это время на Ибице оттягивалась в ночных клубах и на пляжах бедная молодежь, зацикленная на модной музыке, а на Сардинии пожилые миллионеры неспешно прогуливались по тенистым аллеям, вспоминая свою нищую молодость на Ибице. От одного острова до другого рукой подать, а попробуй переберись! Самое смешное, что обитатели островов завидуют друг другу. Но третий остров, расположенный между ними, для молодых здоровых богатых, не предусмотрен человеческой натурой.

В том месте, где мы вышли к африканскому берегу, он был пустынен. И в будущем будет таким же. На европейском берегу Средиземного моря тоже попадаются необжитые участки, но редко и небольшие. Здесь же в течение нескольких часов можешь не увидеть ни одного сооружения, ни одного человека. Правда, в будущем, каждый раз, когда мы проходили здесь, над нами обязательно пролетал, как минимум, один военный самолет. Причем очень низко, чтобы от его рева уши заложило. Мол, бойтесь меня, сильного и ужасного. Ведь для отважного арабского воина что самое главное? Чтобы никто не догадался, что он — трус.

Я собирался, пользуясь попутным ветром, повернуть на восток и пройти до Карфагена, а может, и дальше, но задул сирокко — знойный и пыльный южный ветер, который образуется в этих местах. Жители Алжира будут называть этот ветер чечили. Когда он дует, у людей начинает ехать крыша. У кого-то медленно, у кого-то быстро. И на приборы он действует не лучшим образом, забивая их мелкой пылью. Впрочем, приборов у нас пока нет, если не считать компас, который закрыт герметично. Чечили может дуть несколько дней, поэтому я решил поберечь людей, повернул на запад. Попадется добыча — хорошо, а нет — дня за два добежим до Гибралтара, а в Атлантике дуют свои ветра.

Атаковали нас утром. Из-за мыса выскочила целая эскадра небольших парусно-гребных судов. Они были длиной метров двенадцать-пятнадцать и шириной около четырех. Две мачты с латинскими парусами, которые все одного цвета — желтовато-белого, то есть, из невыделанного и некрашеного холста. По восемь-десять весел с каждого борта. Беспалубные. Только на баке и корме небольшие площадки. На баке по кулеврине калибром около фунта. Название свое (с французского «уж») такие пушки получили потому, что были сварены из железных полос и скреплены железными обручами, из-за чего напоминали ужей, овившихся вокруг ствола. Суденышки, благодаря малой осадке, были ходкие. Мои шкипера не знали, как называется этот тип судов, видели их впервые, а я определил его, как скампавея, хотя мог и ошибаться. Вот такая сейчас жизнь на море: или ты нападаешь, или на тебя нападают. Разойтись мирно пока плохо получается.

У нас было время подготовиться к встрече. Я разъяснил комендорам, что стрелять надо в корпус. Одного-двух наших ядер хватит, чтобы пустить скампавею на дно. Борта у нее тонкие и прочность слабенькая, как поперечная, так и продольная. Чтобы не промахнуться, лучше бить, когда просядем в ложбину между волнами. Тогда ядра полетят над самой водой, иногда подпрыгивая на волнах, как «блины». Пушки левого борта разбил на три пары и каждой назначил цель. Карронады выступят в дело, если враг приблизится слишком близко.

Скампавеи, а я насчитал их одиннадцать, начали расходиться в стороны, из-за чего те, что на краях, немного отстали. В центре двигались самые большие. Когда они приблизились кабельтова на три, я подождал, когда барк опустится в ложбину между волнами, приказал:

— Огонь!

Ни разу еще не было, чтобы пушки выстрелили одновременно. Каждый раз какая-то поспешит, а какая-то опоздает. В итоге залп превращается в продолжительный гул, более сильный в середине. На одной скампавее ядро сбило оба паруса, они улетели за борт вместе с реями. Второй ядро угодило в корпус и завалило наружу дальний борт, из-за чего суденышко начало стремительно тонуть. Третья пара ядер попрыгала к берегу, преодолев больше километра, после чего затонула.

Наш залп не образумил пиратов. Наверное, обкуренные, море по колено. Они продолжали довольно быстро приближаться, стреляя на ходу из кулеврин. Ядра были каменные и плохо обточенные. Пара ударилась о корпус, но особого вреда не причинила. Второй залп мы произвели с дистанции в один кабельтов. Он был намного удачнее. Две скампавеи развалились и начали тонуть, а на третьей экипаж принялся заделывать пробоины снятыми парусами. Залп из двух карронад с дистанции в полкабельтова буквально вычистил еще две скампавеи. На них не осталось ни одного невредимого человека. Каждому из двух дюжин пиратов досталось по несколько шариков свинца. Только у одного из них была кольчуга, а на остальных — ватные халаты. Впрочем, ватные стеганки лучше защищают от пуль. Я читал, что во время Второй мировой войны пули из немецкого автомата не всегда пробивали обычную фуфайку, которые зимой носили наши бойцы. У нас не автоматы, а пушки, и вес пули намного больше, так что никакие халаты не спасут. Остальные скампавеи, обстрелянные арбалетчиками и аркебузирами, нападать передумали. Они развернулись к берегу, спустили паруса, чтобы не мешали идти против ветра, и налегли на весла. Третий наш бортовой залп потопил еще одну скампавею.

Я развернул барк и пошел под углом к берегу, чтобы собрать трофеи. Сперва догнали скампавею с пробитыми бортами. Она взяла много воды, сильно осела, поэтому двигалась очень медленно. В ней осталось человек двадцать живых, одна половина которых вычерпывала воду, а вторая налегала на весла. Мое предложение сдаться, произнесенное на арабском языке, им не понравилось, но возражать никто не решился. Бросив весла и напялив на выбритые налысо головы кожаные шапки, которые перед этим служили черпаками, пираты по одному поднялись на барк по штормтрапу. Мои морпехи обыскали каждого и проводили в трюм. Два матросов спрыгнули на осевшую почти по планширь скампавею, успели привязать трос к стволу кулеврины и затащить ее на барк. Глядишь, получим за нее экю или даже два. Затем мы прошлись и подобрали тех, кто бултыхался, уцепившись за обломки судов. Собрали еще около полусотни и отправили сохнуть в трюм. После чего пошли в сторону Гибралтара на таком удалении от берега, чтобы он был виден.

Ночью лежали в дрейфе, боясь в темноте проскочить мимо добычи, но днем так и не сподобились. Даже пираты больше не нападали, хотя вряд ли слух о нас распространялся так быстро. Вечером третьего дня увидели белесую скалу высотой немного более четырехсот метров, на вершине которой старая арабская крепость и внизу возле которой небольшое поселение. Это место древние называли одним из Геркулесовых столпов, а сейчас — Гибралтаром. Здесь в бухте парусные суда ждут попутный ветер, который поможет преодолеть течение из Атлантического океана. Поскольку в этих местах преобладают западные ветра, ждать иногда приходится долго. Сейчас всё ещё дул чечили, но слабенький. При таком громоздкие, с высокими бортами и надстройками суда не преодолеют встречное течение.

Сейчас в бухте стояли две четырехмачтовые каракки под кастильским флагом — золотой трехбашенной крепостью на красном фоне. На них засуетились, готовясь к бою. Я приказал поднять французский флаг. Суета на каракках не прекратилась, но темп заметно спал. Только после того, как мы встали на якорь, кастильцы успокоились. На песчаный берег была вытащена носом большая галера, передняя мачта у которой была выше задней. Длинные тяжелые весла, выкрашенные в темно-красный цвет, лежали на постицах. Управиться с таким веслом могли только человек пять. С галеры выгружали бочки, мешки, рогожи. Все это складывали на арбы, запряженные длиннорогими волами: одна стояла под погрузкой, а две ждали своей очереди. Видимо, привезли продукты для гарнизона крепости и жителей поселения. Земля здесь скудная. Известковая почва быстро впитывает воду, так что растут на скале и рядом с ней только самые неприхотливые растения. В будущем для нужд города будут использовать опресненную воду.

Я бывал в Гибралтаре несколько раз. Большую часть заходов бункеровались на рейде топливом перед выходом в океан. Один раз стоял в ремонте две недели. Начал барахлить главный двигатель, механики побоялись пересекать на таком Атлантику. Судовладелец разрешил встать на ремонт. Весь Гибралтар в будущем будет заточен на обслуживание морских судов. Еще немного дохода будут давать туристы. На этих шести с половиной квадратных километрах, большую часть которых занимает скала, зарабатывать больше нечем. Все пространство вокруг скалы будет застроено домами. Появится свой аэродром со взлетной полосой, насыпанной в море. Через эту полосу пройдет шоссейная дорога, связывающая Гибралтар с испанским городом Ла-Линеа, в который я ходил пешком. Когда самолет взлетает или садится, дорогу перекрывают шлагбаумами. Авиационный переезд. Благо самолеты будут взлетать и садиться всего пару раз в сутки. В скале нароют пещер и тоннелей общей протяженностью километров семьдесят. Она будет служить фортом. В то время, когда я там был на экскурсии, вояки использовали только нижние уровни. А может, и верхние, туристов не везде пускают. От арабской крепости в форме неправильного четырехугольника с угловыми башнями останутся руины. По ним будут скакать макаки. Впрочем, обезьян тут можно будет встретить везде. Попрошайничают у туристов. Святое место пустым не бывает. Их будут усиленно охранять. По преданию, Великобритания будет владеть Гибралтаром до тех пор, пока жива хотя бы одна макака. Их сейчас больше, чем будет в двадцать первом веке, несмотря на отсутствие туристов, а британцев нет ни одного. У меня возникло подозрение, что общее количество британцев и макак (а испанцы их не различают) — величина постоянная, поэтому испанским Гибралтар станет тогда, когда обезьяны восстановят свою численность. Во что я не верю. Макаки так зажрались и обленились, что даже в вопросе воспроизводства ждут помощь туристов.

К нашему борту сразу подошли несколько лодок с продуктами и вином. Подозреваю, что обслуживанием судов здесь существовало вечно, с тех пор, как на полуострове обосновались финикийцы, а может, и еще раньше. Цены были довольно высокие, но кто-то из матросов что-то покупал. Я приказал своему экипажу не расслаблять, потому что от кастильцев можно ждать чего угодно, а сам отправился на берег с небольшой охраной. Уверен, что и кастильцы такого же хорошего мнения о нас. По крайней мере, караул на палубах обеих каракк усиленный.

Патроном галеры оказался маленький пухлый мужчина лет тридцати четырех, улыбчивый и крикливый. Он не мог находиться в состоянии покоя. Даже когда стоял, дергался и размахивал короткими руками, которые торчали из очень широких рукавов алой шелковой рубахи. Матросы делали свое дело, абсолютно не реагирую на крики патрона. Наверное, воспринимают его, как обязательное звуковое сопровождение работы.

Я облегчил их труд, спросив патрона:

— Тебе гребцы нужны?

Он сразу перестал давать ценные указания, но, задавая вопрос, руками размахивать продолжил:

— Что за гребцы?

— Пленные мусульмане. Шестьдесят восемь человек, — ответил я.

Везти их дальше у меня не было желания. Даже при ограниченном рационе, на них уходило много воды и еды. Плюс опасность бунта. Я не был уверен, что морские пехотинцы охраняют их так, как мне хотелось бы, поэтому ночью запирал дверь каюты изнутри. Мысль проснуться от того, что тебе перерезают глотку, казалось не такой уж и неосуществимой.

— И почем? — спросил патрон.

Я не знал, сколько стоят рабы. Члены моего экипажа предполагали, что не меньше сотни экю за голову, но цену определяют не мечты продавца, а возможности покупателя.

Я ответил уклончиво:

— Если заберешь всех, отдам на четверть дешевле. Оплата только золотом.

— Нет, это слишком дорого! — воскликнул он, замахав руками еще быстрее. — Дам по пять альфонсино! Не больше!

Я предположил, что пять — это половина цены, и потребовал семь. Сошлись на шести с половиной золотых монетах за одного раба.

— Четыреста сорок два, — подсчитал я в уме. — Пусть будет четыреста сорок альфонсино.

Кастилец посмотрел на меня с ужасом, будто увидел дьявола.

— Так быстро даже сарацины считать не умеют! — справившись с отрицательными эмоциями, произнес он восхищенно.

В это трудно поверить людям из будущего, но в пятнадцатом веке арабы были намного образованнее западноевропейцев.

— Меня учил константинопольский грек, — сказал я.

— А-а, тогда понятно! — произнес патрон.

Пара часов у него ушла на то, чтобы взять в долг недостающие деньги у генуэзского менялы. В итоге я получил увесистый мешок с золотыми монетами разных стран. Поскольку заработали их не на арагонцах, я решил, что король Франции перебьется, забрал свою долю, а остальное поделил между членами экипажа. Это было что-то вроде маленькой премии. Добавка к взятой ранее добыче и зарплате, которую они получат по приходу в Онфлер.

17

Во время нашего отсутствия Людовик, король Франции, продолжал устанавливать абсолютную монархию. Был взят приступом замок Жана, графа Арманьяка, самого отъявленного сторонника герцога Бургундского. Во время штурма граф погиб. Ходили слухи, что случилось это позже, что его, закованного в цепи, утопили в яме с фекалиями. Видимо, почетная смерть в бою считалась слишком легкой для отъявленного преступника. Он был дважды отлучен от церкви личными указами Папы Римского за то, что женился на родной сестре, использовав подложное разрешение, и прижил с ней троих детей. Говорят, сестра была самой красивой женщиной Франции. Вторую его жену, дочь графа Фуа, заставили выпить снадобье, чтобы выкинула ребенка, которым была беременна. Король хотел, чтобы у Жана Арманьякского не осталось ни одного законного наследника. За это он выделил бывшей жене графа солидную пенсию.

Я отправил Людовику Одиннадцатому его долю от добычи — сундук с золотыми альфонсино и биллонными монетами. Примерно через месяц получил письмо с благодарностью и подарок — свой сундук, из которого забрали только золото. Знал бы, всю королевскую долю отправил бы в новенах. Онфлерский меняла с удовольствием обменял их по курсу семь французских денье за одну.

Зиму я провел в Онфлере. Снял две комнаты в большом доме пожилого купца-вдовца. Его семья перемерла два года назад от чумы. Эта болезнь стала возвращаться каждые три года, а каждый тридцать третий свирепствовала с утроенной силой. Такая регулярность считалась знаком свыше, наказанием за грехи, но за какие именно — мнения расходились. Каждый священник находил свое объяснение в Библии. Это при том, что все соглашались, что и черт умеет иной раз сослаться на священное писание. Купец после такого удара стал жутко богомольным. Часто и подолгу паломничал, так что мы оставались в доме одни, на попечении его слуг, пожилой супружеской пары, Робина и Агнес. Старик был англичанином. Остался здесь, когда его армия вернулась на остров. Он был тощ и туг на оба уха. Легче было объяснить ему жестами, чем докричаться. Старуха была толстой и болтливой. Подозреваю, что из-за ее безостановочной болтовни и оглох Робин. В хорошую погоду я ездил на охоту, а в плохую, которая была чаще, преподавал Лорену Алюэлю основы навигации и судовождения. Парень был головастый, схватывал на лету.

Барк зиму провел у деревянного причала, ложась на илистое дно во время отлива. На нем постоянно жили и несли вахту три матроса, которым я платил по три экю в месяц. За две недели до Пасхи, когда потеплело, судно вытащили на стапель, дали просохнуть, а потом поконопатили и по-новой засмолили и покрыли смесью от древоточцев, очень вонючей. Подозреваю, что именно из-за этой вони насекомые не точили барк. После Пасхи его спустили на воду.

В это время в городе случились два интересных для меня события. Судили и наказали двух преступников. Первым был богохульник. Точнее, хулил он не столько бога, сколько священника. Богу досталось за компанию. Виновника, привязанного почему-то к лестнице, провезли в телеге по городу. Каждый мог плевать в него и бросать нечистоты и маленькие камни. Затем на месяц посадили на хлеб и воду в темницу под ратушей. Напоследок раскаленным железом прижгли губы до зубов. Уровень цивилизации определяется изощренностью издевательств над себе подобными. Вторым преступником была свинья. Они здесь шляются по улицам с утра до вечера. Одна укусила за щеку мальчишку. Хозяин свиньи утверждал, что исключительно в целях самозащиты. Вполне возможно, потому что детвора любит кататься на этих животных. Едешь не долго, зато визгу много, и всем смешно. Я тоже пробовал, когда мне было лет пять. Дольше смеялся, свалившись со свиньи, чем ехал на ней. На беду этой свиньи, мальчишка умер от заражения. За это бедное животное было сожжено на костре за городом, на лобном месте возле Руанских ворот.

Обращение с животными, как с людьми, меня не сильно удивило. Как-то стоял под погрузкой в Гамбурге и смотрел местные новости, которые информировали законопослушных немцев о суде над шофером грузовика, задавившем кошку. Хозяйка животного подала в суд на изувера. Немецкий судья вынес немецкий приговор: немецкая кошка перебегала немецкую дорогу в неположенном месте, не по немецкому пешеходному переходу, нарушив немецкий закон, поэтому немецкий шофер не виновен.

Пасху я отмечал в ратуше. Меня пригласили отцы города. Все уверены, что я — фаворит короля. По их понятиям, не может быть такой заслуги, за которую бесплатно предоставят стапель и дадут материалы на постройку большого корабля. Такие подарки делают только фаворитам. Дают очень много и незаслуженно. Впрочем, после прошлогоднего рейса местные моряки стали относиться ко мне с уважением. Мои шкипера рассказали всем, что я хоть и рыцарь, но знаю не меньше профессиональных моряков. Я сидел на возвышении, слева от адмирала Жана де Монтобана. Ели и пили мы с ним из серебряной посуды, захваченной в позапрошлом году у фламандцев. Купеческое судно везло серебряные изделия из Брюгге в Кале, чтобы расплатиться за овечью шерсть и овчины. На подходе к порту назначения их и встретили французские пираты. Капитан, взявший этот приз, купил на свою долю поместье и отошел от дел. Сейчас сеньорию вместе с феодальными правами мог купить любой. Дворянское сословие перестало быть замкнутым. Дверь открыта, как на вход, так и на выход.

— Будет война с бургундами? — поинтересовался я у адмирала, который с тихим рычанием грыз верченую говядину.

Жан де Монтобан отвлекся от увлекательного процесса, вытер жирные губы тыльной стороной ладони, густо поросшей темными длинными волосинами, и рассказал:

— Вряд ли. Думаю, король продлит договор о перемирии. Герцог Карл собирается воевать с немцами. Не стоит ему мешать.

— Жаль! — искренне произнес я. — С удовольствием бы поохотился на фламандских купцов.

— А кто тебе мешает?! — хитро прищурив глаза, молвил адмирал. — Сдай королевскую грамоту и действуй на свой страх и риск. Англичан не трогай — и король понятия не будет иметь, кто ты такой. Особенно, если будешь отдавать положенное ему и его адмиралу.

— Это само собой! — радостно сказал я.

Мы договорились с адмиралом Жаном де Монтобаном, что он будет получать двадцатую часть от добычи, то есть, пять процентов. Я решил отдавать их из своей доли. Экипажу и так мало достается.

Нанял всех, кто был в прошлом году. Новенькие заменили погибших и нескольких, кто не прибыл вовремя. Поскольку экипаж был обученный, я провел только одно учение со стрельбами по плотам из бревен и пустых бочек. Извели по три комплекта боеприпасов на каждое орудие. Точность желала лучшего. Будем надеяться, что виновато в этом продолжительное отсутствие практики.

В поход вышли пасмурным утром, под мелким дождем, который начался ночью. Дул несильный западный ветер. Море было серым, неприветливым. Отливное течение подхватило барк, понесло от берега. Корабль, медленно переваливаясь с борта на борт, устремился на северо-восток. Город начал растворятся в серой пелене. Как говорил Вергилий устами Энея, мы отплываем из гавани, и земля с городом удаляется от нас. Сначала исчезли колокольни и верхушки башен, потом то, что располагалось ниже, а не наоборот, как бывает в ясную погоду.

В Па-де Кале крейсировали три английских корабля: две трехмачтовые каракки и большое двухмачтовой судно с высокими надстройками-башнями на баке и корме и парусом блиндом под бушпритом. Оно мне напомнило средиземноморские нефы. У одной каракки с грот-мачты свисал красный вымпел с золотыми леопардами. Видимо, королевская. Заметив барк, обе каракки пошли на сближение. Ветер к этому времени усилился баллов до шести, так что мы легко оторвались от погони. Если бы не приказ короля не трогать англичан, я бы с удовольствием потолковал с этими отчаянными парнями.

Вечером того же дня заметили фламандский купеческий конвой из двух десятков судов. Они, нагруженные, возвращались домой. Шли плотно. Мы не успели догнать их до темноты, поэтому я взял мористее и пошел в сторону Брюгге, чтобы обогнать фламандцев, а потом встретить их. Ночью ветер подутих. Мы делали узла четыре или немного больше. После полуночи пошел дождь, и ветер совсем стих. Пригнулись и волны, начавшие было вздыбливаться днем.

— Разбудишь меня, когда рассветет, — приказал я шкиперу Жакотену Бурдишону.

— Хорошо, — произнес он и высморкался в конец красного шарфа, который был обмотан вокруг шеи.

С момента выхода из Онфлера шкипер, как мне кажется, не снимал верхнюю одежду и, следовательно, этот шарф. Как ни странно, шарф выглядел чистым, в отличие от длинной кожаной куртки с капюшоном, у которой был такой вид, будто ее вместе с телом долго таскали по мокрой палубе.

Утром ветер начал заходить по часовой стрелке и опять усиливаться. Дождь прекратился, стало холоднее. Волны подросли и заимели седые чубчики. Мокрые паруса звонко хлопали. Матросы, зевая, сидели на свернутых в бухты швартовах. Они только что выбрались из душного, но теплого кубрика. Сырой холодный ветер быстро выдувал из них остатки сна.

— Убрать марселя и кливера, на остальных взять по одному рифу! Ложимся на курс зюйд-ост! — приказал я.

Боцман засвистел в свисток, которым его снабдили по моему распоряжению. Матросы медленно поднялись, разошлись по своим постам. Марсовые полезли на мачты. У них самая опасная работа, поэтому среди них нет новичков, и с этого рейса получают на пол-экю больше обычного матроса. Работают босыми. Я вижу снизу темные подошвы красных от холода ступней, которые перемещаются по пертам — тросовым подвескам под реями. Волнение и ветер пока не очень сильные, поэтому марсовые быстро убирают верхние паруса. Кливера опускают еще быстрее. На остальных парусах берут рифы, уменьшая площадь. Барк сразу теряет половину скорости. Спешить нам некуда. Подойдем к берегу на дистанцию видимости и повернем навстречу добыче. Закончив работу с парусами, матросы готовят оружие. Скорее всего, им не придется участвовать в сражении, но, видимо, приятно чувствовать себя грозными вояками.

Купеческий караван встретили часа через три. К тому времени ветер уже был северный и силой баллов шесть. На каракках убрали бонеты — куски парусины, которые пришнуровываются снизу к главному парусу, чтобы увеличить его площадь, и блинды, которые висели под бушпритами, удерживаемые в натянутом положении двумя тяжелыми грузами, подвешенными к нижним углам. На высокой волне блинды погружались в море, поэтому снизу в них были отверстия для стока воды. Сейчас блинды, наверное, слишком часто ныряли, поэтому их и убрали. Впереди шла четырехмачтовая каракка, с парусами в сине-зеленую горизонтальную полосу на черных мачтах и реях. Форкастель трехтвиндечный частично нависает над бушпритом. В верхнем твиндеке стоят фальконеты. Грузоподъемность этой каракки тонн шестьсот-семьсот. Судя по малой осадке, груз легкий. Скорее всего, английская овечья шерсть. Это она и на палубе в тюках. Загромоздили все свободное пространство. Представляю, каково матросам работать с парусами, протискиваясь между тюками!

Как мне объяснили мои шкипера, на палубе обычно перевозят «старую» шерсть, то есть, привезенную в Кале еще в прошлом году и не распроданную до весны. Ее навязывают покупателям силой, заставляя брать на три новых тюка один старый. Поскольку английские торговцы шерстью состоят в одной компании, им не трудно договориться и выкрутить руки покупателям. Королевские таможенники в торговлю не вмешивается. Они только распаковывают все тюки с шерстью, привезенной из Англии, проверяют качество, после чего запаковывают, маркируют и берут пошлину. За счет шерсти живет — и неплохо живет! — вся страна. Маркируют и овчины. Летние буквой «О», зимние — «С». Последние считаются лучше.

Я направил барк на эту каракку, приказав комендорам погонных орудий первый залп по форкастлю произвести ядрами, а второй, если успеют, картечью. Если нет, тогда пусть стреляют по палубе или марсовым площадкам. На каракке поняли наши намерения и засуетились. Экипаж у нее не меньше нашего. Наверное, надеются и на помощь других судов. Мои бойцы тоже забегали, таская из крюйт-камеры порох и мешочки с картечью. Ядра лежат на палубе в больших коробах, сколоченных рядом с комингсами трюмов. В пушки обоих бортов забили порох. Теперь ждут, моей команды, что заряжать — ядра или картечь. Решу по ситуации. Зато карронады уже заряжены картечью. Они стоят выше пушек, почти на одном уровне с верхними палубами фор- и ахтеркастеля каракки. Их и будут зачищать. Часть арбалетчиков и аркебузиров поднялась на марсовые площадки, чтобы дать достойный ответ вражеским стрелкам. У экипажа приподнятое настроение. То, что вражеских судов в двадцать раз больше, их не смущает. Раз я веду корабль в атаку, значит, не сомневаюсь в победе.

Комендоры погонных орудий произвели первый залп, когда до цели было не меньше трех кабельтовых. В форкастель не попали, но нижний парус на фок-мачте оборвали, затрепетал на ветру, как большая простыня, вывешенная на просушку. Обычно, если ядро попадает в лицевую (обращенную к корме) сторону паруса, то не только продырявливает, но и срывает его и частенько уносит за борт, а если в изнаночную, то может сорвать, а может только продырявить, иногда еще и оборвать шкоты, галсы, булини, да и то не все. Шкоты служат для управления прямыми нижними парусами и косыми, тянут их к корме; галсы тянут углы нижних парусов к носу; булини расположены на боковых шкаторинах внизу прямых парусов и предназначены для растягивания паруса на ветер, чтобы судно могло идти круто к нему. Для работы с парусами есть еще гордени и гитовы, но они служат для подбирания нижних и боковых шкаторин и шкотовых углов при уборке парусов и взятии рифов. Успели сделать из погонных орудий и второй залп, картечью. Ответили на выстрел из трех фальконетов, каменные ядра из которых порвали наш нижний парус на фок-мачте и убили двоих матросов. Одному ядро снесло шлем вместе с половиной черепа. Вывалившиеся на палубу мозги напоминали густой комок серо-красной пены.

Мы прошли мимо каракки вдоль ее наветренного борта на дистанции полкабельтова и произвели залп картечью из шести пушек и двух карронад. На верхних палубах и марсовых площадках всех, как посдувало. Заодно посрезали снасти. Попадали все паруса, кроме латинского на бизани. Одновременно выстрелил и враг из четырех восьмифунтовых пушек. Они били кусками свинца неправильной формы, которые летели намного медленнее наших ядер. Три попали в корпус, не причинив ему серьезного вреда, четвертое проломило фальшборт и ранило в ногу комендора. Бедолага упал на палубу, схватившись за окровавленную ногу двумя руками и жутко завывая.

Не останавливаясь, мы пошли к двум караккам примерно такого же размера. Я направил барк между ними, чтобы выстрелить с обоих бортов. Мои матросы закончили менять порванный фок, скорость немного подросла. Дело опять начали погонные орудия. Они выстрелили картечью по ближней, расположенной слева каракке. С нее прилетели два куска свинца, которые опять порвали нижний парус на фок-мачте и угодили в нее, но не сломали. Дальше был залп левым бортом по расположенной слева каракке, а потом правым — по расположенной справа. Карронады поддержали правый борт, потому что были повернуты в ту сторону. На этот раз дистанция была с треть кабельтова. Из надстроек обеих каракк полетели щепки. Надеюсь, наша картечь пробила переборки и уничтожила тех, кто за ними прятался.

— Право на борт! — приказал я рулевым, которые вдвоем поворачивали длинный и тяжелый румпель, а матросам крикнул: — Поворот оверштаг!

Это значило, что будем пересекать линию ветра носом. При сильном ветре это сложный манёвр, но мне надо было вывести барк из купеческого каравана, чтобы на нас не навалилось сразу несколько судов. Все мы не одолеем. Да и не хватит на все экипажей. Разобраться бы с тремя, которые уже обработали. Мы прошли по корме у третьей каракки, выскочили за пределы каравана и, теряя скорость, продолжили поворот. Матросы убрали все паруса и замерли, ожидая приказ поставить их вновь. Форштевень, замедляясь, добрался до линии ветра, замер на мгновенье и пошел дальше.

— Поднимаем стаксель! — приказал я.

После поворота оверштаг паруса ставятся от бушприта к корме. Мои матросы быстро справились с ними. В бою они работают на удивление слаженно. Если в мирной обстановке иногда делают ошибки, то в бою почти никогда. Понимают, наверное, что от их действий зависит и их жизнь в том числе. Поставили и нижний парус на фок-мачте. В нем две большие прорехи от шва до шва. Больше запасных парусов такого размера у нас нет, придется пользоваться этим, пока не залатают предыдущий. Случится это только после боя.

Мы быстро догнали третью каракку, которая еле ползла. Другие суда обгоняли ее, но не останавливались, чтобы помочь. На каракке с десяток членов экипажа пытались поднять главные паруса — нижние прямые на фок- и грот-мачтах. Завидев барк, заныкались по шхерам. Пушки и карронады всадили еще один залп в фор- и архтеркастли. Кто не спрятался — мы не виноваты! Теперь не осталось ни одного действующего паруса. Фок свисал за борт, грота лежал на палубе, а бизань отправилась в автономное плавание.

Я не стал высаживать на каракку призовую партию, потому что неизвестно, что нас ждет дальше. Мы подрезали ей нос и направились ко второй подбитой жертве. Залп произвели с расстояния метров пятьдесят. Картечь пообрезала часть снастей, продырявили обе надстройки и набились в тюки шерсти на палубе. Это будут наши свинцовые подарки ткачам.

По носу у нас была трехмачтовая каракка меньшего размера. Она сразу стала поворачивать вправо, в сторону берега, решив, что собираемся напасть и на нее. Оказать сопротивление ее капитану даже в голову не приходило. Мы не погнались за ней, а повернули немного влево, чтобы пройти вдоль правого, неповрежденного борта первой каракки. Каково же было мое удивление, когда увидел, что от борта каракки отчалили две лодки, большая, человек на тридцать, и поменьше. Обе заполнены людьми. Они направлялись к другой каракке, примерно такой же длины, но трехмачтовой. Наверное, увозят много золотишка, но я не стал гнаться за ними. Хватит нам и самого судна с грузом. Я приказал взять левее, чтобы подойти к наветренному борту каракки, которая, неуправляемая, стала медленно разворачиваться бортом на ветер. Мы легли в дрейф возле нее. Призовая партия под командованием Антуана Бло отправилась принимать каракку под свое командование.

Остальные суда купеческого каравана проходили мимо нас и двух других подбитых каракк, словно их это не касалось. Только одна трехмачтовая, причем латинский парус был и на грот-мачте под прямым марселем, приняла на борт сбежавшие экипажи двух каракк. Примерно через час в этом районе остался только барк и три захваченных, купеческие судна, на которых призовые партии ставили паруса. Вторым призом командовал Жакотен Бурдишон, третьим — Лорен Алюэль. Пора моему кутильеру проверить на практике полученные зимой теоретические знания.

18

В проливе Па-де-Кале нас встретили две английские каракки. Третий английский корабль отсутствовал. Я предполагал, что могу встретить их, но не решился проскочить пролив ночью, не был уверен в капитанах призов. На обоих берегах Па-де-Кале есть маяки, довольно яркие, но туманы тут часты. Был шанс, что какое-нибудь судно отстанет и потом в одиночку вряд ли доберется до Онфлёра. Экипажи на них минимальные, только для работы с парусами. Обе каракки ждали, когда мы приблизимся, окажемся у них с подветренной стороны. Ветер теперь дул северо-восточный, силой балла четыре. Для лихой атаки маловато.

Я понял их намерение, поэтому, когда они оказались на траверзе, приказал взять рифы на парусах, пропустить призы вперед. Англичанам придется сначала атаковать барк. Что они и сделали, решив взять в «клещи». Первым шел обладатель королевского вымпела. Паруса у него были желтовато-белые, с большим пузом. У местных моряков бытовало мнение, что чем больше пузо у паруса, тем лучше. При слабом попутном ветре — да, а на острых углах — помеха. Впрочем, опытный капитан любой парус заставит работать на полную силу.

Я подпустил королевскую каракку на пару кабельтовых, после чего приказал комендорам правого борта:

— По парусам, огонь!

Пушки были заряжены цепными книппелями, изготовленными зимой по моему заказу. Я собирался использовать их при стрельбе из погонных орудий. Это два ядра, соединенные цепью, а не жестко штангой, как у обычных книппелей, похожих на гантель. Впрочем, пока что не знают никаких. Длина цепи может быть различной. Видел в музее метровые, а читал, что были и длиннее. У изготовленных по моему заказу цепь была примерно двадцатисантиметровая. Книппеля вертятся в полете, захватывают широкую полосу, срезая стоячий и бегучий такелаж, разрывая и обрывая паруса. По такой большой цели, как паруса, трудно промахнуться. Шесть цепных книппелей буквально «раздели» каракку. Только блинд под бушпритом и марсель на грот-мачте и королевский вымпел уцелели. Заодно и несколько матросов убили или покалечили. Каракка по инерции еще шла вперед, но быстро теряла скорость. С нее выплюнули, выпустив густое облако черного дыма, большое ядро из бомбарды, установленной в форкастле, но оно пролетело мимо, за нашей кормой.

Вторую каракку это не образумило. Она упорно шла на нас. Пока мои комендоры перезаряжали пушки, каракка приблизилась примерно на полтора кабельтова. С ее марсовых площадок в нас полетели стрелы из луков. Долетали на излете. Мои матросы криками предупреждали друг друга и уклонялись от них, смеясь, развлекаясь. Аркебузиры выстрелили в ответ, но результат был не лучше. Зато залп из шести пушек напрочь снес все паруса на фок- и грот-мачте и блинд. Остался только небольшой латинский парус на бизани, который используется больше для маневрирования.

— Отдать рифы! — приказал я матросам.

Чем жутко разочаровал их. Экипаж готовился захватить еще два приза.

— Наш король развешает нас на реях этих каракк, чтобы избежать войны с англичанами, — насмешливо объяснил я. — Подождите, они скоро сами нападут, тогда и захватим.

Команде барка осталось только пообсуждать, кому какое место выпало бы на рее.

Не успели мы встать на якоря на рейде, как на барк прибыл на шлюпке адмирал Жан де Монтобан. На нем была новая черная фетровая шляпа с двумя белыми страусовыми перьями. Одно обхватывало тулью слева, другое — справа. Заметив его, я приказал готовить беседку, чтобы на ней поднять гостя на борт, но адмирал бодренько взобрался по штормтрапу. Я пригласил его в свою каюту, где угостил трофейным белым испанским вином, немного напоминающем прекрасный херес, который пил в двадцать первом веке.

— Славную добычу захватил! — похвалил Жан де Монтобан. — С шерстью?

— И овчинами, — добавил я.

— Наш уговор в силе? — поинтересовался адмирал.

— Конечно, — ответил я. — Или что-то изменилось?

— Пока ничего! — довольно усмехнувшись, ответил он. — У тебя есть покупатели на шерсть?

— Найду, — произнес я.

— Я помогу. Пошлю гонца в Руан, чтобы известил тамошних купцов, — предложил Жан де Монтобан. — Корабли не спеши продавать. Еще одного гонца пошлю к королю, предложу выкупить их. Напишу, что именно таких нам не хватает, чтобы стать самыми сильными в Проливе. Король заплатит за них больше, чем купцы.

— Подожду, — согласился я и рассказал об инциденте в Па-де-Кале.

— Молодец, правильно поступил! И нос им утерли, и придраться не к чему! — опять похвалил адмирал. — Напишу об этом королю, чтобы знал, если вдруг англичане пожалуются. Его эта новость порадует!

— Всегда готов сделать приятное нашему королю! — проявил и я верноподданнические чувства.

Решение короля пришлось ждать три недели. Он был на охоте, которая является его самым любимым развлечением, если не считать интриги. Во время этого процесса беспокоить Людовика Одиннадцатого из-за всякой ерундой не разрешалось. Гонец привез приказ руанскому отделению банка Франческино Нори заплатить за каракки и награду за щелчок по носу англичанам в размере тысячи английских золотых монет, «полу-ангелов», которые были вдвое меньше «ангелов» и примерно на четверть меньше венецианских дукатов и флорентийских флоринов. Фламандские каракки обошлись королю процентов на двадцать дороже, благодаря чему адмирал Жан де Монтобан получил не пять, а десять процентов от их стоимости. Шерсть и овчины продали четырем руанским купцам. Королевская доля от этой операции пошла на оплату каракк.

Остальное поделили. На долю матроса, которая была принята за одни пай, пришлось пятьдесят пять экю. Остальные получили больше, за исключением юнг и моего слуги, которым полагалась половина пая. Тома, став обладателем сказочного, по его мнению, богатства, целый вечер пересчитывал монеты. Он медленно перекладывал золотые из одной кучи в другую и еще медленнее шепотом считал: «Один, два, три…». Лорен Алюэль получил шкиперскую долю. Не пересчитывая, закинул деньги в кожаный мешок, с которым путешествовал, и, отпросившись на неделю, ускакал к матери на взятом в аренду жеребце. У него три младшие сестры. Одна давно уже подросла, даже засиделась в девках. Пора выдавать замуж за порядочного, то есть, не бедного, человека, а приданого нет. По словам моего кутильера, сотни экю хватит, чтобы старший сын соседа-виноторговца влюбился в старшую сестру Лорена с первого взгляда. Или со второго. Я свою долю разместил под три процента в банке Франческино Нори. Его людям не пришлось везти очень крупную сумму в Онфлер. Вместо золотых монет они вручили мне лист плотной почти белой бумаги, самой лучшей, которую в то время можно было достать в Европе, на которой очень красивым почерком было написано, кто, когда и на каких условиях поверил в честность Франческино Нори.

Сразу по прибытию в порт я распустил большую часть экипажа, чтобы не платить им зарплату. После раздела добычи дал неделю на активный отдых, после чего опять нанял. Думал, что многие не вернутся, удовлетворятся уже полученным. Не тут-то было! Все готовы были рискнуть жизнью еще раз и стать еще богаче. Замена убитым тоже быстро нашлась. Прослышав о богатой добыче, в Онфлер сбежались авантюристы со всего севера Франции, включая Бретань. Из бретонцев я набрал дополнительно десять матросов, чтобы было кому работать на призовых судах. Они — хорошие моряки. Даже в двадцать первом веке большинство французов, а их на флоте очень мало, с которыми мне доводилось плавать, были из Бретани. Наверное, надоело им гречку сеять.

19

Погода на Северном море может поменяться за сутки несколько раз. Утром туман и тихо, к обеду солнечно и ветрено, с вечера дождь зарядил, а к утру разыгрался шторм. За двое суток он отнес нас к английскому берегу, в район Ярмута. Затем опять вышло солнце, ветер сменился на южный и убился, стало тепло и тихо. Пора было возвращаться к фламандскому берегу. Там действовало десятка три наших французских коллег разного размера, но с одинаковым желанием разбогатеть. За ними надо было поспеть. Я решил пойти на восток, чтобы потом подобраться к фламандцам с неожиданной стороны.

Не успели мы отойти от берега, как увидели флотилию небольших рыболовецких суденышек. Было их десятка два. С одной мачтой, на которой шпринтовый парус, удобный в этом районе, где ветер меняется быстро и также быстро надо убирать паруса. Некоторые несли еще и стаксель. Корпус широкий, чтобы не опрокинуло на высокой волне, а осадка маленькая, для мелководных прибережных районов. Водоизмещением тонн двадцать-тридцать. Шли они со стороны Доггер-банки. Это самая большая банка Северного моря, расположенная между Англией и Данией, начинается примерно милях в сорока от их берегов. Глубины на ней от пятнадцати до тридцати метров. В двадцать первом веке на Доггер-банке иногда собиралось столько рыболовецких суденышек, что ночью их можно было принять за огни большого города. Ловили на банке в основном селедку атлантическую и треску. Эта флотилия возвращалась с уловом домой, во Фландрию. То ли не знали о том, что их герцогу покой лишь только снится, то ли надеялись проскочить незамеченными. Не получилось.

Мой экипаж уверен, что я знал об этой флотилии, поэтому во время шторма и отдрейфовал к Англии. Они ко мне относятся со смесью восхищения и ужаса. Поскольку я в церковь не хожу, крещусь и даже богохульствую только в порядке исключения, постоянно и с малыми потерями захватываю богатые призы и, что самое, по их мнению, главное, вожу корабль в открытом море днем и ночью и оказываюсь именно там, где надо, матросы сделали вывод, что я продал душу дьяволу. Этот вывод помогает им ничего не бояться. Они уверены, что погибнут только те, кто не выполняет мои приказы или сомневается в моих способностях. В дьявола надо верить даже искреннее, чем в бога.

Фламандские рыбаки попробовали разбежаться в разные стороны, но суда эти не для гонок строились. Холостого выстрела из погонного орудия хватило, чтобы большая часть опустила паруса. Самых резвых догнали наш баркас и шлюпка. Капитанам сделали внушение жестоким методом, придуманным не мной. Провинившегося брали за руки и ноги, раскачивали возле мачты и били об нее промежностью. В ближайшие дни, а может, и всю оставшуюся жизнь, наказанный интересоваться женщинами не будет. Зато жив остался. Рыболовецкие суденышки согнали к барку, который встал на якорь. Они швартовались к нашим бортам и отдавали улов. Работали мы двумя стрелами, по одной на каждый борт. Рыба была в бочках емкостью литров около ста. Бочки, включая железные обручи, хорошо просмолены. Люки у суденышек узкие, пролезает только одна бочка, поэтому работа шла медленно.

Капитану первого разгруженного судна — седовласому и седобородому обладателю бурого, обветренного лица с носом-картошкой — я сказал:

— Не печалься! Всё, что ни есть, к лучшему! — и объяснил: — На подходе к вашему порту вас бы перехватили другие наши корабли. Вас бы перебили, а суда бы отвели в Онфлер. Так что, повстречав меня, вы легко отделались.

— Как знать, — пробурчал фламандец, хотя имел желание сказать совершенно другое.

— Идите в Ярмут, берите в кредит бочки и продукты и до зимы продавайте там улов, — посоветовал я. — Домой возвращайтесь, когда совсем холодно станет, когда французы уплывут восвояси.

— А ты, значит, не француз? — не столько вопросительно, сколько утвердительно произнес капитан.

— Я на службе у французского короля, — проинформировал его.

Последние суда разгрузили поздно ночью, при свете факелов, благо ветра почти не было. Ночь пролежали рядышком в дрейфе. Утром фламандцы подождали, когда мы отойдем на несколько миль, после чего дружно пошли на запад, к Ярмуту. Может быть, послушали мой совет, а если нет, пусть им будет хуже!

20

Купеческий караван был большой, три с лишним десятка судов, каракки и нефы, как я продолжал квалифицировать большие одномачтовые корабли с прямыми парусами, которые теперь обзавелись марселями и блиндами. Они шли на северо-восток вдоль берега графства Голландия, на удалении мили три-четыре от него. Ветер был южный, отжимной, баллов пять. Двигались медленно. Что каракки, что нефы — суда тяжелые, неповоротливые. Зато груза много берут и тонуть не спешат. Паруса у них были самых разных расцветок, довольно ярких. Такое впечатление, что на карнавал спешат. На фоне серого моря, серого берега и серого неба смотрелись приятно.

Их флаги мне были не знакомы, поэтому спросил своих шкиперов:

— Кто это такие нарядные?

— Ганзейцы, — ответил Жакотен Бурдишон.

— Из Любека, Висмара, Ростока и Данцига, — дополнил его ответ Антуан Бло. — Они в прошлом году помирились с англичанами.

— Жаль, что наш король с ними не воюет! — произнес я.

— Надо бы подсказать ему, — пошутил Жакотен Бурдишон.

Мы были милях в трех мористее каравана, шли встречным курсом, острым бейдевиндом, к Брюгге, намереваясь там поживиться. Полные трюма бочек с соленой рыбой не казались моему экипажу достойной оплатой лишений и страданий, выпавших на их долю в этом спокойном, я бы даже сказал, туристическом походе. Главной неприятностью было плохое вино, которое нам подсунул онфлерский купец. Утверждал, что продает самое лучшее. В той бочке, что открыли на пробу, вино, действительно, было хорошее, а вот в остальных, правда, не во всех, оказалось слишком кислым. Я не буду перечислять, что пообещали сделать с купцом мои матросы, но они точно больше никогда и ничего не купят у него. Для французов еда — это вино и что-нибудь к нему. Что-нибудь можно улучшить соусом, а с вином этот номер не проходит.

От купеческого каравана отделились три каракки и направились к нам. Явно не дорогу спросить. Наверное, решили подстраховаться, отпугнуть нас. Я решил не связываться с ними, изменил курс вправо, до полного бейдевинда. Скорость сразу подросла. Раньше мы делали узла два, а теперь разогнались аж до трех. Мы прошли замыкающее судно каравана, а каракки не отставали. Видимо, у ганзейских купцов нескромные амбиции.

— Опустить стаксель и кливера и взять рифы на фоке и гроте! — приказал я, чтобы уменьшить скорость барка.

Людовик, король Франции, запретил мне нападать на тех, с кем он не воюет, но разрешил отбивать атаки тех, кто нападает. Они шли строем уступ. Не специально. Просто те, что двигались мористее, отставали от идущего ближе к берегу. И потихоньку догоняли барк. Наверное, уже подсчитывают добычу.

Я тащил их за собой часа полтора, пока купеческий караван не исчез за горизонтом. Виднелись только топы мачт замыкающих нефов. У меня не было желания связываться с тремя десятками судов. Всё равно все не доведу до Онфлёра, а бросить будет жалко.

— Лево на борт! После смены галса отдать рифы, поднять стаксель! — приказал я.

У ближней каракки паруса были в черно-синюю вертикальную полосу. Фок с большим пузом. Визуально казалось, что этот парус немного свисает за борт, как складка живота закрывает ремень у некоторых толстяков. Два тяжелых груза, прикрепленных к нижним углам блинда, сшибали верхушки волн. Ее капитан не ожидал такого маневра, поэтому не успел отреагировать. Впрочем, ничего путного на таком неповоротливом судне он предпринять не успел бы. Мы прошли вдоль ее левого борта, метрах в пятидесяти, закрыв ветер, и залпом из пушек и карронад зачистили палубы и надстройки. Ответить каракка не успела. Только с ахтеркастля изрыгнули небольшие клубы черного дыма два кулеврины. Те четыре человека, что стреляли из них, полегли рядом со своими орудиями, а сверху их накрыла косая бизань, упавшая с мачты.

Мы повернули влево, подрезали корму каракки и пошли на сближение с двумя другими. Они пытались повернуться к нам левыми бортами, но для каракк поворот оверштаг слишком труден. Обычно они кормой пересекают линию ветра. Так получается дольше, но зато намного легче, и есть гарантия, что повернешь. Я видел, как суетятся на каракках матросы, опуская реи с парусами. У второй паруса были в серую и желтую диагональную полосу.

Ей достался залп из пушек нашего правого борта и карронад, которые успели перезарядить. В карронаду забивают меньше пороха и возни с картечью меньше, потому что калибр больше. Один заряд пришелся в парус грот, сделав из него сито. Нижние углы освободились, и парус затрепетал на ветру. Вторая каракка успела подготовиться к встрече и ответила вразнобой тремя кулевринами калибра три-пять фунтов и тремя — один-два. Одно ядро проломило борт шлюпки, которая стояла на рострах на крышке первого трюма, второе сломало доску фальшборта, а остальные гулко стукнулись о корпус барка. Три слоя дубовых досок оказались им не под силу.

У третьей каракки паруса были в красно-зеленую вертикальную полосу. Впрочем, их все успели убрать, готовясь к повороту. Мы подрезали нос второй, после чего сделали поворот фордевинд и прошли мимо третьей на дистанции метров восемьдесят, обменявшись залпами левых бортов. Наш был более результативным. Потом был еще один поворот фордевинд и залп из правого борта в ее левый с дистанции метров двадцать. После чего легли рядом с ней в дрейф. Абордажная партия на баркасе отправилась посмотреть, как там дела у ребят. Арбалетчики и аркебузиры постреливали по тем, кто высовывал нос из укрытий. Впрочем, сопротивления уже не было.

На баркасе перевезли на барк капитана каракки — мужчину лет двадцати пяти, розовощекого блондина в темно-красном гауне с золотыми пуговицами и высоких черных сапогах, которые используют для верховой езды. Его отправили в каюту унтер-офицеров, предварительно сняв гаун. Пришитые к нему пуговицы тянули на годовой заработок подмастерья. В эту эпоху купцы начали подражать дворянству, выпячивать свое богатство. Причем делают это с таким же безвкусием. По их мнению, красиво — это дорого, много и ярко.

На второй каракке десятка два матросов ставили паруса. Они уже передумали делать поворот оверштаг. Собирались, наверное, выкинуться на берег. Не успели. Еще один залп картечи кого-то убил, а остальных разогнал по шхерам. Давать отпор абордажной партии стало некому. Командовал судном сын погибшего от нашей картечи капитана — юноша лет пятнадцати, худой, сутулый блондин с подслеповатыми глазами и красными бугорками выдавленных угрей на бледных щеках. Выглядел он книжным червем, не шибко расстроенным смертью отца и потерей судна. У меня появилось подозрение, что юноша просил в молитвах избавления от морской лямки — и бог услышал.

На первую каракку тратить еще один заряд картечи не пришлось. Как только мы повернули к ней, на форкастле появился человек с куском желтоватой парусины. Она нужна была, чтобы просигналить о сдаче в плен. На этом судне погибли все командиры, а у матросов не было желания сложить собственные головы за чужое добро.

Все три судна везли английское сукно. Раньше фламандцы покупали шерсть, делали из нее ткани и продавали в Англии, приговаривая, что купили у англичан лисью шкуру за ломаный грош и продали им хвост этой шкуры за гульден. Королю Эдуарду Третьему это не понравилось, поэтому переманил в Англию фламандских ткачей, которые за сто с лишним лет наладили производство шерстяных тканей, по качеству не уступавших материковым. По словам капитана и одновременно собственника третьей каракки, английские товары очень подешевели. Блокада фламандского побережья, которую устроили французские пираты, свела на нет морские перевозки английской овечьей шерсти, овчин и сукна, а у сухопутных купцов не те объемы.

И эти каракки выкупил у нас король Франции по настоятельной и не бескорыстной просьбе адмирала Жана де Монтобана, а груз с удовольствием забрали руанские купцы. Из-за морской блокады цены на сукно на материке сильно выросли. Купцы как раз успели подвезти купленный у нас товар к началу ярмарки Сен-Ромен в Руане, которая проходила в ноябре в течение шести рабочих дней. Так что и мы, и они неплохо наварились на английском сукне. Единственным не очень приятным моментом было то, что ответ от короля ждать пришлось долго, до наступления зимы, из-за чего мы так больше и не вышли в море в этом году.

Людовик Одиннадцатый был в Лионе, занимался казнью своего коннетабля Людовика де Люксембурга, графа де Сен-Поль, де Бриенн, де Конверсано, де Гиз, де Линьи, де Суассон и де Марль, который решил, что он настолько богат и могущественен, что пора стать независимым правителем, а потому постоянно стравливал королей Франции и Англии и герцога Бургундии. Говорят Людовик Одиннадцатый спрятал в своем кабинете послов герцога Бургундии и дал им послушать, что предлагают послы графа де Сен-Поля. После этого Карл Бургундский коварно схватил коварного Людовика де Люксембурга и передал коварному королю Франции. Дипломатия — та еще помойка. Отдохнув немного в Бастилии от суеты, граф де Сен-Поль и вовсе избавился от нее, став на голову короче. Поскольку он был женат на сестре королевы Франции, Людовик Одиннадцатый пожертвовал храмам крупные суммы денег на помин души свояка. Подозреваю, что со словами: «Я часто был несправедлив к покойному».

За этими приятными хлопотами король Франции не забывал и о других важных делах: заключил союзные договора с императором Фридрихом и швейцарцами, которые перед этим вместе с австрийцами напихали герцогу Бургундскому полную пазуху символов мужского превосходства. Людовик Одиннадцатый готовился к войне с англичанами и бургундами, которые заключили союз тремя месяцами раньше. В том, что война с ними будет и очень скоро, не сомневался никто. Король Франции понимал, что эту войну выиграет тот, кто будет контролировать пролив Ла-Манш, поэтому и купил у нас каракки по высокой цене. На радость мне, моему экипажу и адмиралу Жану де Монтобану. Нам теперь было с чем достойно провести зиму.

21

После Пасхи король Франции во главе большой армии направился в Пикардию, навстречу английскому десанту, высадившемуся в Кале. Нам была дана отмашка: грабьте англичан и бургундов! Десятки кораблей, капитаны которых получили королевские патенты, отправились добывать себе и короне славу и деньги.

Отправился и я на барке. Зимой изготовили и установили на нем четыре новые карронады калибра триста миллиметров. Их поместили на корме, а старые, двухсотмиллиметровые, — на баке. Для стрельбы картечью они намного лучше. Я пришел к выводу, что морские баталии с целью потопления вражеского флота нам, скорее всего, вести не придется, а портить ядрами купеческие суда не рационально. Нам надо уничтожить живую силу противника. Всё остальное можно и нужно продать.

Вышли из порта рано утром во вторник. По понедельникам и пятницам я стараюсь не начинать большие дела и не отправляться в путь. По моему мнению, выходные назначили на субботу и воскресенье именно потому, что надо очухаться после одного тяжелого дня и подготовиться к другому. Дул свежий и сырой западный ветер. В двадцать первом веке я не замечал, а сейчас кажется, что этот ветер в Ла-Манше пахнет гнилыми досками и тряпками. Может быть, потому, что всё судно, включая экипаж, быстро становится влажным. В свое время у меня была теория, объяснявшая, почему англичане имели огромные заморские территории. Чтобы не жить в столь мерзком, сыром климате. Потом я побывал на острове Тасмания, где погода не лучше, разве что теплее, и с удивлением узнал, что там жило больше англичан, чем на всем, расположенном рядом, материке Австралия. Да и на материке многие селилось в Мельбурне, что через Бассов пролив с Тасманией. После чего сделал вывод, что англичане, как плесень, без сырости не выживают.

Первой на следующий день нам попалась маленькая бригантина, если исходить из парусного вооружения. Правда, имела она высокие фор- и ахтеркастли, длиной была метров шестнадцать, а шириной — около пяти, из-за чего ходила медленно и маневрировала плохо. Мы заметили ее миль за восемь и догнали за пару часов. Это оказалась старая лоханка дедвейтом тонн семьдесят, на которой недавно поменяли такелаж. На бортах возле форштевня были прикреплены черные доски, на которых белой краской в два ряда написано «Маргарет Сели». Имела на вооружение кулеврину. Стрельнули из нее разок по нам, но, на их счастье, промахнулись. Вступать в рукопашную и вовсе отказались. Экипаж состоял из капитана, боцмана, кока и шестнадцати матросов. Еду готовили на жаровне — чугунном котле, который располагался в ящике с песком, стоявшем па палубе между грот-мачтой и кормовой надстройкой. Трюм до отказа был забит шерстью. Несколько тюков лежали на палубе, накрытые брезентом и закрепленные тросами. Капитану было лет сорок. Он прочно стоял на палубе короткими и толстыми ногами. Туловище было нормальной длины. Компенсацию за ноги получила голова, которая была раза в два длиннее, чем у большинства людей. Темно-русая борода визуально увеличивала ее еще сантиметров на десять. На капитане был плащ с капюшоном, но без рукавов, с прорезями для рук, изготовленный из куска брезента, к которому пришили подкладку из старой парусины. На ногах сапоги, которые обычному человеку доходили бы до коленей, а в данном случае — до кожаного гульфика.

— Твоё судно? — спросил я.

— Нет, братьев Сели, — ответил капитан хриплым, простуженным голосом, обдав меня ароматом пивного перегара.

— Маргарет — жена одного из них? — продолжил я допрос.

— Нет, их мать покойная, — перекрестившись, ответил капитан. — Только купили это судно, в первый рейс отправили. Говорил я им, что нельзя выходить в рейс в среду!

В прошлом году День невинно убиенных младенцев (28 декабря), который считается несчастливым, выпал на среду, поэтому в течение двенадцати месяцев начинать важные дела рекомендовалось только в любой другой день недели. Священники верили в это не меньше своей паствы. Каков приход, таковы и попы.

— И за сколько купили? — поинтересовался я, чтобы знать, за сколько можно будет продать.

— Всего за двадцать восемь фунтов! — воскликнул обиженно капитан.

Наверное, сам бы купил, но не поспел за шустрыми братьями. И выиграл в конечном итоге. Хотя, возможно, будь судно его, не попался бы нам.

— Новый такелаж и обработка корпуса обошлись им чуть дешевле! — продолжал он выплескивать обиду.

Это капитан, конечно, загнул с горя. Хотя черт его знает, какие цены и зарплаты в Англии! На островах всегда всё дороже, кроме морской воды.

Мы проводили приз до Онфлера, где по-быстрому продали. Стоимость груза в несколько раз превосходила стоимость судна. Наши коллеги уже назахватывали столько таких посудин, что цена их резко упала. Как мне рассказал адмирал Жан де Монтобан, за два дня до нашего прихода в Онфлер привели шесть судов и в другие французские порты на берегу пролива не меньше. Англичане начали перевозить на материк шерсть весенней стрижки, овчины и шкуры крупного рогатого скота, забитого зимой. Везли из всех английских портов. Кстати, многие из этих портов в будущем превратятся в неизвестные морякам деревушки, в которых самым крупным плавсредством будет яхта хозяина паба, на которой будут путешествовать кто угодно, кроме него самого. Ему некогда совершать морские прогулки. В английской деревне паб — культурно-спортивный центр, а бармен — хранитель общественного мнения и рефери, обязанный отличаться от остальных — иметь яхту. Нет яхты — нет бармена, нет бармена — нет паба, нет паба — нет деревни, нет деревни — нет яхты. Идиотизм деревенской жизни основан на круговороте.

Пополнив запасы воды и еды, снова отправились к противоположному берегу Ла-Манша. На этот раз ветер был северо-западный, похолодней и посуше. Я повел барк к проливу Па-де-Кале. Все пути английских перевозчиков шерсти ведут к порту Кале. Там и будем их встречать, а заодно и тех, кто эту шерсть повезет дальше.

Эту флотилию мы заметили под вечер. Она шла из Дувра в Кале, пользуясь хорошей погодой и легким попутным северо-западным ветром. Около полусотни плоскодонных беспалубных судов длиной метров двадцать, шириной около семи и высотой надводного борта не больше метра, с прямым парусом на низкой мачте и двумя десятками весел. В прошлую эпоху я видел такие во Фландрии и Голландии. Их использовали для речных перевозок и называли скютами. Люди Средневековья — отчаянные ребята. Выйти в открытое море на такой лоханке не каждый отважится. Или они решили, что Ла-Манш — это широкая река?!

Впрочем, я как-то на российском речном судне, которому приварили по бортам по продольной стальной балке и под них за взятку оформили морской регистр, в начале зимы совершил переход из Архангельска в ирландский порт Уиклоу. День шли, два дня прятались в шхерах. Если было, где спрятаться. В противном случае слушали, как волны бьются в иллюминаторы кают и даже ходового мостика. Иллюминаторы оказались крепкими. Не выдержало стекло бортового сигнального фонаря, установленного на крыле мостика. При этом представитель судовладельца звонил, если были недалеко от берега, или присылал радиограммы с требованием двигаться быстрее. Заткнулся только после того, как я предложил ему прилететь к нам и подтолкнуть.

Охраняли флотилию два галиота — небольшие двадцатичетырехвесельные одномачтовые галеры, у которых на баке стояло по бомбарде, а на корме — по четыре кулеврины. Оба сразу устремились к барку, надеясь на свое преимущество при слабом ветре. Шли резво, не меньше шести узлов. Одна нападала с левого борта, вторая — с правого. С расстояния в полкабельтова выстрелили из бомбард каменными ядрами. Брали на испуг. Одно, из свето-коричневого известняка, встряло в корпус, напоминая гнойный нарыв, второе порвало нижний парус на грот-мачте и, подняв фонтан брызг, плюхнулось в воду в паре кабельтовых от барка. Мы ответили чугунными ядрами. Я приказал целиться как можно ниже. С короткой дистанции все ядра нашли свою цель. Тот галиот, что нападал справа, получил два ядра на уровне ватерлинии и стал быстро набирать воду. Второму ядра наделали дыр выше и попали, видимо, в гребцов, потому что часть весел так и осталась опущенными в воду, а остальные замерли параллельно воде. Залпы картечью из карронад, которые я распределил поровну на каждый борт, смели с тонущего галиота матросов и гребцов, собравшихся на носовой и кормовой платформах, и умерили пыл экипажа второй. Она по инерции еще скользила в сторону барка. Должна была пройти у нас по корме.

— Кормовым карронадам целиться внутрь галиота! — приказал я.

Видимо, капитан вражеского судна понял, что их ждет, и принял трезвое решение, потому что английский королевский бело-красный вымпел, конец которого свисал почти до палубы, начал спускаться.

Я подошел к фальшборту, крикнул:

— Капитану на бак!

От красно-белого шатра, установленного на кормовой платформе, быстро пошел по куршее на носовую платформу галиота грузный мужчина в шлеме-саладе, покрытом черным лаком, и длинной, до коленей, бригандине с четырьмя вертикальными рядами заклепок спереди. На темно-коричневой кожаной перевязи висел короткий меч в темно-синих ножнах. Капитан придерживал меч левой рукой. Он остановился возле бомбарды, рядом с покромсанными картечью телами комендоров. Короткая прогулка далась ему тяжело. Капитан никак не мог перевести дыхания. Или это от страха.

— Следуйте ко второму галиоту. Снимите его экипаж. Потом сдадите все ручное оружие и порох и будете идти замыкающим, помогать отстающим скютам, — приказал я и добавил: — Надеюсь на вашу порядочность.

— Это могли бы не говорить! — пробурчал капитан и быстро пошел на корму своего судна.

Он снял с тонущего галиота десятка два уцелевших членов экипажа, после чего передал на наш баркас оружие и два сундука с лепешками пороха.

Скюты даже не пытались сопротивляться. Их экипажи состояли из фламандцев и голландцев, подданных герцога Бургундского, который, по словам пленных, прислал пять сотен судов английскому королю, чтобы помогли союзнику переправиться на материк. На скютах везли лошадей. Как доложили те, кто осматривал призы, это были верховые жеребцы, в том числе и очень дорогие боевые кони.

— Вот так подфартило! — высказал общее мнение шкипер Антуан Бло. — Дотащить бы их до Онфлера!

До Онфлера не дотащили. Погода начала портиться, когда были на траверзе Дьеппа. Я решил не рисковать. Мы зашли в порт и начали выгрузку лошадей, которым очень не нравилась качка. На плоскодонных судах болтает сильнее.

В будущем я не бывал в Дьеппе. Несколько раз проходил мимо, рассматривал от скуки в бинокль замок на холме. Замок и сейчас есть, но, вроде бы, не такой. Город тоже изменился. Сейчас он меньше и обнесен валом с палисадом. Был прилив, так что мы без проблем подвели скюты к песчаному берегу, где они через несколько часов, при отливе, сели на оголившийся грунт. Тогда и начали выгрузку лошадей. Дальше их погнали по суше в Онфлер под командованием Жакотена Бурдишона. Я выделил для этого всех морских пехотинцев. Скюты через четыре дня, когда море подутихло, повели в Руан. Возле устья Сены я передал их под командование Антуана Бло, приказав продать в столице Нормандии. На реке на них найдутся покупатели, хотя и заплатят мало. Построить такую калошу — не надо ни ума, ни больших денег. Барк вместе с галиотом пошли в Онфлер.

Адмирал Жан де Монтобан встретил нас с улыбкой до ушей. Поскольку галиот не мог быть причиной такой впечатляющей радости, я предположил, что лошадей уже пригнали сюда.

Адмирал подтвердил это, сразу сообщив:

— Вчера к королю ускакал гонец с сообщением о захваченных тобой лошадях. Я осмотрел их. Это именно то, что сейчас надо нашей воюющей армии. С дня на день жду ответ.

— Будем надеяться, что наша добыча поможет королю разгромить врагов, — пожелал я.

— Давно такую богатую добычу никто не захватывал! — похвалил Жан де Монтобан. — О твоей удачливости уже легенды ходят!

— Удачу хватает за волосы тот, кто бежит впереди нее, — поделился я жизненным наблюдением.

— Не всем это удается! — произнес он с сожалением, хотя, по моему мнения, ему-то жаловаться на удачу грешно, потому что имеет немало, ничем не рискуя, наслаждаясь жизнью в тепле и покое. — Я решил часть своей доли взять лошадьми. Там есть несколько прекрасных жеребцов.

Я тоже присмотрел несколько боевых коней. У меня появилась мысль, что пора заводить семью и постоянную базу на берегу. Если добычу удачно продадим, в чем я не сомневался, то вырученных денег хватит на очень большую сеньорию и кое-что останется. Займусь по старой привычке разведением лошадей на ее полях и лугах. Я отобрал трех боевых коней и трех иноходцев и отправил пастись на ферму тестя Антуана Бло, который продал в Руане скюты и приехал в Онфлер.

Или захваченные нами лошади были не совсем то, что сейчас надо французской армии, или у короля были заботы поважнее, но ответ мы ждали две с половиной недели. Он был положительный. Вместе с гонцом прибыли два интенданта, которые дотошно осмотрели, оценили и зарегистрировали каждого жеребца. Сумма получилась ниже той, с которой адмирал Жан де Монтобан ожидал получить свой процент. Мои потери частично возместили королевские наградные в тысячу экю и пожелание Людовика Одиннадцатого служить ему так же верно, за что меня будут ждать и другие материальные поощрения.

Половину вырученных денег я поместил в руанском отделении банка Градениго, а вторую отдал на хранение в монастырь бенедиктинцев. Монахи научились зарабатывать на деньгах, не отдавая в рост, что им было запрещено, а сберегая чужие за плату. Я привез им сундук с монетами, закрытый на замок и опечатанный. Два монаха в сопровождении аббата — худого суетливого мужчины лет сорока восьми, у которого волосы вокруг тонзуры были черные, а ниже седые, — отнесли сундук в подвал. Кстати, аббат был одет в длинный красный однобортный гаун. Мода на сутану еще не наступила. Клириков отличала от мирян только тонзура. За хранение сундука я должен был платить по экю в месяц. Я заплатил вперед до декабря. Не думаю, что перемирие подпишут раньше, чем станет холодно воевать. Западноевропейские вояки все еще путают войну с приятным путешествием. Из-за этого проиграют и Наполеон, и Гитлер.

22

Ла-Манш и южная часть Северного моря опустели. Англичане и бургунды боятся высунуть нос из порта. Десятки французских каперов, поодиночке и эскадрами, крейсируют в этих водах, разыскивая добычу. В последнее время стали захватывать даже рыбацкие лодки, чтобы хоть как-то вознаградить себя за потерянное время. Мы тоже прошлись дважды по проливу с запада на восток и обратно и не встретили ни одного вражеского судна. Сообщение Англии с материком было прервано. Наши коллеги сообщили, что несколько дней назад английский флот из двух десятков кораблей вернулся в Лондон из Кале, куда отвозил подкрепление и припасы английской армии, расположенной в Пикардии. Видимо, сейчас грузятся для новой ходки. Собраться вместе и напасть на англичан французские каперы не решались. Нападать в одиночку не имело смысла. Захватить, может, кого-то и сумеем, но увести не дадут. Надо было искать добычу в другом месте. Вариантов было два — восточное или западное побережье Англии. Мы на ночь легли в дрейф в проливе Па-де-Кале, чтобы поутру сделать выбор. Если не знаешь, куда плыть, положись на ветер.

Утром он задул с юго-востока, и мы пошли на запад. Ла-Манш был необычно пуст даже по меркам этой эпохи. Мы заметили только пару небольших кораблей, скорее всего, французских, потому что, заметив барк, повернули на юг, к нормандскому берегу. Возле острова Уйат шуганули английских рыбаков на баркасах и больших лодках. Они повытаскивали свои плавсредства на берег, наблюдая с суши за нами. Наверное, матерят. Наверху вняли их проклятиям и наслали на нас встречный западный ветер и течение. Дальше мы пошли галсами, приближаясь то в бретонскому берегу, то к английскому. Обогнув мыс Лендс-Энд, пошли к Бристольскому заливу. Меня тянуло в знакомые места. Шли в пределах видимости берега. На нем стало больше деревень, чем было сотню лет назад и будет в двадцать первом веке. Меньше стало лесов и больше пастбищ. Скоро Англия превратится в огромное пастбище для баранов. А кто еще захочет жить в таком климате?!

На этот караван каравелл мы наткнулись сразу после утренних сумерек. Их было дюжина. Двух- и трехмачтовые, с красно-бледно-желтыми латинскими парусами. Наверное, португальские. Самые большие длиной метров пятнадцать. Скорее всего, продали англичанам вино, а домой везут ткани. Не думаю, что португальцам нужна английская шерсть. Своя у них, конечно, хуже, но и мастеров делать высококлассные ткани у них нет. Видимо, лежали в дрейфе, ждали, когда рассветет, а теперь двинулись дальше, как раз нам навстречу. В сумерках барк с парусами и корпусом, выкрашенными в шаровый цвет, заметили только, когда между нами оставалось мили три. Отреагировали быстро. Развернулись на обратный курс и начали поджиматься к берегу. Мы погнались за ними.

Ветер все еще дул западный. Ночью стихал баллов до двух, а с утра раздувался, добираясь к обеду до четырех-пяти. Во второй половине дня обычно шел дождь, убивая ветер и волну. Из-за дождя барк не просыхал. Казалось, деревянные детали корпуса настолько пропитались влагой, что стукни кулаком по любой — и полетят брызги. Зато с пресной водой не было проблем. Пей, сколько хочешь, мойся, стирайся. Правда, никто особо не увлекался водными процедурами. Люди в эту эпоху стали чистоплотнее. В городах много бань, а в богатых домах ванные комнаты с большими деревянными лоханками. Говорят, у очень богатых имеются мраморные ванны, какие были у константинопольских вельмож, но я сам не видел. Наверное, богатые ромеи, разбежавшиеся по всему миру после захвата их империи турками, принесли с собой и моду на частое и комфортное мытье.

Примерно часа через полтора, когда до замыкающей каравеллы оставалось кабельтовых пять-шесть и комендоры погонных орудий уже готовились сбить у нее паруса, мы сели на мель. Получилось это плавно, даже я не сразу понял, что случилось. Грунт здесь илистый, мягкий. Вминаешься в него и застреваешь. Паруса наши были наполнены ветром, а кильватерный след исчез. Появились другие следы — отливного течения, воды которого огибали корпус барка по носу и корме. Легкие мелкосидящие каравеллы быстро удирали. «Всё пропало, гипс снимают, клиент уезжает!».

— Кажется, сели, — произнес шкипер Антуан Бло.

Он предупреждал меня, что здесь мелковато. Я и сам знал, поэтому не придал значения его словам. Увлекся погоней, слишком приблизился к берегу, решив, что, раз они проходят, значит, и мы проскочим, позабыв, что у барка, даже в балласте, осадка, как минимум, на метр больше.

Если бы я сел здесь на теплоходе, то дал бы сейчас самый полный назад и начал перекладывать руль с левого борта на правый и обратно, «раскачивать» судно. Уверен, что через несколько минут слезли бы с мели без тяжких последствий. На паруснике дать задний ход, когда ветер дует в корму, не получится. Надо или якорь с кормы заводить и вытягиваться шпилем или спускать на воду баркас, чтобы взял на буксир. Можно совместить оба способа. Но лучше дождаться полного прилива, который сам снимет нас с мели. Сейчас примерно половина отлива. Значит, можно отдохнуть часов семь-восемь.

— Убрать паруса! — приказал я.

Каравеллы уходили всё дальше и забирали мористее. Наверное, поняли, что с нами случилось. Возвратиться и напасть вряд ли рискнут. Могут и сами сесть рядышком.

Я убедился, что они не настолько глупы или отважны, и приказал Жакотену Бурдишону, показав на деревню, которая была примерно в двух милях от нас:

— Спускай баркас и шлюпки и отправляйся с десантом на берег. Разграбьте деревню. Далеко не уходите. Если выстрелим из пушки, сразу возвращайтесь.

— Сделаем! — радостно откликнулся шкипер.

На берег желали отправиться все, в том числе и комендоры. Однообразная, скучная жизнь на корабле надоела всем, кроме меня. Я в море, как дома, а на берегу уже через месяц начинаю дуреть от скуки. Может, поэтому и воюю на берегу часто.

Уже через час баркас вернулся, нагруженный живыми овцами. Несколько штук тут же зарезали, освежевали и начали из них готовить обед. Шкуры развесили на стоячем такелаже. Когда высохнут, на них будут спать матросы. Я сразу вспомнил, как неподалеку от этих мест с валлийскими подростками воровал овец и использовал овчины вместо матрацев. Мне показалось, что это было совсем недавно, всего лет десять назад. Две шлюпки привезли свежие огурцы, серую муку с остюками, наверное, смесь ржаной с овсяной, копченую рыбу и прокопченные головки овечьего сыра. От сыра шел такой тягучий аромат, что я не удержался и отрезал кусок. Вкус оказался хуже аромата. Кстати, в шашлыках запах мне тоже нравиться больше, чем само мясо. Второй и третьей ходкой баркас привез еще овец, а шлюпки — прошлогоднюю солому, чтобы было, чем их кормить. Потом они все начали переправлять на барк всякое барахло, найденное в деревне. Я отказался от своей доли, разрешил поделить награбленное между собой.

К концу прилива барк уже колыхался на волнах. Экипаж, который приятно провел время на берегу, поделил добычу и наелся мяса от пуза, слаженно поставил паруса. Увидев, что я положил барк на обратный курс, никто не скривился от раздражения. Они стойко верят в знаки судьбы. Если на пути много препятствий, значит, надо менять направление.

23

На обратном пути нам никто не попался, а в Онфлёре череда неприятностей продолжилась. Обычно я стараюсь встать на якорь в стороне от всех, но тогда бы пришлось слишком долго добираться до берега. На рейде стояло десятка два каперских судов. Я решил, что им удача тоже не улыбнулась. Был отлив. Течение с легким гулом уносило воду от берега. Наши два якоря, носовой и кормовой, поползли. Я заметил не сразу, из-за чего навалились на каракку, захваченную нами и проданную королю в прошлом году. Ей порвали стоячий такелаж фок мачты, а себе сломали утлегарь. С капитаном каракки вопрос решили быстро, всего за пять экю. На заказ и установку нового утлегаря потратил в четыре раза меньше.

После чего я отправился к адмиралу Жану де Монтобану, чтобы огорчить его отсутствием отката. Адмирал жил в доме богатого купца на центральной городской площади, напротив ратуши. Первый этаж дома был каменный, а второй деревянный. На балке, выступающей из угла дома возле широких ворот, висела большая деревянная вывеска, на которой на синем фоне была изображена серебристая треска с раззявленной пастью. Зубы у трески были огромные. Если бы такие имела настоящая треска, то не смогла бы захлопнуть пасть. Хозяин дома был рыботорговцем. Впрочем, не брезговал и другими товарами, покупал у нас овечью шерсть и овчины. Жан же Монтобан занимал одну комнату на первом этаже, где была его приемная, и две на втором, где находились гостиная и спальня. Меня он принял в гостиной. По пути в нее я прошел через музыкальную комнату, в которой висели на стенах разные струнные инструменты, а у стен стояли низкие табуретки с сиденьями из темно-красного бархата. Адмирал мне рассказывал, что купец играет на всех. Самому Жану де Монтобану медведь на ухо наступил, но слушать музыку любил.

Сейчас адмирал полулежал на кушетке, застеленной ковром, положив под спину большую подушку в алой наволочке. Рядом на низком столике стояли на серебряном подносе серебряный кувшин и два серебряных кубка с черным узором в виде виноградной лозы. По другую сторону столика располагалась низкая табуретка с темно-красным бархатным сиденьем, сестра тех, что в музыкальной комнате, на которую мне и предложили присесть после обмена приветствиями. Слуга адмирала — полный, но очень подвижный малый с кучерявыми темно-русыми волосами и конопатым лицом — налил мне вина. Это был гренаш — розовое сладкое вино из крупного черного винограда, который выращивают в Руссильоне, Арагоне. Жан же Монтобан обожал это вино, покупал его даже тогда, когда король Франции воевал с руссильонцами. Мне оно тоже нравилось. После каждого глотка немного терпкая сладость покрывала небо и язык и как бы медленно впитывалась в них, оставляя после себя привкус знойного лета.

— Должен тебя огорчить, — начал адмирал после того, как я насладился вином. — Наш король заключил перемирие с королем Англии и сейчас договаривается с герцогом Бургундским. Приказано англичан не трогать вообще, а с бургундами подождать. Если не договорятся, тогда продолжите нападать на них.

Теперь было понятно, почему весь флот стоит на рейде.

— Наш король купил английского за пятьдесят тысяч экю. За эти деньги король Эдуард предал своего союзника, — продолжил Жан де Монтобан. — Две наши армии сразу же вторглись в Бургундию. Одна захватила Бар-сюр-Сен и сейчас под Дижоном (столица герцогства), а вторая осаждает замок Шинон. Уверен, что герцог Карл поступит рассудительно, несмотря на свое прозвище Безрассудный.

Я запил горькие известия сладким вином и понадеялся, что герцог Бургундский оправдает свое прозвище.

Увы, адмирал Жан де Монтобан оказался прав. Он ведь знаком с герцогом, часто встречался с ним, знает, что безрассудность того — результат малого ума. Карл Бургундский разогнал всех своих французских советников после того, как лучшие из них переметнулись к королю Франции, и стал слушать советы иностранцев, в основном итальянцев. Эти ребята не умнее местных, но интерес у них другой — хапануть побольше и вернуться домой. По словам адмирала, Людовик Одиннадцатый, как никто, умеет прокладывать золотыми монетами дорогу к сердцам таких советников. Сейчас королю Франции нужен был мир — и герцог Бургундии внял советам итальянцев. Тринадцатого сентября было подписано перемирие на девять лет между королевством Франция и герцогством Бургундия.

Я распустил большую часть своего экипажа, погрузился в Руане зерном, чтобы заодно и заработать немного, и отправился в Бордо. Хотелось мне прикупить сеньорию возле этого города. Удобный порт на реке, не сильно зависящий от приливов-отливов. Климат приятный, с мягкой, дождливой и тёплой зимой и не слишком жарким летом. Примерно одинаково как до Ла-Манша, так и до Гибралтара, если вдруг возобновится война с англичанами или арагонцами. Можно будет наладить поставки вина в Англию в мирное время, а в военное отправляться туда за добычей.

Бордо не сильно изменился с тех пор, как видел его в двенадцатом веке. Те же римские крепостные стены, только еще выше надстроенные и дополненные машикулями. Несколько башен стали круглыми. Порт там же, на изгибе реки, из-за которого Бордо называют Портом Луны. Нет пока ни одного из четырех мостов, которые появятся в будущем. Нет и арабов с неграми в том количестве, в каком будут через пятьсот лет. Зато есть замок в центре города — бывшая резиденция английского правителя Аквитании.

Привезенное мною зерно забрали местные купцы в обмен на вино, которое я собирался отвезти в Гамбург и выгодно продать. Здесь всегда были проблемы с зерновыми. В близлежащих районах почвы больше подходят для виноградников. Местные жители делали вино, выгодно продавали его в Англии, а обратно везли зерно и муку. Война прервала взаимовыгодные торговые отношения, склады были забиты бочками с прошлогодним вином. Кстати, преобладают здесь пока белые вина. Красные составляют едва ли десятую часть и не пользуются тем спросом, который ждет их в будущем. Цвет бордо тоже еще не существует.

Пока выгружали зерно и грузили бочки с вином, я разузнал, какая здесь продается земельная собственность и почем. В радиусе одного дневного перехода все скуплено горожанами. Дальше есть сеньории, которые хозяева готовы продать, но слишком маленькие. В Перигоре, говорят, и вообще можно купить замок за сотню ливров. После того, как эти земли перешли под власть французского короля и закончились военные действия, замки, а их в Перигоре несколько сотен, стали не нужны. Для жилья они не пригодны, потому что слишком малы и неуютны, а перестраивать дорого. За деньги, потраченные на перестройку, можно купить хороший особняк в городе. Да и не желает нынешнее перигорское дворянство жить в глухомани. Все рвутся в города. Мне тоже не хотелось отрываться от цивилизации. Я узнал, что неподалеку от Бордо есть несколько сеньорий, которые принадлежат короне. Оставалось договориться с Людовиком Одиннадцатым.

24

В Нормандии погода поздней осенью бывает совсем английской. Нудный мелкий холодный дождь моросит сутки напролет. Кажется, что желто-красные листья падают с деревьев от тяжести капель, скопившихся на них. Дороги раскисли. Две пары волов с трудом тянут арбу, нагруженную рулонами фламандской ткани, накрытыми брезентом и обвязанными толстыми веревками. Колеса, благодаря налипшей на них грязи, стали раза в три шире. Эта грязь поднимается вверх и частично падает, а внизу на ее место налипает новая. Я еду на коне вслед за последней арбой купеческого каравана. Уздечку накинул на переднюю луку седла, а руки спрятал в накладные карманы гауна, пришитые по моему требованию. Карманы пока не в моде, хотя складывать в них есть что. Мой конь без понуканий и подсказок старается двигаться по обочине, где желтая трава еще не вытоптана, где копыта не тонут по бабки в грязи. Присоединился я к купеческому каравану в Руане. Собирался отправиться в Реймс, но узнал, что короля там уже нет, что Людовик Одиннадцатый отправился в замок Плесси возле Тура. Следом за мной едут мой кутильер Лорен Алюэль и слуга Тома. Последний надвинул капюшон плаща на лицо, выглядывает только подбородок. Время от времени из-под капюшона вылетают ленивые плевки. Зато кутильеру дождь не мешает радоваться жизни. Лорен Алюэль или насвистывает что-то задорное, или беззлобно переругивается с возницей последней арбы. Он надеется, что сможет заскочить домой, пока я буду делать дела. За лето Лорен Алюэль получил столько, что хватит на приданое, с которым не только его сестер, но и мать заберут замуж. Свою прошлую мечту стать врачом он теперь вспоминает, как дурной сон. Сейчас его мечта — стать шкипером и захватить бесчисленное множество английских и фламандских купеческих судов. О том, что англичане вешают пиратов без суда и следствия, Лорен Алюэль знать не желает. В молодости кажется, что не умрешь никогда, а в старости удивляешься, что до сих пор жив.

По пути нам часто попадаются одиночные фермы. Обычно это одноэтажный дом фасадом на юг и с двумя крыльями, в которых служебные помещения. Окна только во двор, где копошатся свиньи, куры, утки, гуси. Постройки ограждает вал высотой метра три-четыре. На валу в два-три ряда и очень плотно растут деревья: вязы, буки, дубы. Они как бы живой стеной загораживают ферму. Рядом сад яблочный шириной метров сто. Нормандцы предпочитают сидр. Затем идет пастбище, на котором пасутся лошади, коровы, быки, козы, овцы. Климат позволяет пасти скот практически круглый год, поэтому животноводство преобладает над выращиванием зерновых. Поля не огорожены. Как мне сказали, после сбора урожая каждый может пасти свой скот, где пожелает. В оплату удобрит чужое поле. Язык, на котором говорят местные крестьяне, сильно отличается от французского парижан, как и диалекты крестьян южных провинций. В городах разница не так заметна.

Дождь прекратился, когда приближались к Вандому. Все сразу повеселели, хотя дорога оставалась такой же малопроезжей. Даже Тома скинул капюшон, открыв на всеобщее обозрение свои рыжие волосы и конопатое лицо. На постоялом дворе, где мы ночевали, купец выставил своим возничим и охранникам два дополнительных кувшина вина. Правда, вино было такое паршивое, что этот дар больше напоминал скрытую месть.

В Тур прибыли в воскресенье вечером. Судя по отсутствию жандармских караулов на дорогах, короля в Плесси уже или еще нет. Долговязый Шарль, у которого я остановился, подтвердил мои опасения.

— Уехал король, — сообщил трактирщик. — Третьего дня уехал. Со всей своей свитой и двумя железными клетками на телегах.

В клетках Людовик Одиннадцатый возил своих заклятых друзей. Кого смог поймать.

— Куда именно — никто не знает, но говорят, что в Лион, — добавил Долговязый Шарль и тяжело закашлялся, прикрыв рот ладонью.

После того, как откашлялся, заглянул в ладонь, скривился, будто увидел старого и назойливого приятеля, и вытер ее о рубаху на бедре. Там уже было много бледно-красных полос подсохшей крови. Скорее всего, туберкулез в открытой форме. Я предупредил своих помощников, чтобы держались от него подальше. Как ни странно, недоучившийся врач отнесся к моим словам с пренебрежением. Он уверен, что болезни разносит ветер, а в трактире только сквозняки бывают и то редко.

С улицы в зал зашла Розали со свертком в руках. Лицо у нее было припухшее, со светло-коричневыми пятнами. Черный шерстяной плащ распахнулся, и стал виден выпирающий живот. Вряд ли это Долговязый Шарль напортачил. Скорее всего, заслуга какого-нибудь залетного купца.

Наверное, в одни прекрасный день Розали обрадовала Долговязого Шарля:

— Я беременна, можешь выдавать меня замуж.

— А за кого? — спросил рассерженный папаша.

— Да за кого хочешь! — разрешила любящая дочка.

Покрывать девичий грех выбрали молчаливого придурковатого парня, который отводил наших лошадей в конюшню. Бьюсь об заклад, что он из деревни. Городские уже не умеют с таким безразличием ходить босиком в такой холод. Видимо, трактирщик понял, что долго не протянет, и нашел дочке мужа-слугу.

— Шевалье надолго к нам? — спросила Розали, призывно стрельнув глазами.

— Завтра узнаю, — сухо ответил я.

Не являюсь любителем беременных женщин на последних месяцах. Не покидает ощущение, что занимаешься сексом сразу с двумя, причем кто-то сачкует.

На следующий день я поехал в Плесси, чтобы узнать, где находится король. Сопровождал меня Тома. Лорена я отпустил к родне, чтобы помог сестрам обустроить личную жизнь, а заодно и покрасоваться. На часть добычи он накупил себе одежды из тонкой шерстяной ткани и шелка и обуви из мягкой кожи. Предпочтение отдавал черному и красному цветам и их оттенкам — подражал знатным. На пальцах красуются золотой перстень-печатка, на котором изображен крест, обвитый виноградной лозой, и второй с рубином, снятый с убитого ганзейского капитана. Я никогда не беру себе трофейные драгоценности, обязательно продаю или дарю их. Ромеи в шестом веке уверили меня, что украшения связаны с хозяином, помогают или вредят. Если предыдущий владелец погиб, то и нового может ожидать такая же судьба. Поэтому украшения надо покупать. Тогда они получают новый заряд и оказываются или твоим другом, или врагом, или остаются нейтральными, смотря, как будешь обращаться с ними.

В Плесси закончили строить защитные укрепления, принялись за возведение часовни. Теперь резиденция короля была обнесена двумя валами с палисадами и каменной стеной с башнями, на которых несли караул лучники. Я прошел через трое ворот. Возле первых и вторых несли караул швейцарцы с алебардами в руках и длинными кинжалами на поясе. В одежде предпочитали темно-красный и белый цвета. Только в третьем дворе охрана по-прежнему была из шотландцев. Командир караула — коренастый шатен в синем гауне с серебряными пуговицами, килте в бело-синюю клетку и черной кожаной портупее с серебряными круглыми бляшками с ликом святого Андрея, вроде бы, на которой висел короткий и широкий меч, наверное, фальшион, — поприветствовал меня, как старого знакомого. Сделал он это на родном языке. В предыдущий визит я поздоровался с ним на шотландском. В моем словарном запасе было всего с сотню шотландских слов, но и тех, что произнес, хватило, чтобы шотландцы считали меня чуть ли не земляком.

— Прискакавший вчера гонец сказал, что король сейчас в Сен-Флоране под Сомюром, но собирается перебраться в Бурж, а потом вроде бы в Лион, чтобы быть поближе к тем местам, где воюет герцог Бургундский. Так что можешь до весны гоняться за ним и так и не догнать. Как-то раз итальянские послы не могли полгода его догнать, — рассказал мне командир караула. — Лучше жди здесь. Рано или поздно король приедет сюда. Он мне сам говорил, что только в Плесси чувствует себя в безопасности.

Была у короля привычка общаться накоротке с простыми смертными. Он мог поговорить о жизни и даже спросить совет у нищего на паперти и зайти выпить вина в обычный трактир, угостить там всех и заплатить в несколько раз больше счета. Беднякам и среднему классу это импонировало, богатые купцы считали умелым, как будут выражаться в будущем, повышением своего рейтинга, а сеньоры — придурью.

То же самое мне посоветовал и Жан Дайон, сеньор дю Люд. Он якобы был оставлен в Плесси для выполнения личных указов короля, которые нельзя было доверить абы кому. Так в эту эпоху называли опалу. Она пошла Жану Дайону впрок. По крайней мере, самодовольство и заносчивость вернулись на тот уровень, что был в Ла-Тесте во время нашего знакомства.

— Сейчас к королю лучше не соваться. Он не умеет жить спокойно. Всё время должен охотиться или на зверей, или на людей, воевать с кем-нибудь. Нет внешних врагов — найдет внутренних, нет внутренних — займется личным окружением. Я даже рад, что сейчас вдалеке от него, — объяснил сеньор дю Люд и добавил злорадно: — Вот увидишь, скоро будет наказан кто-нибудь из его нынешнего окружения!

Я даже знаю, чьего наказания он желает больше всего — нового фаворита Людовика Одиннадцатого, сеньора де Аржантона, как теперь называли Филиппа Коммина, бывшего секретаря герцога Бургундского.

Король Людовик прибыл в Плесси в конце марта. За это время Розали успела родить рыжеволосую девочку, а Долговязый Шарль исхудал и обессилел настолько, что почти не выходил из своей коморки на втором этаже. Оттуда все время доносился глухой кашель. Все его обязанности теперь выполнял зять, которого звали Рыжий Шарль. Действительно ли зятя звали Шарль или получил это имя в придачу к трактиру — не знаю. В отличие от короля Франции, мне рейтинг повышать не надо, поэтому с бедняками без дела не общаюсь.

О приезде Людовика Одиннадцатого сообщила Розали, которая судачила у входа в трактир с молочницей.

Она вбежала в зал с кринкой молока и громко крикнула мне, завтракавшему холодной курятиной и сыром:

— Король едет в город! Пошли смотреть!

Мне кажется, владык заводят для того, чтобы была возможность устраивать бесплатные зрелища. Поскольку король мне был нужен по делу, я оторвался от еды и вышел на улицу.

Впереди ехал отряд из полусотни латников-шотландцев. Одеты они были одинаково — в шлемы-армэ с поднятыми забралами, кирасы, наручи и поножи. Вооружены копьями длиной метра три с треугольными пеннонами, на синем поле которых были разбросаны золотые кляксы лилий, длинными мечами и кинжалами. Следом ехал на белом иноходце, у которого сбруя была увешана золотыми висюльками, а длинная темно-синяя попона вышита золотыми лилиями, Людовик Одиннадцатый, король Франции, облаченный в высокую шляпу с короткими полями, обрезанными спереди, тулья которой была обвешена дешевыми образками, длинный, до ступней, и с разрезом сзади, бордовый гаун с золотым шитьем в виде лилий на тонких стеблях, отороченный темно-коричневыми соболями, и украшенные жемчугом, черные сапоги с округлыми носами. Впервые видел его таким нарядным. За королем ехал Филипп де Коммин, сеньор де Аржантон, потом десяток других холуев, а за ними еще полсотни конных латников-шотландцев.

Я поприветствовал короля поклоном головы. Он улыбнулся в ответ и легонько кивнул, хотя мне показалось, что не узнал меня. Я крикнул Тома, чтобы догнал меня на моей лошади, и пристроился к толпе народа, который валил вслед за своим владыкой. Подозреваю, что мой конь будет оседлан к тому моменту, когда король проедет здесь в обратную сторону. Лорен Алюэль сделал бы быстрее, но он сейчас гостит у матери, которая, выдав, благодаря ему, замуж всех дочерей, теперь живет одна. Так и мне меньше расходов, и ему интереснее. Наверняка завел шашни с дочерью какого-нибудь богатого виноторговца. С дня на день жду, когда приедет за разрешением жениться, хотя я разрешил это заранее.

— Это твое личное дело, — сказал я, — но учти, женатый кутильер мне не нужен. Подожди, когда я куплю сеньорию и осяду. Может, в тех краях невесты будут покрасивее и побогаче.

Самые привлекательные девушки всегда живут там, где нас нет.

Король Франции остановился у первой же церквушки, довольно скромной. Часть стекол витражей в окнах были заменены на промасленную бумагу. На паперти сидели всего двое нищих — с одной стороны безногий мужчина с длинными, почти до земли, седыми волосами, грязными и нечёсаными, с другой — старуха с огромным зобом, напоминающая жабу. Людовик Одиннадцатый бухнулся на колени между ними, перекрестился, поклонился до земли, прижимая правой рукой к груди снятую шляпу, опять перекрестился. После чего встал и, открывая дверь церкви, оглянулся.

Не знаю, почему, но мне показалось, что он дурачится. Как-то всё было немного чересчур. Но толпе понравилось. За моей спиной послышался восторженный гомон. А я не удержался от ухмылки. Король Франции зашел в церковь, оставив дверь открытой, чтобы все видели, как он опять упал на колени и перекрестился. Так, на коленях, он добрался до распятия, возле которого начал отбивать поклоны. Продолжалось всё это минут пятнадцать. Больше никто в церковь не заходил. Не давали шотландцы, занявшие подходы к паперти. Выйдя из церкви, Людовик Одиннадцатый дал по золотому экю нищим. Блеск монет вызвал у толпы одновременный вздох то ли восхищения, то ли зависти.

Сев на коня, король жестом подозвал меня и спросил, хитро прищурив глаза:

— Чему ты улыбался?

— Радовался тому, что не король, и могу делать то, что хочу, точнее, не делать то, чего не хочу, — ответил я.

— Странно, что ты до сих пор живой! — шутливо произнес он.

В каждой шутке есть доля шутки. Осталось понять, какая именно. У диктаторов чувство юмора специфическое. Впрочем, мы хорошо понимаем и по достоинству оцениваем только собственные шутки. Мне почему-то перехотелось встречаться с королем и покупать у него сеньорию. Я послал Тома на рынок, чтобы нашел там торговца из той местности, где жил мой кутильер, и передал через него, что пора Лорену в путь. Черт с ней, с большой сеньорией! Куплю несколько маленьких, а со временем объединю их.

К обеду в трактир приехали четверо жандармов под командованием того самого красномордого капитана, который приглашал меня в Плесси в первый раз. В тот раз все кончилось хорошо, поэтому я без особой опаски поехал с ними на встречу с королем.

Меня сразу провели к нему. С Людовиком Одиннадцатым был Филипп де Коммин. Если бы я не знал, кто из них кто, то по более роскошному одеянию принял бы секретаря за короля. Кроме них в кабинете присутствовали два каракала — хищника из семейства кошачьих, которых из-за кисточек на ушах часто путают с рысью. На севере Африки их и называют берберийской рысью. Эти животные меньше рыси, весят килограмм пятнадцать. Окрас похож на лисий, но на верхушках черных с наружной стороны ушей находятся черные кисточки длиной около пяти сантиметров, из-за которых турки и назвали их каракалами — черноухими. Нападают из засады и догоняют жертву длинными прыжками, но гонятся не долго. Когда я был в Малой Азии с Каталонской компанией, там местные жители охотились с каракалами на зайцев, мелких антилоп, лисиц, фазанов, павлинов. Оба королевских каракала сидели рядом с клеткой и неотрывно смотрели на попугая. Жако молча вертел головой, наклоняя ее параллельно жердочке, на которой сидел. Такое чрезмерное внимание его явно смущало.

Заметив мой интерес к хищникам, король Франции спросил:

— Никогда не видел таких рысей?

— Почему же, видел, — ответил я. — Просто там, где они обитают, их называют гепардами для бедных. Их заводят те, кто не может позволить себе охотничьего гепарда.

— Вот тебе раз! — воскликнул король радостно, будто услышал самую приятную новость в жизни. — А меня сарацинский купец убеждал, что с этими рысями охотится сам турецкий султан!

— Всё может быть. У правителей свои причуды, — сказал я.

— В следующий раз буду советоваться со знающим человеком, — решил король.

— Всегда готов помочь вам! — искренне заверил я.

— А пока что тебе нужна моя помощь. Так мне передал мэтр Жан Ловкач, — произнес Людовик Одиннадцатый. — Что тебе надо?

— Хочу купить большую сеньорию неподалеку от Бордо. Мне сказали, что такие не продаются, но есть несколько, которые принадлежат вам, — ответил я.

— И сколько ты готов заплатить за сеньорию? — поинтересовался он.

— Смотря за какую. За хорошую тысяч десять-двенадцать, — сообщил я.

— Ты неплохо нажился на этой войне! — иронично порадовался за меня Людовик Одиннадцатый.

— Я доблестно служил своему королю! — в тон ему ответил я. — То, что я приобрел, потеряли ваши враги, а чем богаче подданные, тем богаче правитель.

— Да, отбитые тобой лошади нам пригодились, — согласился король Франции и сделал жест Филиппу де Коммину.

Тот подошел к столику, на котором стоял серебряный кувшин и четыре серебряные чаши без ручек. На боку кувшина чернью был изображен, судя по нимбу, какой-то святой. Вино было белое.

Пока секретарь наливал вино, Людовик Одиннадцатый произнес тихо, почти шепотом:

— Ты получишь две сеньории возле Бордо, если убьешь еще одного человека.

Я почему-то подумал, что за такую плату убрать надо будет короля Англии, и сразу решил, что соглашусь, но выполнять не стану. С историей Англии у меня слабовато, понятия не имею, когда и как умрет нынешний английский король. Может быть, он доживет до глубокой старости. В таком случае покушение не удастся.

— Карла Бургундского, — назвал король имя жертвы.

Я про себя облегченно вздохнул. Герцог — это полегче, можно попробовать.

— Согласен?? — задал король вопрос, беря поданную секретарем чашу с вином.

Вторую Филипп де Коммин дал мне. Сам пить не стал.

Я попробовал вино. Хорошее. Особенно приятно послевкусие, напомнившее о минувшем лете.

— Он сейчас в Лозанне, собирает новую армию. Предыдущую разгромили швейцарцы возле Грансона, — проинформировал Людовик Одиннадцатый.

— Убить его, наверное, не трудно. Сложность в том, чтобы уцелеть самому, иначе не смогу насладиться королевским подарком, — ответил я. — Он постоянно окружен солдатами. Они порвут убийцу на клочья.

— Да уж, лучше им не попадаться! Но уверен, что ты достаточно умен, чтобы вовремя унести ноги, — произнес Людовик Одиннадцатый и поднял цену: — Три сеньории, самые лучшие.

Теперь уже отказываться было опасно. В таком случае надо выигрывать время.

— Я попробую, но это будет не быстро. Может потребоваться несколько месяцев. Надо будет последить за ним, узнать его привычки, где и когда он бывает с малой свитой, — сказал я.

За несколько месяцев кто-то из нас троих — меня, короля Франции и герцога Бургундии — может умереть или оказаться очень далеко от остальных двоих.

— Он часто ездит с десятком латников, даже ночью может отправиться в расположенную в другом месте часть своего войска, — подсказал Филипп де Коммин.

— Это облегчает задачу, но быстрый результат все равно не гарантирую, — сказал я.

— У тебя время — до следующей моей войны с ним, — поставил условие король Франции. — Если не успеешь, лучше не появляйся мне на глаза.

Последнюю фразу мог бы не говорить. Я не настолько глуп, чтобы приехать и сообщить, что задание не выполнил.

— Постараюсь, чтобы вам больше никогда не пришлось воевать с ним, — произнес я и сделал большой глоток вина, потому что во рту пересохло.

Сзади меня послышался тихий специфический звук вынимающегося из ножен клинка. Я поперхнулся вином. Брони на мне нет. Все мое тело, ожидающее удар сзади, мигом наполнилось жаром. Горячая волна прокатилась откуда-то из центра туловища, может быть, из солнечного сплетения, к кончикам пальцев рук и ног, покалывая их изнутри множеством тоненьких иголочек, словно пробивало отверстия, чтобы вырваться наружу. Удара не последовало. Я кашлянул два раза, выплевывая недопитое вино, и оглянулся. Сзади никого не было, если не считать каракалов и попугая. Первые два сидели неподвижно и смотрели на третьего, предвкушая, сколько приятных мгновений преподнесет им его теплая тушка. Я вспомнил, что у одной моей московской знакомой говорящий попугай умел изображать скрип открываемой двери. Она сперва решила, что сходит с ума, потом — что в квартире завелось привидение, и только с третьей попытки угадала.

Людовик Одиннадцатый и Филипп де Коммин захохотали с детской беспощадностью.

— Испугался, да?! Признайся, испугался?! — прицепился ко мне король.

— Было дело, — подтвердил я. — Вы бы скормили эту птицу каракалам. И вам было бы хорошо, и им.

— Ни за что! — воскликнул король. — Этот сукин сын умеет рассмешить меня!

— Сукин сын! — повторил жако королевским голосом и переступил с лапы на лапу. — Укр-р-рал деньги!

Людовик Одиннадцатый весело загоготал. Вёл он себя совершенно не по-королевски. Как и положено королю.

В следующее мгновение он стал совершенно серьезным и произнес:

— Я советую тебе поступить к нему на службу. Набери «копье» и поезжай в Лозанну. Карл предпочитает набирать иностранцев. Не доверяет своим, считает, что я всех купил. — Он подленько хихикнул. — Если бы у меня было столько денег! — После чего приказал секретарю деловым тоном: — Выдай ему тысячу экю на экипировку и прочие расходы.

Чего у Людовика Одиннадцатого не отнимешь — так это королевской щедрости. Из меня хороший король не получится.

25

В Лозанне я был впервые, поэтому отсутствовало то дурацкое ощущение, что попал куда-то не туда. Город расположен на холме Ситэ и обнесен стеной высотой метров семь. Через него протекают две речки, которые служат сточными канавами. В центре расположены заметные издалека кафедральный собор с острыми шпилями и замок Сен-Мер, напоминающий куб, в котором резиденция епископа Джулиано делла Ровере, генуэзца, племянника Сикста Четвертого, нынешнего Папы Римского. Лозанна пока что епископский город, хотя горожане усиленно борются с этим. Между городскими стенами и северным берегом Женевского озера на холмах Бур и Сан-Лоран находится пригород, называемый Нижний город. На холме, который метрах в двухстах от озера и ниже, развалины предыдущей, римской версии Лозанны. Местные жители разбирают развалины на стройматериалы, не подозревая, что за это археологи будущего отругают их матерно и неоднократно.

Лагерь Карла, герцога Бургундского, располагался на берегу озера километрах в трех от города. Я распрощался с купцом, который мы сопровождали до Лозанны, получив с него небольшую плату, чтобы не вызывать подозрения, и повернул иноходца с дороги к палаточно-шатровому городу. За мной ехали: кутильер Лорен Алюэль, который вел на поводу первого моего боевого коня; слуга Тома, который вел второго моего боевого коня; три конных лучника из Прованса; аркебузир, которого называли стрелком из ручницы, и арбалетчик, оба генуэзцы; и копейщик-немец. Последние трое — пехотинцы, ехали на вьючных лошадях и вели на поводу еще по одной, нагруженной нашим багажом. Кроме палатки, одеял, котла и посуды, я захватил вино и продукты для нас и овес для лошадей. Где большая армия, там всегда перебои со снабжением, а грабить мирное население начали запрещать. Все нанятые мной солдаты плохо говорили на французском языке, так что у Лорена Алюэля и Тома будет меньше шансов проболтаться о том, что я служил королю Франции. Это, конечно, не преступление. Наемник служит тому, кто платит, переходя из одной армии в другую, но могут копнуть поглубже и узнать, что служил я не простым латником.

Палатки и шатры стояли ровными рядами, образовывая улицы и переулки такой ширины, чтобы свободно разминулись две арбы, запряженные волами. Перед въездом на территорию лагеря находился караул из десятка пикинеров, судя по акценту, фламандцев. Они были в шлемах-саладах и длинных бригантинах, поверх которых накинуты плащи в красно-зеленую вертикальную полоску, у всех одинаковые. На шлемах, плащах, бригантинах и шоссах нашиты красные косые кресты, бургундские, как их сейчас называют. Обуты в сапоги с тупыми носами и со шнуровкой сбоку, с внешней стороны. Командовал ими латник в кирасе, который полулежал на низком, грубо сколоченном кресле с наклонной спинкой. Ноги в высоких сапогах для верховой езды и с железными шпорами-звездочками покоились на чурбане, поставленном перед креслом, а шлем-барбют был надет на кол, вкопанный слева от него. Латник жевал бутерброд из мяса, завернутого в хлеб, напоминающего хот-дог. Если бы командир караула произнес на американском варианте английского языка «Хэлло, браза! (Привет, братан!)», я бы не удивился.

Я остановил коня рядом с креслом, поздоровался первый и спросил на фламандском языке:

— К кому обратиться, чтобы наняться на службу?

— Едь прямо, а на площади повернешь налево, к двум красно-синим шатрам. В них Джакомо Галеотто, граф Кампобассо, — показав рукой с бутербродом себе за спину, ответил набитым ртом командир караула.

Возле шатров графа Кампобассо находился еще один караул из двух десятков итальянцев, арбалетчиков и гвизармников. Гвизарма — это разновидность алебарды. У этих она имела длинный трехгранный шип, как у алебарды, но без топорика, а крюк увесистей и заточенный по внутренней стороне, чтобы перерезать сухожилия лошадям. Я слез с лошади, передал ее, шлем и ремень с саблей и кинжалом кутильеру. На мне остались кираса, оплечья, наручи, набедренники и поножи, соединенные кусками кольчуги или толстой кожей. Полный доспех мне не по карману, согласно той роли, которую играю.

— Где граф? — спросил я караульных.

Они показали на правый шатер.

Докладывать пока что не принято, поэтому я зашел внутрь без приглашения. Джакомо Галеотто, граф Кампобассо, сидел за столом в компании четырех человек. Они ели мясо из медной миски диаметром с метр, которая стояла посреди стола, накалывая кинжалами. Запивали вином из оловянных кружек. Одному как раз слуга — черноволосый и кареглазый мальчишка лет двенадцати — наливал из большого медного кувшина с узким горлом. Стульями им служили чурки, только графу достался настоящий, с высокой спинкой. Джакомо Галеотто было под сорок. Черные волосы длиной до плеч тронула седина. Густые, сросшиеся брови. Узкое лицо с острым подбородком покрыто щетиной. Нос с горбинкой, не очень длинный, если исходить из итальянских стандартов. Рот широкий, губы тонкие и бледные. Темно-карие глаза, наполненные веселым блеском, постоянно дергались из стороны в сторону, словно кто-то толкал графа Кампобассо в плечо: тело и голова оставались неподвижны, а реагировали только глаза. У него одного была бронзовая вилка с двумя зубцами. Он держал ее узкой рукой с длинными сухими пальцами, у которых сильно выпирали суставы, будто на них вовсе не было мяса, только тонкие кости, обтянутые тонкой кожей. Возле боковых и задней «стен» шатра стояли по две походные кровати на низких ножках. Одна была застелена покрывалом из медвежьей шкуры. Возле каждой кровати — по большому сундуку с плоской верхней крышкой и стойке-вешалке, напоминающей манекены из-за надетых на них доспехов.

— Добрый день! Приятного аппетита! — произнес я на итальянском языке.

Едоки ответили вразнобой и довольно приветливо.

— Наниматься? — сразу спросил граф Кампобассо.

— Да, — подтвердил я.

— Полное «копье»? — спросил он.

— Да, — повторил я.

— Иди в соседний шатер, скажи Луиджи, чтобы, если всё в порядке, зачислил в двадцать восьмую роту к Россо Малипьеро, — произнес Джакомо Галеотто и наколол следующий кусок мяса, даже не подумав пригласить гостя к столу.

То ли не заметил мои позолоченные шпоры, то ли, что скорее, нравы поменялись. Теперь рыцарь не считал другого рыцаря, не зависимо от богатства и титула, своим названным братом.

Луиджи слышал слова графа, потому что вышел из шатра мне навстречу. Это был пожилой мужчина с типичным для интенданта крысиным лицом. И одет, как положено интенданту, в просторный и длинный, темно-коричневый гаун из дорогой тонкой шерстяной ткани. На голове черная шапка-горшок без полей, но с беличьим мехом по околышку. В руках держал черную грифельную доску и кусок мела. Он без лишних слов приступил к делу. Сперва проверил лощадей, записал возраст, масть, приметы, попробовав занизить их цену. Поскольку я играл роль не шибко богатого рыцаря и понимал, что людей, судя по всему, не хватает, сразу вступил с ним в перепалку, использовав те богатства итальянского языка, которые почерпнул в Венеции.

Видимо, заодно и акцент перенял, потому что интендант спросил:

— Служил у венецианцев?

— Да, — подтвердил я, но в подробности не стал вдаваться, чтобы не проколоться.

Луиджи они не интересовали. Он сразу повысил цену моих лошадей до рыночной, а оружие и доспехи осмотрел мельком. Есть — и хорошо, а какого качества — не важно.

Сделав пометки мелом на грифельной доске, интендант сказал:

— Договор подпишем завтра после обеда. Тебе — пятнадцать золотых дордрехтов (названный так в честь города, в котором чеканился, бургундский аналог французского экю; по приказу короля Людовика за него давали всего шестнадцать-восемнадцать парижских су) в месяц, кутильеру — семь с половиной, конным лучникам — пять, стрелку из ручницы, арбалетчику и копейщику — четыре, слуге — два. Сейчас поезжай вниз, к озеру, до последней улицы. Там повернешь налево и спросишь Россо Малипьеро. Возле его шатра должен быть красный баннер с желтой цифрой двадцать восемь. Ты цифры знаешь? — спросил он, видимо, на всякий случай.

— Ты не поверишь, я даже считать умею! — произнес я иронично.

— Всяких я тут повидал, — без обиды отмахнулся интендант. — Скажешь Россо Малипьеро, что ты зачислен в его роту.

Командир роты оказался рослым и склонным к полноте тридцатилетним неаполитанцем с мясистым большим носом, из-за которого, как я позже узнал, его называли Слоном, хотя, как догадываюсь, настоящего слона видел мало кто из его подчиненных. Просто слышали, что у этого животного очень длинный нос, то есть, хобот. Россо Малипьеро был в мятой и несвежей льняной рубахе навыпуск, о подол которой и вытер жирные руки, встав из-за стола — широкого чурбана, на котором стояла деревянная миска с обглоданными костями, и пустая медная кружка. Вторая чурка, пониже и потоньше, служила ему табуреткой.

Обменявшись приветствиями, он окинул меня взглядом и спросил:

— Давно воюешь?

— Всю жизнь, — ответил я, имея в виду нынешнюю.

— Откуда родом? — поинтересовался командир роты.

— Мой дед был фессалийским бароном, а я родился в Константинополе, в Галате, где в то время мой отец служил генуэзцам, — рассказал я.

— Да, напирают турки, придется нам с ними еще не раз воевать, — произнес Россо Малипьеро с печалью в голосе, будто именно ему и придется все время отражать натиск неверных. — Иди по этой улице до конца и там ставь свою палатку. Хочешь слева, хочешь справа, но обязательно вровень с соседней, иначе будешь переустанавливать. Герцог любит, чтобы всё было ровно. Завтра получишь сюрко и плащи в красно-синию полосу и с бургундскими крестами для себя и своих воинов. Носить их обязательно. Это тоже требование герцога. Он должен знать, под чьим командованием вы служите. Утром ваших лошадей отведут на пастбище и вас на довольствие поставят, а сегодня опоздали, мы всё уже поделили и съели, — закончил он извиняющимся тоном, хотя, как догадываюсь, Россо Малипьеро — не рыцарь.

Палатку мы поставили слева, на несколько метров дальше от Женевского озера, от которого тянуло сыростью и холодом. До темноты мои солдаты натаскали веток, сделав «подушку» под днище палатки, и соломы — недобитый стог был возле лагеря, наверное, специально привезли, — набив ею холщовые мешки, на которых будем спать. Лошадей спутали и отпустили дощипывать молодую траву, порядком вытоптанную вокруг лагеря. На пальцах выкинули, в какой очередности будут караулить ночью. Они — опытные солдаты, делают все быстро, сноровисто и без моих приказов.

Поужинали уже в темноте, когда наши соседи легли спать. Правда, не все. На соседней улице несколько пьяных голосов орали песню на итальянском языке. Ели мы молча. Обговаривать пока нечего. Первые впечатления поверхностны. После еды все, кроме караульного, отправились на боковую. Спали одетыми, только разулись. К ночи воздух стал еще прохладнее и насыщеннее влагой. Казалось, что и холодное шерстяное одеяло отсырело. Я лежал и под сопение и тихий храп починенных думал о том, что влип в историю из-за жадности. Купил бы маленькую сеньорию возле Бордо, занялся бы торговлей вином с англичанами, женился бы на красивой купеческой дочке — и горя бы не знал. А с другой стороны, люди все еще ходили бы на четвереньках, если бы их желания не превышали их возможности.

26

С девятого июня мы осаждаем городок Муртен. Он небольшой, может быть, на тысячу или полторы жителей. Защищен рвом с водой и стеной высотой метров семь, сложенной из камня-известняка, надстроенной кирпичной кладкой и усиленной деревянными крытыми галереями с бойницами и машикулями. Шесть круглых башен и пять прямоугольных. Последние на той стороне, что обращена к Муртенскому озеру, причем две на концах сложенных из кирпича крыльев, отходящих от стен к берегу и защищающих порт. У порта есть и гавань, огражденная частоколом из вбитых в дно, дубовых свай. В нее заходят лодки с припасами и пополнением для осажденных, так что измором их трудно будет взять. У нас лодок нет, помешать не можем. Наши саперы обнесли город с трех сторон валом с наклоненным в сторону города палисадом, на котором выстроили орудия. У бургундцев своя градация, в зависимости от веса пушки, а не калибра. Самые большие, весом более десяти тысяч фунтов (более четырех тонн), называют бомбардами. От трехсот фунтов до десяти тысяч — птицеловы. Затем идут «жабы», которые называли так потому, что с утопленными в лафет стволами казались как бы сидящими на корточках. Эти весили от ста фунтов. Затем от тридцати фунтов шли кулеврины (ужи), причем весившие ближе к ста фунтам назывались серпентами (змеями). Я, чтобы не путаться, буду делить их по калибру на бомбарды, пушки и фальконеты. Небольшие орудия изготовлены из бронзы и на колесных лафетах и с рычагом и планкой с дырочками и штырем для изменения угла наклона. Большие бомбарды и пушки в лафетах из выдолбленных колод. Они всё еще из сваренных, железных полос, закрепленных обручами. Угол наклона меняют, подгребая под переднюю часть землю или отгребая. Позади бомбард вбивают сваи, чтобы принимали на себя отдачу. Многие орудия казеннозарядные. К каждому прилагается по две-три каморы. Их набивают порохом и привинчивают или пристыковывают с помощью замка сзади к стволу или вставляют в прорезь в нем, расклинивая. С утра до вечера наша артиллерия ведет обстрел города. Порох и ядра им подвозят каждый день. Служба снабжения у герцога Бургундского работает на удивление хорошо. Ни разу не было задержек ни с провиантом, ни с фуражом. Лошадей мы держим рядом с поставленными ровными рядами палатками. Второй вал защищает уже нас от вражеских войск, ежели придут. Поскольку рядом с городом местность идет на подъем, по приказу герцога вторая защитная линия отодвинута на один-два километра, на вершины холмов. На наиболее опасном направлении, северо-восточном, расположен укрепленный лагерь герцога, а на втором по опасности, восточном, перед широкой равниной, которая называется Вильским полем, сооружены редуты и выставлен отряд из двух тысяч пехотинцев, трехсот латников и пары десятков пушек и фальконетов.

Моя рота в составе отряда Джакомо Галеотто, графа Кампобассо, расположилась напротив юго-западной стены, на самом спокойном месте, если, конечно, враг не зайдет нам в тыл. Как и большинство итальянцев, наш командир умел надувать щеки настолько правдоподобно, что ему верят, и надувать поверивших, рискуя по минимуму, а получая по максимуму. Делать нам пока что нечего, поэтому каждый день, как и во время стоянки под Лозанной, в течение часа-двух, Джакомо Галеотто, а чаще кто-нибудь из его заместителей, проводит с нами учения, отрабатывает слаженность действий. В каждой роте по двадцать пять «копий»: четыре эскадрес по шесть «копий» и двадцать пятое — командирское. Мы строимся в пять шеренг: в первой — латники или, как их теперь называют, жандармы, во второй — кутильеры, в последних трех — конные лучники. Атакует первая шеренга, остальные поддерживают ее. Отрабатываем атаку в плотном строю, повороты и развороты, разделение на роты, на эскадрес и соединение. Получается красиво, а посему производит впечатление на герцога Бургундского, который щедро платит за блестящую мишуру. Ему только непонятно, как такое бравое и правильно организованное войско умудрилась три месяца назад проиграть швейцарской пехоте, набранной из крестьян. Бытует мнение, исходящее из шатра герцога, что швейцарские крестьяне воюют неправильно. По моему мнению, швейцарцы действуют неправильно потому, что воюют, в отличие от Карла Бургундского, ради победы, а не самого процесса, который должен быть опасным и красивым.

Остальное время все свободные от караульной и разведывательной службы отдыхают, как умеют. Кстати, каждой роте придано по тридцать — не больше! — проституток. Именно проституток, которые обслуживают любого, кто заплатит. Женщину для личного пользования иметь запрещается, чтобы из-за них не было разборок. Я отдыхаю по-своему — каждый день купаюсь в озере и загораю. Погода стоит теплая, но вода все еще бодрящая. Кроме меня никто не отваживается залезть в нее глубже, чем по колено. И валятся голышом на солнце тоже никому в голову не приходит. Мне прощают эту слабость, потому что фехтую лучше всех и даже умею двумя мечами. Правда, не уважаю двуручный меч, который теперь стал очень моден. Хорошие доспехи можно расколошматить только таким мечом, да и то не с первого удара. Из-за шрама на животе у меня появилось прозвище Счастливчик. Можно считать, что латники нашей роты приняли меня в свои ряды, хотя сначала относились не то, чтобы настороженно, а держали дистанцию, как с чужаком.

Людовик Одиннадцатый снабдил меня стеклянным флаконом темно-зеленого цвета, в котором бурая жидкость, по его словам, очень ядовитая. Не пробовал, поэтому верю на слово. Королю Франции очень хочется, чтобы отраву отведал герцог Бургундский, но я пока не нашел возможность угостить его. К поварам не поступишься. Вокруг шатров герцога, а их семнадцать — по четыре на каждой стороне квадрата и один в центре, днем и ночью два кольца охраны из английских лучников. Пропускают внутрь только избранных. Ночью охрана стреляет на любой шорох и без предупреждения. Несколько пьяных дураков погибли, выбрав в потемках неправильный курс к своей палатке. Английских лучников в нашей армии около тысячи. Получают, как кутильеры, за что их ненавидят не только кутильеры.

Двенадцатого числа разведка донесла, что приближается Рене, герцог Лотарингский, сеньор Муртена, с Сигизмундом, герцогом Австрийским, и швейцарскими союзниками. Наша пехота после обеда пошла на штурм города. Видимо, герцог Карл надеялся захватить его до подхода Рене Лотарингского. Атаковали вяло и, встретив дружный отпор, быстро откатились за первый вал. Со стороны штурм выглядел немного комично. Когда сам участвуешь, так не кажется. Карл Бургундский наблюдал за штурмом со склона холма, сидя на массивном белом жеребце. Облачен в полный латный доспех, вороненый и украшенный орнаментом из позолоты. Говорят, миланской работы, стоит полторы тысячи золотых. Поверх доспеха, наверное, чтобы не сильно нагревался, надето черно-фиолетовое сюрко с белыми бургундскими крестами на груди и спине. На жеребце длинная фиолетовая попона с вышитыми золотом косыми крестами. Защитных доспехов на лошади нет. Их теперь не применяют. Во-первых, рыцарям почти все время приходится сражаться пешими, а верхом только гоняются за убегающим врагом, для чего доспехи не нужны, только мешать будут. Во-вторых, от огнестрельного оружия эти доспехи не защищают. Герцога Бургундского сопровождали его гвардейцы — сотня конных английских лучников в черно-фиолетовых с белыми бургундскими крестами ливреях, у которых высокие стоячие воротники. Говорят, воротники сшиты из двенадцати слоев ткани, причем три пропитаны воском, чтобы держали форму. Каждый гвардеец получает, как латник, — пятнадцать золотых в месяц. Тоже повод для зависти и, как следствие, неприязни.

На следующее утро мы построились для боя. Отряд графа Кампобассо находился в резерве, за артиллерийскими позициями. Мы должны были ударить во фланг наступающим или туда, куда прикажет герцог Бургундский. Прождали часов до четырех дня, пообедав прямо на позициях. Нам выдали по большому куску копченого окорока, полкаравая хлеба и примерно литр вина на человека. Поняв, что сражения не будет, отпустили отдыхать. История повторилась на второй и третий день. Начиная с четвертого, нам было приказано облачаться в доспехи и седлать лошадей, но находится в палатках или рядом. Было забавно смотреть, как облаченные в доспехи латники играют в триктрак или кости.

В ночь на двадцать второе июня — памятный день для русских — шел проливной дождь. Закончился часам к десяти утра. Герцог Бургундский был уверен, что враг не захочет месить грязь, и разрешил нам отдыхать. День был пасмурный, поэтому я искупался по-быстрому в озере и пошел в палатку, чтобы написать ответ Жакотену Бурдишону. Я назначил его капитаном барка и поставил на линию Бордо-Саутгемптон, чтобы возил англичанам вино, французам зерно, овчины и шкуры, а мне деньги. Вчера я получил от него письмо с сообщением, что цены на вино растут в Бордо и падают в Саутгемптоне, а цены на зерно и шкуры растут в Саутгемптоне и падают в Бордо, и вопросом, не лучше ли цены в Лондоне? Если бы письмо прочитал посторонний человек, то решил бы, что я вложил деньги в бизнес английского купца. Шкипер получает процент от прибыли, поэтому и проявляет инициативу. Он не знает, где я нахожусь, передает и получает корреспонденцию через адмирала Жана де Монтобана. Тот тоже не знает, где я, но догадывается, что выполняю поручение короля, потому что отправляет мою почту через королевских курьеров. Я написал Жакотену Бурдишону, чтобы не совался в Лондон. На подходе к устью Темзы кочующая, песчаная банка, на которой уже погибло и еще погибнет много судов. Я не был уверен, что шкипер достаточно опытен, чтобы разминуться с ней.

Я уже собирался отнести письмо командиру обоза, который утром пойдет в Дижон, но услышал выстрелы из пушек и фальконетов. Стреляли не те, что стояли вокруг города, а те, что прикрывали подход к нашему лагерю с востока. Видимо, двадцать второго июня всем не терпится повоевать. Тревоги в нашем лагере еще не подняли. Наверное, ждали сообщение с редутов, прикрывающих подход по Вильскому полю. Я ждать не стал, приказал своим седлать лошадей и надевать доспехи. Может быть, напрасно, потому что стрельба быстро закончилась.

— Видать, лотарингцы выслали разведку, чтобы прощупала наши позиции. Получила свое и удрала, — сказал командир роты Россо Малипьеро, который шел мимо моей палатки от шатра графа Кампобассо.

— Распрягать лошадей? — спросил Лорен Алюэль.

Получив аванс, он стал постоянным клиентом проституток, причем решил перепробовать всех, прикрепленных к нашему отряду. В его возрасте кажется, что все женщины разные. Даже если это так, ты всё равно со всеми одинаков.

— Подождем немного, — решил я.

Вражеская армия была примерно на треть больше нашей. Основное ее ядро составляли швейцарцы, у которых в активе победа над бургундами. Говорят, что наняты швейцарцы на деньги — и не малые! — французского короля. Я не сомневаюсь, что так оно и есть. И не сомневаюсь, что деньги они отработают, чтобы Людовик Одиннадцатый нанял их еще не раз. Наверняка все десять дней стояния неподалеку от нас изучали наши позиции, искали слабые места. На их месте я бы ударил именно сегодня, после дождя, когда их не ждут, когда у артиллеристов проблемы с быстро отсыревающим порохом. Артиллерия у герцога Бургундского, по меркам этой эпохи, превосходная, как в количественном, так и в качественном отношении. Говорят, он обожает огнестрельное оружие, считает, что за ним будущее. Я знаю, что он прав, но остальные так не думают. Аркебузы, которые называют ручницами, кульверинами и разными непристойными словами, пока что чаще пугают лошадей, чем убивают всадников. За такое издевательство над животными аркебузирам, попавшим в плен, частенько отрубают правую руку, чтобы не брали в нее всякую гадость. Кстати, швейцарцы в плен не берут, даже ради выкупа, и сами в плен не сдаются. Они пока что, подобно спартанцам, искренне верят, что трусу незачем жить.

Появление из леса квадратной колонны с длинными пиками, которые торчали во все стороны, были для всех нас полной неожиданностью. Швейцарцы называют такое построение баталией или ежом. В первых рядах идут под бой барабанов облаченные в тяжелые и прочные доспехи пикинеры, а за ними — алебардисты в легких доспехах. Первые давят на врага, вторые рубят алебардами провравшихся между пиками. В центре на коне едет командир и несут знамя. Баталия медленно и уверенно спускалась по склону к нашему лагерю. Атаковать их в конном строю было глупо, в пешем — не намного умнее. Никому не приходило в голову развернуть бомбарды, направленные на город, или хотя бы построить английских лучников и достойно встретить швейцарцев. Артиллеристы отдыхали, а английские лучники охраняли лагерь герцога Бургундского. Наш отряд находился в стороне от направления главного удара врага, так что в запасе у нас было минут двадцать-тридцать. В зависимости от стойкости остальных отрядов.

Я не сомневался в том, что Джакомо Галеотто, граф Кампобассо, не бросится ценой своей жизни спасать Карла Бургундского, а мне и подавно было без разницы, кто победит в этом сражении, поэтому крикнул своим пехотинцам и слуге:

— Срочно седлайте вьючных лошадей и грузите на них наши вещи!

Палатку пришлось бросить, хотя можно было взять не только свою, но и чужие. К тому времени, когда мы собрали и погрузили на лошадей остальные наши вещи, в лагере уже не осталось никого. Отряд графа Кампобассо дружно удирал по дороге вдоль берега Муртенского озера в сторону Лозанны. Поскакали по дороге и мы. Следом за нами бежали артиллеристы и пехотинцы, осаждавшие город. За ними гнались осажденные, ударившие в тыл бургундам. Возле лагеря герцога Карла вроде бы кто-то еще сражался. Пожелаем им мужества, чтобы мы спели ускакать подальше.

Впрочем, убегать далеко я не стал, потому что заметил слева невысокий холм, поросший лиственными деревьями и кустами. Перед ним дорога шла почти прямо метров сто, а потом огибала холм. Миновав его, я приказал своим людям спешиться и, ведя лошадей на поводу, подняться на холм. Конные лучники посмотрели на меня так, словно я сошел с ума.

— Можете удирать, я вас не держу, — спокойно сказал им.

Моя уверенность помогла им справиться со страхом. Коней мы расположили на дальнем склоне холма, а сами устроились на том, к которому вел прямой отрезок дороги. Аркебузир приготовил свое шумное и неточное приспособление, которое мой язык не поворачивался назвать оружием, арбалетчик — арбалет, лучники — луки, а я — и винтовку, и лук. Кутильер с моим копьем и пикинер должны были прикрывать нас, если враг прорвется через кусты.

— Стрелять первым буду я и в того, кого сочту достойной добычей. Вы добиваете остальных. В лошадей не стрелять, они денег стоят, — предупредил я своих подчиненных, изображая жадного наемника. — Надеюсь, вам все равно, на ком поживиться?

Молчание — знак согласия.

Само собой, добыча меня интересовала мало. Я надеялся, что Карл, герцог Бургундский, если не погибнет в бою и не попадет в плен, поскачет по этой дороге. Один удачный выстрел из винтовки — и я получу больше, чем можно снять с сотни трупов отважных рыцарей. Бойцам моего копья знать это ни к чему, хотя Лорен Алюэль наверняка догадывается, зачем мы здесь. Он парень сметливый.

Мимо холма группами и поодиночке скакали всадники и пробегали пехотинцы с косыми крестами бургундов на одежде. Нет ничего более похабного, чем удирающие солдаты. И более легкую добычу трудно найти. На дороге появились три английских лучника в плоских черных шляпах, напоминающих береты, красных стеганках до середины бедра, прошитых так, что образовались вертикальные валики, и черные шоссах, заправленных в низкие светло-коричневые сапоги. Из-за спин выглядывали длинные луки. Колчан со стрелами был только у одного. Лучники постоянно оглядывались. Значит, погоня близко, следовательно, герцога Бургундского можно не ждать. Обидно, досадно, но ладно!

— Приготовились, — тихо приказал я своим бойцам.

Метрах в пятидесяти от холма английских лучников догнали семь лотарингских латников, на разноцветные сюрко которых нашиты белые простые кресты. На скакавшем впереди на вороном боевом коне, очень крупном, который стоит сотню экю, если не больше, был полный готический доспех, так называемый «белый», то есть не покрытый краской или тканью, на остальных — кирасы, дополненные наручами и поножами. Я подождал, когда всадники расправятся с англичанами. Пусть мои бойцы порадуются. Не любили английских лучников в нашем войске. И не только за ночную стрельбу. Напившись, они вели себя очень непристойно. Хуже вели себя только пьяные немцы, которые получали не больше остальных, а потому подлежали прощению. Так будет и в будущем, хотя немцы в двадцать первом веке начнут получать больше англичан и прощения лишатся.

Лотарингцы лихо посносили головы лучникам, после чего пришел их черед. Я выстрелил во всадника в белом доспехе. Я хотел проверить, пробьет ли его пуля со стальным сердечником? Проверял на пустом доспехе. С дистанции сто метров такая пуля прошивала насквозь. Может, с заполненным доспехом она поведет себя иначе?!

От грохота выстрела черный жеребец встал на дыбы и сбросил всадника, поэтому я не понял, поразил его или нет. Перезаряжать винтовку времени не было, дальше стрелял из лука. Аркебузир ни в кого не попал, только испугал лошадей еще больше, они развернулись и понеслись в обратную сторону. Две без всадников. Еще одного завалил арбалетчик. Затем лучники свалили двоих, а я вогнал стрелу в спину третьему. Двое скрылись за поворотом дороги. Я подождал немного, чтобы узнать их дальнейшие планы. Видимо, возвращаться они не собирались.

— Тома, беги по краю леса к повороту и веди там наблюдение. Будут скакать враги, кричи нам и сразу прячься в лесу, — приказал я своему слуге.

Когда он встал на стреме, пикинер, Лорен и аркебузир спустились на дорогу, чтобы поймать лошадей и снять доспехи с убитых, в том числе и англичан. Дольше всего возились с белым доспехом. Слишком много на нем застежек и завязок, а снимали аккуратно, чтобы не испортить дорогой товар. К счастью, никто им не мешал. Видимо, уцелевшие предупредили своих, что впереди засада. Пуля пробила переднюю часть кирасы, поддоспешник, тело и сделало вмятину на задней части. Результат меня устроил. Даже если у герцога доспех потолще, моя пуля со стальным сердечником должна пробить и такой. Буду целиться в живот, чтобы даже несквозное ранение стало смертельным. Погрузив на трофейных лошадей трофейные доспехи и оружие, мы поскакали за удирающей, доблестной, бургундской армией.

27

Моё «копье» опять в бургундском лагере, в новой палатке на одной из идеально ровных «улиц». На этот раз мы неподалеку от местечка Ла-Ривьер, расположенного на склоне холма. В нем проживает всего сотен пять-шесть жителей. Защитные укрепления — вал с палисадом и надвратная башня, наполовину деревянная. От грозной армии остались одни ошметки. Кто-то погиб, кто-то подался домой или перешел на сторону победителей. Впрочем, «копий» всё еще много, тысяча сто, правда, многие не в полном составе. Моя рота сократилась примерно на четверть. Поскольку никто из нашего отряда не сражался под Муртеном, причиной сокращения было дезертирство или предательство. Я теперь ветеран, поглядываю свысока на новых наемников, которые стекаются к герцогу со всей Европы, потому что Карл Бургундский со всеми подписывает контракт на год и за три месяца дает авансом. Денег у него было много, и об этом знали все. Я тоже получил на свое «копье» сполна за путешествие от Лозанны до Муртена, а потом сюда, и аванс за следующие три месяца.

То, что я приехал с трофеями, удивило командира моей роты.

— Мы думали, ты отстал и попал в руки швейцарцам, — признался Россо Малипьеро. — А ты оказался шустрее нас всех!

Еще больше поразило его то, что я продал «белый» доспех одному из заместителей графа Кампобассо. В нашей армии каждый бедный латник мечтает обзавестись таким доспехом, чтобы повысить свои шансы на выживание. Мои же шансы повышались способностью быстро смотаться с места преступления. Лощадей продал интенданту, а остальное — маркитанту, пожилому миланцу. В итоге сражение под Муртеном сделало мое «копье» богаче на почти восемь сотен дордрехтов, из которых я взял треть, а остальное разделил между бойцами согласно их окладу. Россо Малипьеро намекнул, что не помешало бы отдать треть графу Кампобассо и взамен, возможно, получить под свое командование роту, но для меня продвижение по службе было бы помехой, а деньги много места не занимают. Лорен Алюэль теперь стал постоянным клиентом проституток, немец-пикинер — маркитанта, торгующего вином, а Тома — покупал сахар, который был кусковой и сероватого цвета. Мой слуга потреблял его с хлебом. Грыз с таким хрустом, что лошади неподалеку от палатки испуганно вздрагивали. Провансальцы и генуэзцы были людьми степенными, деньги экономили. Они уверены, что на зиму нас распустят. Трофейных денег и заработанных им должно было хватить на покупку приличного жилья или доходного дела у себя на родине.

Оставшуюся часть лета и половину осени Карл, герцог Бургундский, занимался пополнением армии и изготовлением новой артиллерии. Битому неймется. Благодаря двум проигранным сражениям, он значительно увеличил артиллерийский парк своих врагов, а сам остался ни с чем. Сделал он и вывод из поражений — следующий свой удар направил в другую сторону, подальше от швейцарских земель. Шестого октября Нанси, столица герцогства Лотарингского, была отвоевана ее сеньором, герцогом Рене. Двадцать второго октября город осадила бургундская армия. Рене Лотарингский вынужден был отступить, потому что большая часть его армии, давно не получавшая жалованье, воевать отказалась, занялась мародерством — более доходным и менее рискованным делом.

Стены и башни Нанси были изрядно подпорчены предыдущей осадой. Отремонтировать их не успели, только заделали пролом в стене, которую я обозначил западной. Планировка города была явно не в духе герцога Бургундского, отличалась нелюбовью к длинным прямым линиям, напоминала кривую цифру восемь. Только ров был почти идеальной овальной формы и шириной метров десять. Наша армия обложила Нанси со всех сторон. Соорудили вал, на котором установили новые бомбарды, и принялись разрушать то, что не удалось лотарингцам в предыдущую осаду. Гарнизон в городе был большой и опытный, поэтому герцог решил взять Нанси измором и обстрелами. Упрямство было второй отличительной чертой Карла Бургундского. Он, наверное, не знал поговорку, что бог любит троицу, а может, считал, что распространяется она только на швейцарцев.

Джакомо Галеотто, граф Кампобассо, опять расположил свой отряд в наиболее безопасном месте — севернее города, а наш лагерь опять был реализацией любви герцога Карла к симметрии. Моя палатка теперь стояла неподалеку от командирской. Так распорядился Россо Малипьеро. Он уже не сомневался, что прозвище Счастливчик я получил не зря, и надеялся, что часть моей благодати снизойдет и на него. Мое «копье» теперь реже посылали в караулы и разъезды и никогда — сопровождать обозы. Последнее мероприятие не тяжелое, но приходилось проводить несколько дней в пути, ехать по раскисшим от дождей дорогам, ночевать в душных постоялых дворах, переполненных клопами, вшами и блохами. Да и можно было не попасть на разграбление Нанси. Карл Бургундский пообещал, что на три дня город будет в нашем распоряжении. Всех мужчин перебьем или утопим в реке, а женщин сделаем на три дня счастливыми.

Видимо, жители Нанси узнали об этом, потому что сдаваться не собирались. По ночам они восстанавливали то, что наши бомбарды разрушали за день. Осада затягивалась. Среди солдат начались разговоры, что удача отвернулась от герцога Бургундского. С наступлением холодов участились случаи дезертирства. Если бы не своевременные выплаты жалованья, давно бы разбежалась вся армия.

Первый снег выпал в начале декабря, но пролежал не долго. Зато в середине месяца навалило его от души, и таять этот снег не собирался. Посреди нашей палатки день и ночь чадила жаровня. Выдал ее интендант. Он же снабжал нас древесным углем, которого не хватало. Приходилось моим солдатам ходить в лес за дровами. Благо, находился он рядом.

На Рождество грянул мороз градусов до десяти-двенадцати. Обстрел Нанси прекратился. Среди артиллеристов бытовало мнение, что в сильный мороз пушки взрываются. Поэтому праздновали мы в тишине. Сидели в палатке вокруг жаровни. Наш праздничный стол со столешницей из трех досок, положенной на две чурки, украшал гусь, купленный мною у маркитанта и испеченный на кухне герцога. Я таки нашел подход к одному из поваров Карла Бургундского. Правда, готовил он для охранников. Это был фламандец Симон Пикар (Пикардиец) двадцати трех лет от роду, пухлый, румянощекий и с белокурыми курчавыми волосами. Лицо было кукольное, как по красоте, так и по отсутствию интеллекта. Если бы не рост где-то метр семьдесят и не вес за центнер, Симона Пикара можно было бы принять за ангела. Зато над его душой явно поработал дьявол, вложив в нее непомерную алчность и чревоугодие. Я договорился с ним, что будет готовить и для меня. Мол, надоело мне питаться, чем попало. Заодно рассказывал ему, как много вкусного и красивого можно купить на три тысячи экю. Именно в такую сумму я решил оценить его участие в убийстве герцога Бургундского. Симон Пикар слушал с удовольствием и постоянно задавал вопрос, где и как я собираюсь раздобыть такие деньги? Я пока не отвечал. Ждал, когда его переведут на обслуживание герцога. По моим прикидкам, это должно было случиться очень скоро. Чем сильнее становились морозы, тем больше людей сбегало из бургундской армии или увольнялось из-за обморожений.

Третьего января разведка сообщила, что Рене, герцог Лотарингский, с большой армией расположился в деревне Сент‑Николас дю Порт, которая находилась километрах в десяти к югу от Нанси. Гарнизон города, который уже начал налаживать контакт с нашим предводителем, чтобы договориться о сдаче, потому что сильно голодал и замерзал, не успев запастись дровами на зиму, сразу воспрял духом и позволил себе покричать грубости в адрес Карла Бургундского и его армии. На что герцог пообещал, что не просто убьет, а утопит горожан в реке. Однажды он уже так расправился с жителями другого города, поэтому ему сразу поверили и оскорблять перестали.

На следующее утро герцог Бургундский, оставив под стенами города небольшой отряд, повел свою армию навстречу врагу. Он занял позицию у притока реки Мерц, берега которого были покрыты густым кустарником. Впереди поставил тридцать пушек, а за ними построил пехоту. Кавалерия должна была занять места на флангах. Так рассказал мне Россо Малипьеро, вернувшись от графа Кампобассо.

— Снимайте палатки, пакуйте вещи, — приказал он и объяснил: — Возможно, ждать там придется несколько дней. Ездить туда-сюда некогда будет.

Россо Малипьеро человек прямой, хитрить не умеет. По его лицу было видно, что что-то не договаривает. Я подумал, что собрать вещи он приказал, чтобы не потерять их, удирая после разгрома. За вчерашний день выяснилось, что вражеская армия раза в два больше нашей, причем половину ее составляли швейцарцы, которые уже заработали репутацию непобедимых и беспощадных бойцов. Эта новость увеличила дезертирство из бургундской армии на порядок.

День выдался теплый. Температура была около ноля, судя по подтаявшему снегу. Мы построились в колонну и поехали, но не на юг, по дороге на Сент‑Николас дю Порт, а по дороге, ведущей на запад. Шла она через лес. На опушке было много свежих пней и снег вытоптан. Сюда наши солдаты ходили за дровами. Я никак не мог понять, куда мы движемся? Собираемся спрятаться в лесу и оттуда внезапно напасть на врага? Слишком много здесь было лиственных деревьев, которые сейчас голые, поэтому большой отряд не спрячешь. Совершаем рейд в тыл врага? Но зачем тогда тащим с собой барахло?! Спрашивать у Россо Малипьеро не стал. Если бы он мог, то сказал бы уже.

— Лорен, незаметно предупреди наших, чтобы были готовы отделиться от колонны, — тихо сказал я своему кутильеру.

Выехав из леса, отряд повернул на юг. Вскоре пересекли мелкую речушку, берега которой поросли густыми кустами. Видимо, это тот самый приток Мерца. Я думал, мы повернем налево, к позиции герцога Бургундского, но отряд продолжал двигаться прямо. Солдаты начали негромко переговариваться. Никто не понимал, что происходит, куда мы едем. Попасть в плен к швейцарцам никто не хотел.

Видимо, ропот достиг графа Кампобассо. Выехав на широкое поле, мы остановились. Джакомо Галеотто со свитой из трех десятков жандармов проехал по полю примерно к середине колонны, остановился и повернулся к ней. На графе было сразу два длинных толстых плаща темно-коричневого цвета и без косых бургундских крестов.

— Друзья мои, я узнал, что король Франции объявил войну герцогу Бургундскому, — начал он.

Это была явная ложь. Королю Франции незачем было посылать на герцога армию. Вместо солдат отлично воевали его деньги, на которые герцог Лотарингский и нанял швейцарцев.

— Поскольку я — вассал Рене, короля Неаполитанского, а он сейчас — вассал короля Франции, то обязан сражаться с его врагом, то есть, герцогом Бургундским, — продолжил граф Кампобассо.

Как вовремя он это вспомнил! Меня всегда забавляла дискретность памяти трусов и предателей.

— Я принял решение перейти на сторону Рене, герцога Лотарингского. Кто верен мне, тот последует за мной. Остальные могут ехать, куда хотят. Возвращаться к Карлу Бургундскому не советую. Я не сомневаюсь, что он проиграет. Вы же не хотите погибнуть, друзья мои?! — произнес он в заключение тоном закадычного друга.

— Нет! — дружно закричала его свита и кое-кто в колонне.

Остальные молчали, обдумывая услышанное.

Я тоже обдумывал. В том, что Карл Бургундский проиграет, я не сомневался. Оставалось решить, где мне лучше находится в тот момент, когда побежит его армия и наш герой впереди нее? Пожалуй, на стороне швейцарцев у меня будет больше шансов выполнить задание и остаться в живых. Глядишь, они не дадут герцогу убежать и сделают за меня грязную работу. Не получится у лотарингцев со швейцарцами, тогда вернусь в бургундскую армию и расскажу, как меня подставил коварный граф Кампобассо и как я остался верен контракту.

Какие аргументы привели для себя другие — не знаю, но почти все последовали за Джакомо Галеотто, графом Кампобассо. Наверное, решающим было то, что Карл Бургундский выдал аванс за три месяца вперед, чтобы войска не разбегались, а теперь появился уважительный повод разбежаться вместе с деньгами. Лишь несколько «копий» развернулись и быстро поскакали в сторону речушки. То ли возвращались в бургундский лагерь, то ли просто удирали. За ними никто не погнался.

С лотарингцами, видимо, было договорено, потому что нашу колонну встретил отряд из полусотни латников. Их командир коротко переговорил с графом Кампобассо и повел нас к своему лагерю. Я заметил, что наши соседи на ходу срывают с одежды бургундские кресты, и посоветовал то же самое сделать и своим бойцам.

Лагерь бывших наших врагов был намного больше и состоял из трех частей. В большей стояли огромные шатры в пять линий, очень ровных, словно для того, чтобы порадовать глаз Карла Бургундского, в которых разместились швейцарцы. В двух поменьше, в таких же палатках и шатрах, как у бургундцев, но расставленных без всякой системы, — лотарингцы и немцы. Везде горели костры, на которых запекали мясо. Шкуры недавно убитых быков лежали высокими стопками на берегу реки. Свора охотничьих собак грызла свежие кости и таскала потроха, вываливая темную массу из желудков и кишок на розовый от крови снег. В этом лагере царила уверенность в победе.

Нам указали место в стороне от всех, возле леса. Солдаты сразу отправились рубить ветки, лапник, чтобы подстелить под палатки и шатры. Я слез с коня, помахал ногами, разминаясь. Всё-таки я — не кочевник. Видимо, конституция таза у меня не такая, чтобы поводить жизнь на спине другого живого существа.

На нас сперва не обратили особого внимания. Прибыл еще один отряд — и хорошо. Кто-то подошел к нам, спросил, кто такие и откуда? Поделился услышанным со сослуживцами. Весть о перебежчиках быстро разнеслась по армии. Я заметил, что в швейцарском лагере началось бурление. Когда долго воюешь, начинаешь быстро, по незначительным деталям понимать настроение в войсках. То, что происходило у швейцарцев, меня насторожило.

— Не распаковывайте пока вещи, — приказал я своим бойцам. — Будьте готовы к быстрому отъезду.

Они сразу поняли, что я имел в виду. Что бы ни говорили о наемниках, но свой кодекс чести у них был. Нам заплатил герцог Бургундский, а мы оказались на стороне его врагов. Во всем виноват, конечно, Джакомо Галеотто, граф Кампобассо, но все равно каждый чувствовал, что поступил не по совести. Если бы мы просто удрали, сославшись на морозы, — это одно, это в пределах кодекса наемников, которые не обязаны умирать в небоевых условиях, а вот то, что мы перебежали к врагу, собираясь воевать против того, кто нам заплатил, — это уже совершенно другое, подрыв основы контрактной службы. В таком случае надо быть готовым к тому, что с тобой поступят, как с предателем.

Насторожились и в других «копьях». Суета с разбивкой лагеря сразу пошла на убыль. Солдаты стояли рядом со своими лошадьми и ждали, поглядывая в сторону лагеря герцога Лотарингского, куда с небольшой свитой ускакал граф Кампобассо. Не было его около часа. К тому времени многие швейцарцы уже облачились в доспехи и приготовили оружие. Они пока не выходили за пределы своего лагеря, но смотрели в нашу сторону внимательно и молча. Их молчаливость наводила нас на грустные мысли. Вернувшись, Джакомо Галеотто собрал командиров рот, что-то обсудил с ними, не слезая с коня, после чего первым поехал по той дороге, по которой мы прибыли. Когда граф Кампобассо проезжал мимо, я заметил на его лице мефистофельскую ухмылку и подумал, что мы сейчас вернемся к герцогу Бургундскому и расскажем ему, что хитрым образом провели разведку сил противника.

Реальность оказалась прозаичнее.

— Швейцарцы настояли, чтобы мы убирались к чертовой матери! Не хотят идти в бой вместе с предателями! — с нотками самобичевания рассказал мне командир роты Россо Малипьеро. Не все итальянцы — кампобассы. — Поедем в замок Конде. Он возле переправы через какую-то реку. Граф уверен, что остатки бургундской армии побегут туда. Неплохо поживимся.

Убить и ограбить разбитого в сражении работодателя — это уже в рамках кодекса чести, я бы даже сказал, что это святая обязанность честного наемника. Мол, если взялся командовать, то воюй хорошо или обижайся на себя, а мы должны или погибнуть, или вернуться домой богатыми. Второе предпочтительней.

— Поедем последними, — тихо сказал я бойцам своего «копья».

В бургундскую армию возвращаться уже поздно. Там нас, скорее всего, примут за шпионов. Сидеть с графом Кампобассо в замке тоже не резон. Если Карл Бургундский действительно побежит в ту сторону, они его не упустят. Джакомо Галеотто живой герцог не нужен, потому что выкупится из плена и обязательно отомстит. Но побежать может и в другую сторону, где неплохо было бы оказаться мне.

Наш отряд проехал по краю леса, потом по лесной дороге и на перекрестке, на котором мы утром повернули налево, опять повернул налево и поехал от бургундского лагеря. Я придержал своего коня, чтобы отстать, как можно больше. Скорее всего, всем по барабану, поеду я с ними или нет. Никто за нами гнаться не будет. Когда хвост отряда скрылся в лесу за поворотом, я продолжил путь прямо. Эта дорога проходила мимо Нанси, на расстоянии несколько километров от него. Была она уже той, что шла вдоль реки Мерц, и не такой наезженной. Видимо, соединяла деревни с городом. Мы добрались по ней до узкой речушки или широкого ручья. У берегов образовался тонкий ледок, который со звонким треском ломался под копытами лошадей. Середина была чиста. Вода там казалась необычно темной и глубокой, хотя лошадям было всего по колено. Дальний берег медленно поднимался вверх. Возле речушки росли покрытые белым снегом кусты, за которыми, метрах в тридцати от воды, шли невысокие лиственные деревья с черными кривыми ветками и несколько лохматых елок.

— Здесь и остановимся, — сказал я своим бойцам.

Никто не возражал. Им уже ясно, что дороги назад нет, а уехать домой, не прихватив добычи, не по-наемничьи. Они доверяли мне, считая таким же охотником за добычей, как и сами. В прошлый раз неплохо поживились. Даст бог, и в этот раз что-нибудь захватим.

Мы проехали вперед, а потом свернули с дороги вправо, углубились в лес метров на сто, до ложбины, в которой и остановились. Лорен Алюэль и Тома принялись устанавливать палатку. Арбалетчика я послал замести наши следы. Лучники, аркебузир и пикинер пошли со мной к речушке. На краю леса я заставил их сооружать снежную стенку. Они катали комы из мокроватого, липкого и тяжелого снега и устанавливали их между деревьями. Стенка нужна была не для защиты, а для маскировки. Сложили ее высотой до уровня груди лучников, чтобы им удобно было стрелять. Для меня и аркебузира сделали бойницы. Спереди в нее натыкали еловых веток. Внимательный глаз, наверное, заметит, что здесь что-то не так, но не думаю, что удирающие будут пристально вглядываться.

Мы накормили лошадей овсом из моих припасов, поужинали копченым окороком, купленным вчера у маркитанта. Зарядив жаровню тлеющими углями, поставили ее з палатке возле выхода, а сами набились в нее и улеглись одетыми и прижавшись друг к другу, как привыкли в последнее время. Караульного я выставлять не стал. Возле палатки привязаны наши лошади. Они лучше любой собаки почуют приближение человека и начнут фыркать или ржать. Спим мы чутко. На войне восстанавливаются многие инстинкты, приглушенные так называемой культурой. Ночь была тихая. Где-то вдали выли волки, и наши лошади испуганно всхрапывали.

— Чуют смерть, — произнес арбалетчик, питающий склонность к мистике, как и большинство людей этой эпохи. — Завтра будет сражение.

Если бы волки не выли, сражение все равно бы случилось. Герцогу Лотарингскому надо как можно скорее использовать наемников, пока деньги не закончились. Да и у швейцарцев, наверное, руки чешутся от желания в третий раз надрать задницу герцогу Бургундскому и набить карманы трофеями. Говорят, они после первой победы, не имея представления о ценности вещей, потому что в своих горных деревнях таких не видели, продавали за гроши то, что стоило целое состояние. Бриллиант герцога, самый крупный из тех, которые были у западноевропейских владык, равный по цене небольшому графству, был продан всего за один золотой флорин. Иногда судьба преподносит нам подарки такие большие, что мы не можем разглядеть их ценность.

28

Под утро задул ветер. Сквозь сон я слышал, как хлопали по холсту палатки концы завязок, а над ней со стеклянным звоном сталкивались ветки деревьев. Проснувшись, долго лежал с закрытыми глазами. Вылезать из-под одеяла не хотелось. Мои бойцы тоже проснулись. Они знали, что я не сплю, ждали мой приказ, который выгонит их из вонючей, но теплой, палатки на холодный ветер. Я не спешил. Наш будильник — бургундская артиллерия — еще не подал сигнал.

Первым полез на четвереньках Тома. Он лежал ближе всех к чадящей жаровне и выходу.

— Снег идет! — воскликнул он радостно, высунув голову наружу.

Снег — это и хорошо, и плохо. Он заметет наши следы и присыплет стенку, замаскирует ее, но и отложит сражение, потому что рыцари в такую погоду не воюют.

Вслед за слугой полез кутильер, а потом и все остальные. Я выбрался последним, когда в снегу возле палатки было уже восемь желтых скважин, пробитых горячими струями. Добавив к ним еще одну, разделся по пояс и обтерся снегом. Эта процедура вгоняла в тоску западноевропейцев, что в двенадцатом веке, что в пятнадцатом, что в двадцать первом. Наблюдая за мной, они кривились так, будто им за пазуху сыплют снег. Это при том, что мороз был слабенький, градусов пять всего. Западноевропейцам трудно понять такое утонченное удовольствие. Приятнее только упасть в снег, выскочив из парной, когда кажется, что он шкварчит под твоим телом, как на раскаленной сковородке. Обтирание снегом придает такой заряд бодрости, что можно смело садиться завтракать.

Тома отрезал нам по куску копченого окорока и ломтю хлеба, налил по полкружки вина. Обычно солдаты разбавляют вино водой, чтобы было больше, но ждать, когда разгорится костер и растопится в котелке снег, никто не захотел. Ели молча и торопливо, словно боялись опоздать. Потом я пошел с двумя лучниками к сооруженной нами стенке, а остальным приказал разгребать снег на склонах ложбины в поисках сухой травы для лошадей, которые копытить не научены. Неизвестно, сколько нам еще придется здесь ждать, а овса осталось мало.

Наверху ветер был сильнее. Он швырял в нас сухой колючий снег. Такое впечатление, что я в России, а не во Франции. Нашу стенку присыпало основательно. Теперь уже даже очень внимательный взгляд не отличит ее от соседних бугров. Я приказал расчистить подходы к ней, чтобы завтра или послезавтра меньше работы было.

Лучники принялись отгребать снег своими щитами, а я уже собрался вернуться к палатке, когда услышал приглушенный рокот бомбард. Видимо, в отличие от рыцарей, для швейцарцев погода оказалась в самый раз. У них в горах такая зимой считается очень хорошей. Да и метель позволит им подойти незамеченными к врагу и создаст проблемы бургундским артиллеристам. Следующий залп прогрохотал минут через тридцать. Был он пожиже. Третий оказался совсем слабым.

Я оставил у стенки одного лучника следить за дорогой, а со вторым пошел в палатке. Там уже все были облачены в доспехи и готовы к бою. Тома помог мне экипироваться и остался присматривать за костром, на котором в большом медном котле с закопченными боками варилась мешанина из гороха и порезанного кусочками копченого окорока, и лошадьми со спутанными передними ногами, которые жадно щипали сухие серо-желтые былинки на расчищенных от снега склонах ложбины.

Первые всадники, около полусотни, появились у речушки часа через два. Они были из отряда, оставленного осаждать Нанси. Обломав с громким хрустом лед, пересекли речушку и поскакали дальше, оставив на дороге широкую полосу следов. Примерно через четверть часа пронеслась вторая группа, десятка полтора. Мы бы с ними легко справились. Мои бойцы поглядывали на меня, ожидая приказ. Не дождались. Мне нужна добыча покрупнее.

Ждать ее пришлось еще с час. Я узнал Карла, герцога Бургундского, по доспеху, покрытому черным лаком. Забрало шлема-армэ было поднято, но лицо просматривалось плохо. Поверх доспеха была шуба из соболей, накинутая на плечи. Конь под ним тот же, массивный, белой масти. Сопровождали его лучники в фиолетовых ливреях со стоячими воротниками. Поверх ливрей надеты шерстяные черные плащи без капюшонов. Наверное, чтобы не мяли воротники — особую гордость. Было лучников всего человек двадцать. Они держались позади герцога Бургундского.

С дистанции метров сорок я попал ему точно в лицо. Испугавшись выстрела, белый жеребец шарахнулся влево, а после выстрела моего аркебузира рванул вверх по склону. Примерно на середине склона всадник выпал из седла. Шлем слетел с головы, застрял в снегу, напоминая горшок. Рядом с ним упал лучник, который хотел помочь своему господину. Стрела вошла спереди в открытую шею, пронзила ее и стоячий воротник, отогнув его назад. Дальше по склону никто не прорвался. С такого близкого расстояния наши стрелы и болты легко пробивали доспехи, которые были на лучниках. Они не сопротивлялись. Может быть, после смерти герцога их жизнь теряла смысл? Такой красивой, как раньше, она уж точно не будет. Только один успел развернуться и ускакать, увозя воткнувшуюся в спину стрелу.

— Оставайтесь здесь. Если что, прикроете, — приказал я трем своим лучникам, а с остальными бойцами вышел на дорогу, чтобы собрать трофеи.

Первым делом поймали белого жеребца. Он горячился, норовил укусить. Как только я сел в седло и уверенно натянул повод, сразу успокоился. Приблизившись к телу своего бывшего хозяина, недовольно всхрапнул, но, повинуясь моим командам, остался на месте. Я впервые видел Карла Бургундского так близко. Темные волосы средней длины, немного волнистые. Узкое лицо с карими глазами, которые смотрели в серое небо, и ровным носом. Тонкая верхняя губа и потолще нижняя. Бледные щеки и подбородок покрыты темной щетиной, на которую присели мелкие белые снежинки. Пуля попала возле носа, справа, и пробила не только голову, но и заднюю стенку шлема. Крови вытекло мало.

На этот раз мои бойцы справились с доспехом быстрее. Сняли и обувь, и всю одежду, обнажив мускулистое тело с волосатой грудью и ногами. Соболиную шубу, золотую цепочку с крестиком, в центре которого был алмаз, и золотой перстень-печатку отдали мне. Перстень представлял собой камею с гербом Бургундии — лилиями и шагающими львами — и вырезанными агнцем и огнивом — эмблемой бургундского ордена Золотого Руна.

— Оттащите тело в реку, — приказал я.

Что и сделали арбалетчик и пикинер. Дотащив тело до воды, первый разрубил ему голову ударом фальшиона, а второй несколько раз проткнул тело пикой. Подозреваю, что сделали это, чтобы отомстить за перенесенные унижения от других знатных господ.

На убитых лучниках оставили рубахи. Уж больно грязные. Подозреваю, что не меняли рубахи все время осады. Остальную одежду и обувь вместе с оружием завязывали в плащи и прикрепляли к седлам. За три захода отвели лошадей в лес, где к нам присоединились лучники, после того, как замели ветками следы. Я оставил их наверху у ложбины в дозоре.

Гороховая каша с кусочками окорока была готова. Вроде бы незамысловатая пища, а с дымком пошла на ура. Мои бойцы наминали ее за обе щеки, обмениваясь скабрёзными шуточками. Посмеивались над пикинером, описывая, что сейчас вытворяют с его женой любовники, которых не меньше дюжины. Делают это уже несколько месяцев, но он все еще относится к этим выдумкам серьезно, причем сердится не на рассказчиков, а на жену, обещая поотрывать ей все выступающие части тела.

Весь день по дороге удирали и догоняли. Мы больше не трогали ни тех, ни других. Того, что взяли, хватит моим бойцам, чтобы начать новую жизнь, тихую и сытую. Если сумеют. Кто попробовал войну, тому кажется, что в мирной жизни прозябаешь.

29

По слухам, которые ходили в бургундском лагере, Людовик, король Франции, находился в Жуанвиле. Он старался быть поближе к месту боевых действий своего родственника, ныне покойного. К ночи метель затихла, и поутру мы двинулись в путь. Выдавали себя за сторонников герцога Лотарингского. Богатые трофеи подтверждали наши слова. На третий день мы были под стенами Жуанвиля — небольшого французского города, обнесенного низкой стеной со старыми, прямоугольными башнями. Там нас встретил патруль из пяти жандармов. У командира были шикарные черные густые усы с загнутыми кверху концами, что в эту эпоху, когда предпочитали бородатые или бритые лица, было редкостью. Он поднял руку, предлагая остановиться. Обычно «копье» не вызывает у жандармов желание удовлетворять любопытство. Видимо, привлекли внимание наши трофеи.

— Откуда едете? — спросил командир жандармов.

— Нанси, — ответил я.

— На чьей стороне воевали? — задал он второй вопрос.

— На своей, — дал я второй ответ и сам спросил: — Король здесь?

— Уехал позавчера, сразу, как узнал о поражении бургундов, — ответил командир жандармов, пригладив согнутым указательным пальцем правой руки сначала левый ус, а потом правый.

— Куда? — поинтересовался я.

— Кто его знает?! — честно ответил он. — В сторону Труа, а куда дальше — нам знать не положено.

— Проводи меня к сенешалю, — потребовал я. — Выполняю королевский указ.

Бальсарен де Трес, сенешаль Жуанвиля, — пожилой и скользкий тип из тех, что ошиваются в обозе, а потом взахлеб рассказывают о своих героических подвигах, — жил в двухэтажном каменном доме, расположенном между ратушей, которая была немного ниже, и храмом, который, само собой, был намного выше. Строить дома выше главной городской церкви пока не положено. Принял он меня в небольшой и жарко натопленной комнате на втором этаже, в присутствии двух солдат в кольчугах и с короткими мечами на поясе. Четыре человека — это было многовато для такой маленькой комнаты. Моя сабля и кинжал остались на первом этаже, где сидели в такой же маленькой, но душной и полутемной комнате еще четверо солдат. Стул с высокой спинкой, на которой висел темно-синий плащ, подшитый кроличьим мехом, был в комнате один и сидел на нем хозяин. Располагался стул рядом с небольшим камином, в котором горели сосновые дрова, источавшие тягучий аромат подгоревшей смолы. На каминной полке стояли бронзовый двурогий подсвечник с двумя огарками и, вроде бы, гипсовая, разрисованная фигурка рыцаря, который положил руки на рукояти меча, упертого острием в подставку. Будь рыцарь из золота, принял бы за голливудского Оскара, но здесь пока не знают такой осквернитель прошлого, настоящего и будущего, как кинематограф. С другой стороны камина стояли козлы небольшого стола, а столешница была прислонена к стене. Судя по размеру столешницы, сенешаль предпочитал питаться в гордом одиночестве.

Поздоровавшись и представившись, я сказал ему:

— Надо срочно отправить кое-что королю.

— Я не могу использовать королевских курьеров для переправки чего бы то ни было, кроме королевских документов, — медленно, будто говорит с тупым, произнес Бальсарен де Трес.

— Выполняю личное поручение короля, — проинформировал я сенешаля.

— Есть у тебя какой-нибудь документ, подтверждающий это? — спросил он.

— Конечно, нет, — ответил я. — Как ты думаешь, что бы сделали со мной бургунды, если бы нашли такой документ?!

— Ничем не могу помочь. У меня приказ короля, — медленно процедил Бальсарен де Трес.

Я знал, что только страх сбивает спесь с таких типов, поэтому пригрозил:

— Если король в ближайшее время не получит мое послание, всю оставшуюся жизнь, довольно короткую, ты будешь сопровождать его, сидя в клетке!

Эти клетки своей непривычностью и изощренной жестокостью наводили ужас на королевских чиновников. К отрубанию головы или повешенью они относились более спокойно. Бальсарен де Трес не был исключением.

— Зачем мне грозить?! — произнес он с напускным возмущением. — Если послание действительно очень важное, так и быть, отправлю курьера. Что надо отослать?

Я дал ему перстень герцога Бургундского, завязанный в клок фиолетовой материи, оторванной от ливреи одного из его охранников.

— А письмо? — спросил сенешаль.

— В нем нет необходимости, король и так всё поймет, — ответил я. — Никто не должен видеть, что здесь завернуто.

— Я положу его в ларец и опечатаю, — пообещал Бальсарен де Трес и потребовал: — Будет лучше, если до получения ответа ты останешься в городе. Возле Северных ворот хороший постоялый двор.

— Не возражаю, — молвил я.

Нам все равно надо было продать трофеи. Передвигаться с табуном навьюченных лошадей было утомительно. Мы оценили добытое, после чего поделили. Себе я оставил белого жеребца, доспех и оружие герцога Бургундского, чтобы показать их королю Людовику, как еще одно доказательство смерти его заклятого родственника. О поражении бургундов здесь уже знали, но о том, где герцог, что с ним, никто понятия не имел. Видимо, тело еще не нашли или не опознали. Бойцы моего копья продали здесь только доставшуюся им одежду и оружие и самых плохих лошадей. На хороших в Жуанвиле не нашлось щедрых покупателей. Я не жадничал, поэтому быстро избавился от всего лишнего, продав и доли Лорена Алюэля и Тома. Кутильеру разрешил оставить одну лошадь. Он хочет подарить ее матери. Говорит, его мать, выросшая в благородной семье, любит ездить верхом. Что ж, пусть ездит. У вдовы тоже должны быть маленькие радости.

Ответ пришел через два дня. Бальсарен де Трес лично приехал на постоялый двор, чтобы сообщить об этом, потому что в присланной подорожной было указано, что все королевские подданные обязаны оказывать мне любую помощь, способствовать выполнению королевского поручения.

— Король едет в Тур, приказывает и вам следовать туда. Я выделю охрану, чтобы проводили вас до Труа, — любезно предложил сенешаль.

Я не стал отказываться. На дорогах сейчас спокойнее, чем лет сто назад, но еще пошаливали.

В Орлеане я расстался со своими лучниками, арбалетчиком, аркебузиром и пикинером. Они мне больше не нужны. Дождутся здесь попутный караван и поедут домой или куда хотят. Предложил им держать язык за зубами о своей причастности к смерти герцога Бургундского. О ней уже знали. Хищники обгрызли голову герцога, которая торчала из воды, так что опознать Карда Бургундского смог только его личный врач по старым шрамам на теле. Кто-то запустил версию, что убили герцога Бургундского его английские охранники. В подлых поступках всегда виноваты иностранцы. В данном случае так и было, хотя обвинили не тех.

В Туре я по привычке остановился у Рыжего Шарля, поскольку Долговязый Шарль перед Рождеством отмучился. Впрочем, заправляла Розали, а муж выполнял ее поручения. Под глазом у него был огромный синяк. Судя по размеру, синяк — дело нежной женской руки, вооруженной тяжелым предметом. На мой вопрос, за что его так любит жена, Рыжий Шарль промычал что-то невразумительное и сразу ушел во двор. У Розали я спрашивать не стал, потому что не собирался часа три выслушивать жалобы на мужа. Быстрее ни одна жена не расскажет. Они ведут бухгалтерскую книгу семейной жизни, приписывая все добрые дела себе, а все плохие — мужу. В итоге приход и расход равны. Если нет, то тот, у кого меньше, уйдет.

Отпустив утром кутильера Лорена Алюэля к матери, я вместе с Тома поехал в Плесси. Слуга вел на поводу трофейного белого жеребца, нагруженного доспехом, покрытым черным лаком. День выдался солнечный, теплый. Воздух пах холодной свежестью. В носу свербело, из-за чего постоянно хотелось чихать, но только хотелось. С крыш капало. На улицах была каша из мокрого снега. Горожане ходили, привязав к обуви деревянные платформы.

В Плесси меня встретил Жан Дайон, сеньор дю Люд. Вид у него был унылый, не по погоде.

— Король на охоте, волков травит, — порадовал он меня. — Когда вернется — не знает никто.

— Охота — более опасное мероприятие для королей, чем даже война, — похвастался я знанием истории. — Но на чужом опыте учиться не желают.

— Что ты имеешь в виду? — спросил настороженно Жан Дайон.

— Что на месте короля нашел бы развлечение не такое опаснее, — ответил я.

— Я тоже советовал ему больше времени птицам уделять. С ними спокойнее, — сказал сеньор дю Люд. — Третьего дня его рыси разломали клетку и сожрали попугая говорящего. Король очень расстроился и заказал, чтобы привезли новых попугаев, сразу трех.

— Если их посадить в одну клетку, то говорить не будут, — предупредил я.

— Почему? — не поверил он.

— Потому что им будет с кем говорить на родном языке, не надо учить иностранный, — ответил я.

— Обязательно скажу королю! — радостно произнес Жан Дайон.

Ему, наверное, позарез нужен был повод напомнить Людовику Одиннадцатому о себе.

— Думаю, король и сам это знает, — сказал я.

В отличие от тебя, деревенского парня, он вырос во дворце, где попугаи — не в диковинку.

Жан Дайон, сеньор дю Люд, наверное, понял, что именно я не договорил, и сменил тему разговора:

— Что это за конь и доспехи?

— Они принадлежали одному знакомому короля, — ответил я. — Он хотел на них посмотреть.

— Случайно не…? — он запнулся и посмотрел на меня со смесью восхищения и страха.

Они тут считают всех правителей, даже вражеских, помазанниками божьими, поднять на которых руку — что на самого бога. Мне, атеисту, не дано их понять.

— Продай мне и коня, и доспехи, — попросил Жан Дайон.

— Если король не захочет забрать их себе, то почему нет?! — произнес я. — Триста экю — и они твои.

— Согласен! — не торгуясь, что было странно, сказал он.

Наверное, из фетишистов, которые в будущем будет покупать на аукционах за бешенные деньги ношеные вещи знаменитостей.

— Оставь мне коня и доспехи. Я сам покажу их королю и уговорю уступить мне, — предложил сеньор дю Люд. — Если он согласится, отдам тебе деньги.

Так понимаю, ему позарез нужен повод напомнить королю о себе. Тиран не может без холуев, но и холуям жизнь не в радость без тирана.

— Хорошо, — согласился я.

Во-первых, если бы король забрал коня и доспехи, то я не получил бы за них ничего, вошли бы в плату за выполнение задания. Во-вторых, не надо будет водить коня туда-сюда. В-третьих, сэкономлю на корме для коня и оплате места в конюшне. Живя среди французов, и сам становлюсь мелочным.

— Когда король вернется, дай мне знать, — попросил я на прощанье. — Я остановился у Рыжего Шарля.

— Передавай привет Розали! — игриво произнес Жан Дайон, сеньор дю Люд.

У меня закралось подозрение, что половина турских мужчин приходятся мне молочными братьями, потому что сосали ту же сиську.

30

Король вернулся с охоты через два дня. За мной приехали жандармы в количестве десяти человек плюс красномордый командир, мой старый знакомый. Судя по эскорту, я становлюсь важной персоной. Еще пару герцогов завалю — и за мной будут присылать роту. Я как раз заканчивал обедать. Угостил и капитана вином. Оно было куплено мною у виноторговца вместе с тарой — пятиведерной бочкой. Не допью здесь, заберу в Онфлер.

Со вчерашнего вечера ударили морозы. По российским меркам — так, ничего серьезного, но для местных были проблемой. Из всех труб валил густой дым. Дороги обледенели. Даже подкованные копыта иногда соскальзывали, поэтому ехали мы медленно.

Меня сразу провели к королю. В кабинете вместо Филиппа Коммина холуйничал Жан Дайон, сеньор дю Люд. Одет он был в новенький гаун из темно-красной тонкой шерстяной ткани, вышитой золотыми узорами в виде кленовых листьев. Гаун был слишком узок, поэтому в движениях Жана Дайона была некоторая механичность, словно он неудачно пытался изобразить робота. Пустая клетка с погнутыми прутьями стояла в углу. В другом углу стоял на коленях Людовик Одиннадцатый. Молился он, не снимая шапки с узкими полями и высокой тульей, украшенной образками. Мой приход не оторвал его от столь приятного мероприятия. Я не мог понять, зачем эта клоунада? Моя преданность ему базируется не на религиозных заблуждениях.

— Как умер герцог Бургундский? — спросил меня Жан Дайон, сеньор дю Люд.

Так понимаю, он выполняет записанную в блок памяти программу. Ответы слушать будет король.

— Пуля попала ему в лицо и прошла навылет, — ответил я. — На шлеме сзади осталась вмятина с дыркой.

— Ему разрубили голову алебардой и покололи пиками, — возразил Жан Дайон.

— Не алебардой, а фальшионом. Уже мертвому, — уточнил я, говоря в спину Людовику Одиннадцатому, плечи которого напряглись. — Солдаты не удержались.

— А может, ты нашел его мертвым? — с ехидцей в голосе спросил сеньор дю Люд.

— Может быть, — произнес я, стараясь быть спокойным. — Это что-нибудь меняет?

— Сумму оплаты, — ответил он, продолжая ухмыляться.

Его ухмылка не понравилась мне. Как и молчание короля. Я умею слышать молчание. Королевское бормотало немного нараспев, словно молилось, но несло что-то агрессивное.

— Я не настаиваю на оплате. Будем считать, что не выполнил задание, — сказал я.

— Получишь сполна, — тихо молвил король и приказал своему новому старому секретарю: — Проводи его.

Выйдя из кабинета, я облегченно вздохнул. Из-за чего-то, пока неизвестного, отношение ко мне сильно изменилось, но, кажется, пронесло. Надо срочно прорываться в Онфлер, к барку, и искать менее агрессивного и более предсказуемого правителя.

Когда мы спускались по лестнице на первый этаж, в караульную комнату, в которой я оставил пояс с кинжалом, спросил королевского секретаря:

— Что с конем и доспехами?

— Королю они не нужны, — ответил Жан Дайон.

— Когда получу за них деньги? — поинтересовался я.

— Вместе с королевской платой, — ответил он и кивнул командиру жандармов, который вместе с десятком подчиненных находился в караульной комнате.

Они действовали быстро: двое завернули мне руки за спину, еще один быстро связал их колючей пеньковой веревкой, затянув ее очень сильно. Остальные подстраховывали, вытянув из ножен короткие мечи. Меня не обыскивали. Кошель с деньгами не забрали. Значит, не все еще решено.

— За что?! — удивленно воскликнул я.

Жан Дайон, пряча от меня бегающие глаза, ответил:

— Ты обманул короля.

Он врал и понимал, что я догадываюсь об этом. Муки совести, если она была у него с тех пор, как совершил первую подлость, сразу сменились наигранной бравадой.

— Ты слишком много захотел, чужеземец! — с вызовом произнес сеньор дю Люд и приказал жандармам: — Отвезите его в городскую тюрьму!

Хорошо, что не в клетку. Не хотелось оказаться в роли говорящего попугая.

Меня вывели на улицу, помогли забраться в телегу, выстеленную старой, измочаленной и грязной соломой. Тома стоял посреди двора, держа на поводу наших лошадей, и с приоткрытым ртом смотрел на меня.

— Забери мой кинжал и поезжай за нами до трактира. Там дождешься Лорена и скажешь ему, чтобы пришел ко мне в городскую тюрьму с двумя одеялами, едой и вином, — приказал я слуге.

В тюрьмах в эту эпоху не кормят. Или покупаешь сам, или ждешь, когда какая-нибудь добрая душа пожертвует заключенным еду. Как ни странно, таких добрых было немало, но обычно они приносили только хлеб. Считалось, что на хлебе и воде быстрее приходишь к раскаянию.

Со связанными руками было тяжело удерживать равновесие в тряской телеге, поэтому я лег на бок. Перед моими глазами был борт телеги, изготовленный из досок, которые потемнели от времени. Я почему-то вспомнил, как школьником во время экскурсии в Ясную Поляну выкарябал ржавым гвоздем свое имя на такой же темной доске, но колодца, который был среди голых деревьев вдали от господского дома. Был конец марта, и между деревьями еще лежал грязный снег. Место располагало к писанию и увековечиванию своего имени.

Тюрьма находилась в пятиугольной башне, к которой было пристроено каменное двухэтажное караульное помещение. Меня высадили из телеги и завели на первый этаж, где у камина за столом играли в кости трое — пожилой грузный мужчина с короткой шеей и густой бородой, которая, как казалось, начиналась на шее; худой и длинный, лет тридцати пяти, с плохо выбритым лицом, похожим на зубило, на голове которого была шапка-колпак, натянутая почти до бровей и закрывающая волосы и уши; и кучерявый брюнет с многодневной щетиной на круглом лице с яркими сочными губами. Пожилой сразу поднялся. На нем была грязная рубаха и кожаный жакет на завязках, сально поблескивающий. На широком поясе с медной застежкой висела связка больших ключей. На каждый ушло не меньше железа, чем на амбарный замок. Припадая на правую ногу, пожилой мужчина выбрался из-за стола, подошел ко мне, окинул внимательным взглядом.

— Наверх? — спросил он, обращаясь к командиру жандармов и обдав меня такой вонью изо рта, будто недавно сожрал падаль.

— Угадал, Эмбер! — произнес красномордый командир с таким восхищением, точно начальник тюрьмы проявил незаурядные умственные способности.

Хотя, смотря с кем сравнивать.

— Пойдем, — сказал мне Эмбер тоном доброго дядюшки, дождавшегося в гости любимого племянника.

Наверх вела узкая деревянная лестница, но подтолкнули меня к двери, которая располагалась напротив входной. Она была толстой, дубовой, оббитой железными полосами. Мы оказались в темном коридоре, заполненном густым запахом мочи, как арки одесских дворов рядом с пивбарами. По каменной лестнице без перил поднялись на второй этаж. Там было светлее, благодаря бойнице, закрытой промасленным листом бумаги. Узкий проход вел между двумя камерами к третьей. Внутренние стены сложены из кирпича. Двери из толстых железных прутьев, между которыми свободно пройдет рука, и с висящими снаружи большими замками. Камеры справа и по центру пусты, а в левой стоял у двери, схватившись за прутья руками, рослый блондин, начавший обрастать бородой, явно благородный по рождению, но одетый, как подмастерье, в мятые и грязные рубаху и штаны из полотна и кожаный дублет с высоким воротником и ослабленной шнуровкой.

— Привел тебе соседа, Реньо Фюллолю! — весело сообщил ему Эмбер, а меня спросил шутливо: — В какой камере шевалье желает поселиться?

— Напротив него, — ответил я. — Предпочитаю видеть лицо собеседника.

— Как пожелаете! — продолжил ерничать начальник тюрьмы, открывая дверь правой камеры.

Когда я зашел в камеру, он закрыл дверь и приказал:

— Подойди, повернись спиной!

Я выполнил приказ. Поцарапав длинным ногтем мою правую руку, он развязал веревку. Мои кисти сразу наполнились колючим теплом. Я потер их одну о другую.

— Если хочешь заказать еду или вино, давай деньги, — предложил Эмбер.

— Скоро мой кутильер должен привезти еду и вино, — предупредил я.

— Как хочешь, — молвил он. — Если еще что-то надо будет, бабу, допустим, зови.

— Обязательно, — сказал я.

Никогда не знаешь, чего захочешь, сидя в камере.

— За что тебя? — спросил Реньо Фюллолю, когда начальник тюрьмы ушел.

— За верную службу королю, — ответил я с горькой иронией.

— Меня тоже, — сообщил он. — Служил писарем в ратуше. Всего раз ошибся — и оказался здесь!

— Намного ошибся? — поинтересовался я.

— На двести экю, — ответил он.

— Стоило из-за такой мелочи рисковать?! — произнес я насмешливо.

— Для тебя, может, и мелочь, а мне бы хватило начать новую жизнь! — озлобленно произнес Реньо Фюллолю.

Продолжать с ним разговор мне перехотелось, поэтому отошел вглубь камеры, за стену из кирпича. Там на каменном полу лежала солома, такая же измочаленная, как в телеге. Я сгреб ее, чтобы под телом был слой потолще, лег на спину и начал решать задачу, за что оказался здесь? Неужели кто-то доказал, что именно он, а не я, убил герцога Бургундского? Судя по тому, что Жан Дайон, сеньор дю Люд, теперь в фаворе, он как-то причастен к моему аресту. Неужели из-за нежелания заплатить за коня и доспехи?! С него станется…

Лорен Алюэль приехал часа через три. Эмбер привел его к камере, а сам отошел к бойнице. Мой кутильер смотрел на меня со смесью удивления и испуга. Видимо, не ожидал, что я могу последовать по его стопам. Лорен Алюэль просунул между прутьями одеяла, узел с жареным мясом, кусок сыра, вареные яйца, каравай хлеба, который пришлось сильно приплюснуть, и бурдюк с вином емкостью литра на три, наполовину пустой, благодаря чему легко пролез между прутьями.

— Половину они забрали, — кивнув на тюремщика, сообщил кутильер.

— Ничего страшного, — успокоил я. — Отливай им каждый раз половину, чтобы бурдюк пролезал между прутьями.

Мои слова понравились Эмберу. Он посмотрел на моего соседа с таким презрением, с каким молодой жених смотрит на старого монаха.

Я перечислил Лорену Алюэлю, что мне надо принести завтра. Перечень был длинный. Это при том, что в тюрьме, как нигде, понимаешь, как много не надо человеку. Большая часть этих предметов нужна мне будет для того, чтобы покинуть тюрьму, не попрощавшись. Я уже вспомнил варианты побегов, о которых читал когда-то в будущем. В чистом виде ни один не подходил, но ведь и у меня кое-какие идеи имеются. Кстати, побеги в эту эпоху случаются часто. Тюрем, как таковых, пока нет. Под них используют подвальные помещения, крепостные башни и другие строения с толстыми стенами. Под нашей башней большой погреб, в котором раньше хранились стрелы, болты, чаны для кипячения воды и масла и прочий инвентарь. Все это вынесли, поставили дверь покрепче. Теперь там держат преступников из низших слоев общества. В тюрьме знатные находятся выше в прямом смысле слова.

31

Через два дня, рано утром, в гости к нам пришел Людовик Одиннадцатый, король Франции. На нем была та же дурацкая шляпа с образками и бордовый плащ, подбитый соболями. Сопровождал его Жан Дайон, сеньор дю Люд, на котором был плащ подбитый лисами. Это был один из немногих случаев, когда он выглядел беднее своего сеньора. Привел их начальник тюрьмы Эмбер, который суетился, стараясь угодить такому важному гостю. Я уже знал от Реньо Фюллолю, что на ночь Эмбер остается здесь один, запирает дверь в вонючий коридор и отправляется спать на второй этаж караульного помещения. По утверждению моего соседа, Эмбер выходит в город только два раза в год — на Рождество и Пасху, чтобы причаститься и исповедаться. Покупки для него делают два охранника, которые на ночь уходят домой, но не всегда. Время от времени они продают часть пожертвований для заключенных и устраивают попойки. Набираются так, что на следующий день просыпаются чуть ли не к обеду. Так что заключенным перед таким днем надо запасаться продуктами.

— За что сидит этот красавец? — спросил король, остановившись возле камеры Реньо Фюллолю.

— Подделал вексель на двадцать экю, — ответил начальник тюрьмы.

Значит, мне Реньо Фюллолю соврал, увеличив сумму на порядок. Даже в грехах мы стараемся выглядеть значительнее.

— И что, некому его выкупить? — поинтересовался Людовик Одиннадцатый.

— Есть, мой король! Моя мать собирает деньги, обещает до Пасхи внести! — горячо затараторил мой сосед.

Мне показалось, что он врал.

Наверное, и Людовику Одиннадцатому тоже, потому что произнес:

— Если не успеет, после Пасхи отрубим тебе руку, которой подделывал, — решил король. — Ты — правша?

— Левша, — после небольшой заминки ответил Реньо Фюллолю.

И опять король заподозрил вранье, произнес со смешком:

— Всё равно отрубим правую: так палачу привычнее!

Убедившись, что в центральной камере никого нет, Людовик Одиннадцатый подошел к двери моей. От него сильно пахло ладаном. Наверное, пришел сюда прямо из церкви. Кожа на лице потеряла упругость, начала обвисать. Карие глаза с авантюрным блеском, какой бывает при легкой степени опьянения. Под глазами темные полукружья. То ли плохо спал, то ли проблемы с почками. Уверен, что именно я — цель его визита. Что-то было ему не ясно.

Король Франции посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд напористый, давящий. Я всё же переглядел его. Не самое мудрое действие, но не удержался от маленькой мести. Пусть почувствует себя обвиняемым.

— Прав мэтр Жан Ловкач. Ты слишком заносчив для простого рыцаря, — произнес Людовик Одиннадцатый. — Ты не бастард короля или герцога?

Если он хотел меня обидеть, то промахнулся. Я не стал говорить ему, что был князем, герцогом, графом, что прихожусь ему дальним родственником. Всё равно не поверит.

— Это надо было спросить у моей матери, — ответил я.

— Значит, умрешь, так и не узнав правду о себе, — пренебрежительно молвил король.

— Вряд ли об этом пожалею, — сказал я. — Меня больше интересует, в чем моя вина?

— В том, что без тебя будет спокойнее, — ответил Людовик Одиннадцатый.

— Не понял, — произнес я.

— Охотиться мне будет спокойнее, — зловеще улыбаясь, произнес король Франции.

Теперь мне стало ясно, как Жан Дайон, сеньор дю Люд, вернул себе расположение короля. Что ж, я сам виноват. Надо было меньше болтать. Или не спасать всякую мразь.

— Я знаю только одного человека, который способен заказать и оплатить вашу смерть. Судя по всему, вы не собираетесь это делать, — сказал я.

— А вдруг найдется еще кто-нибудь?! — вроде бы в шутку бросил король и пошел к выходу.

Жен Дайон, опередив начальника тюрьмы, открыл перед ним дверь. На меня сеньор дю Люд посмотрел со злорадным торжеством, как на поверженного врага. Достойная плата за спасение его ничтожной жизни.

Вечером пришел Лорен Алюэль с продуктами. Эмбер, как обычно, отошел к бойнице. Реньо Фюллолю, как обычно стоял у двери, вцепившись руками в прутья. Ему никто не носил еду, перебивался людской милостью.

— Налей вина моему соседу, дай мяса и хлеба, — приказал я кутильеру.

Я не воспылал любовью или жалостью к своему соседу. Он теперь становился частью моего плана побега. Пусть поест вдоволь перед смертью.

Когда Лорен Алюэль передавал мне бурдюк, я тихо проинструктировал его. В глазах кутильера тоже появился авантюрный блеск. Он еле заметно кивнул, подтверждая, что все понял, выполнит.

Людовик Одиннадцатый, король Франции, отправился на следующий день в Пикардию, чтобы вернуть земли, отданные герцогу Бургундии по Аррасскому договор. Я сделал вывод, что меня не казнят до тех пор, пока он не вернется, а вернется король не скоро, поэтому решил не спешить, подготовиться лучше. Ждал двенадцать дней, пока какой-то турский купец не пожаловал заключенным не только хлеб, но и трех баранов.

— Завтра тюремщики напьются, послезавтра не увидим их до обеда, — предупредил меня Реньо Фюллолю.

Он теперь относился ко мне очень хорошо. Каждый день Лорен Алюэль давал ему часть принесенного, обязательно угощая и хорошим вином. По моему приказу кутильер купил и принес две деревянные чашки, тарелки и ложки. Один набор для меня, второй — для моего соседа. Иметь металлическую посуду, даже оловянную, в тюрьме запрещалось. Эмбер теперь сам не сопровождал Лорена Алюэля, доверял самому молодому из своих помощников. Тому было лень подниматься по лестнице, сразу возвращался в караульное помещение.

На ворчание начальника отвечал шутливо:

— Оттуда только один путь, а мимо нас не проскочат!

Взяв у кутильера продукты и вино, я тихо сказал:

— Завтра.

32

Последнюю ночь в тюрьме я спал спокойно. У меня появилась уверенность, что рожденный утонуть на плахе не погибнет. Впервые мне было не холодно. Наверное, грела мысль, что завтра буду на свободе.

Лорен Алюэль пришел раньше обычного. К нам он поднялся один. Первым делом показал мне наполовину пустой бурдюк и кивнул.

— Налей Реньо, — приказал я.

Кутильер налил моему соседу полную чашу красного вина. Тот жадно ее выпил, а потом принялся закусывать хлебом и жареной курицей. Аппетит у него был отменный. Я вино пить не стал. Кинул бурдюк на пол у стены, рядом положил вторую половину курицы и хлеб.

Лорен Алюэль стоял возле двери моей камеры и смотрел на меня взглядом нашкодившего школяра, уверенного, что вину его доказать не сумеют. Подозреваю, что я сделал благое дело, не дав ему стать врачом. У каждого лекаря есть свое кладбище из убитых пациентов. У Лорена Алюэля оно было бы огромным. Слишком ему нравится убивать.

Реньо Фюллолю вдруг громко захрипел и схватился двумя руками за горло. Мне показалось, что хрипит он именно потому, что сам себя душит. Лицо вороватого писца стремительно побагровело. Еще чуть-чуть — и брызнет кровь. Продолжая хрипеть, но уже тише, он осел на пол, а потом завалился на бок, и согнулся, поджав ноги. Так, в позе эмбриона, и умер. Вино с ядом для герцога Бургундского впрок ему не пошло. Реньо Фюллолю с таким вниманием слушал мои рассказы о Карле Бургундском, жалел, что никогда его не видел. Стихли голоса и внизу, в караульном помещении.

Я подождал еще минут пять и приказал кутильеру:

— Принеси ключи.

Открыв двери обеих камер, он помог перетащить Реньо Фюллолю в мою и переодеть в одежду, принесенную несколькими днями раньше. Это были мои старые рубаха, штаны и дублет. Лицо у покойника было синевато-бордовым. К утру, наверное, почернеет. Вряд ли кто-нибудь опознает в нем писца. Родственников в Туре у него нет, а тюремщиков самих будут завтра опознавать. Пусть подумают, что отравление организовал Реньо Фюллолю, и начнут искать его. Мы закрыли мою камеру, а его камеру оставили открытой.

Я проводил Лорена Алюэля в караульное помещение. Там на полу лежали три скрюченных тела с побагровевшими лицами. На столе стояли глиняный кувшин с вином и деревянная посуда, скорее всего, оставшаяся от заключенных. Двухведерный бочонок вина занимал место в дальнем от камина углу. Его даже не откупорили. Решили начать с хорошего и халявного. Впрочем, и за бочонок они заплатили не свои деньги.

Мой кутильер сходил во двор, где стоял у коновязи его конь, и принес длинную веревку, скойланную в лучших морских традициях. Взамен я дал ему плащ и шляпу одного из мертвых охранников, чтобы выбросил по пути во двор где-нибудь на бедной окраине. Пусть поищут там Реньо Фюллолю. Выбираться из города через ворота я не рискнул. У людей этой эпохи очень хорошая зрительная память. Меня помнят многие и знают о том, что сижу в тюрьме по королевскому приказу. Прорываться с боем было глупо. Мой план строился на том, что сочтут меня отравленным и дадут добраться до Онфлера. Лорен Алюэль отправился в трактир Рыжего Шарля один, как обычно. Разве что немного раньше. После его ухода я запер дверь на толстый засов и сел за стол в караульном помещении, чтобы поужинать. Трупы на полу не портили мне аппетит. Привык уже к смерти. Сейчас с грустной улыбкой вспоминаю, как боялся своего первого убитого. К чужой смерти привыкаешь быстро. Это к своей невозможно привыкнуть.

На ратуше прозвенел колокол, известивший, что честным людям пора заканчивать дела, возвращаться домой и ложиться спать. Я подождал примерно час, после чего вышел из караульного помещения. На улице было зябко. В последние дни температура поднялась немного выше нуля, снег растаял, напитав землю. Под подошвами сапог чавкала липкая грязь. Каменная лестница, которая вела на крепостную стену, была узкой и мокрой. Испачканные грязью сапоги соскальзывали. Левой рукой я придерживался за неровную стену, шершавую, мокрую и холодную. Наверху гулял сырой ветер. В обе стороны сторожевого пути ни души. Дозорные сидят в своем караульном помещении, не собираясь шляться ночью по крепостной стене. Война шла слишком далеко от Тура, где-то в Бургундии, которую соседи рвали на части. Лорен Алюэль рассказывал, что король Франции вернул уже всё, что отдал раньше Карлу Бургундскому, и теперь пытается захватить остальное.

Я завязал веревку на себе беседочным узлом. Это один из первых морских узлов, который я выучил. Боцман заставил на первой плавпрактике в малом каботаже. Звали боцмана Гриша Манолия.

На забавном диалекте, на котором говорят в Одессе все, кроме коренных одесситов, он поучал меня:

— Рыба моя, смотри сюдою. Тебе кинут такой кончик, когда свалишься за борт, а ты таки когда-нибудь свалишься, я тебе обещаю!

В предыдущий день мы красили борт судна рядом с капитанской каютой. Я сверху, с палубы, он снизу, с плотика. Бадейку с черной краской я поставил на планширь, как раз над головой боцмана, но теплоход качнул не я. Капитан, вышедший из каюты, чтобы послушать доносившийся снизу высокохудожественный мат-перемат, лишенный одесского акцента и юмора, увидев боцмана, заверил, что негры позавидуют.

- Ты хватаешь его левой рукой и тянешь на себя, как хохол сало, а правой берешь свободную часть и делаешь вот так, — продолжил Гриша инструктаж. — Понял?

— Не-а, — честно признался я.

— Я через вам удивляюсь! — воскликнул он. — Повторяю для бестолковых… Смотри сюдой, а не тудой!

«Тудой» шла молодая и красивая женщина в сопровождении своего мужа, моряка-загранщика, который тащил баулы со «школой», как тогда называли вещи, купленные на перепродажу. Напоминал он навьюченного осла, которого ведут на поводу.

Боцман тоже проводил женщину взглядом, вздохнул глубоко и произнес убежденно:

— Нам так не жить, а если жить, то не долго!

На счет меня он ошибся. И за борт тоже таки не выкинул, хотя беседочный узел завязывать научил.

Я обвел веревку вокруг мерлона — части парапета между двумя амбразурами, которую часто путают с зубцами, — и начал спускаться по стене. Альпинистский опыт у меня никакой, поэтому ободрал руки веревкой, пытаясь не дать своему телу спуститься слишком быстро. Под стеной лежал снег. Эта стена северная, солнце сюда не заглядывает. Я смотал веревку, спустился в ров. Лед в нем еще был крепкий, но сверху покрыт слоем воды. Сапоги на нем скользили, я с трудом удерживал равновесие. С другой стороны ко рву примыкал вал, присыпанный к внутренней стороне второй, малой стены и покрытый снегом только у основания. Спуск с малой стены прошел успешнее. Впрочем, она была высотой всего метра три с половиной. Во втором рву лед тоже выдержал меня. Правда, сапоги промокли окончательно.

— Лорен, — позвал я тихо.

— Я здесь, — послышалось из темноты.

Я пошел на голос. Мой иноходец, почуяв меня, всхрапнул то ли радостно, то ли грустно. Кончилась его безделье. Несколько дней придется потрудиться. Я погладил коня по теплой шее, покрытой короткой густой шерстью, по гриве из длинных и жестких волосин. От него шел густой запах, который раньше немного напрягал меня, а сейчас показался очень приятным. Такое впечатление, что именно коня мне и не хватало все предыдущие дни, проведенные в камере.

— Достань сапоги, переобуюсь, — приказал я Тома, который держал повод коня.

Пока слуга искал их в бауле, я спросил Лорена Алюэля:

— Подорожную сделал?

— Да, вот она, — передал он мне свернутый трубочкой лист плотной, дорогой бумаги.

Такую используют королевские секретари. В свое время я купил целую пачку.

— Я уеду отсюда навсегда. Можешь поехать со мной, а можешь проводить до Онфлера, а потом вернуться домой. Денег на безбедную жизнь я тебе дам, — сообщил я своему кутильеру.

— Нет, я лучше с вами. Здесь скучно! — признался Лорен Алюэль.

— Я тоже с вами! — отдавая мне сухие сапоги, торопливо произнес Тома, словно боялся, что его оставят одного в темноте.

— Не пожалеете! — пообещал я, переобуваясь.

Скучно им уж точно не будет. Жизнь в двадцать первом веке, которую я тогда считал такой суматошной, теперь кажется тягучей, монотонной, занудной, и такое впечатление, что за всю жизнь делаешь всего четыре шага: детство — учеба — работа — могила. И на каждом шаге спотыкаешься.

33

В тюрьме я сопоставил факты и пришел к выводу, что все мои беды начались после того, как оставил деньги на хранение в монастыре бенедиктинцев. Нельзя атеисту вести дела с мошенниками. Если не они, так жизнь обманет.

Аббат, у которого полоса черных волос вокруг тонзура стала уже, удивился, увидев меня. Выглядел он неважно. Наверное, болеет. Впрочем, старость — это и есть болезнь, от которой не вылечишься.

— Ходили слухи, что у вас… неприятности, — произнес он дипломатично.

— Если слухи ходят, значит, они кому-то нужны, — насмешливо бросил я и показал ему королевскую грамоту.

Аббат, щуря глаза, внимательно перечитал ее, потер между пальцами бумагу, удовлетворительно хмыкнув.

— Хорошая бумага, — произнес он. — Нам бы такую.

— Намек понял! — произнес я шутливо и добавил серьезно: — Куплю и пришлю при оказии.

— Будем очень вам благодарны! — произнес аббат.

Деньги мои были в целости и сохранности. Наверное, аббат решил подождать подтверждения слухов и убедиться в отсутствии у меня наследников. Я доплатил за хранение денег после декабря, пожертвовал сотню экю на молебен по убиенным в бою друзьях и врагах и поехал к адмиралу Жану де Монтобану. Он ведь все равно узнает о моем прибытии. Чем наглее буду себя вести, тем скорее мне поверят. У меня была уверенность, что беды, после того, как расстался с монахами, будут ко мне не так внимательны.

Адмирал сидел на низком кресле у камина, в котором весело горели березовые дрова. Нижняя часть тела Жана де Монтобана была накрыта толстым шерстяным одеялом в красно-зеленую клетку. В руках он держал серебряный кубок, украшенный барельефом с прыгающими рыбами, наверное, лососями. Судя по отекшему лицу и покрасневшему носу, адмирал тоже плохо справлялся со старостью. Позади него стоял слуга — крепкий малый с рубленным, туповатым лицом, одетый в черно-желтую ливрею. Увидев меня, Жан де Монтобан взял кубок левой рукой, правой достал из левого рукава утирку — черный клок мягкой материи величиной с маленькое полотенце, которое в данную эпоху заменяло носовой платок, и громко высморкался.

Немного гундося, он начал:

— А до меня дошли известия…

— …что я попал в опалу, — закончил я, подавая ему развернутую подорожную.

Адмирал Жан де Монтобан посмотрел на нее скользь и кивнул, подтверждая, что ему и так все ясно.

— Надеюсь, и враги короля узнали об этом, — продолжил я. — А чтобы у них не возникло никаких сомнений, надо, чтобы отход моего корабля оказался для вас полной неожиданностью.

— Как это? — спросил он.

— Я предполагал, что завтра утром вы отправитесь на охоту, а когда вернетесь, обнаружите, что корабль ушел, но теперь вижу, что будет лучше, если вы завтра занеможете и пролежите в кровати до вечера, а то и вовсе дня два-три, — сказал я.

— Мне кажется, если я слягу, то на целую неделю! — произнес адмирал с горькой иронией. — Совсем раскис! — добавил он и еще раз громко высморкался.

— Чем дольше, тем лучше, — поддержал я.

— И куда направишься? — поинтересовался Жан де Монтобан.

Я не ответил, только заговорщицки улыбнулся.

— Понятно, — покивав сухой головой, произнес он, отпил большой глоток вина и протянул себе за спину, слуге, чтобы наполнил. — Выпьешь со мной?

— Не могу, — ответил я и объяснил: — Чем меньше здесь пробуду, тем лучше.

— Что ж, можешь идти, — разрешил он и снова высморкался.

Была вторая половина отлива. Барк уже лежал на брюхе между двух вбитых в грунт, деревянных столбов. Выглядел он нормально, срочного ремонта вроде бы не требовал. Иначе Жакотен Бурдишон написал бы мне. Я решил перебраться на корабль утром. Пока не стемнело, съездил на ферму, где находились мои лошади, выбранные из добычи на племя. Не хотелось оставлять их адмиралу Жану де Монтобану.

Переночевал в трактире возле порта, приказав принести в мою комнату две жаровни. От них к утру угорел немного, зато отогрелся. В пути я основательно промерз. Чем ближе к Проливу, тем больше сырости. На подъезде к Онфлеру мы уже двигались в мелкой и вроде бы неподвижной мороси.

Сев завтракать кровяной колбасой, жареной треской и сыром, поспросил трактирщика — разбитного малого с длинными, ухватистыми руками:

— Пошли слугу к шкиперу Жакотену Бурдишону. Пусть скажет ему, что судовладелец зовет.

— Не могу, — ответил трактирщик.

— Найми кого-нибудь, я заплачу, — сказал я.

— Не могу, — повтори он. — Шкипер с неделю назад продал свой дом и уехал из города. Куда — никто не знает.

Искать другого лоха, который доверит ему такую же большую сумму денег. Судя по отчетам, у него должно быть около шести тысяч экю. Этих денег хватит на небольшое поместье и спокойную старость. Да здравствует новый французский дворянин Жакотен Бурдишон!

— Тогда пошли за шкипером Антуаном Бло, — приказал я. — Или он тоже исчез?

— Нет, в городе он. Дня два назад видел его на рынке, — ответил трактирщик.

У Антуана Бло вид был виноватый, будто это он сбежал с хозяйскими деньгами. Наверное, посыльный просветил его.

— Прошли слухи, что у вас неприятности. Мы думали, что он поехал к вам, — сказал Антуан Бло.

— Я его найду! — произнес я уверенно, хотя отлично понимал, что во Франции, если и появлюсь, то не раньше, чем умрет Людовик Одиннадцатый. — Найми экипаж: матросов и пару пушечных расчетов. Остальные пока не нужны. И сразу наберите воды на пару недель и приготовьтесь к погрузке продуктов. Я сейчас куплю их. С началом отлива выйдем в море.

— Куда пойдем? — поинтересовался шкипер.

— В Португалию, — ответил я.

На самом деле, когда Онфлер скрылся за горизонтом, я приказал повернуть в сторону Па-де-Кале. В Испании, Португалии, Провансе, Италии Людовик Одиннадцатый, король Франции, найдет меня и убьет руками такого же, как я, наемника. То же самое случится во Фландрии и Голландии. Надо перебираться дальше на восток, где у него нет интересов, где некому будет опознать меня и донести ему. Я решил отправиться на Балтику, посмотреть, что там творится. А может, меня инстинктивно тянет на восток, в родные края?!

Дул западный ветер. Курсом бакштаг мы неслись по серому морю. Мокрые паруса почти не хлопали. Я разрешил матросам спрятаться в кубрике, а сам стоял на мокрой палубе, вдыхал морской воздух, который казался мне, как никогда, приятным. Только теперь я почувствовал себя свободным. В море на корабле не страшен мне никакой король, никакая погоня.

34

В Гамбурге было необычно тихо и вроде бы малолюдно. Раньше я приходил сюда летом, когда река была заполнена судами, берега — купцами и грузчиками, а улицы — разным людом. Хватало и сейчас плавсредств, в основном небольших, но они стояли у пристаней, по несколько штук лагом друг к другу, а плоскодонные и совсем маленькие были вытащены на берег. Никто не грузился и не выгружался, пакгаузы были закрыты. Несколько человек, в том числе и вооруженных, понаблюдали, как барк становится на якорь, и ушли. Судно в балласте их не интересовало.

Я остановился в трактире на берегу реки за городской стеной. Хозяином в нем был пятидесятилетний крепкий жилистый белобрысый немец с короткой бычьей шеей. Лицо у него было белым, с румяными щеками и конопатым носом, а шея, особенно сзади, красная, будто хомутом натер. Звали его Иоганн. Помогали ему жена-ровесница Марта — низенькая белокурая толстушка со звонким голосом и привычкой смеяться без всякого, по моему мнению, повода, шестнадцатилетний сын Марк — молчаливый худой и хрупкий юноша с томными васильковыми глазами — и дочь Мария — склонная к полноте, не по годам рассудительная девушка лет тринадцати. Пятеро их старших детей жили отдельно, о чем мне несколько раз сообщала Марта. Наверное, чтобы не забыл. Она хорошо готовила. Пища была незамысловатая, но вкусная. Повариха вкладывала в нее свою легкую, незлобивую душу. Мария больше занималась уборкой, мытьем посуды, стиркой. Марк помогал всем, выполняя работу с отрешенным видом. Мне показалось, что в юноше умирает поэт. Ему бы разводить солнечных зайчиков.

Я снял для себя самую большую комнату, светлую и теплую, потому что имела собственный маленький камин. Шкипер Антуан Бло, Лорен Алюэль и Тома жили через стенку. Мой камин грел и их комнату, поэтому все трое следили, чтобы Марк хорошо его протопил. В конюшне получили место наши иноходцы. Боевые кони стояли в другом трактире, подешевле и подальше от города, рядом с пристанью, которую я арендовал и ошвартовал к ней барк. Там жили матросы. По шесть человек, меняясь через сутки, они несли вахту на корабле. Остальные занимались, чем хотели. В основном пили местное пиво, поругивая его. По их мнению, пиву до вина было так же далеко, как немцам до французов. Немцы думали иначе, из-за чего время от времени кто-то из матросов обзаводился синяком или терял пару зубов. Я сказал им, что простоим здесь до наступления тепла, а потом отправлюсь в рейс. О том, что в рейс отправлюсь без них, умолчал. Я им щедро заплачу при увольнении. Мне надо, чтобы они попали во Франции не раньше, чем барк уйдет из Гамбурга, и не имели представления о том, куда он следует.

В трактире проживал в одной комнате с подмастерьем и учеником датский купец Йенс Нильсен — сорокадвухлетний мужчина со светло-русыми волосами, бровями и короткой бородой, которая частично скрывала пухлые, как у хомячка, щечки. Нильсен — это отчество. Датчане пока не перевели отчества в фамилии. Когда это случится — не знаю, но до конца двадцатого века, когда я впервые попал в Данию, в порт Нюкёбинг.

Городов с таким названием тогда было три. Я оказался в том, что на острове Фальстер. Агентом у нас был старый мужчина, за семьдесят. В молодости он учился год в Питере, хорошо говорил по-русски. Конторка его — застекленный скворечник — располагалась прямо на причале. Впрочем, причал был пешеходной частью городской улицы. Ни забора, ни охраны. По вечерам мимо судна прогуливалась молодежь. Судовой мусор мы выбрасывали в городские урны, которые располагались через каждые метров двадцать. С чистотой улиц у них был порядок. Как-то я зашел в конторку и увидел книгу в мягкой обложке, роман Дика Френсиса на датском языке. Разговорились со стариком о литературе. В Дании интеллектуалом считается любой, кто хоть что-нибудь читает. Оказалось, что я прочитал больше романов данного автора и не только его.

— Да вы настоящий русский! — восхищенно произнес датский агент.

До меня не сразу дошло, что это значит. Потом понял, что настоящими русскими датчане, да и другие западноевропейцы, называют интеллектуальную элиту России, тех, кто образованнее, талантливее и культурнее их. Остальные русские, получается, ненастоящие, хотя их во много раз больше. У меня на этот счет обратная точка зрения.

Уходили мы из Нюкёбинга утром. Лоцманом был мужчина лет тридцати. Ночью он, видимо, нехило оттянулся, потому что постоянно пил минеральную воду, полуторалитровую бутылку которой принес с собой. Он сам сел за штурвал, хотя в его обязанности это не входило, и передал только после того, как без проблем прошли старый разводной мост с очень узким пролетом. Наверное, при этом приговаривал про себя: «Надо меньше пить! Надо меньше пить!». Как русский человек, прекрасно знающий тяготы похмелья, предлагал ему принять на грудь сотку. Лоцман отказался, но презент за стойкость — бутылку русской водки — взял.

Я еще много раз бывал в Дании, в разных портах. Страну можно разделить на три части, совершенно не похожие друг на друга: полуостров Ютландия, острова и Копенгаген. В Ютландии, даже в городах, а они там небольшие, в основном живут немного тормозные крестьяне, которые никогда не дают прямой ответ. Вместо «нет» они говорят «я бы не сказал «да», а вместо «да» — «я бы не сказал «нет». Жителей островов и особенно Копенгагена они считают жуликами, трепачами и лодырями. Жители островов согласны с ними на счет копенгагенцев, а ютландцев считают дураками, у которых не хватает ума понять даже такую заметную разницу между ними и жителями столицы. Копенгагенцы согласны с жителями островов на счет ютландцев, но и островитян любят вышучивать за тупость. Столичные жители в любой стране считают себя самыми умными. Только дураки живут за пределами столицы! Несмотря на эти различия, все пять с половиной миллионов — или сколько было в начале двадцать первого века датчан? — это экипаж одного драккара. Они степенны, рассудительны и трудолюбивы. Никто не пытается выделиться. Действует принцип «Чем выше обезьяна заберется на пальму (первенства?!), тем виднее будет ее голая задница». У всех одно хобби — обмануть налогового инспектора, что не мудрено при таких сумасшедших налогах. Одеваются практично. Как ни странно, женщины носят натуральные тюленьи шубы, и никто, как это делают в других западноевропейских странах, не распыляет на них краску из баллончиков, потому что таким образом датчанки поддерживают народные промыслы Гренландии. Правильный пиар — вот что отличает нарушителя от благотворителя, убийцу от героя, бездаря от гения… Летом дамы не носят трусы и ездят на велосипедах. Если сидишь на скамейке, у проезжающих мимо датчанок хорошо видны выбритые места — зрелище, разящее наповал изголодавшихся моряков. По вечерам на улицах валом зазывно улыбающихся малолеток. Осчастливят бесплатно, но если попадешься… Говорят датчане обо всем без всякого стеснения. Если пообщаешься с ними долго, в России на тебя начинают посматривать косо. Кухня у них тоже незамысловатая. На первое соленая селедка, на второе копченая селедка, на третье жареная селедка. Причем все три перемены в виде бутербродов. На кусок ржаного хлеба — он медленнее черствеет — кладут селедку, а сверху еще несколько слоев чего угодно. Высота бутерброда определяется размером рта, который у всех датчан разный только до первого в жизни поедания бутерброда. Потом, как принято, не выделяются. В мой рот пролезала только половина бутерброда. Мне, иностранцу, можно было забираться на пальму. И самое главное — датчане самый жизнерадостный народ на планете. В других странах с таким диагнозом закрывают, а датчанам без этого никак, иначе не переживешь такие высокие налоги и зиму, которая длится полгода, как и русская, но не такая холодная. Иначе бы тоже стали занудами. У датчан со Средних веков так и останется всего два равных времени года — зима и лето. Разница между ними в длине светового дня, а не температуре. Кстати, на счет зимы датчане считают, что, в отличие от налогов, ее вполне реально сократить, надо только дружнее налечь на весла.

Судя по купцу Йенсу Нильсену, в конце пятнадцатого века датчане или, по крайней мере, ютландцы, откуда он был родом, уже закончили превращаться в экипаж драккара — жизнерадостную нацию, лишенную комплексов и предрассудков. В первый же вечер, попивая мое вино, он сообщил всё, что знал, о Ютландии, своей семье и всех родственниках от библейских времен, ценах на товары, полученной и предполагаемой прибыли, болях в пояснице и жидковатом стуле. Последний пункт изложил особенно подробно. Датский язык — не самый легкий. В нем слишком много гласных звуков, поэтому плавный и замедленный, особенно, когда говорят ютландцы. Они сами будут шутить, когда научатся выращивать картошку и делать из нее бутерброды, что говорят с горячей картофелиной во рту. Но, в общем, датский язык похож на английский, на который сильно повлиял, и много слов позаимствовал из немецкого. Мне, знающему в разной степени эти три языка, после небольшой адаптации стало понятно, что он говорит.

Я не перебивал Йенса Нильсена. Общаясь, мы решаем свои внутренние проблемы. Мой тюремный собеседник не располагал к беседам. Глядишь, привык бы к нему, пожалел — и не сумел бы удрать из Франции. С подчиненными тоже не пообщаешься: залижут. Приходится искать собеседника, с которым ничего не связывает. Ведь общение не нужно только тому, у кого нет проблем. Если такие люди существуют в принципе и свободно гуляют по улицам.

— Как только начнется навигация, погружу на корабль купленные товары и повезу в свой Ольборг, — сообщил он мне на второй день.

В двадцать первом веке я бывал в Ольборге несколько раз, привозил уголь для электростанции и контейнера. Мне понравился этот тихий городок на берегу длинного и ветвистого Лим-фьорда, нанизавшего на себя несколько озер. В двадцать первом веке он уже будет проливом, соединяющим Северное море с Балтийским, а северная оконечность полуострова превратится в остров. Случится это, если не ошибаюсь, в девятнадцатом веке. Приливы там незначительные, около метра, глубины безопасные для моего барка. Я подумал, что можно сходить туда. Груза у купца было тонн семьдесят. Я решил и сам прикупить кое-что, продать там или обменять на соленую селедку в бочках, которую отвезти на восток, в Ригу или Ревель. Там наберу местного товара и привезу в Гамбург или Любек. Так и буду мотаться, пока не найду, где осесть. Надеюсь, в тех краях король Франции меня не достанет.

35

В середине марта, когда потеплело настолько, что в море потянулись рыбацкие баркасы и начали формироваться первые сухопутные караваны, я рассчитал своих матросов и шкипера Антуана Бло. Выдал им зарплату за два месяца вперед, чтобы не поминали меня злым словом, пожелал благополучно добраться по суше до Франции и посоветовал забыть меня. Сказал по секрету шкиперу, что выполняю задание короля. Уверен, что секрет через пару дней будет известен даже юнгам. Уволенный экипаж присоединился к купеческому каравану, который шел на Кельн. Там найдут другой и доберутся до Онфлера.

На следующий день начал набирать новый экипаж на барк. С матросами проблем не было. Сложнее оказалось с пушкарями. Здесь артиллерийское дело не так хорошо развито, как в Бургундии и Франции. Шкиперов не стал нанимать. Справимся вдвоем с Лореном Алюэлем. Теоретически он был подкован лучше многих местных специалистов, а опыта наберется.

В море нас прихватил небольшой шторм. Ветер был западный, нес нас в сторону ваттов — мелководных морских участков. Они тянутся вдоль юго-западного берега полуострова Ютландия. В будущем этот район будут называть Ваттовым морем. Мы благополучно дотянули до пролива Скагеррак, повернули на северо-восток, а потом и на восток. Место, где сливаются Балтийское и Северное моря, видно визуально — сталкиваются воды разного цвета. Обогнув северную оконечность полуострова, оказались в проливе Каттегат. Ютландия плоская, от ветра не закрывает, но волны высокой в проливе не было. Проследовав между материком и островом Лесё, добрались до Лим-фьорда. Возле входа в него встали на якоря, ожидая смены ветра. Заходить во фьорд при сильном встречном ветре я не рискнул.

Купец Йенс Нильсен нетерпеливо бегал по палубе, поругивая противный ветер. Время от времени он останавливался возле меня и рассказывал, что будет делать с женой, когда дорвется до нее. Я уже подробно знал, как она ведет себя во время занятий сексом — спокойно, стараясь угодить мужу. Ее этот процесс интересовал только для продолжения рода и поддержания благоприятного психологического климата в семье.

— Хорошая у меня жена! — каждый раз заканчивал купец.

У него всё было хорошее, кроме погоды.

Через два дня наладилась и она. Ветер подутих и сменился на северо-восточный. Мы благополучно добрались до города Ольборга. Коварных опасностей во фьорде нет. В будущем лоцманская проводка будет не обязательная для судов менее восьмидесяти метров длиной, если не идут через разводной железнодорожный мост. Будет еще и автомобильный мост, связывающий расположенный на южном берегу Ольберг с расположенным на северном берегу Нёрресуннбю. Пока что мостов нет, как и ветряков для выработки электроэнергии, угольной электростанции, элеваторов, контейнерного терминала и королевского фахверкового замка Ольборгхус, а на северном берегу всего лишь небольшая деревня. Город Ольборг защищен рвом шириной метров восемь и валом высотой три с половиной и с дубовым палисадом поверху. На пяти углах по каменно-деревянной прямоугольной башне и три надвратные: Водная, Лесная и Орхусская. Судя по всему, здесь давно не было войн. Все воинственные викинги разбрелись по Европе. Дома оставались мирные и трудолюбивые.

Причал был сооружен из толстых дубовых бревен, вбитых в дно у берега. Лесов здесь пока много, подступают к городу с трех сторон. Все население города собралось на берегу, чтобы посмотреть на диковинный корабль. Мужчины и женщины стояли большими группами и громко обменивались мнениями. В основном решали вопрос: дойдет ли такая громадина до Англии, не перевернется ли, не разломается на высокой волне или лучше использовать ее на Балтике, где волны пониже? Когда на причал свели моих лошадей, наступила тишина. Если стоимость барка была чем-то далеким, нереальным, то цену жеребцам определили сразу: каждый, по меркам большинства зевак, стоил целое состояние. Теперь никто из них не сомневался, что в Ольборг приплыл настоящий рыцарь, знатный и богатый, а не какой-то купчишка. Датскому дворянству пока позволено лезть на пальму, если задница прикрыта шелковыми штанами, а купцам — нет, не зависимо от штанов. Йенс Нильсен рассказал им услышанное от меня, что я служил в Бургундии командиром отряда и делал это так хорошо, что герцог Карл щедро наградил меня, а король Людовик возненавидел.

Смотрины продолжались все дни, пока мои матросы разгружали корабль. У них тут так мало новостей! Сперва выгрузили товары купца Йенса Нильсена, а потом занялись моими, перевозя их на большой постоялый двор, расположенный в городе. Мы были первым торговым судном, пришедшим в порт в этом году, поэтому проблем с наймом склада не было. Хозяин постоялого двора Педер Аксельсен был таким же болтливым пухлощеким весельчаком, как Йенс Нильсен. Он, наверное, соскучился без дела за зиму, потому что помогал городским чиновникам взвешивать и пересчитывать груз, а моим матросам — укладывать в большом и высоком, сложенном из песчаника пакгаузе. После окончания разгрузки дотошные чиновники сообщили мне сумму, которую придется выплатить, если продам здесь весь груз, и минимальную партию каждого товара, разрешенную к реализации. Я мог торговать только оптом. За продажу в розницу будет наложен высокий штраф и конфискован товар. Так поступали и в других странах, поддерживая собственных мелких торговцев. Впрочем, я не собирался заниматься розничной торговлей. И так придется задержаться здесь надолго, потому что первая ярмарка будет только после Пасхи, через полторы недели. После чего по Ютландии разлетится слух, что я привез почти четыреста тонн всякой всячины, которой не хватает местным жителям, и в Ольборг потянутся купцы. Закончив выгрузку, я поставил барк на якорь, освободив причал. Матросы остались на корабле, общаясь с берегом с помощью шлюпки. Лорен и Тома поселились вместе со мной на постоялом дворе, в соседней комнате.

Город, конечно, сильно изменился с тех пор, как я здесь был в последний раз, лет пятьсот с лишним вперед. Он намного меньше. Вымощены только главные улицы и центральная площадь, на которой проходят ярмарки. Мне показалось, что площадь эта стала больше. Ратуша на ней пока каменно-деревянная и маленькая и нет напротив нее дома, на которой барельеф в виде головы человека, показывающего язык городским чиновникам. Говорят, хозяина дома не выбрали в совет, вот он и показал, что думает об остальных советниках. В будущем этот дом будет туристической фишкой города. Умеют датчане делать туристические блёсны. Уже есть собор, но он ниже и вроде бы меньше, хотя рядом с невысокими соседними домами кажется выше и больше. Нет улицы забегаловок, которую будут называть самым длинным баром Европы. Кабаки хаотично разбросаны по всему городу. Стоит на прежнем месте больница братьев монашеского ордена Святого духа, еще не огороженная каменной стеной и не превращенная в монастырь. Если не считать луж на немощеных улицах, чистота в городе на прежнем уровне. В отличие от многих европейских городов, мусор здесь на улицы не выбрасывают и безнадзорные свиньи по ним не шляются.

За два дня до Пасхи ко мне в гости приехал на убогом коне коровьей масти мужчина лет сорока восьми, среднего роста, плотный, с густыми русыми с сединой волосами, подстриженными «под горшок», круглым румянощеким лицом с короткими усами и бородкой. Одет он был в гаун длиной до коленей, сшитый из добротной, но не дорогой, шерстяной материи темно-синего цвета и застегнутый на темно-коричневые пуговицы из рога, наверное, лосиного, и черные штаны, заправленные в сапоги из мягкой кожи, голенища которых спереди закрывали колени, а сзади были укорочены сантиметров на пять. На поясе с надраенной медной бляхой в форме медвежьей головы висел кинжал с рукояткой из такой же кости, что и пуговицы, и ножнами, обтянутыми желтоватой кожей. Я понаблюдал за ним через прямоугольную амбразуру, которая служила окном и закрывалась на ночь ставнем. Решил, что какой-то купец приехал арендовать склад, и забыл о нем. Зашел он в мою комнату без стука. Я, сняв башмаки, как раз лег одетый на застеленной кровати после сытного обеда, состоявшего из соленой, копченой и жареной сельди, потому что был большой пост, и порядочного куска копченого окорока, потому что атеист. Ремень с кинжалом висел на колышке, вбитом в стену. Впрочем, вид у гостя был не агрессивный.

— Я — Нильс Эриксен из рода Гюлленстьерне, — представился он.

Судя по наличию родового имени, он — знатный человек. Я, встав и обувая башмаки, назвал свое имя, предложил гостю присесть на одну из трех трехногих табуреток, которые стояли возле низкого трехногого стола.

— Тома, у меня гость! Принеси вино и сладости! — крикнул я.

Пока ждали слугу, обсудили погоду, ненавязчиво изучая друг друга. Поскольку погода в Дании бывает только плохая или очень плохая, тему исчерпали быстро, остановившись на первом варианте.

Чтобы заполнить паузу, Нильс Эриксен из рода Гюлленстьерне спросил:

— Ты женат?

— Вдовец, — ответил я. — Семья утонула вместе с кораблем во время шторма, один я выплыл.

— Значит, боги моря любят тебя, — сделал вывод датский дворянин.

Я заметил, что каждый народ, принявший христианство, не расстался со своими древними богами. Что-то типа двойного гражданства: где будет лучше, туда и переберемся. И еще понял, что если пожилой мужчина спрашивает, женат ли ты, значит, у него есть дочка на выданье. Молодых мужчин твое семейное положение не интересует. У них еще всё впереди.

Тома принес серебряный кувшин с барельефом в виде виноградной лозы на боках и белым вином из Бордо внутри, два серебряных кубка с барельефами в виде шестилепестковых цветов и серебряную чашу с узором из волнистых линий, наполненную финиками и сушеным инжиром, которые купил в Гамбурге у турецкого подданного, армянина, принявшего ислам, но, по его словам, тайно исповедовавшего христианство по армянской версии.

Попробовав вино, мой гость крякнул от удовольствия, после финика — во второй раз, после инжира — в третий. Я пожалел, что Тома не принес и халву. Слуга оставил ее для себя. Они с Лореном слопали большую часть этой восточной сладости, купленной у того же армянина.

- Говорят, ты воевал в армии герцога Бургундского, — осушив бокал, закинул Нильс Эриксен.

Я рассказал ему о двух сражениях, в которых участвовал в составе бургундской армии. Подвигами не хвастался. Сказал лишь, что взял в обоих случаях большую добычу.

— Война — дело такое: сегодня ты, завтра тебя… — сделал вывод датский дворянин и задал вопрос: — Значит, торговлей решил заняться?

У датчан занятие торговлей не считалось предосудительным для дворянина. Раньше викинги возили товары на продажу, а заодно грабили на море и на суше. До сих пор купец наполовину воин, а воин наполовину купец.

— Да, решил подзаработать, пока не найду, где осесть, — ответил я.

— Есть какие-то наметки? — спросил он.

— Нет, — честно признался я и пошутил: — Поэтому мне любой теплый ветер — попутный!

— Хороший воин всегда найдет доходное место, — сказал Нильс Эриксен.

— Нигде тут война не намечается? — поинтересовался я.

— Да вроде бы Ливонский орден собирается воевать с безбожниками-русами. Еще немцы всегда между собой воюют, — ответил он. — Только ливонцы платят землей, которую захватят, а немцы — добычей. Дело это ненадежное.

Я полностью с ним согласился:

— Не стоит к ним соваться. Поторгую, подожду, когда начнется что-нибудь серьезное.

К тому времени мы опустошили кувшин и чашу со сладостями. Поскольку слугу я не звал, чтобы принес еще, гость понял, что пора уходить.

— Послезавтра в обед пришлю слугу. Проводит тебя ко мне. Отметим воскрешение Иисуса, господа нашего, — пригласил он, не перекрестившись при упоминании бога.

Это мне понравилось, поэтому сразу согласился.

— Со мной будет оруженосец, — на всякий случай предупредил я.

— А как же без него?! — произнес Нильс Эриксен из рода Гюлленстьерне, хотя сам приехал ко мне один.

36

Жил он в двухэтажном доме неподалеку от центральной площади. Первый этаж был сложен из плохо обработанного камня, второй — из брусьев. Щели между брусьями были замазаны саманом. Двор маленький, телега с трудом развернется. Одна, повернутая оглоблями к воротам, стояла в дальнем конце, возле входа в конюшню. Туда отвел наших лошадей слуга — парнишка лет семнадцати. У него была кудлатая голова, а на босых ногах — цыпки. Он шел пешком впереди нас, меряя каждую лужу.

Нильс Эриксен встречал меня на деревянном крыльце, крепком, из толстых дубовых брусьев и досок. На этот раз на датском дворянине был дублет из такого же сукна, что гаун в прошлый раз, и те же черные штаны. Он крикнул слуге, чтобы задал лошадям сена, и повел меня и Лорена Алюэля в дом.

На первом этаже справа находилась кухня с большим камином и столом, возле которых суетились три женщины, две молодые и одна пожилая. Оттуда горячей волной вырывались ароматы печеного и вареного мяса. Слева был дверной проем, завешанный куском небеленого холста, наверное, спальня прислуги. На второй этаж вела широкая лестница, такая же добротная, как и крыльцо. Холл располагался над кухней. Был он маловат. В нем стоял стол буквой П с узким проходом между боковыми перекладинами. Сиденьями служили лавки. Налево была спальня с тремя широкими кроватями без балдахинов и высоким и большим ларем. Между кроватями и ларем толпились гости — десятка два мужчин и женщин, в основном ровесников хозяина. Молодых девиц было две. Обе голубоглазые блондинки с толстой длинной косой, закинутой на грудь, очень похожие, наверное, дочери хозяина. Одной лет шестнадцать, второй не больше четырнадцати. Старшая дочь одета наряднее: в длинную белую рубаху с алым кантом по краям округлого выреза, рукавов и подола и сверху темно-красный упленд с воротником и без рукавов, длиной до коленей, с обтянутыми черной материей пуговицами. На узкой талии завязан сплетенным из кожи ремешком, концы которого заканчивались надраенными, медными висюльками, похожими на пули. На ногах тупоносые кожаные сапожки на пробковой подошве. Пробка здесь редкость, стоит дорого. Наверное, башмаки надеваются только по торжественным случаям и ходят в них только по дому. Не удивлюсь, если узнаю, что они перешли от матери или даже от бабушки. Лицо у девушки было озорное. Она всячески старалась не смотреть на меня, изображала девичью скромность, но любопытство было сильнее. Мельком глянув на меня и встретившись с моим взглядом, сразу потупилась и улыбнулась. Так думаю, я оказался не слишком уродливым. Она мне тоже понравилась. Младшая дочь была серьезная и сосредоточенная. Она посмотрела на меня без всякого смущения и не проявила никаких эмоций. Не ей ведь выходить за меня замуж. Зато Лорен Алюэль ей явно понравился. Одет он был по последней бургундской моде в том понимании, какое о ней имел, поскольку пошито всё было в Гамбурге. Позолоченных пуговиц на его одежде было в три раза больше, чем на моей. Если он вздумает обзавестись гербом, посоветую ему сороку. По легенде он сын бедного рыцаря, погибшего в бою.

Хозяин представил нас мужчинам, называя их имена и степень родства. Каждому пришлось пожать руку. Давили они сильно, словно проверяли на слабо. Я сразу запутался в их именах-отчествах. Надеюсь, простят, если назову не так. С женщинами здороваться не потребовалось. Нильс Эриксен только показал на каждую и назвал имя, начав со своей жены Барбары, улыбчивой женщины с вроде бы натуральным румянцем на щеках, и дочерей Хелле и Ханне.

Пожилая женщина принесла медный таз с теплой водой и длинное полотняное полотенце. Все всполоснули руки по очереди, сперва хозяин, потом мы с Лореном, потом остальные мужчины и последними — женщины, а затем перешли в холл и заняли места за столом. Хозяин сел во главе стола, жена — слева от него, я — справа за боковой перекладиной, рядом со мной — Хелле, потом Лорен Алюэль с Ханне. Остальные заняли места, согласно степени родства и достатка. Как рассказал мне хозяин постоялого двора Педер Аксельсен, линьяж этот самый влиятельный в округе. Его члены — местная знать, собственники земли, которую сдают в аренду, не платят налоги, но обязаны прибыть с оружием по зову короля. У Нильса Эриксена двадцать три арендатора, у остальных меньше. Кое у кого два-три, а кто-то и вовсе сам обрабатывает землю. Здесь принято делить землю между сыновьями, выделяя старшему чуть больше. За дочерями дают деньги, потому что по закону, введенному почти век назад королевой Маргретой, земля, проданная или отданная в приданое, сразу переходила в разряд обычной, облагаемой налогами. Мудрая королева таким образом усмиряла рыцарскую вольницу и приобретала деньги на содержание регулярной армии. Я подсчитал, что двадцать три арендатора обрабатывают участок примерно равный одному рыцарскому фьефу. Большая часть арендной платы вносится натурой. Значит, местным дворянам есть, что кушать, но не хватает денег на всё остальное. Для всего остального потребовался я, по ютландским меркам — сказочно богатый человек и при этом не купец. Такие рыбины заплывают в местные воды редко.

Угощали нас обильно. Верченые и вареные говядина, свинина, баранина, гуси, утки, куры. Не было только рыбы. Видимо, за время поста она уже у всех в печенках сидела. Раздавала еду та же пожилая женщина, что приносила таз с водой. Помогала ей одна из молодых. В первую очередь давала хозяину и хозяйке, потом нам с Хелле, потом всем остальным. Деревянные блюда были по одному на двоих, но глиняная кружка объемом с пол-литра у каждого своя. Запивали пивом. Я никак не мог понять, какое сейчас хуже — английское или датское?

В будущем мне больше нравилось датское пиво. Может быть, потому, что оно первым попало в Советский Союз. Его продавали морякам загранплавания за чеки Внешторгбанка, выдаваемые взамен нерастраченной заграницей валюты, в специальных магазинах «Альбатрос». В этом магазине банка датского пива стоила двадцать инвалютных копеек, водка «Столичная» — пятьдесят пять копеек, коньяк «Арарат» — рубль и пять копеек. В обычном магазине бутылка водки стоила четыре рубля двенадцать копеек, а армянский коньяк, как и баночное пиво, можно было достать только с переплатой. Матрос получал в загранрейсе двадцать два инвалютных рубля в месяц, капитан — пятьдесят-шестьдесят. Инвалютный рубль на черном рынке стоил в разное время от десяти до пятнадцати обычных рублей.

В будущем Ольборг будет славиться еще и аквавитом (на латыни «аква вита» — «живая вода»). Это картофельный спирт, разведенный до сорока-пятидесяти градусов и настоянный на разных травах, отчего имеет янтарный цвет, как у коньяка. Та еще отрава!

Мы с Хелле быстро нашли общий язык. Минут через пять она уже прыскала, слушая мои рассказы о бургундах и французах. Смеяться громко в компании взрослых ей, незамужней, пока не разрешалось. Лорен Алюэль с таким же успехом окучивал младшую сестру, хотя по-датски знал всего несколько слов. Зато смазлив. Что еще надо романтичному сердцу серьезной девушки?! Остальные гости обменивались понимающими взглядами: дело на мази! В общем, они не ошибались. Я подумал, что Ольборг будет не самым плохим местом для обустройства. Город небольшой, все друг друга знают. От короля Франции далеко. Французские купцы здесь почти не бывают. Если войду в самый влиятельный линьяж, мне будет обеспечена всесторонняя поддержка, что в эту эпоху часто важнее денег. Да и невеста приятна во всех отношениях.

Танцев после пира не было. Когда все наелись, женщины помыли руки и ушли в спальню. Мужчины остались обсудить дела. Лорена Алюэля я послал в трактир, чтобы привез вина. Травиться пивом мне стало невмоготу.

Нильс Эриксен предложил мне пересесть на место его жены и сразу перешел к делу:

— Сыновей у меня нет. Два умерли маленькими, а два погибли. Наследником будет сын старшей дочери. Я усыновлю его, чтобы земля не ушла под корону. Запишем это в контракт при заключении брака.

О том, что мне может не понравиться вариант усыновления моего сына, ему даже в голову не пришло. Ведь так выгоднее. Впрочем, я не возражал.

— Другого приданого за Хелле дам не много, в основном скотом и продуктами, — продолжил он. — Дом, который в деревне, будет ваш, а этот оставлю младшей дочери. Ей тоже надо приданое. Стоит ее выдать за твоего оруженосца?

— Не возражаю, — ответил я. — Парень он с головой и не бедный. У меня на сохранении его тысяча золотых экю. Еще две отданы в рост банкиру венецианскому. Можно получить в Гамбурге или Любеке.

Это были мои наградные Лорену Алюэлю за спасение из тюрьмы. Правда, мой кутильер еще не подозревал, что так богат. Мне не хотелось, чтобы он все деньги потратил на проституток.

— У твоего оруженосца три тысячи золотых экю?! — удивленно воскликнул мой будущий тесть.

Все сидевшие за столом посмотрели сперва на меня, потом в сторону лестницы, по которой ушел Лорен Алюэль, потом опять на меня. На их лицах был вопрос: если так богат оруженосец, то сколько денег у тебя?!

— Мы неплохо повоевали, взяли хорошую добычу на суше и на море. Даже копейщики, служившие у меня, увезли домой около тысячи, — не удержался и приврал я.

— Отдавать деньги банкирам опасно. Они жулики еще те! — произнес Нильс Эриксен.

— А что делать?! В поход их с собой не возьмешь. Сам знаешь, военное счастье переменчивое. Попадешь с ними в плен — и выкупиться будет не на что, — сказал я.

— Да, тут ты прав. Когда я к гольштейнцам в плен попал, пришлось половину земли продать, — рассказал он и вернулся к женитьбе: — Надо вам семьи, дома заводить и там хранить деньги.

— Кто же спорит?! — произнес я. — Вот мы и подыскивали место, где нам будутрады.

— Считайте, что вы такое место нашли, — заявил Нильс Эриксен из рода Гюлленстьерне. — В Ольберге и округе мы — главная сила. А с вашими деньгами — и во всей Ютландии будем заправлять.

Хорошо, что он на всю Данию не замахнулся.

— Если согласен взять мою дочь в жены, после путины справим свадьбу, — перешел он к делу.

— Согласен, — сказал я. — А когда путина?

— Со дня на день селедка должна подойти к берегу, — ответил он. — Оруженосца твоего женим на Ханне следующей весной, когда она подрастет.

За Лорена Алюэля мне было еще легче согласиться. Тем более, что приятнее отдавать деньги и передавать знания родственнику. Когда он вернулся с двумя бурдюками вина, начали относиться к нему без былого легкого пренебрежения. За три тысячи экю здесь можно купить несколько таких участков земли, как у Нильса Эриксена. Правда, с них придется платить налоги. Зато служить королю не надо.

37

Я раньше не видел идущую на нерест сельдь. Она двигалась колоссальной плотной массой. Рыбы было столько, что нижние выдавливали верхних из воды, которая потемнела и запахла не то, чтобы неприятно, но как-то так, не очень. Запах этот был слышен вдали от берега фьорда. Все население Ольборга и деревень этой части Ютландии ловило сельдь. В узких местах ее брали в прямом смысле слова руками. Сельдь перебирали и самую жирную и крупную зябрили — вырезали ножом жабры — и засаливали в бочках, кадках, коробах и прочих емкостях из разного материала. Остальную коптили. Несколько дней путины обеспечивали всех датчан пищей на целый год и приносили немалые деньги. Лучшую засоленную сельдь скупали купцы, чтобы отвезти на продажу в другие страны. В эту эпоху, когда количество постных дней было почти равно скоромным, рыбы требовалось очень много.

Участвовали в путине и мои матросы. Я отдал их в распоряжение будущего тестя. Сам скупал бочки с сельдью у других рыбаков, заполняя склад на постоялом дворе. Расплачивался товарами. Теперь мне можно было торговать в розницу. Весь город знал о предстоящей свадьбе и считал меня членом рода Гюлленстьерне.

Вечера проводил со своей будущей женой. Нас оставляли одних. Как догадываюсь, если бы я захотел, то мог бы переспать с невестой до свадьбы. Этому не придавали особого значения. Мы помолвлены, что почти то же самое, что женаты. Зато Лорену Алюэлю приходилось общаться со своей невестой в присутствии Барбары или служанки. Может, потому, что не производил впечатления серьезного человека, а может, потому, что у девушки еще не было месячных. Считалось, что начинать раньше опасно для ее здоровья.

Свадьба состоялась в середине мая. В России женились в мае редко. Женишься в мае — будешь маяться всю жизнь. В Дании такого поверья нет. Да и время поджимало. Почти весь привезенный товар я продал, а трюм судна набил бочками с сельдью. Надо было везти ее на продажу. Можно было в Гамбург, а можно на восток, в Ригу или Нарву, где ее покупали русские купцы и везли вглубь материка. На Руси соленая селедка пользовалась особым спросом. Там были проблемы с солью.

Обвенчались мы в соборе. На свадьбе присутствовал весь Ольборг и его окрестности, то есть, все те, кто участвовал в путине. Невеста была необычайно нарядна. Я подарил ей задолго до свадьбы по отрезу кисеи, алого и белого атласа и золотой парчи, из которых она вместе со служанками сшила роскошный подвенечный наряд, а также башмачки, вышитые золотом в виде цветков, и золотые сережки с бриллиантами и цепочку с крестиком, в центре которого был небольшой, но розовый бриллиант. Венчал священник лет тридцати пяти, дородный и тормозной. Как мне сказали, племянник орхусского епископа. Двигался он медленно, словно во сне. Короткая процедура из-за него стала раза в два продолжительнее. Пока что много времени на венчание не тратили.

Когда мы вышли из собора, Лорен Алюэль по моему приказу начал рассыпать в толпу мелкие монеты. Раньше здесь такого обычая не было. Да и потом не будет. Давка была такая, что нашу свадьбу не забудут много лет. Если раньше меня считали очень богатым, то теперь — очень богатым и расточительным, если выражаться мягко. Но иностранцам разрешалось лезть на пальму.

Пир проходил в большом и высоком помещении городского склада. Из него вынесли во двор бочки с сельдью, а взамен расставили столы, которые собрали, как догадываюсь, со всех ближайших дворов. Вместилось сотни полторы гостей. Поскольку рыбой уже все объелись, подавали только мясо, печеное и вареное. Гости вверху стола пили вино, остальные — пиво. Впрочем, многие из знатных тоже предпочитали пиво. Вино здесь не пользовалось особой популярностью. Скорее, подчеркивало статус. На этот пир были приглашены музыканты, певцы, акробаты, шуты. Особенно мне запомнился молодой поэт Андерс — обладатель длинных волос, настолько светлых, что казались седыми, и худого вытянутого лица со впалыми щеками. Он нараспев, тягуче воспроизвел длинную балладу, как я с трудом понял, о несчастной любви. О счастливой любви никто слушать не будет, слишком скучно. Стих был построен не на рифмах, а на аллитерациях — повторение одинаковых или однородных согласных (на дворе трава, на траве дрова). Из-за этого и понимал я с трудом. Голос у Андерса был душевный и намагниченный. Мне кажется, слушателей больше очаровывал именно голос, а не текст, который, скорее всего, посредственный. В талантливых стихах нет места для музыки или голоса чтеца. Любая добавка их портит. Поэта похвалили громкими криками и посадили за стол, в самом низу.

Там и случилась драка, без которой свадьба не свадьба. Побили душевноголосого поэта. Не завистливые коллеги, а один из гостей. За то, что Андерс приставал к его жене. Или жена приставала — попробуй разберись! Вломили ему от души. Как мне сказал тесть, не впервой. Поэт Андерс был охоч до чужих баб. Я послал бедолаге, который во дворе отмывал окровавленное лицо, пять экю. Этих денег хватит здесь на несколько месяцев приличной жизни.

После чего я подумал о том, где проходит грань между почитанием таланта и правами его бездарных современников? Ведь всё хорошее талант отдает людям, а остальное — тем, кто рядом. Поэтому далекие в пространстве и времени люди уверены, что таланту надо прощать всё. Тем, кто рядом, и другим недалеким так почему-то не кажется. В итоге Пушкин белый и пушистый, а Дантес черный и колючий, хотя на дуэли первый был в темном, а второй — в белом. Потомки уверены, что Дантес обязан был прощать «солнцу русской поэзии» любые оскорбления. Их бы в салон, где слово честь — не пустой звук. Посмотрел бы я, как они выслушивали бы оскорбления в свой адрес. А наш гений делал это с гениальной изощренностью. Особенно любил в обществе показывать за спиной рога мужьям соблазненных им жен. На дуэль его вызывали более тридцати раз. Тех, кто простил наглеца, было, наверное, на порядок больше. Почти все дуэли заканчивались примирением или выстрелами в воздух. Никто не хотел убивать гения. Пушкин знал, что так и будет, и наглел дальше. Только на последнюю дуэль он ехал именно убивать, потому что на этот раз смеялись над ним. Не Дантес смеялся, но из-за Дантеса. От примирения «наше всё» благородно отказалось. Что должен был сделать Дантес? Молча и покорно умереть? А что бы вы сделали на его месте? Может быть, так же, как и он, выстрелили в ногу убийце, чтобы остановить его? Дантес ведь не знал, что секунданты, желая сделать, как лучше, уменьшили наполовину заряд пороха в обоих пистолетах. Получилось, как всегда. Пуля Дантеса попала в кость, не смогла пробить ее и срикошетила в живот. Зато ответный выстрел из-за уменьшенного заряда не убил Дантеса. Гения погубило желание спасти его. Впрочем, у меня есть теория, что поэт не имеет права пережить свой талант. Даже не теория, а подмеченная трагическая закономерность. К моменту дуэли Пушкин, как поэт, уперся в потолок. Кто-то должен был убить его, иначе Пушкину пришлось бы сделать это самому. Дама пик выпала Дантесу.

В конце пира были танцы, довольно незамысловатые. Я называю такие «два притопа, два прихлопа». Жениху с невестой танцевать не положено, поэтому мы с Хелле наблюдали, сидя за столом. Она выпила вина и захмелела. Задора в глазах стало в два раза больше обычного. Ей явно не терпелось стать женой во всех смыслах слова.

Спать мы с Хелле отправились на постоялый двор. В комнате стоял сильный запах свежескошенной травы, которой усыпали пол. Кровать застелена новым и чистым льняным бельем. Рядом с ней на трехногой табуретке стоял подсвечник с двумя свечами. Их зажгли перед нашим приходом. Свечи были восковые, распространяли сладковатый медовый аромат, который с трудом пробивался сквозь запах травы.

Хелле без всякого стеснения и моей помощи стянула с себя верхнюю одежду и обувь, оставшись в белой длинной шелковой рубахе.

— Рубаху снимать? — спросила она.

— Как хочешь, — ответил я, занятый стягиванием узких сапог.

Давно их не носил, предпочитал башмаки.

— Не буду, — решила Хелле. — Пусть все знают, что ты у меня первый.

Для меня было важнее, чтобы я это знал. О чем и сказал ей.

— Всё равно, пусть все знают, — настояла она.

Видимо, в городе пошли разговоры, что мы не удержались до свадьбы. Или что она одна не удержалась. Тогда пусть будет в рубашке. Результативнее всего авторитет мужчины подрывает непутевая жена.

Я у нее был первый. Впрочем, мне это стало уже безразлично. Одной больше, одной меньше… Понимая, как важен первый раз для Хелле, а в конечном счете и для меня, постарался сделать ей эту ночь запоминающейся. Она потом долго то ли хихикала, то ли всхлипывала, то ли чередовала эти два процесса.

— Я похожа на твою бывшую жену? — спросила она, когда я уже собирался заснуть.

— Нет, — вяло ответил я, пытаясь понять, какую жену имею в виду.

— Совсем-совсем не похожа? — не унималась Хелле.

— Немного похожа, — признался я. — Она тоже задавала слишком много глупых вопросов.

После чего меня оставили в покое.

Пир продолжался еще два дня. Тесть настаивал на неделе, но я сократил количество пыточных дней заявлением, что мне надо набрать и обучить команду. Матросы у меня были толковые, а вот комендоров и аркебузиров не хватало. Я объяснил Нильсу Эриксону, кто мне нужен и сколько буду платить.

— Думаю, наводчиками и аркебузирами станут сыновья наших родственников. Они считать умеют. — решил тесть. Видимо, на умении считать образование дворянских сыновей и заканчивалось. — Остальных наберем из сыновей моих арендаторов,

Тоже правильно. Арендную плату тесть в кои-то веки получит не только продуктами, но и деньгами.

Мне было без разницы, из кого набрать команду. Предупредил только, что за тупость буду переводить на менее оплачиваемую работу. Видимо, предупреждение сработало, потому что прислали ко мне три десятка моих новых родственников и три десятка сыновей арендаторов. Первые быстро научились стрелять из аркебуз и пушек. Сперва я всех сыновей дворян обучал и тому, и другому, а потом наводчиками сделал лучших, а аркебузирами — остальных. Сыновья бедняков стали заряжающими и подносчиками. Нанял и местного шкипера на роль лоцмана. Звали его Ларс Йордансен. Это был сорокачетырехлетний коренастый мужчина с кривыми ногами и густой рыжеватой бородой и усами, над которыми нависал мясистый красный нос, похожий на недозрелую сливу. Говорил он очень громко. Привык перекрикивать шум ветра и волн. Я его постоянно просил, чтобы не орал возле уха. Ему я положил тот же оклад, что и Лорену Алюэлю — десять экю в месяц. Точнее, эквивалент английскими золотыми розеноблями или серебряными датскими грошами — небольшими монетами с короной на одной стороне и буквой Е, крестом и местом чеканки на другой. Их называли нипеннингами — девять пфеннигов, на которые они менялись. Матросам, аркебузирам и комендорам платил меньше, чем когда-то французским, но все равно для них это были большие деньги. Здесь столько нигде не заработаешь. К тому же, им светила еще и треть добычи на всех. Не знаю, что насвистел экипажу Лорен Алюэль или ольборгцы сами домыслили, но многие соглашались служить бесплатно, только за долю от добычи. Как мне рассказали, в конце прошлого века и начале этого здесь процветали так называемые виталийские братья — местное название пиратов. Кое-кто из них неплохо нажился на грабеже торговых судов, пользуясь войнами между правителями государств, расположенных на берегах Балтийского и Северного морей. Потом ганзейцы поняли, что пираты мешают торговле, и быстро вывели большую их часть. Пиратов, как и тараканов, всех не выведешь.

38

Балтийское море, конечно, более приятное для плавания. Высоких волн здесь не бывает, потому что негде разогнаться, да и мелковато. Штили случаются редко. Зато дожди идут часто, и зимой прибрежные районы покрываются льдом. Впрочем, зимой я собирался сидеть у камина в новом трехэтажном доме, который сейчас строили на месте купленных мною двух дворов, расположенных рядом с центральной площадью Ольборга.

Проследовали проливом Эресунн или Зунд. В самом узком месте его, где между берегами чуть более двух миль, пока не было замка Кронборг, но пошлину уже собирали. С иностранных кораблей брали по пять с половиной марок за каждый ласт — сорок квадратных футов — груза. Нас пропустили неощипанными. Несмотря на то, что с грот-мачты свисал длинный красно-белый датский флаг, к нам подошел двенадцативесельный баркас с чиновником на борту. Ларс Йордансен прокричал ему, что судно принадлежит ютландскому дворянину Нильсу Эриксену из рода Гюлленстьерне. Этого хватило, чтобы нас оставили в покое. Или вид пушек сделал чиновника более покладистым. Я приказал на всякий случай приготовить их к бою. В узкостях мало времени на раздумья и подготовку. Копенгаген пока сокращен до размеров исторического центра и обнесен каменной стеной с круглыми и прямоугольными башнями. Нет моста, соединяющего столицу Дании со шведским Мальмё. Впрочем, пока что Дания, Исландия, Норвегия и Швеция — одно государство, называемое Кальмарской унией. В будущем в проливе движение будет, даже после постройки моста, — мама, не горюй! Транзитные суда идут в обоих направлениях, а наперерез им паромы, катера, яхты. Проскакивать пролив надо с закрытыми глазами, не обращая внимание на, как я их называл, суда поперечного плавания. Получалось не у всех. Каждый год происходило по несколько столкновений. Залатывали пробоины, которые напоминают акулью пасть, на судоремонтном заводе, который тут же, рядом. В общем, пролив Зунд приносил выгоду во все времена, только разными способами.

До Финского залива нас довел теплый и сухой южный ветер — большая редкость в этих местах. Потом сменился на северо-западный, и задождило. По Финскому заливу шли и днем, и ночью, несмотря на сложную навигационную остановку. Ночи были «белые», точнее, серые. Такое впечатление, что небо заволокли серые тучи, потому и не видно солнца. Я вел барк в Нарву. Раз уж соленая сельдь — товар для русских купцов, надо везти ее поближе к ним. До Новгорода добираться не рискнул. В Неву, может, и найду путь, хотя подходные каналы к ней пока не прорыли, а вот дальше лучше на гребном судне добираться. Зато Нарва соединена рекой с Псковом. По рассказам Ольборгских купцов, там большой русский гостиный двор с собственной каменной церковью, которую используют и как склад. Каменные здания более надежны при пожарах, которые в эту эпоху случаются часто.

Нарва располагалась на левом берегу реки с одноименным названием. Ее защищали ров шириной метров одиннадцать и каменно-деревянная стена высотой метров шесть. Сейчас шло строительство дополнительной каменной стены, которая охватывала большую площадь, пригородные слободы. На холме высился каменный донжон высотой метров двенадцать, возле которого тоже шло строительство. Скорее всего, там будет замок. Я помнил, что напротив эстонской Нарвы будет русский Ивангород. Пока его даже не начали строить. На правом берегу была небольшая деревенька. Нарвская пристань была длинная. Возле нее стояли две одномачтовые русские ладьи и несколько плоскодонных парусно-гребных суденышек.

Барк еще на подходе встретила лодка с местным таможенным чиновником — рослым скуластым блондином с длинными усами, который приказал сразу становиться к пристани. Видимо, не терпелось поскорее нас обобрать. Барк привез раза в три больше груза, чем обе ладьи и все суденышки вместе взятые. Только мы ошвартовались, как сразу пришли местные купцы. Торговать придется через них. Иностранцам запрещено вести дела между собой. Поскольку в ассортименте у меня было только одно наименование, купцы выяснили, сколько всего бочек, поделили их между собой и забрали все. Цену, конечно, дали не очень хорошую, но почти вдвое больше, чем стоила сельдь в Дании. В Пскове она будет стоить еще вдвое дороже. Часть бочек тут же перегрузили на ладьи. Русские купцы заплатили за них на треть больше, чем местные. Вот так — не сеяли, не жали, ничем не рисковали наровчане, а навар получили.

Когда перегружали бочки на ладьи, на барк пришел русский купец — степенный мужчина лет тридцати трех, обладатель кустистых бровей, под которыми глаза были еле видны, и густой темно-русой бороды, одетый, несмотря на теплую погоду, в черную шапку с загнутыми вверх и разрезанными спереди полями, и темно-зеленый кафтан из плотной шерстяной ткани. Говорил он на немецком языке медленно, словно перед тем, как произнести слово, проверял, не бракованное ли? Купец внимательно осмотрел и простучал бочки, которые предназначались ему, две потребовал вскрыть. Порывшись в них и убедившись, что рыба хороша не только сверху, приказал закрыть. При этом на все время бурчал на русском языке, что все латиняне — жулики и воры. Обычно мы свои достоинства приписываем другим. Если буду покупать у него товар, тоже проверю все досконально.

Я на немецком языке пригласил его в каюту выпить вина. Купец согласился только после того, как все проданные ему бочки были перегружены на ладью. Зайдя в каюту, поискал взглядом икону, не нашел и перекрестился в дальний угол. Мы сели за стол. Тома подал вино и жареную миногу, купленную у местных рыбаков. Это паразит, который впивается в тело рыбы и высасывает из нее кровь, мясо, мышцы. Величиной в среднем сантиметров тридцать. У него нет ни желчи, ни желудка, так что можно готовить целиком, только отмыть соленой водой от слизи. Довольно вкусное блюдо.

Когда Тома, наполнив серебряные кубки вином, вышел из каюты, я поднял свой и пожелал на русском языке:

— Будь здрав, купец!

Он от удивления аж вздрогнул и пожелал в ответ:

— Будь здрав, боярин!

Мы выпила, закусили миногой.

— Откуда язык наш знаешь? — поинтересовался купец.

— Мамка-кормилица научила, — ответил я. — Она была из-под Рязани. Девушкой попала в плен к туркам. Мой отец купил ее в Константинополе.

— Да уж, куда только людей судьба не заносит! — произнес купец.

— А тебя сюда откуда занесло? — спросил я.

— Из Новгорода я, — ответил он. — Антип, сын Федора Булавы.

Я назвал ему свое имя-отчество, выдав за русский аналог датского.

— Не нравится мне, Антип Федорович, отдавать нарвским купцам часть прибыли и налоги платить им не хочется, — сказал я.

— А что поделать?! Они здесь хозяева, как порешили, так и будет, — произнес он. — Плетью обух не перешибешь.

— Нам не обязательно здесь встречаться. Можно где-нибудь на Неве. Я привезу туда товары, которые ты закажешь, а ты — которые мне нужны. Обменяемся и оба неплохо заработаем, — предложил я.

— Так, конечно, выгоднее будет, да только места там глухие. Мало ли чего случится?! — возразил купец.

— Если дурить не будешь, ничего не случится. Мне хватит того, что по-честному заработаю. Тебе, надеюсь, тоже, — сказал я.

— Подумать надо, — произнес Антип Федорович Булава, сверля меня глазами, которые выглядывали из-под кустистых бровей.

— Подумай, пока я грузиться буду. Меня интересуют меха, воск, мед, железо, канаты и веревки. Взамен могу предложить вино, соль, рыбу соленую, ткани шерстяные, олово, свинец, и деньги серебряные и золотые.

— Корабельники? — спросил он.

— Что за корабельники? — не понял я.

— Монеты золотые с кораблем, — ответил Антип Федорович.

Я догадался, что это нобли английские, и подтвердил:

— Могу ими, могу экю французскими, — предложил я.

— Лучше корабельниками, — сказал купец.

Значит, уже решился. Я не стал торопить. Человек он степенный, пусть подумает еще, прикинет, сколько наварит, миновав жадных нарвских купцов и таможенников.

Пришел он ко мне через день, когда я купил у нарвских купцов меха, привезенные русским купцом: рыжую белку, куницу, лису, бобра, соболя, горностая, песца. Мех песца в Западной Европе в особой цене. Белый цвет, то есть, отсутствие цвета, символ чистоты, начал входить в моду.

С песцами я впервые столкнулся в порту Зеленый мыс, расположенном на правом берегу Колымы, в нескольких километрах от ее впадения в Восточно-Сибирское море. Там на пристани был большой мусорник, в котором по ночам и рылись песцы. Я по ночам стоял на вахте у трапа и от скуки гонял их. По виду они что-то среднее между собакой и лисой. В темноте глаза горят красным цветом. Пока не перелиняют, шерсть грязная, серовато-белая. Людей не шибко боятся, поведением напоминают бездомную собаку. Отбежит на два-три метра и тявкает. Отойдешь — опять в мусоре рыться начинает. Когда перелиняют, сразу уходят в тундру. Знают, что в ценной шубе долго среди людей не походишь.

Мы посидели с купцом Антипом Федоровичем Булавой, выпили вина, составили списки, кому чего и сколько надо, договорились о ценах и дате встречи возле острова Котлин, на котором в будущем построят военно-морскую базу Кронштадт. Одному купцу загрузить мой барк не под силу. В ладью влезает в среднем около пятидесяти тонн груза. Придется компанию собирать.

— Давай договоримся сразу: не жульничать, — предложил я. — Если товар с подвохом, предупреди. Обманешь один раз — больше торговать с тобой не буду. Ты будешь старшим в вашей компании, дела буду вести через тебя, но и ответишь за всех. Согласен?

— А если ты обманешь? — задал он резонный вопрос.

— Тогда тоже больше не торгуй со мной. Но и меня могут обмануть. Обнаружишь порчу, вернешь товар, а я — деньги, — предложил я. — Отвезу этот товар тому, кто мне его подсунул, и заставлю заплатить штраф.

— А заплатят? — не поверил купец.

— Заплатят. За этим цехи и компании следят, — ответил я.

На самом деле и в Западной Европе попадались непорядочные торговцы, но с крупным оптовым клиентом, каковым являюсь я, они такие номера редко откалывали. Себе дороже.

— Нам бы такой порядок! — вздохнул Антип Федорович.

Знал бы он, что и в двадцать первом веке всё ещё будут так вздыхать русские, причем не только торгаши.

39

Возле Моонзундского архипелага, когда я решил, что дальше будет открытое море, что можно отдохнуть, от острова Хийумаа или, как его сейчас называют, Дагё, нам наперерез выскочили четыре одномачтовых драккара: три двадцативесельные и один двадцатичетырехвесельный. Борта их были наращены деревянными щитами, чтобы защитить гребцов. Ветер дул северо-западный, мы шли курсом острый бейдевинд со скоростью два-три узла. Пираты паруса не поднимали, шли на веслах. Острые курсы не для их прямых парусов. Ходко шли, узлом шесть-семь. Не думаю, что такую скорость продержат долго. Можно было бы изменить курс, пойти на север и даже северо-восток, пока не утомятся и не отстанут, но я решил, что пора моему экипажу приобрести морской боевой опыт. На учениях всё легко и просто. Посмотрим, как покажут себя в бою.

— Корабль к бою! — приказал я и пошел в каюту, чтобы облачиться в доспехи и взять оружие.

Пиратам потребуется минут двадцать-тридцать, чтобы сблизиться с нами метров на четыреста. Раньше открывать по ним стрельбу — понапрасну тратить боеприпасы.

Когда я вышел из каюты, экипаж барка был уже готов к бою. Аркебузиры заняли места на марсах, на крышках трюмов, используя для защиты и упора стоявшие там на рострах шлюпки, и на баке и корме. Матросы стояли у мачт, готовые мигом убрать или поставить паруса. Комендоры приготовили пушки и боеприпасы, ожидая команду заряжать.

Пираты шли строем фронт, правда, кривовато. Видимо, хотели напасть одновременно. Дерзкие ребята. Нападать с низкого судна на высокое — рискованное мероприятие. Когда-то сам был таким. Только вот у тех, на кого я нападал на ладьях, не было пушек. Я разбил пушки левого борта на три пары, приказал заряжать ядрами и целиться каждой в указанный мною, двадцативесельный драккар. Самый большой решил не топить. Он будет не слишком богатой добычей, но экипаж должен почувствовать вкус легких денег.

Я подпустил пиратов метров на триста, чтобы комендоры попали наверняка. Драккары шли под острым углом к курсу барка — не самый удобный ракурс для стрельбы. Весла мерно поднимались из серой воды и опускались в нее. Завораживающее зрелище.

— Огонь! — крикнул я.

Знаю, что выстрел будет не сразу, что это не капсульные ружья, к которым я привык в будущем, но все равно каждый раз, когда наступает пауза между моим приказом и грохотом орудий, мне кажется, что случилась осечка, потому что отсырел порох или еще почему-то. Так бывает только перед первым залпом. Потом становлюсь спокойнее.

Орудия отгромыхали почти одновременно. Барк резко качнулся на правый борт, а возле левого образовалось облако черного дыма, которое полетело в сторону пиратов. Куда попали ядра, я не заметил, но на двух драккарах перестали грести. Они еще шли по инерции вперед, теряя скорость. Два других наоборот понеслись к нам быстрее. В эту эпоху перезарядка фальконетов со съемными каморами занимает не меньше десяти-пятнадцати минут, а пушек и бомбард — намного больше. Наверное, надеялись за это время поджаться к борту барка, оказаться в мертвой зоне. Не догадывались, что их ждет сюрприз.

— Убрать паруса! — приказал я, чтобы потом не далеко было возвращаться к подбитым драккарам.

Когда до пиратов оставалось метров сто пятьдесят, выстрелили карронады. На этот раз я видел результат. На обоих драккарах посшибало щиты. Многие пираты попадали убитыми или ранеными. Оставшиеся невредимыми гребцы сразу сбились с ритма. Тут еще по ним начали стрелять аркебузиры. Не очень метко, но время от времени попадали. Драккары продолжали приближаться к нам, хотя их экипажам, уверен, уже перехотелось нападать. Только вот никак не могли возобновить греблю. Заведут весла для гребка — и падает очередной гребец, сраженный пулей из аркебузы, а его весло становится помехой для остальных.

Заряжающие просигналили банниками, что пушки готовы к стрельбе.

— Первые с носа три орудия стреляют в правый драккар, остальные — в левый. Целься! — распределил я и, дав наводчикам с минуту, скомандовал: — Огонь!

После этого залпа вряд ли на борту драккаров остался хотя бы один невредимый человек. С дистанции менее ста метров картечь легко прошивала тонкие борта и щиты. Кто-то там еще шевелился, пытался подняться. Потом дернулся от попадания пули из аркебузы, наверное, и затих. О том, что аркебузиры стреляли, я догадывался по движениях стрелков. В ушах стоял гул от пушечных выстрелов, остальные звуки не пробивались.

— Спустить шлюпки с правого борта и снарядить абордажные партии! — проорал я матросам, а комендорам: — Расчетам орудий правого борта сменить расчеты левого и зарядить ядрами! Цель — дальние два драккара!

Пусть и они потренируются. Стрельба по живым людям более интересна, чем по пустым бочкам.

Оба поврежденные пиратские корабля пытались удрать. Они сидели глубже, чем хотелось бы экипажам, поэтому гребли не все. Часть пиратов занималась заделыванием пробоин и вычерпыванием воды. Насосов у них не было, использовали кожаные ведра, котелки и прочие более мелкие емкости. Поскольку оба были теперь на дистанции метров четыреста пятьдесят, я успевал заметить полет ядер. Из первого залпа попали в цель всего два ядра и оба в один драккар. Остальные ядра попрыгали по волнам и отправились мерять глубину. Для драккара эти два ядра оказались роковыми. Вскоре над водой торчали задранная вверх носовая часть и наклоненная к воде мачта, за которые цеплялись несколько человек. Из второго залпа в цель — удирающий драккар — попали два или три ядра. Легли рядом, выломав большой кусок борта. Несколько обломков подлетели вверх, а мачта завалилась вперед. Создавалось впечатление, что кто-то откусил кусок борта, открыв разбитые банки и окровавленные тела. Вода стремительно хлынула внутрь. Драккар медленно и печально пошел ко дну. Хоть и вражеское судно, а мне все равно жалко его. Меня не покидает уверенность, что корабли живые. У каждого свой характер и своя судьба. Этому не повезло.

Абордажные партии из матросов и аркебузиров, поменявших свое главное оружие на короткие пики, добрались до драккаров, оставшихся на плаву. Сопротивляться там было некому. Вскоре за борт полетели окровавленные, голые тела. Словно неопытные ныряльщики, они падали в воду спинами, поднимая фонтаны брызг, и сразу тонули. Бог моря милостиво принимал жертвы. Трупы съедят рыбы, которых в свою очередь поймают и съедят родственники пиратов, которые таким образом вернутся домой, но не в самом лучшем виде и не в самое лучшее место. Трофеи были рассортированы и оставлены в большом драккаре. К нему лагом ошвартовали второй и взяли на буксир.

Когда мы поставили паруса и легли на прежний курс, я заметил, что несколько пиратов, держась за обломки драккаров и весла, пытались доплыть до берега, до которого было мили три-четыре. Вода сейчас градусов тринадцать-пятнадцать. Я бы доплыл даже без вспомогательных средств. Может, и они доберутся. Я искренне пожелал им удачи. Все-таки коллеги.

40

Оба захваченных драккара мы продали на рейде Копенгагена. Мне сказали, что в Ольборге за них дадут меньше. Да и буксировать драккары было напряжно. Из-за них мы теряли примерно треть скорости. Матросы под командованием шкипера Ларса Йордансена вытащили оба драккара на берег, чтобы покупатели смогли осмотреть их со всех сторон. Сам шкипер прошелся по знакомым купцам и рассказал, что можно недорого приобрести хорошее судно. Торговался тоже он. Я отсыпался после перехода, потому что много времени проводил, так сказать, на ходовом мостике. Учил шкипера и Лорена Алюэля управлять кораблем.

Во второй половине дня Ларс Йордансен вернулся вместе с матросами и привез кожаный мешок, наполненный серебряными монетами. Я опечатал мешок и приказал отнести в офицерскую каюту, чтобы не было подозрений в крысятничестве. Захваченное оружие, доспехи, одежда и обувь были сложены в подшкиперской на баке. Решили, что продавать их не будем, а оценим и поделим между матросами, комендорами и аркебузирами.

В Ольборге у причала стояли две фламандские каракки, грузились селедкой в бочках. Места нам не хватало, поэтому встали на якорь на рейде. Там поделили добычу, после чего ютландцы — аркебузиры и комендоры — были отпущены на берег. Матросы-немцы остались на борту. Они знали, что следующим портом захода будет Гамбург, берегли деньги. Я решил заменить их на датчан. Остаться предложил только боцману Свену Фишеру — требовательному, грубому и горластому типу с крупной и шишковатой головой, массивным, тяжелым подбородком и еще более тяжелыми, каменными кулаками. Ростом он был не больше метра шестидесяти и весил килограмм восемьдесят, но среди членов экипажа не находилось ни одного, даже более крупного мужчины, кто отважился бы подраться с ним. Мы договорились, что боцман перевезет в Ольборг свою семью — жену и шестерых младших детей. Старшие шестеро уже жили отдельно.

Я поселился на постоялом дворе, чтобы не стеснять тестя. Занял три комнаты: одну для нас с женой, вторую для Тома, третью для двух служанок жены. Лорен Алюэль был оставлен на барке за старшего, с правом днем съезжать на берег на свидания со своей будущей женой и другими местными дамами, которые обходились ему дешевле. Хелле сообщила мне радостно, что беременна.

— Мы назовем сына Эриком, — проинформировала она, уверенная, что вынашивает именно мальчика. Наверное, только начавший развиваться плод сказал ей это по секрету. — У нас в роду все старшие сыновья носят имя Эрик, если отец Нильс, и наоборот.

— А если старший сын вдруг умрет? — поинтересовался я.

— Тогда следующий возьмет его имя. Мои старшие братья все побывали Эриками, — ответила Хелле.

Счастливыми их это имя не сделало. Ладно, посмотрим, как сложится судьба нашего старшего сына. Если и для него окажется роковым, то следующий будет носить имя, данное при рождении мною.

Мой дом уже обзавелся первым этажом. На стройке народа работало много, дело кипело. Во дворе лежали блоки известняка, нарезанные в карьере далеко от города. Оттуда их возили на арбах, запряженных парами волов. Я решил, что и дом, и все подсобные помещения будут из камня. Трехэтажный дом будет в Ольберге первый, но в Копенгагене есть уже четырех- и даже пятиэтажные дома. Три крыла моего жилища будут двухэтажными. В правом крыле оборудую большой склад, в левом — кухню, кладовые и погреба, конюшню с сеновалом, дровню, а в крыле, расположенном напротив жилого дома, будет въезд тоннельного типа, сторожка, псарня и жилье для слуг. Особенно строителей забавляла система отопления печного типа. Котельная будет на первом этаже, а печные трубы, изгибаясь, пройдут по всему зданию. Такие здесь пока не делают. Датчане уверены, что камин намного надежнее, тепла от него больше и, что немаловажно, на огонь можно смотреть, а большой расход дров пока их не смущал. Мне тоже иногда топка камина напоминает экран телевизора.

Пока я был в рейсе, тесть по моей просьбе разузнал, где и какая земля продается. В эту эпоху земля была самой надежной собственностью. Ее в кармане не унесешь, в огне не сгорит и всегда накормит. Придется платить за нее налоги, но я, в отличие от датских дворян пятнадцатого века, к налогам относился спокойнее. Это ведь не те налоги, которые будут здесь через пятьсот лет.

— Много земли продается, — рассказал тесть. — Всем нужны деньги, все хотят жить красиво!

— Поможем им, — сказал я. — Сколько участков и на какую сумму ты нашел?

— Участков почти полсотни, но они разные. От одного надела до восьми. И в разных местах, — рассказал Нильс Эриксен. — Всего тысячи на три с половиной золотых.

— Если они недалеко от города, то куплю все, — решил я. — Договорись с продавцами. Я заберу в Гамбурге деньги у банкира и по приходу составим купчие.

— Как раз к тому времени они урожай соберут, ждать не придется, — сказал тесть.

Здесь принято продавать землю после сбора урожая и до начала посевной, чтобы новый собственник заключил договора с арендаторами. Если арендаторов не устроит плата, то уйдут к другому землевладельцу. Я не собирался повышать плату, поэтому подобных проблем не опасался. И вообще, земля мне нужна была постольку-поскольку, на всякий случай и для повышения статуса. Да и деньги надо было куда-нибудь вложить. Хранить их в банке — не самое надежное и прибыльное мероприятие во все времена. Я застал в будущем, как честные и законопослушные западноевропейцы, уважающие право собственности, общипали вкладчиков кипрских банков. Ограбить ближнего — это хобби законопослушных граждан во все времена. Меняются только способы.

Причал освободился, и я ошвартовал к нему барк. Выгрузили часть купленного. В основном дешевые товары. Народ здесь бедноватый и, как следствие, скуповатый. Восковым свечам предпочитают лучины, а вместо дорогих мехов носят овчины. Я оставил для нужд семьи воска и меда и соболиные меха на шубу жене и подбивку плаща мне, куньи — теще и тестю и лисьи — свояченице. Хелле растаяла от счастья, потому что в соболиной шубе ей не будет равных в Ольборге и, думаю, не только в нем. Может быть, в Копенгагене найдётся пара-тройка соперниц из очень знатных родов или, что скорее, жены богатых купцов, потому что датское дворянство начало захиревать. Освободившееся место в трюмах забили бочками с селедкой. Я пополнил экипаж датскими матросами и снялся на Гамбург.

На этот раз Северное море встретило нас приветливо. Дул сырой западный ветер силой балла четыре. Мы неспешно шли на юг, «держась» за берег, милях в пяти от него. Ближе к суше, на мелководье, попадалось много дрифтеров. Это рыболовецкие суда с низким надводным бортом, чтобы удобнее было вытягивать сети, которые высотой пять-семь метров и длиной по достатку владельца судна, иногда по несколько сот метров. Сеть вытравливают за борт и дрейфуют, волоча ее за собой. Если судно большое, дрейфуют по несколько дней, выбирая сеть раз или два в сутки, пока не заполнят все бочки пойманной рыбой, пересыпав ее солью. Если судно маленькое, выбирают сеть и сразу везут улов на берег.

В Гамбурге я рассчитал немецких матросов. Боцмана Свена Фишера отпустил на три дня, чтобы приготовился к переезду. Покупателей на товар нашел быстро. Забрали всё, что привез, благо цену я не заламывал. Застревать надолго в Гамбурге не входило в мои планы. Здесь разрешалось торговать оптом напрямую с иностранными купцами, только пошлину заплати, поэтому большую часть товара, за исключением селедки и части воска и меда, забрали английские купцы-авантюристы. Пока что слово «авантюрист» имело положительный оттенок. Взамен я купил у них шерстяных тканей среднего и высокого качества, олово и свинец. У французских приобрел вино в бочках, а у испанских вино, селитру и серу. Последние два товара для себя, чтобы делать порох. Расходуется он очень быстро. Часть свинца тоже пойдет на восстановление запасов картечи.

За день до отплытия я нашел отделение банка своего венецианского потомка. Офис располагался рядом с центральной площадью, на первом этаже крепкого каменного двухэтажного дома с двумя узкими окнами, через которые человек не пролезет. Рядом с входом на крыльце из трех каменных ступенек стоял, опершись на двухметровую пику, рослый охранник в железном шлеме-саладе и кожаном доспехе длиной до коленей. На поясе висел короткий меч в деревянных ножнах. Деревянная рукоятка меча была обмотана кожаным шнуром, захватанным до черноты.

Окинув меня внимательным взглядом, охранник сказал:

— Один слуга пусть с вами зайдет, а остальные здесь подождут.

Я взял на всякий случай, кроме Тома, двух членов экипажа, вооруженных кинжалами. Заходить в город с другим оружием можно только по особому разрешению.

— Останьтесь здесь, — приказал я матросам.

Внутри было не так роскошно, как в марсельском отделении. В небольшой комнате за дубовым барьером высотой примерно по грудь сидели за длинным столом два кареглазых и длинноносых брюнета. В углу на табуретке восседал рослый полноватый охранник в таком же шлеме-саладе, но облаченный в бригандину. Рядом с ним была прислонена к стене пика, а меч в ножнах лежал на коленях. Одному из сидевших за столом было лет двадцать, а второму под сорок. Я бы решил, что это отец и сын, если бы старший не был одет намного богаче и, судя по всему, в том числе и в короткую кольчугу, которая угадывалась под просторным гауном. Обычно сыновья расходуют больше денег на тряпки и имеют склонность к ношению доспехов. То ли криминогенная ситуация в Гамбурге, как и во все времена, не самая спокойная, то ли, что вероятнее, с кого-то банкиры содрали на одну шкуру больше, чем следовало бы.

— Я хотел бы получить деньги по вкладу, — обратился я к старшему и протянул ему договор.

Он собрался было поручить меня своему помощнику, но, видимо, догадался, что я — не мелкий клиент. Дважды перечитав договор, банкир посмотрел на меня настороженно.

— Где вы делали вклад? — спросил он.

— Там же написано, в Марселе, — ответил я. — Взял их у меня лично Гвидо Градениго. Еще мой дед вел свои дела в Ла-Рошели с основателем вашего банка. Описать внешность Гвидо? Или вы ищете повод, чтобы отказаться выполнять свои обязательства?

— Нет-нет, что вы! — бурно зажестикулировав, ответил итальянский банкир. — Просто у нас были сведения, что вы погибли.

— У меня есть дурная привычка опаздывать на собственные похороны, — пошутил я.

Знал бы он, сколько раз меня хоронили!

— Мне бы такую привычку! — искренне пожелал банкир.

— Надеялись, что не придется возвращать деньги? — с подковыркой поинтересовался я.

— Нет, что вы! Мы всегда выполняем свои обязательства! — смутившись и зажестикулировав еще энергичнее, заверил итальянец. — Деньги все равно пришлось бы отдавать вашим наследникам, — пояснил он и сразу сменил тему разговора: — Сколько хотите забрать?

— Всё, — ответил я. — Перебираюсь в Ригу. Там у вас отделения нет, а платить посредникам не хочу.

Они узнали, что я погиб. Значит, могут сообщить Людовику Одиннадцатому, что я скорее жив, чем мертв. Если такое случится, пусть люди короля Франции ищут меня в Риге. По слухам, Людовик Одиннадцатый сейчас с Римским императором делит Бургундское герцогство, не до меня ему. Вот когда этот интересный процесс закончится, и королю Людовику станет скучно, наверняка ему напомнят обо мне, чтобы отвлечь внимание от себя.

— Мудрое решение, — без особого энтузиазма похвалил банкир. — Мы собираемся завести филиал в Риге, но всё никак не получается.

— А могу обналичить у вас вексель банкира Франческино Нори? — поинтересовался я.

— Конечно! — быстро ответил банкир. — Только придется запалить комиссию в два процента.

— Уверен, что в другом банке согласятся и на один процент, — предположил я. — Франческино Нори — очень известный и богатый человек.

— О какой сумме идет речь? — сразу деловито спросил итальянец.

Я дал ему лист плотной белой бумаги, полученный в Руане.

— О, с такой суммы, конечно, хватит одного процента! — воскликнул банкир. — Давно к нам не приходил такой состоятельный клиент!

— Вы тоже Градениго? — перебил я, потому что подтёки лести смывать трудно.

— Нет, я — зять Гвидо Градениго, женат на его старшей сестре, — ответил он.

— Когда я смогу забрать деньги? — спросил я.

— Смотря, какими монетами, — ответил он. — Если французскими золотыми экю, то придется подождать дня три-четыре.

— Меня устроят любые золотые монеты Франции, Англии, членов Ганзейского союза. Треть могу взять немецкими серебряными монетами, — сказал я.

Серебро пригодиться для покупки земли и выплат экипажу. Датчане с опаской относятся к золотым монетам, потому что большинство никогда не имело с ними дело. Серебро, особенно немецкое, им привычнее.

— Это облегчает нашу задачу. Завтра к обеду приготовим всю сумму, — заверил банкир.

На следующий день я пришел в банк с десятком матросов, которые несли два сундука. В тот, что больше, сложили серебряные монеты разных немецких земель, а в меньший — золотые разных стран, расположенных на берегах Северного и Балтийского морей. Попытались мне подсунуть порченные монеты, но без возражений заменили их.

— Мы всегда будем рады снова помочь вам! — заверил меня банкир, провожая на улицу.

Я по наивности был уверен, что сам помог им. Скромные мы все, не отнимешь.

41

В Ольборге мы выгрузили то, что я собирался продать здесь или купил для себя, а взамен взяли селедку в бочках. Я сразу вспомнил проклятие «новых русских», гулявшее в середине девяностых двадцатого века: «Чтоб ты селедкой торговал!». Не самый плохой, кстати, бизнес. В Гамбурге навар был примерно семьдесят процентов, в Нарве за сто перескакивал, а если сладимся с новгородским купцом, то и все сто пятьдесят будут.

Я выдал тестю деньги на покупку земли и оставил у него на хранение большую часть своего золота и те три тысячи, что причитались Лорену Алюэлю. На руки ему не давал. Что-то мне подсказывало, что у него золотые монеты будут между пальцами проскакивать. Получит деньги после свадьбы на Ханне. Жена и тесть не позволят ему швыряться золотом.

— Присмотри и для второго зятя земельные наделы и участок в городе под строительство дома, — посоветовал я Нильсу Эриксену.

— Тут рядом купец продает дом. Собирается в Копенгаген перебраться. Там торговля лучше, — рассказал тесть.

Я отпустил Лорена Алюэля посмотреть вместе с Нильсом Эриксеном дом и, если понравится, договорится о цене. Я не видел, в каком доме вырос мой кутильер, но не думаю, что он сильно отличался от местных купеческих. Так оно и оказалось. Вернувшись со смотрин, Лорен Алюэль рассказал, что дом почти такой же, как его родной, только чуть больше. Видимо, отец моего кутильера был мелким виноторговцем, продавал чужое вино, на котором много не заработаешь. Сторговались за двести золотых, которые и были выплачены перед самым отплытием. Купец пообещал в течение двух недель освободить дом, а Нильс Эриксен — нанять новую прислугу и проследить, чтобы дом содержался в порядке.

В проливе Эресунн к нам не подплывали за пошлиной. Корабль у меня приметный, не перепутаешь. К тому же, выкрашен в серый цвет, что не принято пока. Местные судовладельцы как только не выпендриваются, чтобы разукрасить свои суда. И носовую фигуру делают побольше и покрывают ее золотой краской, и кормовую надстройку украшают замысловатой резьбой, и паруса у них разноцветные, приметные, чтобы издалека узнавали. Не понимают, что на блестящие предметы морские хищники бросаются чаще.

Возле Моонзундского архипелага прошли спокойно. Здесь, видимо, тоже запомнили барк. Было у меня желание смотаться на шлюпке на берег и узнать, спасся ли кто-нибудь из пиратов? Ей богу, дал бы такому золотой за выносливость и жажду жизни. Кстати, эту часть залива называют горлом, а крайнюю восточную — вершиной. Видимо, пираты хотели быть костью в горле. Не вышло.

До меридиана Нарвы шли и по ночам. После него только днем. Здесь глубины резко уменьшаются, много островов и банок. Возле острова Котлин встали на якорь. За островом начиналась самая мелководная часть залива. Одно время она носила название Маркизова лужа. Был в начале девятнадцатого века министром морского флота России какой-то иностранный маркиз, который считал, что российским морякам дальше заплывать вредно и опасно.

Как-то, будучи в Кронштадте, я пошел купаться на городской пляж. Поскольку не люблю плавать, касаясь руками дна, решил зайти на глубину. Шел долго. Уже берег почти не видно, а глубина всего по грудь. Плюнул я и пошел в обратную сторону, чтобы больше никогда не посещать пляжи на острове Котлин.

Попал я в Кронштадт на переподготовке. Время от времени меня, как офицера запаса военно-морского флота СССР, загоняли под власть министра обороны. Вояки делали вид, что чему-то учат меня и других офицеров торгового флота, а мы, посмеиваясь над их тупостью, делали вид, что чему-то учимся. На самом деле это был отдых за государственный счет. По месту работы мне выплачивали средний заработок. Поскольку в то время я мыкался в каботаже, меня это мероприятие устраивало. Чего не скажешь о моряках-загранщиках. Они деньги делали на перепродаже заморских шмоток, рублевая зарплата их интересовала постольку-поскольку. Собрали нас около сотни человек со всей страны, выдали офицерскую форму, поселили в казарме и начали читать лекции, знакомя в основном с допотопным оружием. Не могли они доверить главные военные секреты страны каким-то «шпакам». Я однажды спросил, зачем они это делают?

— Когда мы погибнем, вы займете наше место! — пафосно заявил мне преподаватель, капитан первого ранга.

Хотел я ему сказать, что после гибели армии война сразу закончится. Ведь война — это производная от армии, а не наоборот. На самом деле ребята заимели теплое местечко, с которого поплевывали на собственную армию. Тихая, спокойная жизнь в экологически чистом во всех отношениях месте — в закрытом городе с военными патрулями вместо милиции. Ни преступников, ни туристов. Попасть в Кронштадт можно было только на катере, имея пропуск. На причале их проверяли. У кого не было — сразу ехал в обратную сторону. В магазинах изобилие и отсутствие очередей, в отличие от Ленинграда, куда приезжала вся область и еще из соседних, чтобы отстоять несколько часов и наконец-то узнать вкус колбасы и почувствовать нежное прикосновение туалетной бумаги. Сейчас воспоминания о гримасах социализма кажутся нелепой и смешной фантазией, но ведь был этот маразм, был. И многие «совки» были уверены, что это и есть рай на земле, что в капиталистических странах живут хуже. Они ведь никогда не бывали по ту сторону «железного занавеса», а тех, кто бывал, слушали с пренебрежением: «Мели Емеля, твоя неделя!».

Купец Антип Федорович Булава предупредил меня, что, как только мы встанем на якорь возле острова Котлин, к нему в Новгород сразу помчится гонец с этой вестью, и примерно через неделю туда прибудет караван новгородских купцов, В ожидании их, часть матросов занималась перевозкой на берег бочек с селедкой, чтобы освободить трюм. Куда-то ведь надо будет грузить то, что привезут русские купцы. Селедка — тяжелый и занимающий много места товар, но не самый ценный. Если что-то случится и потеряем ее, долго горевать не буду. Остальные члены экипажа в свободное от вахты время ловили рыбу, охотились на морского зверя, нерпу и тюленя, и на островах собирали ягоды и грибы и охотились на птицу. Конец лета — самое время заниматься этим. Пернатой дичи здесь было валом. Утки и гуси кормились большими стаями. Мои матросы били их из луков и арбалетов, используя стрелы с толстыми и тупыми наконечниками, которые не столько пробивали птицу, сколько ломали ей кости. Еду теперь готовили на берегу, так что экипаж ел много свежего вареного и печеного мяса и рыбы.

За тюленями и нерпами приходилось погоняться. Впервые я видел нерпу в море Лаптевых. Мы стояли на якоре на баре реки Яны, перегружали лес на речные самоходные баржи. Пищевые отходы кок выбрасывал за борт. Вышел я после обеда на корму перекурить и потрепаться. Вдруг вижу, из воды голова усатая торчит, похожая на человеческую, облаченную в каску, и смотрит на меня внимательно, не мигая, черными круглыми глазами. Температура воды была минус три градуса. Я в конце каждой вахты звонил в машинное отделение, чтобы узнать температуру забортной воды и записать в судовой журнал.

Догадавшись, что это не человек, я спросил:

— Чего надо, братан?

— Пожрать приплыл. Харч у нас отменный, таки да, — ответил за нерпу старший матрос, одессит, который работал здесь каждый сезон, длившийся от силы три месяца, а оставшуюся часть года отдыхал в любимом городе.

Оказывается, нерпы знали судовое расписание и приплывали перекусить деликатесами, выбрасываемыми за борт. У каждого свой вкус. Потом эту нерпу пристрелил шкипер одной из барж, приехавший из Ленинграда на сезон за длинным рублем. В сырой северной столице шапки из водоотталкивающего меха нерпы были в цене.

Я тоже съездил на остров Котлин, пособирал грибы. Говорят, я на них фартовый. И это несмотря на то, что любил спать после обеда. Сосед в деревне рассказал мне примету: если на Пасху ляжешь спать после обеда, не видать тебе грибов, как своих ушей. Видимо, эта примета была придумана не про атеистов. Часть острова покрыта сосновым бором, часть — смешанным лесом. В бору нашел много белых грибов, а в смешанном лесу — черники, над которой, как положено, кружили эскадрильи комаров. Вернулся на барк с темно-синими пальцами и губами.

Там меня ждал гость — местный житель, приплывший на кожаной лодке, напоминающей каноэ. Это был низкорослый худой блондин с длинными волосами, схваченными сзади в конский хвост, и белесыми, рыбьими глазами. Одет он был в кожаную рубаху длиной до коленей и кожаные штаны. И то, и другое было грязное и воняло дымом и еще чем-то кислым, неприятным. В руке он держал зимние беличьи шкурки, сорок штук. Столько в среднем идет на шубу, поэтому и продают белку сороками.

Так понимаю, это представитель той самой чуди белоглазой, которая в будущем обретет государственность и возьмет гордое имя финны. Когда-то я работал в Беломоро-Онежском пароходстве, жил в Карелии и водил знакомство с финнами. Правда, на флоте встречались они редко. Да и в Карелии тоже. Раньше республика называлась Карело-Финской, но потом переписали население и выяснили, что в ней осталось всего два финна — фининспектор и Финкельман. Позже выяснилось, что это одно и то же лицо, и республику переименовали в Карельскую.

— Что ты за нее хочешь? — хотя я знал ответ, все-таки спросил на русском, медленно произнося слова.

— Медовуха! — весело улыбаясь в предвкушении неземного удовольствия, произнес абориген.

Кто бы сомневался! До сих пор помню Невский проспект ночью, заваленный бесчувственными телами пьяных финнов. Они приезжали в Россию на выходные, чтобы наверстать упущенное за пять рабочих дней. Одна радость — за редким исключением, финны не агрессивные по пьяни. Выпил-упал-проснулся-выпил…

Ученые утверждают, что у многих северных народов отсутствует какой-то ген, который предназначен для борьбы с алкоголем. Наверное, он перепрофилировался на борьбу с переохлаждением тела. Помню, на многих самоходных баржах, в которые мы перегружали лес на баре реки Яны, работали экипажи из местных. Муж — шкипер, жена — кок, дети — матросы. Ожидая морские суда, они ловили сетями красную рыбу и вялили, обменивая потом у моряков на водку. Я собирался приобрести несколько рыбин, для чего и затарился водкой. Тот самый одессит, старший матрос, показал мне тогда, как надо торговаться. Перебрались мы на баржу, зашли в каюту шкипера — мужчины неопределенного возраста, с пожухшим от пьянок лицом. В каюте были его жена, у которой лицо наоборот припухло, старший сын лет пятнадцати, достаточно свежий в силу возраста, и на кровати лежал и все время орал грудной младенец. Старшая их дочь, тринадцатилетняя, в это время училась азам любви на нашем судне, а дети поменьше ходили по коридорам и просили жевательную резинку. Они были уверены, что все морские суда ходят заграницу и экипажи привозят оттуда только жвачку. Первую рыбу, почти метровой длины и распластанную, одессит сторговал за две бутылки водки. Открыли бутылку, разлили на пятерых. Нам со старшим матросом по чуть-чуть, а остальное в три стакана поровну. Муж, жена и сын выпили залпом. Закусывать на стали.

— Разливай вторую! — потребовал шкипер.

Пока одессит снимал с бутылку пробку из фольги, которая из-за наличия язычка именовалась «бескозыркой», жена пожевала хлебный мякиш, завязав получившееся узелком в носовом платочке, довольно грязном. Когда ей налили, обмакнула узелок в водку, а потом сунула в рот грудному младенцу вместо соски. Тот сразу замолк, радостно зачмокав. Дети тут с младенчества познавали радости жизни. Раздавив вторую бутылку, перекурили, лениво обмениваясь фразами.

— Еще рыба нужна? — спросил шкипер.

— Нужна, — ответил одессит и начал торговаться.

За третью бутылку я получил три рыбы, за четвертую — четыре, за пятую — пять…

Бревна мы грузили в порту Тикси по осадке, то есть, по весу, а здесь сдавали почему-то по счету. Один тальман был с нашей стороны, второй должен был быть из экипажа баржи. В нее влезало примерно пять тысяч бревен. По документам мы втиснули в баржу девять тысяч. Шкипера это не шибко волновало. Когда его растолкали пьяного и потребовали отойти от борта, он начал бегать по нашему судну, разыскивая жену и старшую дочь. Обеих дам, пьяных и удовлетворенных, передали ему в прямом смысле слова из рук в руки. То-то мне показалось странным, что дети мало похожи друг на друга и совсем не похожи на отца.

Я приказал налить прибалтийскому аборигену пол-литровую чашу испанского крепленного красного вина. Длинный тонкий бледный нос гостя забавно дернулся, почуяв запах алкоголя. Видимо, вино раньше не пил, потому что посмотрел на напиток с недоумением.

— Медовуха? — спросил он, отдавая мне беличьи шкурки и забирая чашу.

— Лучше! — улыбнувшись, заверил я и показал жестом, что могу отпить, если он боится отравы.

Абориген отмахнулся: мол, самому мало. Он сделал большой глоток, убедился, что на вкус не такое сладковатое, как медовуха, но и не противное, после чего осушил чашу залпом. Кончик носа и щеки сразу покраснели, а бледные, рыбьи глаза потемнели и наполнились влагой, через которую окружающая действительность виделась намного прекраснее. На мокрых губах заиграла блажная ухмылка. Сейчас целоваться полезет.

— Привози еще меха, — предложил я, показав связку шкурок.

— Белки нету, — развел он руками.

Я показал на туши тюленей и нерп, которые разделывали мои матросы:

— Привози это.

— Да! — радостно согласился абориген и спустился по штормтрапу в свой кожаный челнок.

Весло у него было двухлопастное. Загребая то с одного борта, то с другого, он быстро поплыл на север, в сторону островов, которые в будущем будут финскими.

На следующее утро оттуда приплыла целая флотилия таких же челноков, нагруженных тюленьими и нерповыми шкурами и жиром. Они получали чашу вина примерно на четверть литра за тюленью шкуру, двухсотграммовую за нерповую и четырехсотграммовую за бочку жира. Сколько шкур и жира привез, столько чаш и выпил. Один осилил аж литра три. Никакие другие товары их не интересовали. Аборигены приплывали к нам еще четыре дня, после чего сгинули. Наверное, отправились добывать морского зверя. Жир мы перевезли на остров, где куски разных оттенков коричневого цвета перетопили в котлах над кострами в ворвань, которая пойдет на обработку кож, заправку светильников, смазку тележных колес, разных механизмов и обуви, чтобы не промокала. Во время перетопки вонь была такая, что невмоготу становилось даже на барке, стоявшем на якоре кабельтовых в трех от острова.

Купец Антип Федорович Булава прибыл, как и обещал, на восьмой день. Его ладья была флагманом каравана из десяти судов. Они шли друг за другом, маневрируя между отмелями. В будущем будет прорыт канал и огорожен буями, а сейчас приходилось двигаться осторожно, постоянно меряя глубину. Я нанес на план их маршрут. Не точно, но теперь хотя бы буду иметь представление, где находится судовой ход. Может, когда-нибудь придется заходить в Неву.

Я приказал экипажу приготовиться к бою, зарядить аркебузы и пушки. Черт его знает, что у купцов на уме. Богатый и слабый просто заставляет напасть на него и ограбить. Я расставил людей так, чтобы они не мешали грузовым работам и им никто не мешал открыть огонь в случае нападения.

Намерения у купцов оказались мирными. Флагманская ладья ошвартовалась к борту барка, а остальные встали на якоря неподалеку. Антип Федорович поднялся на борт, поздоровался со мной, как с закадычным другом, обняв и похлопав по спине. Я похлопал в ответ и пригласил его в каюту.

Выпив вина за встречу, купец признался:

— Не верил я, что приплывешь. Среди ваших много людей недостойных.

— Не меньше, чем среди ваших, — улыбнувшись, произнес я.

— В семье не без урода, — согласился Антип Булава.

Он рассказал мне, чего и сколько они привезли, а я — о своих товарах. Согласовали цены, договорились, как будем заниматься перегрузкой. На барке было две грузовые стрелы, так что я мог работать сразу с двумя ладьями.

— Селедку будете получать на острове, — проинформировал я. — После выгрузки подойдете в балласте к берегу, возьмете бочки и вернетесь к барку за остальными товарами.

— Можно и так, — согласился купец.

Из привезенных ими товаров я осматривал только меха. Все были зимние, хорошо выделанные, без прорех и плешин. На меде, воске, канатах и железе в крицах много не намухлюешь. Купцы осматривали мои товары долго и придирчиво. Не укладывалось у них в голове, что можно торговать честно, всё искали подвох. Особенно тщательно проверяли золотые монеты, которыми я доплачивал разницу. Мехов русские купцы привезли много. Видимо, где-то им перекрыли рынок сбыта. Скорее всего, ливонцы или тевтонцы опять полезли на восток. Никак не поумнеют.

42

Дул свежий юго-западный ветер. Обычно такой приносит сухой теплый воздух, но сегодня было пасмурно и прохладно. Курсом бейдевинд и на удалении миль семь от материка мы шли домой со скоростью узлов пять. Часа два назад миновали остров Нейссаар, который в будущем будут называть сухопутным дредноутом Таллинна, потому что прикрывал подходы к порту. Пока что Таллинн русские называют Колыванью, немцы — Ревалом, а датчане — Линданисе. В советское время на острове Нейссаар была военно-морская база. Сейчас на нем рыбацкая деревенька — полтора десятка приземистых деревянных избушек, крытых тростником. Завидев барк, несколько рыболовецких лодок устремилось к острову. Переждав на берегу, опять вернулись к лову рыбы. Заготавливают треску на зиму. Если бы я ел круглый год треску, тоже стал бы делать все очень медленно. Мне кажется, жир трески имеет те же свойства, что и тормозная жидкость.

— Вижу корабли! — заорал из «вороньего гнезда» звонким голосом юнга.

Наверное, скучно бедолаге сидеть там одному. Тесно, неудобно, ветрено. Хорошо, сейчас качки нет, а то на верхушке мачты угол крена кажется намного больше. В шторм лезут туда, как на казнь.

— Сколько кораблей? — спросил я.

— Вот столько! — прокричал юнга, показывая руку с растопыренными пальцами.

Я научил свой экипаж считать до десяти, а самых продвинутых — до сотни.

Караван из пяти каракк шел строем линия ближе к берегу. Паруса в белую и красную вертикальную полосу. Скорее всего, ливонцы. Идут в Ревал или Нарву. По моим прикидкам, мы должны были разойтись на расстоянии мили две-три, поэтому я решил не менять курс, не напрягать матросов. Они на славу потрудились на грузовых работах. По предварительным подсчетам на этом рейсе я заработаю тысячи две экю прибыли. Я все еще считал в экю, никак не мог перестроиться.

— Они повернули нам наперерез! — прокричал сверху юнга.

Я отправился на бак, чтобы лучше рассмотреть действия встречного каравана. Все пять каракк повернули на северо-северо-восток и пошли на сближение вплотную. Теперь ветер был им попутным. На всех парусах они неслись к добыче. Что ж, если захватят нас, куш получится неплохой. Я бы на их месте тоже не удержался бы.

— Корабль к бою! — крикнул я.

Боцман Свен Фишер по немецкой привычке протрубил в свою медную дудку, которую постоянно носил на шее на медной цепочке, призывая тех, кто отдыхал после вахты. Дудка и цепочка были надраены. Боцман сам заботился о них. Он мог часами возиться со своей дудкой. Подозреваю, что мечтал стать музыкантом, но жизнь распорядилась иначе.

Чем хороши морские сражения — есть время обдумать ситуацию и принять верное решение. В рукопашном бою за доли секунды должен решить и выиграть или поплатиться. В море все намного медленнее. Когда я облачился в доспехи, взял оружие и вышел на палубу, каракки были еще вне зоны уверенного поражения наших пушек. Мой экипаж приготовился к бою. В пушки забиты заряды пороха. Малые бочки с уксусом, разведенным водой, и корзины с ядрами, книппелями и картечью стоят рядом. Заряжающие ждут, какой заряд выберет командир. Аркебузиры заняли места на марсах, баке, крышках трюма и корме. Матросы стоят у мачт, готовые убрать паруса или перенести их. Я вижу в их глазах тревогу. На нас идут пять кораблей, каждый из которых не меньше нашего. В отличие от меня, экипаж пока не знает, насколько барк сильнее каракк. Если бы я сомневался в победе, то изменил бы курс и легко ушел от погони.

Вместо этого произношу то, что они хотят услышать:

— Добыча сама плывет к нам в руки! Из этого рейса вы вернетесь богатыми!

Экипаж дружно и радостно орет, словно уже выиграл сражение.

— Пушки левого борта, зарядить книппели! — приказал я.

Мы проскочили на большом расстоянии по носу у первых трех каракк. Я бы и четвертую не тронул, но оказалась на дистанции примерно полтора кабельтова. Она могла бы помешать нам разделаться с пятой караккой.

— По парусам целься! — отдал я первый приказ и, после небольшой паузы, когда каракка была на траверзе, второй: — Огонь!

Шесть книппелей, вертясь со свистом в воздухе, полетели в сторону вражеского корабля. Впрочем, свист я не слышал, только догадывался о нем, потому что в ушах стоял гул выстрелов. Судя по вырвавшимся клубам черного дыма, выстрелили и из форкастля каракки. Одно орудие большого калибра выстрелило раньше, два поменьше, расположенные по бокам от него, — с опозданием на пару секунд. Ядро из светло-коричневого камня, наверное, известняка, попало в фальшборт, проломило его и, рассыпавшись на осколки, убило заряжающего и ранило наводчика и подносчика этого орудия и двух матросов, стоявших неподалеку. Еще одно ядро прошло выше. Наш залп оказался удачнее. Мачты словно по мановению волшебной палочки остались почти без всех парусов, если не считать лохмотья, которые трепетали на реях. Уцелел только косой парус на бизани.

— Расчету с правого борта перейти на левый! Зарядить книппелями! — приказал я комендорам. — Взять пол румба вправо! — последовала команда рулевым.

Матросы унесли в кубрик раненых, а убитого положили у комингса трюма, чтобы не мешал. В груди у него торчал осколок ядра величиной с кулак, который снизу потемнел, пропитавшись кровью, а сверху, на изломе, был светел и чист. Стоявшие рядом комендоры и матросы старались не смотреть на него. Многие впервые видели смерть в бою хорошего знакомого или даже друга. До первого серьезного боя кажется, что с тобой ничего не случится. Потом уверенность начинает стремительно улетучиваться. На смену ей приходит надежда, что с тобой ничего не случится.

С пятой караккой мы обменяли залпами на дистанции менее кабельтова. Она была четырехмачтовой. Длиной метров пятьдесят пять и шириной около пятнадцати. Грузоподъемность тонн восемьсот, а может, и больше. Корпус усилен фендерсами — вертикальными ребрами жесткости на внешней стороне борта. Форкастель сильно сдвинут вперед, нависает над водой. В нем тоже стояли три пушки: бомбарда калибра миллиметров двести пятьдесят и по бокам от нее два фальконета. Ее ядро пришлись нам в левый борт, не пробив его и никого не ранив. Мы снесли паруса блинд, фок, грот и косой на бизани. Уцелели оба марселя и косой на четвертой мачте, которую принято называть малой бизанью (бонавентурой).

— Право на борт! Поворот фордевинд! — отдал я приказ. — Пушки правого борта, зарядить ядра!

Мы развернулись рядом с пятой караккой, которая все еще продолжала сближаться с нами. Видимо, капитан решил захватить барк любой ценой. Ему ведь надо получить возмещение за порванные паруса и такелаж. Вот только скоростенки ему не хватало. Четвертая каракка лежала в дрейфе. Ее экипаж ремонтировал такелаж и доставал запасные паруса. А первые три, к моему величайшему удивлению, отказались участвовать в сражении. Они дружно вернулись на прежний курс и пошли в сторону порта назначения, словно рядом не было никакого сражения. Иногда западноевропейский рационализм мне не сразу понятен. Дикие монголы за подобное поведение казнили с пролитием крови, как недостойных оказаться на том свете в компании порядочных людей.

Мы легли на обратный курс, убрали паруса и, двигаясь по инерции, всадили в форкастель пятой каракки залп из шести пушек с дистанции чуть меньше кабельтова. Обломки и щепки полетели во все стороны. Фальконет, который стоял слева от бомбарды, подняв фонтан брызг, отправился знакомиться с рыбами. Вслед за ним упало туловище без головы. Одно или два ядра долетели до ахтеркастля, потому что и там подлетел вверх, а потом упал в воду обломок доски. Затрещали выстрелы из аркебуз. Мои солдаты били по вражеским арбалетчикам, которые стреляли с марсовых площадок, более широких, чем наши.

— Носовые и кормовые карронады, огонь! — приказал я.

Заряды картечи посметали арбалетчиков с марсовых площадок и убили несколько матросов, которые вытаскивали раненых из-под обломков форкастля.

— Пушки правого борта, зарядить картечью! — приказал я.

Мои комендоры шустро принялись выполнять приказ. Потянулись медленные минуты ожидания. Каракка плавно разворачивалась левым бортом к ветру, то ли подчиняясь рулю, то ли предоставленная сама себе. На ее палубах почти не видно было людей. Дистанция между кораблями была метров сто, так что мои аркебузиры иногда попадали в тех, кто высовывался из укрытия.

Мы сделали два залпа картечью из пушек и карронад по пятой каракке. Ближний фальшборт превратили в сито и изрядно подпортили ахтеркастель. Каракка теперь лежала правым бортом к нам и казалась покинутой экипажем.

— Спустить баркасы! — приказал я и повернулся к Лорену Алюэлю: — Возглавишь абордажную партию.

— Хорошо, сеньор! — радостно согласился он.

Война пока что казалась ему увлекательным приключением. Комендоры правого борта и аркебузиры, оставшиеся на барке, стояли в готовности возобновить стрельбу, если нашим десантникам окажут сопротивление, а остальные занялись убитыми и ранеными. Оказывается, вражеские арбалетчики убили еще троих и ранили восемь человек, причем двоих серьезно, не выживут. Я в пылу боя не заметил этого. Что ж, не большая плата за такой ценный приз. Впрочем, каракка еще не наша. Абордажная партия подошла к его бортам, закинула «кошки», вскарабкалась наверх. Корпус у каракки луковичного типа, с заваленным внутрь бортами. Уже начали употреблять абордажные сети, но на этом корабле не успели натянуть. Картечь помешала.

Никто десанту не оказал сопротивления, хотя уцелело двадцать три человека — больше половины вражеского экипажа. Капитан погиб, в него попало ядро. Помощников посекла картечь. Посылать на смерть стало некому, вот команда и решила побыть живыми шакалами, а не мертвыми львами. Орудий на ней оказалось всего два — бомбарда и фальконет, установленные на форкастле. Наверное, жизнь на Балтийском море намного спокойнее, чем на Северном и Средиземном. Незачем тратить деньги на пушки, возить лишний груз.

С каракки на барк привезли два сундука из капитанской каюты. В одном лежали деньги, золото и серебро, разложенное по кожаным кошелям. В каждом кошеле монеты одной страны и одного достоинства. Примерно около тысячи экю. Во втором сверху лежали расписки. В Любек отвезли и продали те же товары, что и мы купили у русских купцов, а наполнили трюм вином в бочках, солью в мешках, шерстяными тканями в разного качества в тюках, английскими, фламандскими и немецкими, стеклом разного цвета в деревянных коробах, переложенном соломой, бумагой в стопках и доспехами: шлемами-саладами и железными шапками, кирасами, наручами и поножами. Отдельная купчая была на три турнирных доспеха, белых, которые изготовил какой-то Кольман из Аугсбурга. Они обошлись купцу в две тысячи пятьсот золотых гульденов города Любека. Рядом с купчими лежала Библия на немецком языке, отпечатанная на бумаге. Кожаный темно-коричневый переплет был украшен с обеих сторон большими золотыми крестами, составленными из маленьких крестиков. Местами краска немного поплыла, но прочитать текст было можно. Дальше была сложена одежда на полного человека среднего роста, который отдавал предпочтение белому льняному белью и тонкой английской шерсти бордового цвета, который здесь принято называть цветом крови дракона. Видимо, многие местные жители видели драконов, а некоторые даже успели нанести им раны и полюбоваться цветом крови.

На четвертой каракке поставили парус-фок и медленно пошли вслед за остальными тремя, которые уже удалились на пару миль, если не больше. Я решил, что не зря мы потратили на нее книппеля, что легко догоним. Оставив на призе десять бойцов под командованием Лорена Алюэля и приказав пленным матросам восстановить такелаж и достать запасные паруса, погнался за вторым призом. До него было немного больше полумили. С попутным ветром мы сразу увеличили скорость узлов до семи-восьми. С дистанции кабельтова два или чуть больше, открыли огонь ядрами из погонных пушек по четвертой каракке.

— Цельтесь с парус, — приказал я наводчикам.

Ребятам не терпелось показать свое мастерство. В предыдущих стрельбах они не принимали участия. Одно ядро попало в парус, не сорвало его, но сделало дыру, которая быстро расползлась до швов. На каракке тут же убрали парус и спустили белый вымпел с красным косым крестом. На корму вышел человек с белой тряпкой и замахал ей из стороны в сторону.

— Стоп заряжать! — остановил я расчеты погонных орудий.

Мы легки в дрейф метрах в пятидесяти от каракки. На нее отправились на баркасе, не считая гребцов, десять человек под командованием шкипера Ларса Йордансена. Им помогли подняться на борт. Баркас вернулся с капитаном каракки, двумя его помощниками и пятью сундуками. Капитану было лет тридцать семь. Рыжеватые волосы длиной до плеч, короткая светло-русая с рыжинкой борода, молочно-белая кожа, покрытая веснушками. Покрыты короткими рыжеватыми волосинами и веснушками были и руки с короткими и толстыми пальцами, ногти которых были удивительно чисты. Траурная каемка под ногтями была для мужчин этой эпохи чуть ли не хорошим тоном. У женщин дело обстояло не так трагично. На капитане расстегнутый, темно-синий немецкий вариант гауна, более просторный, под которым кожаная жилетка и белая льняная рубаха. Видимо, он недавно снял доспехи, потому что ворот рубахи по краю был серым от пота. Темно-серые шерстяные шоссы имели черный гульфик. Судя по размеру гульфика, даже слон должен позавидовать. На ногах невысокие черные башмаки на тонкой подошве, с тупыми носками и серебряными пряжками в виде летящей птицы, может быть, чайки. Один из его помощников, лет девятнадцати, такой же рыжеватый, был, скорее всего, сыном или племянником, а второй, лет тридцати, судя по спокойному взгляду, наемным работником.

Поздоровавшись, пленный капитан, льстиво улыбаясь, произнес:

— Предупреждали меня, чтобы не связывался с Морским Волком! Вот и поплатился!

Не знал, что у меня появилось такое оригинальное прозвище. Оно вроде бы пока не в ходу, и звучать на западноевропейских языках будет, как морская собака.

— А почему Морской Волк? — поинтересовался я.

— Масть волчья, — показав на паруса, ответил капитан, добавив льстиво: — И смелость.

Он боялся за свою жизнь. С экипажами захваченных судов не принято церемониться. Так меньше мороки. Да и взбунтоваться будет некому.

— Если ты готов заплатить три тысячи золотых гульденов выкупа, то останешься жив, — предложил я.

Пленный капитан сразу подобрался, перестав льстиво улыбаться. Торг был его работой.

— Это много, — начал он. — Мне не из чего заплатить столько. Всё, что имею, вложено в товар.

— Как хочешь, — небрежно молвил я и повернулся к боцману, словно намеривался дать команду отправить пленных на корм рыбам.

— Я согласен! — быстро произнес капитан. — Но мне надо будет свидеться с купцами из Любека. Они должны помочь.

Если надеялся, что я повезу его в Любек, то ошибся.

— В Копенгагене у тебя будет такая возможность, — заверил я и приказал боцману: — Закрой их в подшкиперской и поставь караул из двух человек. Людей подбери надежных.

Последнее мог бы не говорить. Боцман догадывался, что корабли и груз стоят дорого, но сколько именно — не представлял, а то, что не подсчитано, кажется не совсем реальным. Зато три тысячи золотых гульденов выкупа — это предельно ясно и уже почти осязаемо. Вряд ли он знал размер своей доли из этой суммы, но не сомневался, что будет немалой.

Потом похоронили погибших. Врагов раздевали догола и выбрасывали за борт, а своих завернули в куски парусины, положив в ноги по каменному ядру, взятому на каракках. Чугунное ядро стоит пять су, а каменное — всего два. Покойников положили на широкие доски, один край которых опирался на планширь, а второй держали двое сослуживцев. Боцман прочитал молитву. Я дал ему Библию, чтобы прочитал нужное место. Свен Фишер взял ее двумя руками и, произнося текст по памяти, трижды перекрестил книгой мертвых. После чего сослуживцы подняли края досок. Завернутые в парусину тела съехали по доскам и нырнули в воду ногами вперед. Какое-то время они будут стоять на дне. Хорошо, что мне не придется там прогуливаться.

На пятой каракке мои матросы не сразу разобрались, как рулить. Там был установлен колдершток. Я видел такой в будущем на каракке-новоделе, копии «Mayflower», стоявшей в порту Плимут штат Массачусетс, на которой прибыли из английского Плимута на американский континент колонизаторы-протестанты. Тогда не хватило любознательности посмотреть, как действует колдершток. Сплавал на тузике и посмотрел сейчас. Ничего сложного. К концу короткого румпеля присоединен длинный вертикальный шток, который через отверстие в подволоке выходит на следующую палубу. Там стоит рулевой, который наклоняет верхний конец штока влево или вправо, благодаря чему отклоняется румпель. Поскольку рычаг большой, требуется меньше усилия для перекладки руля. У меня на румпеле работали по два рулевых, а с колдерштоком один управляется. Да и рулевая рубка стала намного меньше, потому что румпель короче. Один недостаток — малый угол перекладки руля, градусов пятнадцать-двадцать, то есть, «полборта». Румпель ведь движется по дуге, а шток — по прямой, из-за чего их пути при больших углах расходятся. Прямо, как муж с женой в гипермаркете.

43

На рейд Копенгагена ближе к вечеру первой зашла трехмачтовая каракка под командованием шкипера Ларса Йордансена. Она шла медленнее всех, поэтому возглавляла караван. Второй неподалеку от нее встала на якорь четырехмачтовая каракка под командованием Лорена Алюэля. Несмотря на мои опасение, первое его командование кораблем прошло удачно. Барк встал на якорь последним, мористее обоих призов. От берега к нам сразу направилась шестивесельная шлюпка с десятком пассажиров. Для обычного таможенного досмотра это было многовато. Они подошли к ближней каракке, трехмачтовой, но не задержались там, сразу отправились к барку. Видимо, Ларс Йордансен объяснил им, кому надо задавать вопросы. Скорее всего, вопросы будут интересные.

— Команде демонстрировать мирное настроение, но иметь оружие и доспехи под рукой и быть готовыми к бою, — приказал я своему экипажу.

Отдавать добычу кому бы то ни было я не собирался. Судя по решительным взглядам, мои люди тоже не собирались опять становиться бедняками. Пойдем в Ольборг и там продадим. Королевская власть в Дании сейчас слабая. Ее сильно ограничивает Ригсрод (Королевский совет), который, к тому же, избирает короля. Не думаю, что в планы короля Кристиана входит осложнить отношения с такой большой территорией, как Ютландия, из-за агрессивных любекских купцов. Тесть меня заверил, что на полуострове найдется немало отважных мужчин, которым не нравятся королевские чиновники, наглые и высокомерные.

Чиновников на шлюпке было двое: таможенник лет тридцати четырех, невысокий и кругленький, ни одного острого угла во всем теле, что не вязалось с его должностью, и его помощник лет восемнадцати, худой, длинный и костлявый. Я вспомнил гравюру из книги «Дон Кихот» и подумал, что сеньор поменялся фигурой со слугой Санчо Пансой. Вслед за ними на борт поднялись два немецких купца, обремененных осознанием своего богатства и важности. Я слышал, что купцы из Любека обустроились в Копенгагене основательно. Любую дверь открывают ногой. Ведь за ними стоит весь Ганзейский союз. Оба были в плащах, подбитых куницей, и гаунах из шерстяной ткани высокого качества, скорее всего, фламандской, только у одного алого цвета, а у другого синего. С ними приплыли пятеро солдат в железных шапках и кожаной броне, усиленной на груди железной пластиной. Каждый вооружен кинжалом и глефой — насаженным на древко длиной метра полтора лезвием длиной с полметра и шириной сантиметров шесть, наточенным с одной стороны, от тупой стороны которого, ближе к древку, отходил шип под почти прямым углом. Лезвием наносили рубящие удары, а шипом — колющие. Особенно хороша глефа для перерубывания лошадиных шей. Впрочем, и рыцарскими шеями не брезговала. Не знаю, зачем чиновники взяли с собой солдат. Таких количеством нас не испугаешь. Разве что для солидности.

— Любекские купцы, — кивнув на двух купцов, начал таможенник, — утверждают, что те два корабля принадлежат членам Ганзы. Ты напал на них, совершил разбойное действие, за что должен ответить.

— А если бы они напали на меня, то я тоже должен был бы ответить? — спросил я насмешливо, обращаясь к купцам.

— Если бы они напали на тебя, тоже бы ответили, — произнес купец в алом гауне.

— Тогда я ставлю вас в известность, что неподалеку от Линданисе на меня напали пять ваших кораблей. Два я захватил, а остальные успели удрать, — мило улыбаясь, сказал я.

— Такого не могло быть! — воскликнул купец, одетый в синий гаун.

— Чего именно? — прикинулся я непонимающим. — Разве они никогда и ни на кого не нападают?

— Напасть могут, — сознался он. — Но впятером они бы с тобой справились! — уверенно закончил купец в синем.

Купец в алом посмотрел на серые паруса, подвязанные к реям, на меня. На строгом и важном лице с короткой и наполовину седой бородкой появились признаки мыслительного процесса. Мне даже показалось, что слышу, как скрипят его заржавевшие извилины, делая неприятный вывод.

— Морской Волк, — тихо подсказал я и скомандовал боцману: — Приведи пленного капитана!

Произнесенное мною прозвище заставило заткнуться купца в синем, а таможенник посмотрел на меня с интересом.

— Подданные короля Кристиана могут постоять за себя в море, — сказал я таможеннику.

Тот улыбнулся и кивнул, то ли соглашаясь с моими словами, то ли радуясь, что хоть кто-то утер нос любекцам, которых, уверен, копенгагенцы недолюбливают. Ютландцы тоже их не жалуют, но серьезного конфликта интересов нет, поскольку на полуострове нет больших денег, а потому нет и большого количества иностранных купцов.

Когда привели пленного капитана, который на ходу приглаживал рукой взлохмаченные, рыжеватые волосы, купец в синем первым делом спросил:

— Сколько кораблей было в вашем караване?

— Пять, — ответил капитан.

Больше вопросов ему не задавали. Иначе пришлось бы повесить капитана за пиратство.

— Обсуди с ними условия выкупа себя и, если хочешь, своего корабля, — предложил я, — а мы пока обговорим с таможенником наши дела.

— А груз тоже можно выкупить? — спросил пленный капитан.

— Конечно, — ответил я. — И второй корабль вместе с грузом. Если в цене сойдемся.

Мы зашли с таможенником в мою каюту. Тома сразу налил нам в серебряные кубки трофейного красного вина, немецкого. Таможенник пил мелкими глотками, по-птичьи, громко плямкая после каждого.

— Прикажу матросам погрузить в шлюпку бочонок вина для тебя, — сказал я.

— Не откажусь! — не скрывая радости, произнес он.

— Десять процентов от добычи устроят короля Кристиана? — задал я вопрос.

— Думаю, да, — ответил таможенник.

— От себя добавлю турнирный белый доспех работы некоего Кольмана из Аугсбурга ценой в тысячу двести гульденов, — произнес я, указав розничную цену.

Второй доспех решил подарить тестю, а на третий положил глаз Лорен Алюэль. Видел, как мой кутильер во время перехода учился ходить в доспехе по палубе трофейной каракки. Потом приплыл на шлюпке и попросил уступить ему. Я согласился. У него есть деньги, и Лорен вправе тратить их, как хочет. Покупка доспеха — не самое неразумное вложение денег. В большом городе на доспех всегда найдется покупатель.

— Это очень известный мастер, — сообщил таможенник. — Наш король не любитель турниров, но такой подарок ему понравится.

— Буду рад, если так и случится, — признался я.

Набиваться в свиту короля я не собирался. Хватит мне французского горького опыта. Власть у Кристиана Первого не такая абсолютная, как у Людовика Одиннадцатого, однако лишние враги мне ни к чему.

После этого я пригласил в каюту купцов вместе с пленным капитаном. Они удивились, увидев, какая она большая и удобная. У капитана на каракке раза в два меньше моей. Пока что в первую очередь думают о грузе, а об экипаже, включая капитана, во вторую. Я угостил их трофейным вином и положил перед ними купчие на товары с обоих призов. Чем хороши западноевропейские купцы, у них на каждую торговую операцию по бумажке. Русский купец держит все в голове. Думает, что так надежнее. Я предупредил, что заберу турнирные доспехи, шлемы, кирасы и часть вина, бумаги и стекла. Шлемы и кирасы раздам членам экипажа. Почти у всех только кожаные шапки и куртки. Кое-кто из погибших в бою мог бы уцелеть, если бы имел железные доспехи. После продолжительного и жаркого торга мы сошлись на тринадцати с половиной тысячах золотых гульденов за капитана и обе каракки с грузом. На тысячу триста пятьдесят сразу выписали вексель таможеннику. О том, что мы захватили наличность на обеих каракках, я умолчал. Хватит королю и того, что получит.

Любекцы предложили и мне векселя. Вообще-то, они надежные торговые партнеры, но данный случай был особый, поэтому я не стал рисковать.

— Возьму половину, но не вашими векселями, — отказался я. — В городе должны быть итальянские банкиры. Желательно, те, которые сужают деньги королю. Венценосные особы не спешат возвращать долги, следовательно, и заимодавцы не спешат сбежать из страны. Договоритесь с двумя или тремя, пусть приплывут ко мне.

В это время мои матросы погрузили бочонок вина в судовую шлюпку. Бочку поставили в центре между банками, на одну из которых сели чиновники. Любекские купцы и выкупленные пленники отплыли вместе с солдатами на своей. Солдат высадили на четырехмачтовую каракку. Там же остался купец в синем гауне, чтобы проследить, как бы мои матросы не забрали что-нибудь сверх оговоренной части добычи.

Банкиры приплыли следующим утром. Один был миланец Антонио Спини, а второй — Паоло Саккетти из Лукки. Оба в шелках и беличьих мехах. Белку южане любят больше остальных мехов. Наверное, потому, что в ней не так парко и в тоже время богато. То ли одинаковая профессия наложила отпечаток, то ли все черноволосые и горбоносые итальянцы стали для меня на одно лицо, но мне показалось, что они родственниками. Различал их только по диалектам итальянского языка. Луккец говорил мягче. И они сразу поняли, что я говорю на венецианском диалекте.

— Долго служил у венецианцев, — объяснил я.

— Теперь понятно, откуда такие хорошие морские навыки! — похвалил миланский банкир.

— И богатая добыча! — не отстал и луккский банкир.

— Я готов взять у вас два векселя по три тысячи гульденов и оставить эти деньги у вас под четыре процента годовых, — предложил им, зная, что больше трех процентов дают очень редко. — Уверен, что вы ссудите эти деньги немцам процентов под двенадцать, если не больше, так что все будем не в накладе. Впрочем, я могу и сам ссудить им эти деньги, но решил разделить риски с вами.

— Чувствуется венецианская выучка! — начал Антонио Спини с похвалы, а потом перечислил, почему четыре процента — это неподъемно для них.

В умении торговаться итальянцы превосходили немцев. Сражался с ними не столько ради выгоды, сколько перенимая опыт. Поучиться было чему. Уверен, что они не договаривались заранее, но работали согласованно, как два крепких преферансиста, к которым подсел поиграть лох с деньгами. Я уступил им полпроцента за науку.

— Остальные шесть тысяч я хотел бы получить напополам золотом и серебром и как можно скорее, — сказал им напоследок.

— Если согласишься взять четыре тысячи серебром, то привезем завтра утром, — предложил Паоло Саккетти.

Золото они придерживали потому, что с ним убегать легче.

— Пусть будет четыре, — согласился я.

Все равно эти деньги пойдут на выплату экипажу.

Только проводил их, как увидел, что к барку приближается двадцатичетырехвесельная галера. Борта ее выше ватерлинии были выкрашены в золотой цвет с двумя красными горизонтальными полосами. В желто-красную горизонтальную полосу была и мачта, установленная немного впереди миделя. Ни рея, ни паруса на ней не было. С клотика свисал длинный широкий флаг, разбитый на четыре сектора белым простым крестом. В левом верхнем секторе на желтом фоне изображены три бегущих, синих вроде бы льва в золотых коронах. В правом верхнем — три золотые короны на синем фоне. В левом нижнем — на красном фоне шагающий влево, в прошлое, золотой лев в короне, с высунутым языком и занесенным топором в лапах. Не знаю, кому он показывал язык и грозил топором. Надеюсь, не одному и тому же лицу. В правом нижнем секторе на красном фоне вышагивал тоже влево, высоко задирая правую лапу, золотой дракон, хвост которого был загнут кольцом. Представляю, как ему больно. Наверное, поэтому и пасть открыта. На двадцати четырех гребцах были желто-красные шапки-колпаки и ливреи. Так же были одета и дюжина солдат, вооруженных глефами. Доспехов на них не было. Видимо, церемониальное воинство. Командовал галерой молодой человек лет восемнадцати, одетый в красный гаун, который был коротковат, по бургундской моде, и желтые шоссы, плотно облегающие мускулистые ноги. Красный гульфик нормальных размеров. В восемнадцать лет свое достоинство демонстрируют в постели, а не в гульфике. На коротких светло-коричневых сапожках были бляшки в виде серебряных звездочек с короткими зубцами, напоминающих шестеренки. На поясе у него висел в ножнах, обтянутых черным бархатом, короткий, полуметровый, парадный меч. В последнее время такие мечи стали входить в моду в Бургундии.

Когда галера подошла к борту барка, молодой командир крикнул:

— Позовите капитана!

— Я тебя слушаю! — крикнул я в ответ.

— Кристиан, король датчан, шведов, норвежцев и вендов прислал меня, чтобы позвать тебя к нему! — торжественным тоном объявил молодой человек.

— Подожди, сейчас переоденусь и спущусь на твою галеру, — сказал я спокойно, после чего приказал Лорену Алюэлю: — Тоже переоденься во все лучшее, будешь моим оруженосцем. — И боцману: — Спусти на галеру доспех.

Как мне сказали, король немного выше среднего роста, поэтому отобрал ему самый большой из трех захваченных. Если что не так, местные кузнецы подгонят под фигуру. Турнирный доспех был аккуратно завернут в трофейную синюю шерстяную ткань, углы которой завязали накрест, и подвешен на шест. Честь нести подарок выпала двум рослым аркебузирам из дворян. Впрочем, свое оружие они оставили на барке.

Когда я спустился на галеру, молодой человек представился:

— Андерс Йенсен из рода Брок.

Я назвал свое имя.

— Я слышал, вы сражались под Нанси, — закинул он.

Тема была щекотливая, поэтому я ответил коротко:

— Да.

— Мы шли из Дижона с обозом. Весть о поражении настигла нас на полпути, — рассказал он.

— Повезло, — сказал я.

— Герцог Карл был великим и отважным воином! — не унимался Андерс Йенсен.

— Великие воины не проигрывают одному и тому же противнику три сражения подряд, — возразил я.

Молодой человек сразу насупился. Видимо, я опустил его кумира. Меня поражает, что во все времена яркую бездарность ценят выше скромного таланта. Подозревая, что предком большей части людей была обезьяна краснозадая.

Король жил в замке на острове Слотсхольмен. Это был не тот дворец, в котором в будущем обоснуется датский парламент. Я ездил поглазеть на него на велосипеде. В Копенгагене создадут множество велосипедных стоянок. Бросаешь монету в прорезь ящика, отсоединяешь муниципальный велосипед из целого ряда и едешь по своим делам, а потом оставляешь его на любой стоянке и получаешь монету назад. Датчане такие жадины, что даже из-за мелкой монеты не украдут велосипед. Все автомобилисты уступают тебе дорогу, а ты — всем пешеходам. Частенько они катят тележку из супермаркета, наполненную пустыми бутылками. Везут сдавать. В основном из-под пива. Оно в Дании только в стеклянных бутылках. В алюминиевых банках идет на экспорт. С такими дикими налогами приходится экономить на всем.

Сейчас замок намного меньше и ниже. Он огорожен каменной стеной высотой метров шесть. Четыре башни старые, пятиугольные, сложенные из больших камней, плохо обработанных. Именно в таком замке я бы снимал фильм «Гамлет». Впрочем, во времена Гамлета такое сооружение казалось бы верхом совершенства. На входе стояли десяток глефников в железных шапках и кирасах. На нас посмотрели лениво и бескорыстно, как городские стражники на уезжающих, деревенских торговцев. Во дворе, вымощенном каменными плитами, шестеро юношей лет пятнадцати ездили на лошадях по кругу. Жеребцы были крупные и какие-то нескладные. Вроде бы ничего лишнего, а такое впечатление, что не помешало бы обрезать килограмм сто мяса, чтобы стали легче и грациознее. Мы обогнули всадников вдоль стены длинной конюшни, из которой шел сильный запах навоза и свежего сена. Перестроенный донжон был четырехэтажным, без караульного помещения и со входом на первом этаже. Невысокие и закругленные сверху окна застеклены разноцветными кусками с преобладанием темно-зеленого. С уровня четвертого этажа и почти до входной двери свисал широкий королевский флаг. Он был плохо натянут и закреплен, пузырился, из-за чего казалось, что львы, драконы и даже короны куда-то бегут.

На первом этаже в просторной комнате находилось десятка полтора мужчин не старше тридцати и явно благородных. Все были вооружены короткими мечами, а примерно половина облачена в шлемы-барбюты и кирасы. Они осмотрели наш груз, пообсуждали, сколько стоит такой доспех, не сильно ошибившись, но у меня цену не спросили. После чего четверо повели нас на второй этаж по винтовой каменной лестнице, расположенной в дальнем правом углу здания. На втором этаже была анфилада из четырех комнат разного размера и высотой метров пять. В каждой по высокому камину. Стены оббиты деревянными панелями. Ни ковров, ни штор. Мебель добротная и без изысков. Пол деревянный, покрытый соломенными циновками, грязными и измочаленными.

Король находился в дальней комнате, самой большой. И камин в ней был самый большой. Возле него стояли трое слуг в желто-красных ливреях. С десяток придворных расположились на удалении метра два-три от овального стола, за которым Кристиан Первый играл в карты с тремя придворными, своими ровесниками. Ему было лет пятьдесят. Длинные густые светло-русые волосы, тронутые сединой. Полноватое, вытянутое лицо с оленьими глазами, прямым большим носом, маленьким ртом с почти незаметной верхней губой и круглым безвольным подбородком, под которым вырос второй и уже наметился третий. В другом месте я бы принял его за не очень удачливого купца, которому все-таки один раз крупно повезло — женился на богатой наследнице. Судя по тому, как летали вверх-вниз брови, король проигрывал.

Заметив нас, он сразу бросил карты и радостно объявил:

— Вот он — долгожданный гость! — и приказал мне: — Подойди к нам!

Придворные расступились.

Я подошел к столу, поклонился с достоинством и произнес торжественно, подражая Андерсу Йенсену:

— Мой король, окажите мне великую честь — примите этот скромный подарок!

Аркебузники, проинструктированные мною на галере, положили позвякивающую ношу неподалеку от стола и быстро развязали материю. Сложенные в кучу доспехи выглядели не так красиво, как надетые, но те, кто их разглядывал, знали толк в таких вещах.

— Похоже, что их действительно изготовил Кольман из Аугсбурга, — сказал один из игроков — плешивый мужчина без передних зубов, и-за чего губы западали в рот и речь была с подфыркиванием, что ли.

— Поручиться не могу, но, по крайней мере, так написано в купчей, — сообщил я шутливо.

Король Кристиан взял переднюю часть кирасы, приложил к полноватому туловищу. Она была немного великовата. Впрочем, под ватную стеганку будет в самый раз.

— На меня сделан! — радостно сообщил король, после чего приказал слугам унести подарок. — Завтра надену его и проедусь, — пообещал он, после чего спросил меня: — Ты действительно победил пять любекских кораблей?

Мне показалось, что он задал этот вопрос, чтобы ответ услышал кто-то из присутствующих, поэтому ответил развернуто:

— Напали они впятером, но, когда увидели, как я разделался с двумя, остальные передумали и удрали.

— Я рад, что у меня появился такой отважный подданный! — искренне произнес Кристиан Первый. — Как я могу тебя отблагодарить?

— Ваша похвала — и есть подарок! — припомнив византийский опыт, молвил я.

— А все-таки? Нужна тебе в чем-нибудь моя помощь? — настаивал он.

Видимо, никогда еще не получал такие ценные подарки от своих поданных.

Я решил дать ему возможность проявить королевскую щедрость:

— Мне пока не нужна, а вот моему тестю Нильсу Эриксену из рода Гюлленстьерне, который верой и правдой служит вам, хотелось бы занять место ленсмана Ольборга.

Ленсман был административным представителем короля на данной территории. Следил за исполнением законов, взимал штрафы и подати, назначал фогтов — руководителей окружных сотен. Мой тесть постоянно жаловался на нынешнего, который всё пытался ущемить права дворянства, имевшего такую же власть над своими крестьянами. Если он займет этот пост, то своих точно напрягать не будет.

Король посмотрел на плешивого, который еле заметно кивнул.

— Ольборг достанется твоему тестю. На днях получишь мой указ, — сообщил Кристиан Первый.

— Благодарю, мой король! — поклонившись еще раз, произнес я.

— Пора нам пообедать, — решил король.

Слуги засуетились, доставая козлы и столешницы. За несколько минут был сооружен типичный П-образный стол с перекладиной, расположенной на помосте. Его накрыли сперва полотном плохого качества и свисающим почти до пола, а сверху — темно-красным, более дорогим и коротким. На помосте поставили пять стульев с высокими спинками, причем центральный был с самой высокой, а внизу — длинные лавки. Стулья заняли король и его партнеры по игре в карты. Стул слева возле короля осталось свободным. Меня посадили на лавку справа от короля, третьим сверху, среди датских дворян, что, как догадываюсь, большая честь. Напротив нас расположились ганзейские купцы, в основном, любекцы. Они были одеты заметно богаче дворян, если не считать нас с Алюэлем, который по цене и яркости одежды превосходил купцов. На помосте ели из серебра, в верхней части стола — из олова, в нижней — из керамики и дерева. Вилок пока нет, а ложки не требовались, потому что жидкой пищи не готовили. День был постный, поэтому ели рыбу, приготовленную по-разному: соленую, маринованную, копченую, жареную, запеченную в пирогах. Запивали немецким белым вином среднего качества. Во Франции такое пьют деревенские священники и розничные торговцы. Не было ни певцов, ни акробатов, ни даже шутов, без которых в эту эпоху не обходился ни один богатый сеньор. Из чего вытекал вывод, что король Дании Кристиан Первый таковым не был. Видимо, в этом зале королевским является только мой подарок. Надо было попросить за него больше, вот только я пока не знал, что именно.

— Так ты говоришь, пять любекских кораблей тебе не страшны? — произнес король, обращаясь ко мне, хотя ничего подобного я не говорил.

— Если нападут, мало им не покажется, — самоуверенно заявил я, хотя если и приврал, то не сильно.

— Значит, если дать тебе несколько кораблей, ты справишься с большим их флотом? — как догадываюсь, продолжал он продвигать нужную информацию в нужные любекские уши, которые я пока не смог идентифицировать.

— После небольших совместных учений, гарантирую, что мы заставим всех на Балтийском море бояться и уважать датского короля, будь это любекские купцы, будь английские или фламандские. Мне приходилось учить уму-разуму и тех, и других, и третьих, и еще испанских и сарацинских, — подыгрывая королю, хвастливо заявил я.

На самом деле я так не считал. Пришлось бы еще и перевооружать всю эскадру и давать ей хороший порох, что я не собирался делать. Сегодняшний союзник завтра мог превратиться во врага.

— Это очень хорошо! — радостно произнес Кристиан Первый, поглядывая на сидевших слева от него купцов, а потом сказал мне: — Приказ о назначении твоего тестя ленсманом получишь завтра утром.

Любекские купцы исподтишка наблюдали за мной. Это опасные враги. У них много золотых гульденов, на которые можно нанять и солдат, и наемных убийц. Надеюсь, король Дании не затеет с ними войну в ближайшее время. Впрочем, если бы действительно собирался воевать с ними, не стал бы светить главный козырь, приберег на самую важную взятку. Скорее всего, он блефовал. Карта на руках плохая, но не настолько, чтобы сыграть мизер. Распассы были бы идеальным вариантом. Надо убедить противника, что у тебя сильная карта, что сыграть им не дашь — и посадить на распассах. Надеюсь, мои слова помогли Кристиану Первому. В таком случае он будет заинтересован, чтобы я жил долго и счастливо.

Возвращаясь на барк, я спросил Андерса Йенсена:

— У короля были трения с любекскими купцами?

— Многим купцам не нравится Эресуннская пошлина, — уклончиво ответил живой поклонник мертвого бургундского герцога.

Я вспомнил, как облагал пошлиной суда в Дарданеллах, и подумал, что Кристиан Первый устроился даже лучше меня. Впрочем, пошлину ввел не он, а Эрик Померанский много десятилетий назад. Шлагбаум — самое прибыльное изобретение человечества.

44

Трудно сказать, чему больше обрадовался тесть — доспеху или указу о назначении его ленсманом. Я выложил и то, и другое одновременно. Нильс Эриксен рассматривал доспех, держа в левой руке указ с висевшей на толстой нити, большой, свинцовой печатью с королевским гербом. Печать плавно покачивалась при каждом его жесте.

— Да в таком доспехе ничего не страшно! — самоуверенно заявил тесть.

— Могу доказать обратное, простелив его насквозь с сотни шагов, — предложил я.

— Я с тобой воевать не собираюсь! — в кои-то веки пошутил он.

Когда Нильс Эриксен налюбовался новой игрушкой, обсудили наши дела.

— Теперь весь север Ютландии будет под нами! — уверенно заявил тесть. — Я подобрал тебе несколько участков на юге нашего лена, возле орхусского. В Орхусе наш родственник главным судьей. Если ты не передумал покупать.

— Не передумал, — сообщил я. — Деньги надо куда-то вкладывать, иначе утекут бесследно.

— Да, есть у них такая особенность: Приходят трудно, а уходят незаметно, — согласился он. — Но с такой добычей, как ты на этот раз взял, они не скоро переведутся!

Каждый матрос получил по пятьдесят шесть с половиной золотых гульденов, а комендоры, аркебузиры и, само собой, командный состав, еще больше. За такие деньги можно было купить дом в Ольборге, или три пары волов, или участок земли, способный прокормить семью.

— Некоторые наши бедные родственники хотели бы пристроить своих сыновей на службу к тебе, — продолжил Нильс Эриксен.

— Могу взять еще десяток арбалетчиков, — согласился я.

Экипаж и так великоват. Приходилось брать меньше груза, чтобы разместить всех.

— Они готовы хоть матросами, хоть кем угодно, — сообщил тесть.

— Если согласны матросами и обслугой к пушкам, могу взять на замену погибшим и раненым, — предложил я.

— Я передам им. Завтра придут, отбери, кого сочтешь нужным, — сказал тесть.

Живот у Хелле заметно увеличился. Она перебралась ко мне на постоялый двор, но мысленно уже была в нашем новом доме. Он рос быстро. Строители уже делали третий этаж жилого корпуса, а на двухэтажных устанавливали стропила для крыши. Крыть ее будут глиняной черепицей, привезенной из Гамбурга. Местная меньше, но толще и тяжелее, поэтому немецкая считается лучше. Иностранное всегда кажется лучше. Потому, что дороже. Мои матросы выгрузили и отнесли на стройку трофейное стекло, которое вставят в высокие окна с двойными рамами, чего пока никто не делает. Правда, в служебных помещениях и у слуг рамы будут одинарные и небольшие. Для слуг, по мнению местных, стеклянные окна — и так слишком жирно. На склад, который пока без крыши, сложили товары, не боявшиеся сырости: бочки с вином, металлы, доспехи. Остальные товары, которые будут проданы в Ольборге, поместили на постоялом дворе. На барке оставили только то, что повезем в Гамбург, и добавили бочки с селедкой. Это были последние из весеннего улова. Со дня на день намечался ход сельди в проливе Эресунн, и многие ольборгцы отправились туда на лодках и небольших судах, нагруженных пустыми бочками и солью. Говорят, там рыбы будет еще больше, хотя я не мог представить, куда же больше?!

В Северном море нас подхватил северо-западный ветер силой баллов шесть и быстро понес к устью реки Эльба. На подходе ветер усилился баллов до семи, поэтому я приказал убрать марселя и взять рифы на главных парусах. Мне нравится заходить из штормового моря в реку. Всего несколько кабельтовых отделяют яростные морские волны от спокойной и гладкой речной воды. С сильным попутным ветром мы легко преодолели течение и добрались до порта.

Торговые связи в Гамбурге у меня были налажены, цены оговорены. Сильных и непредвиденных колебаний цен не было. Немного подешевела селедка, потому что слишком богатым был улов в этом году. Договариваться пришлось только по поводу тюленьих и нерповых шкур и жира. Раньше я их сюда не привозил. И шкуры, и жир забрали охотно и заплатили неплохо. Я заработал на них большую прибыль, чем даже на мехах. Заполнил трюм немецкими и французскими вином в бочках и солью в мешках, английскими и фламандскими тканями, немецкими изделиями из железа и стали, английским свинцом и оловом, индийской селитрой, чудом оказавшейся в этих краях, сирийскими и турецкими коврами и сушеными фруктами. Часть этих товаров предназначалась для личного использования. Впереди долгая зима. Чтоб жизнь казалась слаще, буду, сидя в теплой комнате, пить сладкое вино и закусывать сладкими финиками, изюмом и сушеным инжиром.

В Ольборге мы выгрузили часть привезенного и взяли взамен селедку нового улова. Когда проходили проливом Эресунн, там уже кончилась путина. Лишь несколько небольших рыбацких суденышек добирали опоздавшую селедку. Таможня на нас не прореагировала. Уже запомнили. На переходе к Финскому заливу немного потрепал сильный норд-ост. В открытом море отштормовали без проблем. Хуже было бы, если бы такой ветер застал в заливе, особенно в восточной части его, полной островов и мелей. Оставшуюся часть перехода нас поливал дождь при слабом северо-западном ветре. Мы еле ползли, хотя надо было бы поторопиться. Началась осень. В этих краях она как-то вдруг переходит в зиму.

Стоило нас встать на якоря возле острова Котлин, как со всех сторон к барку полетели кожаные лодки аборигенов. Они привезли кожи и жир морского зверя. Обменивали на вино. Гулянка продолжалась два дня, после чего резко закончилась. Видимо, характер у местных жителей был под стать климату: не любят затягивать переход от хорошего к плохому и наоборот. Я обговорил с ними, что привезти весной, кроме алкоголя. Они пообещали заготовить для меня меха. Мои матросы отправились на остров Котлин, где занялись перетопкой жира. Остальные рыбачили и охотились. Дичи еще было много, но перелетные птицы уже сбились в стаи, готовясь к продолжительному путешествию.

Купец Антип Федорович Булава прибыл с той же флотилией ладей. На этот раз обмен пошел быстрее. Русские купцы уже не так дотошно осматривали мой товар. К тому, что работает на твою лень, быстро привыкаешь. Быстрее только к тому, что работает на твою жадность. Договорился с ними, чем поменяемся весной, составив списки с каждым отдельно. Вести совместный бизнес они не умели и не хотели.

— На острове твои люди жир топят? — поинтересовался купец Булава.

— Да, — подтвердил я. — Добыли морского зверя, пока вас ждали, и немного обменяли у местных.

— А на что меняли? — спросил он.

— На вино, — ответил я.

— Избалуешь ты их! — пожурил шутливо Антип Федорович. — Наши их брагой почтуют, а медом вареным только за особо ценные меха.

— Каждый ведет дела, как умеет, — с усмешкой произнес я.

— И то верно, — согласился русский купец.

В Ольборг мы вернулись во второй половине октября. Было еще не очень холодно, однако световой день уменьшился основательно. Впрочем, совсем темно здесь даже по ночам не бывает, как и днем не бывает совсем светло. В течение суток преобладают разные оттенки серого цвета. Экипаж был немного расстроен, что на нас никто не напал. Мы тоже ни на кого не напали, потому что всего раз видели вдали на горизонте купеческий караван из десятков двух судов. Я не рискнул с ними связываться. Не потому, что испугался, а потому, что не знал, как прореагирует на морской разбой датский король. Как догадываюсь, ганзейские купцы имели на него сильное влияние. Подождем, когда он поссорится с ганзейцами. У королей дурная привычка ссориться с теми, кто богаче их и кажется слабее.

Барк разгрузили полностью. Часть груза, самое ценное, перевезли на склад в моем доме, а остальное сложили на постоялом дворе. Две упряжки из двенадцати запряженных цугом попарно волов каждая и при помощи людей, которые, натягивая канаты, не только тащили, но и не давали судну накрениться и лечь на борт, вытащили пустой корабль на берег. В мероприятии участвовало все мужское население Ольборга и окрестностей. Женщины наблюдали со стороны. День был объявлен заранее, поэтому любители зрелищ собрались ранним утром и прождали не меньше трех часов, пока запрягали волов и закрепляли канаты. Есть что-то противоестественное в корабле, выползающем на сушу. Иллюстрация к профессиональному кошмару капитанов. И еще иногда киты выбрасываются на берег по непонятным людям причинам. Барк был больше самого большого кита и выполнял человеческую волю. На мелководье он притормозил, почти застопорился, но потом пополз дальше, скрипя дубовым килем по насыпанным заранее гальке и песку. Когда мокрый снизу корпус, покрытый бурой шерстью водорослей, оказался на суше, под изогнутые борта подложили кильблоки, чтобы стоял прочно, не боялся сильного ветра. Из корабля еще долго вытекала грязная вода. Удивительно, как много балласта мы возили.

Дом мой был почти готов. Строители заканчивали крыть черепицей крышу трехэтажной части. В конюшне уже стояли верховые лошади, на которых зимой буду ездить на охоту, и жерёбые кобылы. Сеновал был забит сеном, дровня — дровами, амбар — зерном и мукой в ларях. В погребе стояли бочки с вином, соленой рыбой и овощами, а кладовые наполнены копченостями, свежими и сухими овощами и фруктами. Тесть проследил, чтобы его дочь и зять не оголодали длинной зимой. Тем более, что тратил не свои деньги. В жилых комнатах развесили на стенах и постелили на полу ковры, что местным показалось непозволительной роскошью, а на окна — шторы, что тоже было в диковинку. Изготовленная по моим эскизам мебель и вообще поразила их непонятными излишествами. Зачем нужны шкафы и кровати, если одежду можно сложить в сундук и лечь на нем спать?! И удобно, и надежно, и экономно. Ольборгцы считали, что эту моду я завез из Бургундии. О богатстве и придури бургундцев здесь ходили легенды. Я был подтверждением этих легенд.

Просидев два дня в кабинете, подбил итоги года. Пиратство принесло мне больше, чем торговля. Впрочем, на красивую жизнь мне хватит и одной торговли. Знал бы, давно уже расстался бы с королем Франции и перешел под руку короля Дании. Умная мысля приходит опосля. Пришла — и на том спасибо. Теперь у меня будет возможность более спокойно и рационально провести время в этой эпохе.

45

В тех местах на корабле, куда попадает вода и не добирается постоянно свежий воздух, древесина начинает гнить. Этот запах теперь мне кажется самым противным из существующих. Гниет мой корабль — друг и помощник. Я стараюсь бороться с гнилью при каждой возможности. Как только барк оказался на стапеле, я облазил весь трюм вместе с боцманом и местными корабелами. Они не умеют строить такие большие корабли, но для ремонта много ума не надо. Ребята сноровисто отрывают доски палубы трюма, из-под которых просачивается запах гнили, быстро находят поврежденное место, обмеривают с помощью веревки, разбитой на дюймы. Таких мест набралось немало. Я объясняю корабелам, какую взять древесину, как ее закрепить.

— В важных местах будете крепить бронзовыми нагелями, в остальных — дубовыми, — отдаю я распоряжение и показываю, где и какие использовать.

Затем перемещаемся выше ватерлинии. Там надо понадежнее заделать пробоины от вражеских ядер. Работа эта полегче, поэтому особо не разжевываю. Корабелы и сами сообразят, какие доски использовать и как их крепить. Заодно установим колдершток. Рулевая рубка заметно уменьшится, благодаря чему увеличится моя каюты. Впрочем, мне и раньше места вполне хватало.

Напоследок идем на бак. Я решил приделать к форштевню под бушпритом волчью морду. Раз уж корабль называют «Морским Волком», пусть и выглядит соответственно. Тем более, что потомкам викингов этот символ близок.

— С открытой пастью? — уточняет старший корабел Элиас Густавсен — мужчина лет сорока, худой и жилистый, с длинными прямыми светлыми волосами, подстриженными дугой над бровями и завязанными сзади конским хвостом, и короткими обрубками вместо указательного и среднего пальцев на левой руке — по определению столяров двадцать первого века, специалист второго разряда. Самый высокий разряд — десятый, но обычно после потери пяти пальцев — пятого разряда — меняют работу.

— С закрытой, — отвечаю я. — Первым не нападаю, а только защищаюсь.

— Все бы так защищались! — шутливо произносит старший корабел, а его подчиненные весело ржут.

Никто в Ольборге не сомневается, что это я напал на купцов. Так им кажется романтичнее. Тем более, что добычу взяли, по местным меркам, очень богатую и почти без потерь.

Корабелы принимаются за работу. Я какое-то время наблюдаю за ними. Дома сидеть скучно. Вот Элиас Густавсен берет дубовый брусок, внимательно осматривает его, поглаживает левой рукой, на которой не хватает пальцев. Что-то ему не нравится, откладывает и берет другой. Подносит к самому лицу. Мне показалось, что обнюхивает. Только зачем? Брусок свежий. Подгнить у него не было времени. Да и лежал брусок под навесом на деревянном настиле, обдуваемый всеми ветрами. Старший корабел прикладывает брусок к плечу и словно прицеливается. Видимо, остался доволен, потому что откладывает брусок в другую сторону и берет следующий. Движения неторопливы, предельно рациональны. Мастер, познавший все тонкости своего дела. Если выполнит работу хорошо и в срок, возьму его в море. Пора барку обзавестись штатным плотником. Боцман в плотницких работах не силен, а на паруснике всегда есть, что починить.

Хелле покрикивает на служанок, которые, как всегда, запаздывают с обедом. Мне кажется, опаздывают они потому, что моя жена отвлекает их своими командами. Ей скучно. Я навез ей разных тканей, чтобы сшила одежду себе и будущему ребенку. На себя шить не хочет, потому что фигура после родов изменится, а на ребенка нельзя: вдруг не угадаешь с полом? Придется ему в монастырь уходить, потому что по примете обретет неправильную сексуальную ориентацию.

Мне тоже скучно, поэтому обучаю Лорена Алюэля, шкипера Ларса Йордансена и четверых своих новых родственников азам навигации, лоции, мореходной астрономии, кораблевождению и чтению карт. Мне изготовили шесть копий карты, купленной в Александрии в шестом веке. Она до сих пор точнее тех, что есть сейчас. Нынешние больше похожи на миниатюрные картины, на которых изображен берег без соблюдения проекции и пропорций. Лучше обстоит дело с лоциями. Они есть на все побережье Европы от Новгорода до Константинополя. Говорят, есть и африканский берег Средиземного моря, но на арабском языке. Это увесистые книги, в которых изложена самая разнообразная информация, начиная от навигационных ориентиров, глубин и течений и заканчивая ценами на товары и обменным курсом валют. Написаны они на хорошей бумаге и дополнены самыми разнообразными рисунками. Я купил в Гамбурге все лоции, имевшиеся у торговца. Никогда не знаешь, куда черти занесут.

Вторым развлечением была охота. Я купил лес, возле которого располагались мои сельскохозяйственные угодья, и две дюжины гончих, причем собаки обошлись дороже. В компании с тестем, Лореном Алюэлем и парой-тройкой бедных родственников охотился на благородных оленей и кабанов. Они еще не перевелись в Ютландии, потому что лесов пока что много. Кстати, крестьянам запрещалось пасти скот в лесу. Если они имели коз или свиней, обязаны были оградить пастбище для них, чтобы те случайно не покусились на мою собственность. Разрешалось бесплатно собирать валежник, а четверть собранных грибов и ягод отдавать сеньору. Добытых животных я раздавал родне или жертвовал больнице. Охотились не так часто, как мне хотелось бы. Если в двадцать первом веке температура зимой колебалась здесь около ноля градусов, то сейчас около минус семи или даже минус десяти. Часто шел снег или снег с дождем. Если случался теплый день, то на следующий был густой туман, в котором все казалось сказочным. Недаром на этой земле родился и вырос Ганс Кристиан Андерсен.

Хелле родила сына седьмого января. Мальчик оказался крупным. Роды были тяжелыми. На следующий день его крестили на дому, использовав вместо купели серебряную чашу, в которой обычно размешивали вино со специями. Назвали Эриком Нильсеном и записали сыном Нильса Эриксена из рода Гюлленстьерне. На следующий день на новорожденного было составлено завещание, по которому после смерти отца, то есть, деда, мальчик становился обладателем земель, освобожденных от всех налогов. За это он должен будет прибыть на службу королю Дании конно, в доспехе, при оружии и с оруженосцем и пешими копейщиком и арбалетчиком или выставить вместо себя другого латника с такой же свитой.

Хелле оклемалась только к Масленице. За город, где проходили народные гуляния, она поехала на телеге. Ей обязательно надо было побывать на этом мероприятии. От русского праздника датский отличался только тем, что не лазали на столб за призом, а били палками по бочке, свисавшей с прибитой к столбу перекладины. Бочка была старая, а внутри нее сидела черная кошка. Юноши по очереди скакали на неоседланных лошадях, в основном рабочих, мимо столба и били толстой палкой по бочке. После чьего удара кошка выскочит из бочки, тот и получит приз — пирог с рыбой от гильдии рыботорговцев и золотой гульден от меня.

Эта игра мне напомнила те, в которые играли противолодочники СССР и США в годы холодной войны. Как будущий офицер военно-морского флота, я попал на стажировку на малый противолодочный корабль Краснознаменного Черноморского флота. Командир боевой части один (штурманской) рассказал мне, как за несколько месяцев до моего прибытия они были в походе на Средиземном море. В задачу трех малых противолодочных кораблей (МПК) входило обнаружить подводную лодку блока НАТО и заставить ее всплыть, то есть, рассекретиться. Американские противолодочные корабли точно так же гоняли наши субмарины, только в других районах Мирового океана. Для этого на кораблях стояли гидроакустические пушки. Они стреляли звуковыми волнами вразнобой. Волны били по корпусу подводной лодки. Говорят, уже через несколько минут от этой какофонии экипаж начинает сходить с ума. Наши подводники держатся до последнего, иначе командир поставит крест на своей карьере, а янки сдавались на вторые сутки. Субмарина всплывала и следовала на базу в надводном положении, сопровождаемая кораблями противника. Ее фотографировали с разных ракурсов и отправляли снимки в разведотдел флота. Удачливые командиры МПК шли на повышение — на сторожевики или даже на большие противолодочные корабли.

Обычно кошка выбиралась на свободу тогда, когда бочка начинала разваливаться. Потомки сегодняшней кошки, видимо, эмигрируют в США, потому что она выскочила раньше. Приз получил юноша лет четырнадцати, наш, как заверила Хелле, родственник. У меня все больше складывалась впечатление, что я теперь в родстве почти со всеми жителями Ютландии или, по крайней мере, ее северной части.

Во время поста я, не афишируя, но и не шибко скрываясь, ел скоромное. Это списывали на легкомысленность бургундов. Кстати, мне тут дали прозвище Бургунд. Наверное, за умение пользоваться вилкой. В церкви я тоже редко бывал. Осенью пожертвовал собору сотню золотых, после чего священник не задавал глупые вопросы типа «когда придешь исповедаться?». Вместо меня ходила Хелле. Занимала место впереди, рядом с родителями и сестрой. Рассказывала, что городское купечество начало было отодвигать их, но теперь подобные поползновения прекратились. Ее муж, по мнению ольборгцев, был самым богатым человеком если не во всей Дании, то во всей Ютландии точно. Само собой, с божьей помощью. Значит, его жене положено место поближе к священнику и, следовательно, к богу.

Через два дня после Пасхи женили Лорена Алюэля на Ханне. Свадьба проходила в том же помещении, что и моя. Я подарил на это мероприятие пять бочек вина, а новобрачным — ткани и коня-иноходца. Не обошлось без драки и на этот раз. Опять побили поэта Андерса из-за женщины. Мне кажется, дамы наговаривали на него, давая таким способом понять, кем Андерсу надо заняться, а потом просто давали.

Сразу после свадьбы снялись в рейс. К тому времени барк был отремонтирован, законопачен, просмолен и спущен на воду. В трюма погрузили товары, бочки с пресной водой, еду и боеприпасы. За зиму под моим руководством изготовили большое количество хорошего пороха. Отмерял и смешивал ингредиенты я, а остальное делали рабочие. Обращались с порохом довольно безалаберно. К счастью, полетать рабочим так и не случилось.

46

Первый переход после отпуска для меня всегда самый волнительный. Такое впечатление, что вернулся домой после скитания на чужбине. На берегу я везде чувствую себя гостем. Второй и последующие переходы, если не случится что-нибудь чрезвычайное, быстро сотрутся из памяти, а первый задержится в ней до следующего возвращения из отпуска.

На флоте работают восхищенные романтики и трезвые прагматики. Я из первых. Потом узнал, что романтикой принято называть очень скучные и часто неприятные процессы. Удовольствие они доставляют, когда заканчиваются. Несмотря на долгие годы в профессии, романтизм из меня полностью не выветрился. Кстати, большая часть новичков на флоте — романтики, а ветеранов — прагматики. Штормовые ветра быстро выдувают всякую дурь. Она вернется, когда потрепанный романтик осядет в спокойном месте на берегу и начнет вспоминать суровые морские будни. Волны сразу станут выше, капитаны — злее, закаты — багровее, а портовые проститутки — обворожительнее и дешевле. Часть романтиков не сможет устроиться на берегу и перелиняет в прагматиков, превратившись в наказание для всего экипажа, особенно, если займет командную должность. Романтиков они будут ненавидеть за отсутствие прагматизма, а прагматиков — за отсутствие романтизма. Чаще других этим страдают русские. Все приходят на судно, чтобы заработать денег, а наши — чтобы поиздеваться, побрызгать ядовитой слюной, поворовать. Одно время менялся я с русским капитаном, который первым делом уменьшал рацион питания экипажа вдвое, чтобы было, что украсть, и списывал кого-нибудь с судна. Обычно это был второй помощник, или второй механик, или оба сразу. С рядовыми связываться западло, а старшему помощнику и старшему механику замену трудно найти. Я никого не списывал, но иногда просил судовладельца больше не присылать данного товарища на судно под моим командованием. Обычно это были перелинявшие романтики.

До Финского залива нас подгонял свежий северный ветер. Дальше он сменился на слабый западный, принесший дождь. Лило почти без перерывов. Мокрые серые паруса сливались с серым морем и небом. Я почти не выходил из каюты. Посреди нее стояла большая жаровня с тлеющими древесными углями, которая давала достаточно тепла, чтобы я не мерз, но слишком мало, чтобы успевала высохнуть мокрая одежда. Представляю, что творится в кубрике на баке, где иметь жаровню я запретил. При таком скоплении народа в тесном помещении ее обязательно кто-нибудь перевернет — и сырое дерево вдруг загорится на удивление быстро. Я видел, как в Онфлере полыхало одномачтовое судно. Его резко качнуло на волне, упала масляная лампа — и через несколько минут огонь охватил всю надводную часть.

На якорь возле Котлина встали под вечер. Дождь к тому времени прекратился, но с острова несло сыростью и гнилью. Видимо, снег здесь сошел всего несколько дней назад. На ночь поставили сети, чтобы утром поесть свежей рыбы. Датчанин без нее, как узбек без дыни.

На следующее утро к барку потянулась на кожаных лодках чудь белоглазая. Вместе с мужчинами приплыли женщины и дети. Они привезли меха белки, горностая, куницы, лисы, бобра, волка, медведя и шкуры оленей, тюленей, нерп. На этот раз меняли не только на алкоголь. Сперва брали муку, соль, ножи, железные наконечники для копий и гарпунов, котелки, яркие и дешевые ткани, Но большая часть привезенного все равно уходила на вино. Пили всей семьей, включая маленьких детей. Это был их праздник окончания зимы. Мои матросы опускали бесчувственные тела в кожаные лодки, которые затем буксировали к острову и вытаскивали на мелководье. Грабить пьяных я запретил. Когда меха и шкуры закончились, аборигены начали возить тюлений жир. Его хватало только на опохмелку. Мои матросы перетапливали жир на острове в больших котлах на кострах. Остальные занимались перевозкой бочек с сельдь на остров, чтобы освободить трюма, а обратно везли бочки с ворванью. К моменту прихода флотилии новгородских купцов, трюма барка были заполнены этими бочками примерно на четверть.

Купец Антип Федорович Булава первым прибыл на барк. Наметанным взглядом он оценил сложенные возле кормовой надстройки шкуры, покивал головой, соглашаясь со своим внутренним собеседником. Наверное, ему сообщили, что я вел торговлю с аборигенами.

У меня в каюте, выпив вина за встречу, Антип Булава спросил:

— Меха у чуди тоже ты купил?

— Да, взял немного, — признался я. — А что, нельзя?

— Мне без разницы, я с ними не торгую, — ответил он.

Купец сообщил, сколько и чего привез. Я проинформировал о своем грузе.

— В прошлом году пчел много передохло, воск и мед подорожали, — начал было Антип Федорович.

— Ты не поверишь, но овец тоже много передохло, ткани подорожали, — насмешливо произнес я и закончил серьезно: — Но я цены не поднимаю. Как договорились, так и продаю, что и тебе советую.

— Это не я, это мои компаньоны потребовали, чтобы сказал тебе. По мне, как договорились, так и сторгуемся, — сообщил купец Булава.

— Разумное решение, — поддержал я. — Компаньонам передай, что меня на слабо не возьмешь. Мне и так часть груза придется на палубе везти. Могу от некоторых ваших товаров отказаться.

— Обязательно передам, — заверил он.

Антипу Федоровичу Булаве, как понимаю, осложнять отношения со мной ни к чему. Он берет мой товар первым и самое лучшее. Наверное, что-то имеет и с остальных, как организатор каравана. За одну короткую ходку и без особого риска зарабатывает столько, что хватит несколько лет жить безбедно. Впрочем, у жадности только один достойный конкурент — глупость.

Обмен товарами прошел быстро и без проблем. Больше никто не заикался о повышении цен. Мой товар осматривали не так дотошно, как в прошлом году. Разве что возле пушек долго вертелись. Антип Федорович в прошлом году заказал мне десять бронзовых пушек, стреляющих девятифунтовыми ядрами. На ладьях использовались трехфунтовые фальконеты, поэтому я поинтересовался, зачем ему пушки?

Он помялся немного и сообщил:

— Ливонцы собираются в гости к нам пожаловать. Надо будет встретить их с честью.

— Уверен, что они не забудут ваше гостеприимство! — пошутил и я, знавший, что Ливонский орден до Пскова и Новгорода не доберется, и пообещал привезти пушки.

Отлили их в Ольборге этой зимой под моим руководством. Раньше там такие большие из бронзы не делали, а клепали из железных полос, которые стягивали кольцами. Две бронзовые пушки после испытаний пришлось переливать, но со второй попытки сделали, как надо. Теперь можно будет им заказывать и двенадцатифунтовые пушки. Заодно изготовили и лафеты на колесах, чтобы возить четырьмя лошадьми, запряженными цугом.

— Наши мастера делают позатейливее, с узором всяким, — немного покривившись, высказался о пушках купец Булава.

— Вы будете ими хвастаться перед ливонцами или стрелять? — поинтересовался я. — Если стрелять, то без узора надежнее.

— Пожалуй, что так, но с узором они бы дороже стоили, — поделился он.

— Дорога ложка к обеду. Придержи до прихода незваных гостей — покупатели заберут пушки по хорошей цене, — посоветовал я.

К лафетам у него замечаний не было. Здесь пока не научились делать такие. Стволы укладывали в выдолбленные бревна и перевозили на телегах. Я объяснил, как готовить пушки к бою, сделал из каждой по одному пробному выстрелу по деревьям на острове. Ядра долетели до них и даже завалили пару сосен.

— Ишь, какие! — подивился Антип Федорович. — Наши так далеко стрелять не умеют.

Я не стал говорить ему, что у них порох намного хуже, чем у меня. Дарить секрет изготовления гранулированного пороха высокого качества не собирался. С теми опасностями, которые предстоят Руси, справятся и без него.

Мы договорились, что привезем в следующий раз, после чего отправились в разные стороны. Палуба барка была заставлена бочками с воском и завалена шкурами и линями, канатами, тросами. В бою они были бы серьезной помехой. На мое счастье и к огорчению экипажа, никто не отважился напасть на нас.

47

В последние годы в двадцать первом веке я работал на линейных судах. Обычно это два или три порта захода. За время контракта побываешь в них несколько раз, хорошо их изучишь. Иногда я советовал лоцману, если считал его недостаточно опытным, сесть в углу ходовой рубки и попить чайку или кофе, а не лезть с советами. Лоцмана попадались — диву даешься, почему до сих пор в профессии?! Наверное, срабатывает принцип «дуракам всегда везет». Порой мне казалось, что лоцмана воплощают все отрицательные черты своего народа. Русский и финн должны обязательно выпить во время проводки, но и пузырь в презент тоже возьмут; араб не уйдет без блока сигарет, а лучше трех; африканец возьмет всё, что дашь и за чем не углядишь; француз поговорит о бабах; янки — о деньгах; англичанин — о погоде; латиноамериканец — обо всем понемногу и при этом успеет выпить и покурить на халяву; японец будет упорно молчать, а если предложишь презент, посмотрит взглядом отъявленного интернационалиста. Впрочем, это, так сказать, усредненные данные. Жизнь многообразнее. Можно было в Западной Европе нарваться на африкано-японский вариант.

В пятнадцатом веке лоцмана были, если можно так выразиться, внутренне похожими друг на друга — молчаливыми, неизбалованными и при этом высокопрофессиональными. Что не удивительно, потому что за гибель судна могли заплатить головой в прямом смысле слова, и никто бы за них не заступился. За помадку судна на мель капитан имел полное право отвести лоцмана на бак и отрубить ему голову, но именно на баке. Несмотря на то, что я вторую навигацию работал на линии Ольборг — устье Невы — Ольборг — Гамбург, в устье Эльбы взял лоцмана — пожилого сутулого мужчину лет пятидесяти, бурое, обветренное лицо которого казалось выдолбленным из гранита. Он подплыл на двухвесельном тузике, сообщил, что уровень воды в реке очень низкий, и предложил свои услуги за пять бургундских серебряных су. Видимо, меня и в Гамбурге считали бургундом. Когда есть деньги, а сейчас они были, я старался помогать труженикам моря. Лоцман сам встал к колдерштоку и уверенно повел барк. Ветер был почти попутный, поэтому мы легко преодолевали течение. Не выпендриваясь, лоцман выпил предложенное вино и съел бутерброд с копченой селедкой. Немного удивился, когда я заплатил на одни су больше. Чаевые пока что не вошли в моду.

— Ты хорошо справился со своей работой, — объяснил я.

— Если я буду нужен, Свен Фишер знает, где меня найти, — сказал на прощанье лоцман.

Во время проводки оба немца делали вид, что незнакомы. Почему они держали это в секрете — понятия не имею. Может, чтобы Свену Фишеру было легче отрубить голову лоцману, если тот не справится со своими обязанностями. Боцман теперь выполнял одновременно роль судового палача и священника. Как палач он больше орудовал «кошкой» — плеткой с тремя хвостами, которой воспитывал нерадивую молодежь, а на роль священника попал, благодаря Библии, которую взял на свою долю добычи. Кстати, оценили ее в десять золотых гульденов. Наверное, думали, что позарюсь я. Не стал им говорить, что атеист. Они пока не знают такое ругательное слово. Уверены, что все верующие. Только не все выбрали правильного бога и, что важнее, правильных священников.

Поскольку я был первым, кто привез товары из Руси, распродал их быстро и по высокой цене. Накупил то, что заказывали русские купцы, и кое-что для себя и родни. В том числе крупного жеребца и трех кобыл на племя. Присматривать за ними будут мои арендаторы. Видимо, выпало на мою долю не только продвигать мореходство в массы, но и способствовать разведению элитных пород лошадей. Если с первой задачей я справлюсь успешно, то с лошадьми дела в двадцать первом веке будет обстоять хуже. Поголовье их сильно сократится. Что-то мне подсказывает, что в двадцать втором веке лошадей опять станет много. Жаль, не доживу. Хотя, как знать…

Члены экипажа тоже прикупили товары на продажу. Матросу разрешается перевозить десять фунтов. Остальным — пропорционально окладу: юнгам — вдвое меньше, унтер-офицерам — вдвое больше, а офицерам, как я называл Лорена Алюэля и Ларса Йордансена, — втрое. Некоторые, имеющие торговую жилку, делали на этом вторую зарплату.

В Ольборге выгрузили часть привезенного, взамен взяли селедку в бочках. Путина прошла мимом нас, о чем многие члены экипажа искренне горевали. Как матросы, они получают раза в два больше, чем имели бы во время лова селедки, но им по привычке кажется, что упустили выгодную работу.

Хелле совсем выздоровела. Она теперь много времени проводит с Ханне, обучая младшую сестру навыкам ведения хозяйства по-бургундски. Обе уверены, что стали женами бургундских дворян. Я уже знал, что нельзя разрушать женскую мечту, иначе будет из-за чего и чем бодаться, поэтому не опровергал эту легенду.

Тесть был поглощен исполнением обязанностей ленсмана. Ему, как и его старшей дочери, очень нравилось командовать. Теперь все относились к нему с уважением. Раз Нильс Эриксен заимел такого богатого зятя, значит, его поцеловал бог. Глядишь, немного удачи перепадет и тем, кто с ним знается. Кстати, так оно и получалось. Благодаря мне, в Ольборге, в том числе и в городской казне, стало больше денег. Теперь источниками дохода были не только селедка и сельскохозяйственная продукция, но и интенсивная торговля. Многие купцы стали ездить за товаром не к немцам, а в Ольборг. Во-первых, намного ближе; во-вторых, меньше затрат на налоги и всевозможные дорожные пошлины и расходы; в-третьих, безопаснее. В Ютландии на дорогах шалили редко. Рыцарей-разбойников здесь давно вывели, а с остальными справлялись быстро. Если нет поддержки населения, долго партизанить не получится.

48

Уже неделю стоит солнечная, жаркая погода. Я всегда удивлялся, если в Питере в течение двух и более дней не шел дождь. Как будто на небесах отключили водопровод на время ремонта. При этом жара переносилась здесь тяжелее, чем на юге. Про огромное количество комаров и прочей гнуси вообще молчу. Я лежал одетый на кровати, изнывая от безделья. Вытянутое пятно солнечного света, проникшее через стекло прямоугольного иллюминатора, выходившего на главную палубу, бесшумно перемещалось по гладким доскам палубы между столом и кроватью. Наверху что-то поскрипывало. Во время перехода я не обращал внимания на скрипы, потрескивания, позвякивания, а на стоянке раздражает каждый звук. Безделья делает нас восприимчивее. У занятого человека не остаётся сил на эмоции. Следовательно, поэт — производная от лени. Остатки мехов, шкур и тюленьего жира скупил у чуди белоглазой в первые два дня стоянки. Мои матросы уже перевезли на остров бочки с селедкой, перетопили купленный жир и занялись охотой и рыбалкой. Я съездил одни раз, пострелял уток, покормил комаров — и решил больше не покидать каюту без необходимости.

Может, научить своих офицеров играть в преферанс? Игральные карты уже были в ходу. Правда, они сильно отличаются от тех, в которые привык играть я. Сейчас их больше, в некоторых колодах до девяноста восьми карт, и размер их больше, неудобно в руке держать. Тасовать тоже неудобно, потому что не глянцевые. Картинки в полный рост и у каждой свое имя, обычно исторического или мифического персонажа. Масти разных цветов и с другими символами. Основных колод три: итальянская, французская и немецкая. У каждой свое количество карт, название фигур и обозначение мастей. Ближе всех к тем, что будут в будущем, французская. В ней основная колода из пятидесяти четырех карт. Масть пики — копье, трефы — меч, бубны — орифламма, черви — щит. Если убрать лишние карты и договориться о названии мастей, то сойдут и такие. Сдерживало то, что я ввел запрет на азартные игры на борту корабля. Скопление на таком малом пространстве такого большого числа молодых и энергичных парней и так чревато постоянными выяснениями отношений, а если добавить игры на деньги — и вовсе станет весело.

— А куда им силы девать на переходах? — задал вопрос шкипер Ларс Йордансен.

— Пусть играют в пиратскую канасту, — ответил я и объяснил правила игры: — Несколько челочек садятся за круглый стол, в центре которого отверстие. Каждый привязывает к своему концу линек, проводит под столом и высовывает наружу через отверстие. Линьки перемешиваются, чтобы не угадать, где чей. По команде каждый хватает одни линек и тянет, пока кто-нибудь не закричит. Слабака наказывают.

— Так можно оторвать! — воскликнул пораженный шкипер.

— Боишься — не садись играть, — сказал я.

— Да, крутые ребята эти пираты! — сделал вывод Ларс Йордансен.

Здесь джентльменов удачи называют витальерами. Слово «пират» пока не прижилось. Впрочем, я уверен, что придумали эту игру не пираты, а матросы торговых парусников, надолго попавшие в штиль в тропиках. От влажной жары и безделья еще и не до такого додумаешься! Пиратской игру назвали за жестокость. Самое забавное в пиратской канасте — можешь тянуть свой линек. Тянуть со всей силы и терпеть из последних сил. На барке игра не прижилась. Наверное, из-за отсутствия круглого стола.

— Купцы плывут! — послышался крик из «вороньего гнезда».

Я обрадовался, потому что ждал их дня через два. Вышел на квартердек с листом бумаги, на котором зарисовал маршрут движения ладей от устья к острову, чтобы сверить, внести поправки, если обнаружатся. Ладей было всего восемь. Первой шла не купца Булавы. Это мне показалось странным, но не насторожило. Пока не понял, что следуют они новым маршрутом, почти напрямую. Тут только заметил, что ладьи идут в балласте.

— Боевая тревога! Пушки к бою! Вира якорь! — закричал я и поспешил в каюту снарядиться к бою.

Пронзительно загудели дудки, сзывая членов экипажа, которые отдыхали в кубрике после вахты, и тех, кто был на острове или рыбачил с лодок. В нашем распоряжении было минут двадцать-тридцать. За это время успели выбрать якорь и зарядить пушки.

Я не хотел убивать своих. Хотя, какие они свои?! Плывут ведь убить и ограбить меня. Когда до передних ладей было кабельтова три с половиной, приказал пушкам правого борта выстрелить по ним ядрами. Барк вздрогнул и начал поворачивать влево. Попали всего два ядра из шести. Одно вроде бы серьезного вреда не нанесло, а второе остановило ладью. Весла на ней замерли, поднятые параллельно воде. Остальные семь стремительно приближались. Мы медленно сделали поворот бакштаг и с дистанции около одного кабельтова дали залп из шести орудий левого борта, заряженных картечью. На этот раз грести перестали сразу на семи ладьях. На каждую пришлось по несколько десятков крупных свинцовых пуль. Они легко пробили фальшборты, прикрывающие гребцов. Все семь ладей, теряя скорость, продолжали двигаться к барку, который как бы нехотя набирал скорость. Восьмая ладья в это время направлялась к острову Котлин. То ли ремонтироваться, то ли за бочками с селедкой, которые там ждали купцов. Когда комендоры левого борта перезарядили пушки ядрами, до галер было уже два кабельтова.

— Цель на выбор! Огонь по готовности! — приказал я.

На этот раз только два ядра прошли мимо. Остальные наделали отверстий в корпусах ладей. Одно попало в форштевень, вмяло его, отчего разошлись доски обшивки. Нос ладьи стал похож на распускающийся цветок. Впрочем, любовались мы им не долго, потому что быстро ушел под воду. На задранной кверху корме копошились люди, пытаясь удержаться. Еще одна ладья, быстро оседая, погребла к острову. Остальные рванули к устью Невы.

Я подвел барк к тонущей ладье. С нее сняли восемнадцать уцелевших ушкуйников, как, насколько помню, новгородцы называли пиратов. Их быстро раздели до рубах и поставили на колени, а руки предложили держать на затылке. Поза, способствующая интенсивным размышлениям о смысле жизни. Йога отдыхает!

Барк пошел к острову Котлин, возле которого на мелководье стояли две ладьи. Экипажи не заинтересовались селедкой в бочках. Увидев, что мы приближаемся к острову, ушкуйники скрылись в лесу. Я высадил на остров десант под командованием Ларса Йордансена. Шкипер осмотрел обе ладьи и пришел к выводу, что их можно быстро починить. Чем и занялись матросы под руководством плотника — бывшего старшего корабела Элиаса Густавсена, который теперь полноправный член экипажа в чине унтер-офицера. Пленные русские грузили на лодки бочки с селедкой. Не хотелось оставлять ее ушкуйникам. Часть бочек погрузили на ладьи, которые мы взяли на буксир. Я решил не ждать купцов. Они знали о готовящемся нападении, но не предупредили. Подставили один раз, подставят во второй. Пленных оставил на острове. Пусть покормят комаров, поживут на природе. Глядишь, поумнеют.

Я повел барк в Нарву. Там очень обрадовались, увидев трофейные ладьи. Отношения между ливонцами и русскими напряженные. Враг моего врага — мой друг. Но и налог с продаж ладей взяли. Купили суда псковские купцы. Продал им через нарвских посредников и весь груз, привезенный новгородским купцам, набрав взамен меда, воска, канатов, мехов.

— Антипа Федоровича Булаву знаете? — спросил я.

— Встречались, — ответил старший из псковских купцов, обладатель длинной и густой темно-русой бороды.

— Передайте ему, что дурак богатым не бывает, — попросил я.

— Да вроде бы он не дурак, — возразил псковский купец.

— Был бы умным, много лет продавал бы мой товар без особого риска и с хорошей прибылью, — сказал я.

Воевать с русскими мне не хотелось, поэтому решил освоить новую линию. Скорее всего, буду ходить на Нарву или придумаю что-нибудь интереснее и прибыльнее.

49

В Гамбург нас вел тот же лоцман, что и прошлый раз. Уровень Эльбы был высокий, но я решил помочь коллеге. От меня не убудет, а ему хватит на несколько дней, а может, и недель, если живет один. Его неухоженность наводила на мысль, что присмотреть за ним некому. Вдовец или бобыль. У моряков во все времена семейная жизнь кривая.

Когда опять заплатил ему на один су больше, лоцман тихо, чтобы слышал я один, сказал:

— Купец какой-то, вроде бы француз, выспрашивал о тебе, хорошие деньги предлагал.

Я дал ему золотой бургундский дордрехт и попросил:

— Если увидишь его, узнай, где обитает, скажи мне — и получишь десять таких.

— Хорошо, капитан, — согласился он. — Только я не мастер на такие дела.

— Кто бы сомневался! — шутливо произнес я.

Лоцман так и не пришел за наградой. Видимо, не встретил любознательного купца. А жаль! Мне хотелось узнать, кто и почему интересуется мной? Если простой французский купец — это одно, если друг любекцев — другое, а если агент Людовика Одиннадцатого — третье и самое неприятное.

Видимо, пора организовывать новую линию. Я подумал, не смотаться ли в Архангельск? Уверен, что западноевропейские купцы еще не проложили туда дорогу. Только вот успею ли обернуться до холодов? Там ведь быстро и с выгодой товар не распродашь, потому что город наверняка еще мал. Зимы сейчас стали холоднее и продолжительнее. Зазимовать во льдах Белого или Баренцево моря меня не прельщало. Все-таки барк — не ледокол. Решил отложить на следующий год. Купил товары в расчете на Нарву. В том числе и вино французское, которое ценилось у русских и ливонцев дороже немецкого. Взял и для себя бочонок хорошего сладкого розового вина, гренаша, которое так любит адмирал Жан де Монтобан. Надеюсь, Хелле оно тоже понравится.

Продал мне вино фламандский купец — жизнерадостный пухлый мужчина в полном расцвете сил. От Карлсона его отличало только отсутствие пропеллера на спине. Узнав, что возьму много вина, он сделал скидку, а гренаш и вовсе отдал бесплатно.

— Все равно варвары-немцы не смогут оценить всю прелесть этого напитка! — сказал купец.

Я согласился с ним. Людей, пьющих немецкий уксус, который почему-то называют вином, правильно считать варварами. Вино на продажу погрузили в трюм, а бочку с гренашем поставили в кладовой, входить в которую имели право только мой слуга Тома и кок — льстивый малый, весельчак и пустобрех, совершенно не похожий на датчанина. Может, поэтому и готовил лучше своих земляков.

Мы удалились от устья Эльбы миль на пятьдесят, когда мне доложили, что кок заболел. Лекаря на судне не было, поэтому, если кто-нибудь заболевал, я ставил диагноз и выбирал способ лечения. Выбор был небогатый, перечисляю последовательность применения: морская вода или акулий жир в больших дозах, голодание, ампутация. Зная, что дальше лечение будет только неприятнее, больные быстро выздоравливали. Процент летальных исходов был на уровне среднего провинциального врача двадцать первого века. Кока лечить не пришлось. Когда я пришел в кубрик, льстивый малый уже хрипел, схватившись руками за шею, а лицо было багрового цвета. Умирающий стал удивительно похож на Реньо Фюллолю в последние мгновения жизни. Видимо, яд был такой же.

— Кто-нибудь еще пил вино из кладовой? — спросил я.

Вопрос был, конечно, интересный. Тот, кто пил, ответить не смог бы. Поняв это, я приказал открыть бочонок с гренашем и выкинуть его за борт. Поплавав в море, может, избавиться от яда и кому-нибудь послужит. Остальное вино, купленное у фламандца, вылили в Ольборге, а бочки сожгли.

Не думаю, что все вино было отравлено, потому что слишком много яда потребовалось бы, а он пока товар дефицитный. Этот мой поступок показал ольборгцам, насколько серьезно я отношусь к покушению. В городе знали, что у меня есть влиятельный враг, но не ожидали, что Людовик Одиннадцатый будет действовать так коварно. У людей Средневековья идеалистическое представление о королях. Не удивлюсь, если узнаю, что они думают, будто у королей нет анального отверстия. Наверное, поэтому в венценосных особах с годами накапливается столько дерьма. Я еще раз проинструктировал тестя, а он — своих подчиненных. Поскольку большая часть горожан, да и всей Северной Ютландии, заинтересована в том, чтобы со мной ничего не случилось, подобраться в Ольборге ко мне будет трудно, а Гамбург я больше ни ногой. Да и в другие города постараюсь не заходить регулярно.

В Нарве шла подготовка к войне с русскими. Это не мешало ливонцам торговать с псковичами. Точнее, выступать посредниками. Я быстро продал привезенное, закупил товары с расчетом на то, что продавать буду в Копенгагене и Ольборге. Выгоды будет меньше, зато и шансов быть отравленным тоже снизятся.

Я испугался. Черт его знает, успею ли прыгнуть в море, когда пойму, что выпил яд? Что со мной будет, если не успею? Узнавать не хотелось. Наверняка фламандский купец уже добрался до Плесси и доложил, что задание выполнил. Получит наградные и, может быть, успеет их потратить до тех пор, пока не станет известно, что я остался жив. Иначе я ему не завидую. Если я не буду светиться в североевропейских портах, весть о моем спасении доберется до французского короля не скоро. Что ж, придется поменять район плавания.

Большую часть груза я продал в столице Дании любекским купцам. Сказал им, что собираюсь завязать с плаванием, осесть на берегу. Мол, денег заработал, а бродячая жизнь надоела. Мне подумалось, а вдруг яд — это их рук дело? Не похоже, конечно, но любекским купцам моя смерть выгодна, значит, нельзя скидывать их со счетов.

В Ольборге простояли почти месяц. Готовились к длительному походу. Я решил отправиться на Средиземное море. Туда руки Людовика Одиннадцатого вроде бы пока не дотянулись. Там уж я точно не буду заниматься торговлей, так что найти меня будет трудно. Трюм набили селедкой в бочках. Решил продать ее в Лиссабоне. Пусть и без большой выгоды, лишь бы не идти туда в балласте. Пополнил экипаж, взяв еще дюжину арбалетчиков. Наверняка будут потери, а набирать чужих не хотелось. Я уже и сам начал осознавать себя родственником всех ютландцев.

50

Почти все члены моего экипажа не видели раньше океан. Они привыкли, что от одного берега до другого не больше двух дней пути, а тут идем уже пятые сутки, а берега все не видно. И волны намного выше. С запада идет зыбь высотой метра четыре. Наверное, отголосок шторма. Ветер дует с северо-запада, балла два, не больше. Мы еле ползем. Каждый полдень я пытаюсь измерить высоту солнца и определить широту с помощью сделанного по моему заказу квадранта. Это четверть круга с разбивкой на градусы, двумя планками-радиусами, на одном из которых визиры, и отвесом, прикрепленном в углу, центре круга. Прицеливаешься на солнце или звезду — и отвес делит четверть круга на две части. Дальняя от глаза наблюдателя часть дуги — широта. Потом наклоняешь квадрант, чтобы отвес лег на него, и снимаешь показания. Точность не ахти, зависит от опытности наблюдателя. Но есть еще две неизвестные величины — когда наступает полдень, поскольку хронометра у меня нет, и какова величина склонения? Только в дни осеннего и весеннего равноденствия высота солнца равна девяносто градусов минус широта. В остальные дни надо делать поправку. От осеннего до весеннего равноденствия склонение прибавляют, а в другой половине года — отнимают. Я, конечно, составил таблицу склонений, но точность ее не гарантирую. Ночью вожусь с Полярной звездой. С ней тоже не без проблем. Она находится не точно в полюсе мира, а выше или ниже его, что определяется по другой звезде Малой Медведицы, название которой я не помнил, а местные астрономы называли Стражем. Они уже изобрели «ночные» часы. Это не прибор, показывающий время, а, грубо говоря, вращающиеся диски, совмещение которых дает приблизительную величину отклонения Полярной звезды от полюса мира. Сейчас максимальная величина — три с половиной градуса. В двадцатом веке, когда я последний раз пользовался секстантом, она была менее одного градуса. Я выводил среднее арифметическое между дневным и ночным наблюдением и получал приблизительную широту. Иногда получалось, что мы идем в обратную сторону. Во время этих моих манипуляций матросы смотрели на меня, как на колдуна. Мне кажется, если бы я снял Полярную звезду с неба и засунул в карман, они бы не сильно удивились.

Только когда мы обогнули северо-западную оконечность Пиренейского полуострова, задул «португальский» норд. Он подхватил барк и повел со скоростью узлов восемь на юг. Экипаж сразу взбодрился, повеселел. Ветер заодно и жару уменьшил. Не привыкшие к таким высоким температурам, датчане стали напоминать снеговиков в оттепель. Почти все ходили с обгоревшими лицами и облупленными носами.

На подходе к Лиссабону мы разминулись с караваном из дюжины каравелл. Может быть, тех самых, за которыми когда-то гонялся в Бристольском заливе, потому что они дружно поджались к берегу. Потом стали попадаться часто. Одиночные и малыми группами, маленькие и побольше. Первые называют «каравеллетами», а вторые — «каравеллоне». По парусному вооружению они делятся на каравеллы-латинас, несущие латинские паруса на всех мачтах, и каравеллы-редондас, несущие на фоке и гроте прямые паруса, причем марсель есть только на передней мачте. Почти у всех каравелл фендерсы — наружные шпангоуты. Я вспомнил, что до того, как вместо кранцев стали повсеместно использовать автомобильные покрышки, часто кранцы делали из дерева. Привяжут бревнышко за один конец и повесят за борт. Когда наваливались бортом на бетонный причал, деревянные кранцы повизгивали по-собачьи, подымался синеватый дымок и воняло гарью. Издали эти кранцы были похожи на фендерсы. Лиссабонские суда можно узнать по деревянной статуе святого Винсента — покровителя города — на палубе возле грот-мачты и по деревянным воронам на носу и корме.

В порту Лиссабона стояло много судов. Кто-то грузился, кто-то выгружался, кто-то ждал очереди. С одной каравеллы сгоняли на берег негров, мужчин, женщин и детей. Все абсолютно голые. Бледнолицые не считали чернокожих людьми, а животным одежда не нужна. Так понимаю, большая часть португальцев подалась в моряки. На флоте есть возможность быстро заработать. Да и работа полегче, чем ковыряться в земле с утра до вечера. Опаснее, конечно, но люди Средневековья дружили с фатализмом. Вместо них на полях трудились черные двуногие животные.

Как ни странно, селедка ушла на ура. Купили ее испанцы, чтобы перепродать своим монахам. В Португалии тоже не атеисты живут, но такого мракобесия, как у соседей, у них нет. В Каталонии и Арагоне, говорят, набирает силу инквизиция. Некоторые народы находят оригинальные способы для самоуничтожения.

Избавившись от груза и пополнив запасы еды, вина и воды, я решил отправиться по следам португальцев и попробовать себя в роли приобщителя негров к благам европейской цивилизации. Ведь они растворятся в местном населении, вольют в него свежую африканскую кровь. Их потомкам придется прорываться в Европу самыми разными хитрыми способами. На утлых суденышках, перегруженных вдвое, если ни втрое, рискуя жизнью, они будут добираться до Италии, Испании, Франции. Особенно много их будет в Тунисском проливе и Гибралтаре, где расстояние между Африкой и Европой минимальное. Судовладельцы рекомендуют капитанам не замечать такие суденышки и ни в коем случае не оказывать им помощь. Если возьмешь на борт этих незаконных мигрантов, потом от них не избавишься. Можешь и в историю влипнуть. Один такой пролез незаметно на судно в африканском порту. В море его обнаружили члены экипажа и по прибытию в европейский порт сдали полиции. Тот рассказал, что был не один, что остальных команда убила и выкинула за борт. При этом зачем-то оставили живого свидетеля. Тупые, наверное. Европейские полицейские оказались не острее. Поскольку экипаж был русскоязычный, всех посадили в тюрьму и продержали несколько месяцев, пока не убедились, что черная сволочь пытается задержаться у них любым способом. После этого случая я выставлял в африканских портах дополнительных вахтенных, а перед выходом заставлял тщательно обыскать судно. Каждый раз пресекали по несколько попыток тайно проникнуть на судно, а один раз обнаружили и сдали властям «зайца». Полицейские начали бить его на борту. Спустившись на причал, он еще кое-как держался на ногах, но до полицейской машины дойти не смог. А может, притворялся. Его еще минут пять пинали ногами, заставляя подняться, после чего оставили на причале в луже крови. Что с ним было дальше — не знаю, потому что мы отшвартовались и вышли из порта.

До места, где можно захватить рабов, на этот раз мы не добрались. Удача поджидала нас сразу после Касабланки. Точнее, сейчас она называется Анфа. Лет десять назад португальцы захватили и разрушили ее. Мы проходили милях в пяти от берега, поэтому я смог полюбоваться руинами. Город, конечно, во много раз меньше. Занимает ту часть, которая в будущем будет называться мединой. У меня сложилось впечатление, что руины не уберут до двадцать первого века. Будущая новая часть города пока пустырь. Нет ни маяка, ни Великой мечети Хасана Второго, которая как бы нависает над краем океана. Арабы — те еще работяги, поэтому в порту я стоял подолгу и имел возможность погулять по городу, поудивляться некоторым местным особенностям. Овощи — картошку, капусту, морковку — уличные торговцы продают по одной цене, очень низкой. Набираешь их все вперемешку в корзинку, отдаешь торговцу, он взвешивает и говорит цену. Одного моего кока, филиппинца, очень это забавляло. Чуть ли не каждый день ходил в город, чтобы купить свежих овощей. Куры продаются живыми. Показываешь, какая тебе приглянулась, — и через минут десять получаешь ее ощипанной и выпотрошенной. Это одна из немногих мусульманских стран, где алкоголь продается свободно, хотя и в специально отведенных местах, и не по бешеным ценам. Местные такси, видимо, попали сюда с евросвалок. Ни поворотников, ни стекол на фарах, ни клаксона, ни спидометра и других приборов. Иногда передний щиток просто заклеен бумагой. Дверцы есть. Повороты показывают руками, сигналят жестами и криком, а такого понятия, как ограничение скорости, не существует в принципе. Наверное, исходят из того, что развалюхи не могут ехать быстрее шестидесяти километров в час. Правила движения какие-то, видимо, существуют, но не похожи на те, по которым ездит остальное человечество. Поездка напоминает прорыв вражеской обороны. У меня сложилось впечатление, что местные таксисты — это недоучившиеся шахиды. Мой совет тем, кто захочет проехать на марокканском такси: садитесь, говорите, куда отвезти, закрывайте глаза и уши и открывайте их не раньше, чем услышите требование оплатить поездку. Нервные клетки не восстанавливаются, а выбрать за час многолетний ресурс — глупо. Зато это чуть ли не самое дешевое такси в мире.

Навстречу нам двигался караван из девяти небольших — пятнадцать-двадцать метров — двухмачтовых судов с латинскими парусами, более высокими, чем у галер, бортами и при этом с двумя десятками весел каждое. Гибриды галеры и нефа. Видимо, это шебеки или ее предки. Судя по отсутствию крестов на парусах, мусульмане. У португальцев и испанцев крест нарисован везде, где только можно. Они словно сами себя хотят убедить, что не мусульмане. Двигался караван строем кильватер. Барк они не испугались, но и нападать не собирались. Задние подтянулись, ожидая, что предприму я.

Решил напасть. Мы ведь за добычей пришли. Да и не хотелось двигаться дальше на юг, во все усиливающуюся жару. Курсом полный бейдевинд пошел на купеческий караван. Шебеки сразу повернули в мою сторону и перестроились полумесяцем, предлагая барку оказаться в их дружеских объятиях. После эгоистичных североевропейских индивидуалистов, слаженные маневры мусульман производили приятное впечатление. Я повел корабль прямиком в ловушку. Пусть нападают с трех сторон. Так все пушки будут в деле.

— Картечью заряжай! — приказал я комендорам.

Мусульманские суда были ниже барка метра на два. Когда они приблизились на дистанцию около кабельтова, стали видны главные палубы с тентами вдоль бортов. Под тентами сидели гребцы-рабы. По двое на весло. Белые и негры. Скорее всего, христиане и язычники. Единоверцев нельзя держать в рабстве. На баке установлены фальконеты, один или два. Еще по два или три — на корме. Странно, пушки пришли к европейцам от арабов. Ученики улучшили пушки и стали использовать массово, а учителя теперь перенимают у них опыт, но как бы нехотя. И это в вопросе жизни или смерти.

Я указал каждому орудию цель.

— Батареи, огонь! — скомандовал я.

Орудия прогрохотали немного вразнобой, словно закутав барк в тучу черного едкого дыма. Сквозь звон в ушах я услышал треск аркебуз. И увидел стрелы. Они как бы рождались из дыма. С марса упал прошитый стрелой арбалетчик.

Дым рассеялся. Шесть шебек еще шли к барку, но теперь только под парусами. Гребцы лежали на палубах в лужах крови. Над ними трепетали на ветру лохмотья тентов и продырявленные во многих местах паруса. Еще одно судно, которое было прямо по курсу, начало заваливаться на ветер, то ли собираясь загородить нам путь, то ли выходя из боя. Слева и справа от него шли в атаку две неповрежденные шебеки. Одной достался залп из двух кормовых карронад, которые я придержал на такой случай, а вторая, которая нападала с этого же борта, успела поджаться к нашему и закинуть пару «кошек», которые были с четырьмя зубьями. Они зацепились за фальшборт. Те, кто их бросил, дружно ухватились за лини и начали подтягивать свое судно к нашему борту. На баке шебеки собрались, прикрываясь небольшими круглыми щитами, десятка два отважных усатых парней в белых чалмах поверх шлемов и кольчугах и бригандинах поверх толстых ватных халатов. Такой халат пуля из аркебузы вряд ли пробьет и не каждый болт арбалетный сумеет. Я говорил аркебузирам и арбалетчикам, что стрелять лучше в голову, но в бою все советы улетучиваются мигом, а тело — мишень побольше.

— Обрезать «кошки»! — крикнул я матросам, потому что барк, обзаведясь «прицепом», стал заваливаться влево.

Несколько матросов схватили укороченные алебарды и бросились выполнять мой приказ. Один сразу свалился. Стрела попала ему в лицо. Мусульманский лучник был более опытным бойцом. Я никак не мог обнаружить его.

Лини обеих «кошек» перерубили, но теперь уже оба судна были вплотную. Шебека оказалась в мертвой зоне для пушек. Благо, арбалетчики и аркебузиры стали бить точнее, а матросы с алебардами зарубили мусульманина, которого подсадили его товарищи и который успел ухватиться за планширь.

Мы все-таки разошлись с этой шебекой. И вовремя, потому что к нам приближались сразу четыре другие. На наше счастье они шли под дырявыми парусами и курсом полный бейдевинд двигались медленно.

— Лево на борт! Приготовиться к повороту на другой галс! — скомандовал я рулевым и матросам, а комендорам на юте и на главной палубе на правом борту приказал: — Быстрее заряжаем карронады! Стрельба по готовности по ближней цели!

Шебеки медленно приближались к нам, а мы медленно поворачивали. и комендоры быстро заряжали орудия. Аркебузиры и арбалетчики обстреливали врага, но результат их действий не впечатлял. Когда шебекам оставалось пройти метров тридцать, громыхнула первая кормовая карронада. Она смела арабов с носа ближней шебеки. Выстрел второй карронады сделал то же самое с другой. Потом начали стрелять пушки правого борта. Она не только поубивали всех, кто был на палубах шебек, но и сшибли паруса.

Зато у барка паруса почти не пострадали. Только в фоке была овальная дыра. Я похвалил себя, что заставил прошить паруса на маленькие прямоугольники. Продырявленные, они теперь рвались не слишком сильно. Видимо, попали в парус из фальконета, хотя я не заметил, когда это случилось. Слишком много всего происходит в бою, выхватываешь только самое важное, а вспоминаешь потом самое ерундувое.

Мы повернули еще влево и пошли на две шебеки, поврежденные первым залпом, экипажи которых оклемались и опять устремиоись в атаку. Видать, мусульмане приняли лекарство растительного происхождения, которое помогает воспринимать со смехом разные невзгоды. Я их подпустил на полкабельтова. В каждую всадили по три заряда картечи. После чего пошли к тем, которые пока не получили вторую дозу свинца. Сдаваться они не собирались, а удрать не могли.

Вскоре на невысоких океанских волнах, удивительно чистых и мягкого аквамаринового цвета, колыхались девять судов с дырявыми парусами. У всех весла были опущены в воду. Призовые команды добрались до каждой шебеки, добили раненых мусульман и негров, оказали первую помощь христианам. После чего отбуксировали призы поближе к барку, а два — сразу к его бортам, чтобы начать перегрузку. Тащить до ближайшего христианского порта все захваченные суда было неразумно. В трюмах у них было тонн по сорок-пятьдесят красного и черного дерева и слоновых бивней. Груз тяжелый, компактный. Перегружали его быстро. Из капитанских кают, маленьких, тесных, душных, провонявших неприятным кислым запахом, извлекли сундуки капитанов и доставили мне. В каждом была сменная одежда и кожаные кошели с золотыми и серебряными монетами и самородное золото — песок с добавлением небольших зернышек. Всего килограмма полтора. С учетом комиссии за обмен потянет где-то на четыреста экю. Я решил не менять, а оставить себе. Переплавлю в слиток. Места будет занимать мало, а стоить дорого. В одном сундуке нашел двадцать семь необработанных алмазов, не крупных и не очень чистых. И их оставлю себе. Найду толкового огранщика, отдам ему алмазы на обработку, а потом закажу у ювелира колье для своей жены. Даже у жен богатых ютландских купцов я не видел украшений с бриллиантами. Про датских дворян и вообще молчу.

Перегрузку закончили на следующий день. Я отобрал три самые большие шебеки. Их ошвартовали лагом друг к другу и взяли на буксир. Остальные пусть дрейфуют. Кто найдет — тому и счастье.

51

Захваченные суда мы продали в Лиссабоне. Покупатели нашлись быстро. Видимо, это именно то, что нужно купцу средней руки. Все три новых хозяина шебек оказались удивительно немногословными. Даже торговались как бы нехотя. Подозревая, что повышенная болтливость — это признак начинающих или очень богатых бизнесменов. Первые постоянно делятся опытом, а вторые — хвастают здоровьем.

Груз повезли в Копенгаген. В Ольборге на такой вряд ли нашлось бы достаточное количество покупателей. Заплатил там налоги, как за обычный товар. Сообщать, что это добыча и обогащать короля Кальмарской унии я не стал. Хватит ему полученного в прошлом году. Продали слоновую кость и красное и черное дерево двум любекским купцам. Один был немногословен, а второй, в возрасте лет пятидесяти, уже начинал утверждать, что чувствует себя лет на двадцать. Я вот ни разу в жизни не встречал двадцатилетнего, который чувствует себя лет на двадцать. Как минимум, на двадцать пять. Нам все время хочется быть впереди или сзади. Расплатились купцы золотыми гульденами, иначе пришлось бы возить большое количество серебра. Я продал товар на двадцать процентов дороже оптовой цены в Лиссабоне. Оба купца утверждали, как обычно делают, обжулив, что сделка выгодна для меня. Значит, очень выгодна для них.

Часть черного и красного дерева оставил на облицовку собственного жилья. Черные панели придали холлу и моему кабинету торжественность, а красные сделали веселее помещения для женщин и детей. У меня начала проявляться тяга к украшательству жилья. Наверное, действую в духе эпохи, в которой живу. Правда, сперва у меня было желание пустить эту древесину на ремонт корабля. Она очень плотная, тяжелая, почти не гниет. Была бы очень хороша для обшивки корпуса ниже ватерлинии.

Деньги от продажи добычи поделил, согласно окладам. Получилось очень даже неплохо. Если и дальше так будет продолжаться, то Ольборг станет гнездышком для богачей Дании.

Зиму провел, обучая личный состав морской премудрости и стрельбе из огнестрельного оружия. На порох теперь деньги были, так что не жалел его. Время от времени в компании тестя и других родственников отправлялся на охоту. Моя свора собак уже сработалась. Даже гавкать стали похоже. Раньше я слышал несколько голосов, а теперь они сливаются в один. Когда гонят кабана, лают звонче, агрессивнее.

За неделю до начала пасхального поста собаки обнаружили стадо кабанов и погнали на нас. Обычно я охочусь с луком, а на этот раз взял винтовку. Хотел проверить новый тип пуль. Все пока отливают их круглыми. Диаметр формы был равен калибру, но при остывании свинец уплотнялся, и в ствол пулю загоняли, обернутой в бумагу или клочок тряпки. Точность была еще та. Я делал конические и длиной три калибра, чтобы сжималась и заполняла нарезы, благодаря чему закручивалась. На этот раз изготовил с разрезанной накрест головкой. Свинцовые пули, не имеющие пока оболочку из более твердого металла, и так при попадании сплющиваются, и возникающая при этом ударная волна разрушат плоть на значительном расстоянии вокруг раны, а с разрезанной головкой в придачу «раскрывается», как бутон цветка, и рвет плоть каждым лепестком, нанося еще больше повреждений.

Кстати, местные лекари считают, что пуля заносит заразу в рану, потому так плохо и заживает, и обрабатывают раны кипящим оливковым маслом. Раненые больше боятся этого масла, чем пули. Я попытался втолковать лекарям, как французским, так и датским, что от масла только хуже становится. И те, и другие не поверили. Мол, рану все равно надо обработать. Посоветовал делать это морской водой. Если не поможет, то и не навредит. Датские лекари проверили, убедились, что после обработки морской водой раны заживают быстрее, и стали применять.

Мы расположились в небольшом островке лиственных деревьев, метрах в ста пятидесяти от леса. Ждали, когда дичь выскочит на нас. Судя по собачьему лаю, это должно было случиться скоро. И все равно я упустил момент, когда из леса выскочил вожак — массивный вепрь с длинными, немного загнутыми назад клыками. Следом за ним бежал кабан помельче, а потом две крупные, старые самки и пять молодых. Снег был неглубокий, поэтому бежали быстро. Собаки отставали метров на пятьдесят, но постепенно сокращали разрыв.

Вепрь почему-то напомнил мне пригнувшегося к рулю, толстого байкера на шоссейном мотоцикле. Была в нем какая-то показушность. Наверное, мне так чудилось потому, что необычно крупный, килограмм на триста, если не больше, и при этом трусливо удирает от собак. Моя пуля попала ему позади левой лопатки. Я это точно увидел. А вот реакцию кабана — нет. Как несся по лугу, как по шоссе, так и продолжил, не сбавляя скорость, не сворачивая и даже не качнувшись. Перезарядить винтовку и выстрелить второй раз я не успел, а остальные не решились посягнуть на право своего командира. Ютландцы тоже умеют льстить, но не словами, а делами. Двух старых кабаних отпустили, а молодых и второго кабана завалили выстрелами из аркебуз и арбалетов. В молодого кабана попало сразу пять болтов и три или четыре пули. Насчет пуль несовпадения было потому, что в попадании признались четверо аркебузиров, а пулевых отверстий обнаружили всего три. На счет приврать ютландцы не отличались от охотников других стран. Сошлись на том, что две пули, вопреки поверью, попали в одно место. Вся свора собак сразу закружила вокруг убитых зверей, принялась слизывать кровь с ран и глотать окровавленный снег. Гнаться за живыми не собирались. На охоту собак брали голодными, чтобы лучше зверя чуяли и резвей бегали. Вот они первым делом и утоляли голод. Сытые собаки предпочитают охранять диван. Впрочем, диваны здесь пока не в моде.

Путь, протоптанный в снегу убежавшими кабанами, был изрядно забрызган кровью. Справа крови было больше. Мы проехали километра два, пока не наткнулись на вепря. Он лежал на левом боку. Рядом стояли обе старые самки. Завидев всадников, они побежали дальше, а кабан попробовал встать, но не смог. Только черная шерсть на загривке стояла дыбом. Загнутые клыки ходили вверх-вниз, будто невозмутимо жевал резинку. Кинуться в атаку у него не было сил, поэтому смотрел маленькими глазками на нас и как бы сквозь нас. Мне кажется, зверь понимал, что умирает. Наверное, ему больно и холодно. Когда теряешь много крови, замерзаешь. Вторая моя пуля, обычная, чтобы не смазать эксперимент, попала ему под острым углом в спину перед крестцом. У вепря мелко задергались задние лапы. Он попытался было еще раз встать, приподнялся на передних лапах и как-то слишком медленно, картинно завалился на левый бок. Рана в правом боку — выходное отверстие от первой пули — была диаметром сантиметров десять. Отсутствовал кусок плоти вместе со шкурой. Что ж, прибережем такие пули для особых случаев.

Я подошел к зверю, достал кинжал из ножен. Здесь, как и на Руси, принято, чтобы убивший кабана отрезал ему яйца. Говорят, что делается это для того, чтобы мясо не воняло. Но я знаю, что мясо вонять не будет, если кастрировать кабана, как минимум, за два месяца до убоя. Видимо, это какой-то древний обычай, смысл которого позабыли. Яйца у кабана были большие. По ним ползало столько блох, что казалось, будто яйца шевелятся. Блохи удирали с быстро холодеющего тела, искали новое прибежище. Я отсек яйца одним ударом. Они упали на снег, истоптанный и залитый кровью.

Вепря запекли на вертеле целиком. Такой здесь обычай. Видимо, порезанный на куски зверь становится менее вкусным или теряет ауру, которую должен передать едокам. Эти два обычая — то немногое, что осталось у датчан от сильных и свирепых, как вепрь, викингов.

52

После Пасхи я повел барк к устью Невы. Не ради новгородских купцов, а ради чуди белоглазой, которой прошлой весной пообещал, что привезу им товары. Наверное, обдираю я их не так жестоко, как мои соплеменники, поэтому просили, чтобы приплыл и на следующий год. Повез им наконечники для гарпунов и копий, топоры, ножи, изготовленные из хорошего, твердого железа. Те, что я видел у них, были из мягкого. Такие легко гнутся и тупятся. Наверное, русские купцы на всякий случай не продавали им хорошее оружие. А мне было все равно. Это будет моя последняя ходка к ним. Не буду мешать соплеменникам зарабатывать на жизнь, обирая наивных людей.

Пришли мы в дождь. Эта весна была более теплой. От островов уже не шел неприятный запах гнили. Или это дождь прибивал его. Лило серьезно. В ватервейсах, в которые стекала вода с главной палубы, журчали ручьи. Шпигатов не было. Слишком мудреное приспособление. За борт вода стекала через прорези в фальшбортах. Рыбу выгружать на остров не надо было, поэтому матросы, свободные от вахты, спрятались в кубрике. Весь переход они обсуждали, нападут на нас русские или нет? Им хотелось, чтобы напали. Тогда будет добыча.

Я слышал их разговоры, лежа в своей каюте. Стоило мне закрыть дверь за собой, как экипаж считал, что в каюту не проникает ни звука. Сразу вспомнил одного капитана, у которого работал вторым помощником. У него была поразительная способность говорить по секрету гадости о человеке именно в тот момент, когда данный персонаж оказывался за его спиной. При этом капитан абсолютно не смущался, когда узнавал, что секретность не была достигнута. И не скажешь, что совсем уж толстокожий. Поэтому я, чтобы не услышать комплименты в свой адрес, увидев спину капитана, сразу сообщал ей о своем присутствии.

Аборигены появились на следующее утро. Их лодки были заполнены пушниной и шкурами. В этом году они привезли раза в два больше, чем в прошлом. То ли зима была удачная, то ли проданное мною оружие помогло, то ли русские купцы недоработали, погибнув во время нападения на барк. Привезли и десяток шкурок песцов, хотя в этих широтах песцы вроде бы не водятся. Обмен проходил быстрее, чем процедура распития вина. Глава семейства торжественно принимал примерно литровую чашу вина, жадно припадал, выцеживая за раз чуть ли не половину, а потом не менее торжественно передавал другому члену своей семьи, жене или сыну. Впрочем, при распитии второй чаши торжественность исчезала. Вместо нее была пьяная веселая расслабленность. Видимо, целый год аборигены мучились ради одного дня блаженства. На следующий день они привозили шкуры и жир. На третий и четвертый — только жир. Из-за дождя, который лил с короткими перерывами, перетапливать не было возможности, поэтому грузили в трюма, так сказать, полуфабрикат ворвани.

Утром пятого дня снялись на Ольборг. Заходить в Нарву я не захотел. В Ютландии были гонцы из Ливонии. Приглашали рыцарей поучаствовать в нападении на Псков. Кое-кто поехал. Бедность, как ничто другое, придает решительности и любви к перемене мест. Глядишь, что-нибудь награбят. Или станет безразлично, беден или богат.

В Ольборге дождя не было, поэтому быстро перетопили тюлений жир. В Лиссабоне на него был спрос, несмотря на то, что португальцы охотились на китов, которые заплывали и в их теплые воды. В последнее время они забросили этот вонючий бизнес. То ли китов стало мало, то ли налогами задавили китобоев, то ли, что скорее, они нашли более прибыльную работу на торговых судах. Догрузили трюма бочками с сельдью весенней путины. Часть мехов я оставил дома. Как ни странно, в жаркой Португалии меха в большой цене. Служат они не для утепления, а для обозначения высокого статуса владельца. Песцов отдал Хелле, чтобы сшила себе шубу. Такого наряда, скорее всего, не будет ни у кого в Дании, включая королеву. Хелле, правда, в ближайшее время будет не до нарядов. Моя жена опять беременна, а ее младшая сестра родила девочку за два дня до нашего прихода.

Линьяж Гюлленстьерне не только увеличивается, но и крепнет материально. Мой тесть нашел несколько участков земли в Средней Ютландии, выставленные на продажу. Пришлось их купить. Мне бы хватило и той земельной собственности, что уже есть.

У тестя другая точка зрения:

— Земли много не бывает. Она — богатство, сила, власть!

Так понимаю, у него это навязчивая идея. Видимо, с детства мечтал разбогатеть, а теперь реализует эту мечту моими деньгами. Не сумев чего-то добиться в жизни, мы начинаем напрягать детей, внуков и других зависимых родственников, чтобы они сделали это. Нас абсолютно не интересует, нужна ли наша мечта этим людям. Моя мать мечтала научиться играть на фортепиано. Осуществляя ее мечту, я насиловал музыкальный инструмент четыре года. И он меня.

Провожал нас весь Ольборг. Горожане собрались на набережной, как на праздник. В то, что кто-то может не вернуться, никто не хотел верить. Нам желали удачи и богатой добычи. Мы ведь все в одном драккаре под названием «Северная Ютландия». У каждого местного жителя среди членов экипажа есть родственник, или друг, или просто знакомый. Привезенные нами деньги растекутся по всей округе, прямо или косвенно подправят финансовое положение многих.

В Ла-Манше нас накрыл густой туман. В предыдущий день была жара и легкий ветерок, который к вечеру стих. Утром у меня было впечатление, что попали в мешок с ватой. Лишь слабенькое плескание воды о борт корабля убеждало в обратном. Течение медленно сносило нас на восток, в обратном направлении. Поскольку по корме до берега было десятка три миль, я не беспокоился. Чтобы размяться, походил немного по квартердеку, покрытому ядреными каплями росы. Наверное, вид у меня был очень заумный, потому что матросы поглядывали то на меня, то на туман. Подозреваю, что думали, что я колдую. Вот пройдусь от борта до борта еще пару раз — и туман как ветром сдует. Увы! Примерно через полчаса я спустился в каюту.

Туман рассеялся около полудня. Задул юго-западный ветер и разогнал его. Мы поставили паруса и медленно пошли на запад. Я приказал матросам посвистеть на правом борту, чтобы ветер поменял направление на противоположное и задул сильнее. К моему приказу отнеслись с полной серьезностью. Десяток молодых оболтусов собрались возле бизань-мачты и начали выдавать рулады на любой вкус.

Занимались этим не долго, потому что впередсмотрящий прокричал с грот-мачты:

— Вижу корабль!

Цель была впереди и справа. Небольшая каракка с тремя мачтами, причем на бизани латинский парус был совсем маленький, словно дань типу корабля или моде. Обшивка внакрой. Марселей нет, но есть блинд под бушпритом. Такие корабли здесь чаще называют хулками. Шел хулк из какого-то английского порта в сторону Кале. Видать, из-за слабого ветра не успел вчера пересечь пролив. Судя по нагромождению груза на главной палубе, везет шерсть.

Мы взяли больше вправо, благодаря чему скорость немного выросла. На хулке поняли наш маневр и тоже повернули, но влево, в сторону английского берега. Преследование длилось часов пять, пока расстояние между нами не сократилось кабельтовых до четырех. Я приказал открыть огонь из погонных орудий. После четвертого залпа одно ядро сорвало бизань и продырявило грот возле самой реи. Еще один залп прогремел, когда дистанция сократилась до трех с полутора кабельтовых. В грот попало сразу два ядра, которые и сорвали его. Пока экипаж поднимал парус, мы сократили дистанцию еще на кабельтов и сбили фок.

Хулк был вооружен десятком трехфунтовых фальконетов. В последние годы войн с Францией не было. Никто в Ла-Манше не нападал, вот и сократили вооружение до минимума. В трюме легкая шерсть, а тяжелые пушки на палубе явно не способствовали безопасности мореплавания. Поскольку на английском корабле были лучники с блинными луками, я приказал своим арбалетчикам и аркебузирам спуститься с марсовых площадок. Будут стрелять из укрытий. В отличие от лучников, им не надо стоять в полный рост во время стрельбы. Спрятался и я за фальшборт, потому что английские лучники стреляли залпами, трудно уклоняться.

Поравнявшись с хулком, врезали в него бортовой залп картечи с расстояния метров семьдесят. Ни на марсовых площадках, ни на палубах не осталось ни одного лучника. Живые опасливо выглядывали из укрытий. Стрелять по нам никто из лучников больше не хотел. Зато их комендоры пальнули из двух фальконетов и снесли ванты правого борта грот-мачты.

— Убрать паруса, кроме стакселя! — приказал я своим матросам.

Хулк еле перемещался, благодаря блинду. С одним стакселем мы шли вровень с вражеским кораблём. Комендоры перезарядили пушки и по моему приказу произвели второй залп. Били по фор- и ахтеркастлю ядрами. С такой короткой дистанции ядра прошивали надстройки насквозь. Обломки досок и щепки посыпались в воду. Англичане сдаваться не собирались, поэтому произвели мы по ним еще и залп картечью карронадами. После чего на воду был спущен баркас, в который села абордажная партия под командованием Лорена Алюэля. Несколько гребков веслами — и баркас подошёл к борту хулка. Три «кошки» зацепились за планширь заваленного внутрь фальшборта, над которым была натянута абордажная сетка, сильно поврежденная. Первые бойцы, поднявшиеся по тросу с мусингами, фальшионами прорубили в сетке отверстия. Одному не повезло — получил стрелу в голову. Лучник был классный: наконечник стрелы пробил шлем сзади и вылез на пару дюймов. Сразу прогрохотал ответный залп из нескольких аркебуз. Я не видел лучника, но, судя по тому, что больше никто не мешал моим бойцам подниматься на борт каракки, в него попали. Видимо, смерть товарища разозлила моих ребят, потому что через несколько минут они доложили, что ни одного живого англичанина на борту каракки нет.

Мне привезли сундук капитана. В нем лежали расписки на груз — овчины летние и котсволдскую шерсть. Поскольку шерсть имела название, наверное, высокого качества. Денег было всего семь гроутов и десять полугроутов. Это серебряные монеты равные четырем и двум пенсам соответственно. На аверсе портрет короля в короне, расположенный в центре креста из полукругов, а на реверсе крест от края монеты до края. Гроуты стали немного легче, чем при короле Эдуарде Третьем. Инфляция в Средние века имела реальный вес. Еще в сундуке лежала сменная рубаха и черный льняной мешочек с мелкими косточками, то ли птичьими, то ли лягушачьими. Наверное, талисман. Не надел его капитан — вот и погиб. Впрочем, если бы надел, тоже не спасся бы. Видимо, лоханулся с талисманом.

Лорен Алюэль остался на хулке капитаном. Направленные к нему матросы достали и поставили запасные паруса, после чего мы пошли на запад еще медленнее. Острыми курсами захваченный корабль ходил плохо. Нам на барке пришлось взять рифы на нижних парусах, а марселя и вовсе не ставить. Местные моряки пока не привыкли к высоким скоростям.

53

Мы стоим у мола в Лиссабоне. Матросы выгружают селедку в бочках. Новый владелец ее — купец из Коимбры — заставляет открывать каждую и демонстрировать товар. Это старый иудей, скупердяй и зануда. Говорят, их выдавливают из Кастилии. Я бы такого тоже выдавил. Чтобы не тратить на него нервы, приказал Лорену Алюэлю заниматься грузом, а сам сошел на мол, прогулялся до соседнего судна, небольшой трехмачтовой каравеллы-латинас. С нее выгружают тростниковый сахар в мешках. Кстати, сахар сейчас называют сладкой солью и используют, как приправу, потому что дорог. Содержимое мешков не видно, но я определил по запаху. При советской власти в Одессе каждый, кто проходил неподалеку от Старого порта, обязательно нюхал этот тягучий аромат. Желтовато-коричневый сахар-сырец везли с Кубы. Больше у революционного народа брать было нечего, а снабжали мы его лучше, чем собственный. Во время выгрузки сахар сыпался на пирс, в море. Мне казалось, что рядом с пирсом плещется не вода, а бражка, потому что постоишь рядом несколько минут — и сразу настроение становится приподнятым. С каравеллы на мол было оборудовано два трапа. По одному трапу грузчики, в основном негры, поднимались на судно, по другому спускались с мешком на спине. Привычная картина. В двадцать первом веке грузчики в Европе, за редким исключением, будут из Африки или Латинской Америки. Мешки складывали на арбу, запряженную двумя серыми волами, у которых были тупые морды, словно им кастрировали заодно и мозги. Возле арбы стоял португалец с черной дошечкой, на которой мелом отмечал, сколько мешков погружено. Был он молод, смуглолиц, с тонкими черными усиками и короткой бородкой. Он больше походил на араба, чем многие арабы.

— Откуда сахар? — спросил я.

Юноша окинул меня взглядом, оценил, как мне показалось, с точностью до мараведи мое социальное положение и решил не дерзить:

— Мне запрещено рассказывать, откуда груз. Спросите у капитана, — кивнул он в сторону каравеллы.

Капитан, перегнувшись через комингс трюма, что-то кричал, наверное, работающим там грузчикам. Я неплохо понимаю нынешний португальский, но многие слова оказались неожиданными. В каждом языке есть постоянные ругательства, а есть временные. Причем иногда это слова, которые раньше имели положительный смысл. Когда в Ромейской империи осваивал греческий, с удивлением узнал, что идиот — это всего лишь человек, который не принимает участие в общественных делах. Таких в Древней Греции было мало. В двадцать первом веке их станет процентов девяносто, а поскольку меньшинству свойственно презирать большинство, слово «идиот» приобретет отрицательный смысл. Я не стал беспокоить человека, занятого усовершенствованием португальского языка, отправился в ближайшую таверну.

Припортовые забегаловки в разных странах и в разные эпохи выглядят по-разному, но публика в них собирается одинаковая. Кто-то убивает время, ожидая судно, кто-то пропивает заработанное в рейсе, кто-то пришел вспомнить молодость, а кто-то — таких большинство — ловят удачу, как умеют. И разговоры разговаривают во всех тавернах одинаковые. Меняются лишь названия портов и судов. Пока что не хватало табачного дыма. Америку еще не открыли. Надо бы найти Колумба и поторопить, а то впечатление немного смазывается: как будто в Средние века в припортовых тавернах собираются несовершеннолетние морские волки, которым курить мама не разрешает.

Когда я зашел в полутемное помещение, провонявшее кислым вином и перегаром, гул голосов немного стих. Видать, такие важные птицы сюда редко залетают и еще реже вылетают живыми и здоровыми. За тремя длинными узкими дубовыми столами сидели на дубовых лавках, отшлифованных задами, люди разных возрастов и национальностей. Они пили вино из деревянных стаканов емкостью граммов сто пятьдесят. На три стола было всего два глиняных кувшина емкостью литров пять и всего одно блюдо с козьим сыром, порезанным тонкими ломтиками, и хлебом, поломанным руками. Возле блюда и одного из кувшинов с вином сидели четверо, одетые немного получше остальных. На этом различия и заканчивались. Между ними и сидевшими за тем же столом был зазор, небольшой, не заметный не наметанному взгляду. И в будущем я мог сразу определить в группе ожидавших рейдовый катер, кто старший комсостав, кто средний, кто рядовые. Эти четверо явно не матросы, но и на судовладельцев не тянут.

Стойку пока не придумали. Вместо нее использовали прямоугольный высокий стол. Хозяином таверны был кургузый и улыбчивый брюнет с косым шрамом через губы, справа налево вниз, из-за чего черные с сединой усы и борода были разделены на две неровные части и делали лицо комичным. Может быть, улыбался не тавернщик, а я, глядя на него.

— Фидалгу желает выпить и перекусить? — сразу затараторил он. — Самое лучшее вино и самое нежное мясо в городе! Будет готово мигом!

— Я не голоден. Горло пересохло. Налей стакан вина, — заказал я.

Тавернщик зашел в закуток возле стола, принес оттуда медный кувшин и медную чашу емкостью граммов на триста. В кувшине было красное вино, а остальные посетители пили белое.

Чашу наполнил до краев, придвинул ко мне и сразу произнес:

— Два мараведи.

Столько стоил кувшин вина.

Вино было не слишком поганое. На этом его достоинства заканчивались.

Я достал серебряную монету, на которую можно купить бочонок такого вина, поставил ее на рубец, придавив пальцем, и спросил:

— Откуда пришла каравелла с сахаром?

— С островов, — быстро ответил тавернщик, не отрывая взгляда от монеты.

— С каких? — задал я второй вопрос, наклонив монету к себе.

— Не знаю, фидалгу, богом клянусь! — еще быстрее затараторил он. — Если хотите, сейчас сына пошлю, он все разузнает!

Я хотел произнести, что хочу, но сзади раздался хрипловатый мужской голос:

— Могу не только рассказать, откуда привезли, но и показать дорогу туда. Не бесплатно, конечно.

Это был один из четверых «офицеров». Лет тридцати, немного выше среднего роста, крепкий, с кривоватыми ногами, расставленными на ширину плеч, словно и на суше качало. Волосы черные и курчавые. Лицо дерзкое и не глупое. Карие глаза. Крупный загнутый нос с подрагивающими ноздрями, точно никак не разберутся, что за запах их беспокоит? Усы и борода недавно подстрижены, но щеки не подбривал дня два или три.

— Показывать не надо, сам найду дорогу, а если скажешь, поделишь монету с ним, — предложил я.

Сжевав наметившуюся было презрительную ухмылку, подошедший сообщил:

— Каравелла прибыла из Фунчала.

Я положил монету на стол и переместил ее, чтобы находилась между тавернщиком и информатором. Видимо, последний был уверен, что название мне ничего не говорит, потому что смотрел на меня, ожидая следующий вопрос. Первый воспользовался моментом и накрыл монету рукой, но утянуть ее не успел. Кулак второго придавил его руку к столешнице.

— Фидалгу не хочет узнать, где находится Фунчал? — обратившись ко мне с большим уважением, спросил информатор.

Если бы он знал, сколько раз я бывал в этом порту! Уверен, что больше, чем он.

— На Мадейре, — ответил я. — На южной стороне острова.

От удивления он ослабил давление, и тавернщик стремительно утащил монету и сразу на всякий случай отшагнул от стола.

— Налей и капитану вина, — приказал я шустрому тавернщику, догадавшись, что проинформировал меня безработный коллега.

— Как скажите, фидалгу! — быстро произнес обладатель юморного шрама и налил вина из медного кувшина в деревянный стакан.

Выпив сразу полстакана, португальский капитан поинтересовался небрежно:

— Откуда ты знаешь о Фунчале?

— Я много чего знаю. Давно живу, — честно признался я.

Он счел мои слова шуткой и изобразил губами улыбку, но взгляд был серьезный, изучающий. Его карие глаза проводили чашу с вином, которую я поднес ко рту, задержались на перстне. Наверное, прикидывает, за сколько его можно будет продать. Осталось всего-ничего — попробовать убить меня и снять перстень.

Видимо, он угадал мои мысли, опять изобразил улыбку, но на этот раз смущенную, и произнес:

— Такой же герб был у одного из моих предков.

— У кого именно? — поинтересовался я.

— Графа Сантаренского, — ответил он.

Надо же, еще один потомок!

— Алехандру? — задал я на всякий случай проверочный вопрос.

— По-нашему так звучало его имя, — подтвердил он, а потом спросил удивленно: — А ты откуда знаешь?!

— Он и мой родственник. Я из английской ветви его потомков. После смерти жены он уплыл в крестовый поход. По пути принял участие в освобождении этого города и остался здесь, завел новую семью, — рассказал я.

— Все верно! — подтвердил португальский капитан. — Теперь понятно, откуда ты знаешь о Фунчале!

А вот я не понял, какая тут связь. Разбираться не стал. Назвал свое датское имя.

— А я Фернан Кабрал, — представился он.

— Без работы сидишь? — поинтересовался я.

— Работа есть, но не та, что мне по нраву, — высокомерно ответил он, не желая сознаваться, что оказался на мели.

— Может, у меня найдется?! — говорю я шутливо. — Пойдем ко мне на корабль, поговорим.

Я решил нанять его лоцманом до Мадейры. И без него добрался бы, но дам возможность потомку заработать несколько золотых монет.

— Друзья, я заплатил за всё! — крикнул он с порога тем троим, с которыми до этого сидел за столом.

Видимо, понял, что тавернщик делиться с ним не захочет, вот и нашел способ поиметь хоть что-то. Его сообразительность меня порадовала.

Когда моряки с других судов впервые попадают на борт барка, они с профессиональным интересом рассматривают его. Сильно отличается от тех кораблей, на которых приходится работать им. Фернан Кабрал особого любопытства не проявил, что меня немного задело.

— Видел мой корабль раньше? — поинтересовался я, остановившись перед входом в свою каюту, чтобы дать гостю возможность все-таки подивиться увиденному.

— Нет, другой, похожий на твой, — ответил португальский капитан.

— И кому он принадлежал? — полюбопытствовал я.

— Французу одному, Жакотену Бурдишону, — ответил мой потомок.

Я постарался точно также не выказать удивление.

— Давно ты его видел? — как можно равнодушнее спросил я.

— Несколько дней назад он был здесь, — ответил Фернан Кабрал и сам задал вопрос: — Ты его знаешь?

— Он служил у меня капитаном, а потом прихватил всю выручку за летнюю навигацию и исчез, — рассказал я.

— Много прихватил? — иронично улыбаясь, спросил мой потомок.

— Тысяч шесть экю, — сообщил я.

Я таки заставил его удивиться.

— За одну навигацию? — уточнил Фернан Кабрал.

— Да, — подтвердил я, открывая дверь в каюту, и приказал слуге: — Тома, принеси вино и сладости.

По приходу в Лиссабон я первым делом покупаю восточные сладости. Наверное, чтобы жизнь казалась слаще. Или работает привычка закусывать вино чем-нибудь сладким, приобретенная в детстве. Всем лучшим, что имеем, мы обзаводимся до пяти лет, когда с трудом отличаем хорошее от плохого. И ведь не ошибаемся, берем только нужное и немного другого про запас! Меня дед с трех лет приучил заедать пиво конфетами. Он брал меня с собой, когда шел в так называемый буфет, который располагался на первом этаже двухэтажного здания. На втором был ресторан, где оттягивались шахтеры-эстеты. Менее заковыристые забойщики и проходчики так высоко подняться не рисковали, поэтому пили в буфете. Там продавали пиво, вино и водку на розлив и холодные закуски к ним, в том числе и конфеты «Мишка косолапый», самые дорогие и, по моему тогдашнему мнению, самые вкусные на свете. Стоя в очереди, дед держал меня на руках, и я мог сверху вниз смотреть на стеклянную вазу, наполненную с горкой конфетами, которая стояла за выгнутым стеклом витрины. Рядом еще что-то лежало, но что именно — не запомнил. Наверное, пирожки, котлеты в тесте, бутерброды с колбасой и сыром. В то время снабжение в Донбассе было почти таким же хорошим, как в Москве. Дед покупал пару бокалов пива и пару конфет. Мне разрешалось сделать первый глоток из бокала. Особенно мне нравилась пена, белая и воздушная. Я помню, как жадно хватал ее губами, пока не добирался до пива. Сняв пробу, давал деду допить, я сам принимался за конфеты. Вкусней того, что ел в детстве, больше никогда и нигде не попробуешь.

Тома поставил на стол между мной и гостем серебряные блюда с халвой и пахлавой, налил в два серебряных кубка красного вина.

— Ты знаешь, куда поплыл Жакотен Бурдишон? — задал я вопрос своему потомку.

— Может быть, — ответил он, медленно отпил вина, отведал пахлавы и только потом объяснил: — Всякая информация стоит денег, а ты, как понимаю, человек не бедный.

— Ты не ошибся, — подтвердил я, закусывая халвой. — А еще я могу быть щедрым. Если поможешь схватить Жакотена Бурдишона, его корабль станет твоим.

Фернан Кабрал посмотрел на меня, как на неопытного мошенника, после чего спросил иронично:

— И даже вместе с грузом?!

— Нет, груз пойдет на погашение его долга, — ответил я. — Можем составить договор, можем сходить в собор, где я поклянусь на любой реликвии, можешь сам предложить любую гарантию.

— Да какие в море гарантии?! — отмахнулся он. — Не захочешь платить — не заплатишь. Никакие клятвы не остановят.

— Не суди всех по себе, — теперь уже я иронично улыбнулся. — Мне нужен Жакотен Бурдишон. Желательно живой. Корабль он у меня не воровал, так что заберешь ты, а я — груз и получу выкуп за Жакотена. Наверняка он приумножил украденное.

— Да, дела у него идут неплохо! — подтвердил Фернан Кабрал. — В прошлый раз он повез в Бордо полный трюм сахара, тысячи на две экю, не меньше.

— Он пошел в Фунчал? — спросил я.

— Да, — подтвердил португальский капитан. Видимо, «да» — его любимое слово. — Взял здесь пассажиров-переселенцев. Самый выгодный груз в ту сторону.

Когда-то я возил переселенцев сюда. Теперь начался исход.

— Можем и мы взять, — продолжил он. — Желающих уехать на новые земли пол Лиссабона!

— Не хочу с ними возиться, — отклонил я. — Мне нужен Жакотен Бурдишон.

— Да, месть — дорогое удовольствие! — произнес Фернан Кабрал и спросил: — Когда собираешься сняться в рейс?

— Как только выгружусь, — ответил я. — Скорее всего, послезавтра вечером, — и сам спросил: — Застанем его в Фунчале?

— Смотря, как быстро будем идти, — ответил мой потомок. — Думаю, застанем. Грузят там медленно. Сахар привозят из разных мест небольшими партиями. Складов в порту пока не хватает.

— Послезавтра утром жду тебя, — сказал я.

— А аванс не дашь? — произнес он. — Мало ли, сколько мы будет гоняться за Жакотеном Бурдишоном, а у меня семья здесь, надо им на жизнь оставить.

— Большая семья? — поинтересовался я.

— Жена, сын Педру и три дочери. Сыну уже двенадцать. Скоро буду брать его в море! — с теплыми нотками в голосе рассказал Фернан Кабрал.

— На корабле отца и отправится в первый рейс, — пожелал я, вставая.

В углу каюты, высвобожденном благодаря установке колдерштока, стоял большой сундук с судовой кассой, закрытый на бронзовый замок, начищенный так, что отсвечивал. Тома почти каждый день возится с замком. У меня сперва возникло подозрение, что хочет подобрать отмычку и украсть деньги. Потом понял, что ему просто нравится быть рядом с деньгами. Тома считает их как бы своими. Ведь, по мнению слуги, хозяин принадлежит ему со всем тем, что имеет.

Я достал из сундука кожаный кошель с монетами. У золота приятная тяжесть, согревающая руку. Монеты мелодично звякнули, когда я уронил кошель на стол рядом с гостем.

— Сотня любекских золотых гульденов. Этого твоей семье должно хватить надолго, — сказал я.

— Спасибо, фидалгу! — сдавленным голосом произнес португальский капитан, сграбастав кошель со стола.

Мне показалось, что он наконец-то поверил, что сможет получить корабль в награду. На его лице ирония сменилась лакейской улыбкой. Я купил его с потрохами. Наверное, продажность передалось ему по материнской линии. Меня с потрохами никто и никогда не покупал. По крайней мере, так думаю я.

54

Мы стоим на якоре возле селения Санта-Крус. В будущем здесь будет аэропорт, с которого я однажды летел в Лиссабон, чтобы там пересесть на московский рейс. Здание аэропорта походило на салон по продаже автомобилей. Впрочем, я попадал в сараи и пожестче. Взлетная полоса проходила по берегу, располагалась частично на бетонных сваях и заканчивалась над морем, что меня радовало. Почему-то казалось, что падать в море будет не так больно, как на землю. Пока что здесь только раскиданные по склону горы деревянные хижины с крышами из веток и сена. В нескольких местах горят костры. Это сжигают срубленные деревья, очищают землю от тропического леса, чтобы посадить сахарный тростник, пшеницу, овощи. Климат на Мадейре один из лучших на планете — не жарко и не холодно. В двадцать первом веке у меня была мысль поселиться здесь. Смущало то, что такая же мысль приходила в голову многим африканцам, которые умудряются даже в раю сделать жизнь себе и другим такого же цвета, как их кожа.

Фернан Кабрал позавчера утром был отвезен на берег, где нанял лошадь и поскакал в Фунчал. Будущая столица острова находится на берегу соседнего залива, милях в пятнадцати-двадцати от нас. По суше, наверное, придется проехать больше. В будущем дорога будет извиваться мимо террас, на которых местные жители выращивали фрукты и овощи для туристов. На Мадейре делали остановку все пассажирские лайнеры, следующие из Европы на Карибские острова и обратно. Туристы сходили на берег, чтобы купить сувениры и отведать натуральной мадеры. Она сильно отличалась от той мадеры, которую я пил в Советском Союзе. Умеет социализм извратить внутреннюю сущность не только понятий, но и предметов. В СССР даже солнце светило другое, более красное.

От безделья экипаж плещется в бассейне, сооруженном из запасного паруса, опущенного за борт. Плавать почти никто не умеет. Научиться было негде. В северных морях шибко не поплаваешь. Крика и визга из бассейна, как в детском саду. Порой ютландцы бывают не похожи на себя.

Я ныряю в воду с другого борта. Вода здесь не очень прозрачная. Поскольку острова вулканические, в воде много темной взвеси. Говорили, что дайвинг здесь не самый лучший, но я не проверял. Мне больше нравится просто плавать. Такое впечатление, что подзаряжаюсь в морской воде. Оставляю в ней все заботы и болезни, а взамен беру жизненную энергию. Уплываю далеко. Там долго лежу на спине и смотрю на белое солнце на глубоком голубом небе.

Фернан Кабрал вернулся вечером. По улыбающейся физиономии я понял, что привез он хорошие новости. За время перехода мой потомок стал относиться ко мне с доверием и уважением, потому что я знал, как капитан, намного больше, чем он. Когда подходили к Мадейре, рассказал ему об Америке.

— Если плыть дальше на юг, будет еще один островной архипелаг, — начал я.

— Знаю, — сказал он. — Его испанцы захватили.

— Южнее этих островов начинается зона ветров, которые дуют с востока. Они приведут к материку, который больше, чем Европа, — продолжил я.

— Говорят, что так можно попасть в Индию, но я не верю, — поделился Фернан Кабрал.

— Можно, только сперва надо обогнуть этот материк, — поделился я. — Обратно лучше возвращаться, проплыв сначала на север до широты Азорских островов. Там преобладают западные ветры.

— Это я знаю. Бывал на Азорах. Пшеницу оттуда возил, — рассказал он.

В двадцать первом веке пшеницу будут возить в обратном направлении.

Сейчас Фернан Кабрал быстро поднялся по штормтрапу, постукав балясинами по борту.

Вытерев пот со лба загорелой рукой, оскалил в улыбке острые зубы и сообщил:

— Там он. Грузится сахаром. Дня через два-три закончит.

— Много судов будет в караване? — спросил я.

— Мне сказали, что он один ходит, напрямую, а не вдоль берега, как все, — ответил Фернан Кабрал. — Это ты его научил?

Мы сюда шли тоже напрямую. Мадейра есть на моей карте.

— Да, — соврал я. — И не только этому. За что меня и отблагодарили.

— Теперь ты его отблагодаришь! — льстиво произнес португальский капитан.

Я говорил ему, чтобы приберег патоку для других. Не помогает. Льстят тому, кого недолюбливают. У Фернана Кабрала пока нет оснований относиться ко мне хорошо. Дальнее родство в расчет не принимается.

— Заканчиваем купание, снимаемся с якоря! — командую я.

— Возле северной стороны острова будем его ждать? — интересуется Фернан Кабрал.

— Нет, возле Порту-Санту, — отвечаю я.

Порту-Санту — это второй по величине остров архипелага. Вдруг Жакотен Бурдишон выйдет из порта не один? Мы справимся и с несколькими судами, но не хотелось бы обострять отношения с португальцами. Лиссабон очень удобен для продажи попутных грузов и трофеев. Возле Порту-Санту нам никто не помешает захватить французский корабль.

Он появился на четвертый день. Уменьшенная копия моего барка. Нет, вроде бы немного шире. Жакотен Бурдишон решил пожертвовать немного скорости ради большей мореходности. Юго-восточный ветер гнал его мимо юго-западной оконечности острова Порту-Санту. Мы ждали в проливе между этой оконечностью и маленьким островком. Когда вышли из-за островка, до жертвы было мили две.

Заметили нас не сразу. Несколько минут мы шли курсами, ведущими к сближению вплотную. Затем корабль Жакотена Бурдишона резко повернул влево, в сторону Америки. Надеюсь, мы догоним его раньше. Все-таки мы в балласте, а он в грузу. Что и подтвердилось через часа полтора. Дистанция между кораблями сократилась до трех кабельтовых. Я приказал открыть огонь из погонных орудий. Первый же залп из двух пушек снес косой парус с бизань-мачты. В ответ прогрохотала большая бомбарда. Каменное ядро сделало пару прыжков по волнам и ушло под воду в полукабельтове от носа моего брига. У Жакотена Бурдишона всегда была любовь к количеству, а не к качеству. Впрочем, с тем порохом, что у него, из моих пушек не постреляешь. Второй наш залп из погонных орудий особого вреда не нанес, хотя, как мне показалось, одно ядро пронеслось рядом с мачтами. В третий раз мы выстрелили книппелями. Главные паруса с грот- и фок-мачты упали на палубу. Остались только дырявые марселя и стаксель. На них далеко не убежишь. Ответный выстрел, прозвучавший почти одновременно с нашими, попал нам в фок-мачту, не свалил ее, но убил двух человек и ранил еще двоих осколками, на которые разлетелось каменное ядро. Один из убитых вроде бы мой родственник. Он был с аркебузом, а все на борту моего барка, кто вооружен огнестрельным оружием, состоят со мной в дальнем родстве. Еще несколько родственников среди наводчиков пушек.

Корабль Жакотена Бурдишона быстро потерял скорость. Оставшиеся паруса помогали ему держаться на курсе, но не более того. Видимо, ждали, что мы сойдемся борт к борту и померяемся силами. Тогда у врага будет преимущество, потому что пушки у него большего калибра, а на малой дистанции трудно промахнуться. Одного их залпа в упор может хватить, чтобы потопить мой барк. Только я не стал это делать, решил познакомить его с продольным огнем. Метрах в семидесяти от вражеского корабля мы повернули вправо и дали залп из шести орудий левого борта. Шесть ядер разметали кормовую надстройку. Все поперечные переборки и квартердек обрушились. Через груду бревен и досок просматривалась главная палуба. Обломки, щепки и какие-то тряпки заколыхались на синеватых невысоких волнах. С небольшой задержкой, будто потратив время на глубокий вдох перед отчаянным прыжком, в воду свалилась железная бомбарда, ствол которой был скреплен обручами. Часть брызг, поднятых ею, окропила развороченную корму.

Мой экипаж заорал радостно, словно сражение уже закончилось. Только у Фернана Кабрала взгляд был грустный. Это ведь его корабль пострадал. Следующие два залпа произвели картечью, перебив тех, кто не успел спрятаться. Последний заряд был явно лишним. К тому времени на барке Жакотена Бурдишона не видно было ни единой живой души. Никто не хотел погибать.

— Спустить баркас! Абордажной партии приготовиться к высадке на вражеский корабль! — скомандовал я.

Меня поражало, как слажено выполняется приказ спустить баркас для абордажной партии. Ни разу не было ни одной заминки. В любом другом деле время от времени случаются какие-нибудь неприятности, а в этом — никогда. Повиснув на талях за бортом, баркас быстро пошел вниз, опустившись в воду плавно, без брызг. Тут же его провели вдоль борта к лацпорту, уже открытому и с закрепленным штормтрапом. Вооруженные холодным оружием члены абордажной партии один за другим, чуть ли не наступая предшественнику на голову, быстро спустились на баркас. Последним — Лорен Алюэль.

— Убивай только тех, кто сопротивляется. Жакотена постарайся взять живым, — напутствовал я свояка.

Никто и не сопротивлялся. Половина экипажа была убита или тяжело ранена. Остальные решили не рисковать. Жакотен Бурдишон отделался легкой раной в левую руку у локтя. Рану успели перевязать куском полотна, который пропитался темной кровью. Беглый вор горевал не только по поводу встречи со мной. Погиб его старший сын, командовавший комендорами на корме. Второй сын по имени Пьер — молодой человек лет девятнадцати, который заплетал волосы и бороду в две косички, подобно отцу, но перевязывал их красными ленточками, — отделался царапинами. Щепка разодрала ему висок и правое ухо.

— Что скажешь в свое оправдание? — спросил я, когда отца и сына со связанными руками поставили передо мной.

— А что говорить?! — пробурчал он раздраженно. — Пришло известие, что тебя посадили в тюрьму и собираются казнить. Адмирал Жан де Монтобан собирался руку наложить на все твое богатство. Вот я и решил, что имею на него больше прав.

— Ты мог бы найти меня, когда узнал, что меня не казнили, — сказал я.

— Я узнал только год назад. Хотел заработать немного, а потом вернуть тебе твое, — промямлил он не очень убедительно.

Скорее всего, надеялся, что никогда не встретимся. Море большое. Правда, не для всех.

— Теперь у тебя будет возможность вернуть украденное. Сына я отпущу, чтобы собрал деньги и привез в Ольборг, где ты будешь дожидаться его в темнице. Корабль и груз конфискую в счет процентов, набежавших по долгу, — порадовал я пленника.

— У меня нет столько денег! — жалобно произнес он.

— Продашь купленное на украденные деньги, недостающее возьмешь в долг, — посоветовал я. — Или сгниешь в темнице.

— Чуяло мое сердце, что все так и кончится! — скорее с огорчением, чем виновато, произнес Жакотен Бурдишон.

— Закрой этих двоих в кладовой и выстави караул, — приказал я боцману.

— Он мне рассказывал, что скопил деньги на корабль, перевозя грузы из Бордо в Брюгге, — сообщил Фернан Кабрал. — Я еще подумал тогда: «Что ж это у меня не получается скопить хотя бы на каравеллету?!»

— Теперь будешь знать, как заработать на собственный корабль! — произнес я шутливо. — Отправляйся на него. Скажи пленным матросам, что в Лиссабоне отпустим их. Командовать до прихода в порт будет Лорен Алюэль, а после того, как выгрузимся, делай с ним, что хочешь.

— Ремонтировать буду, хотя и не хочу! — произнес он радостно.

С призового судна привезли вещи капитана-судовладельца. В большом сундуке Жакотена Бурдишона, изготовленном из красного дерева, я обнаружил без малого шестьсот экю в золотой и серебряной монете, массивный пузатый серебряный кувшин с барельефом в виде двенадцати апостолов, три гуана из плотной темно-красной шелковой ткани, скорее всего, итальянской, три комплекта льняного белья и копию моей карты. Я сам дал ее. Думал, будем сотрудничать долго и взаимовыгодно. По распискам на груз, узнал, что Жакотен Бурдишон закупил сахара на две с лишним тысячи экю. В Копенгагене или Любеке этот груз будет стоить раза в два дороже. Сахар там еще в диковинку. Так что будет из чего заплатить матросам призовые. На выкуп они права не имеют, да и не претендуют. От Лорена Алюэля экипаж узнал, почему я напал на этот корабль. Наказать вора — это правое дело. В Дании попавшемуся на краже отрубают в первый раз правую руку, во второй — левую. Как наказывают в третий раз — никто не знает, потому что прецедентов пока не было.

55

Жакотена Бурдишона поселили в самом главном здании Ольборга, но в самой нижней его части — в подвале мэрии. Тесть для этого использовал свое служебное положение, поскольку понимал, что выкуп пойдет на усиление рода Гюлленстьерне. Да и пленнику там будет веселее в компании коллег, в смысле преступников. В эту эпоху ограбление чужих считается благим делом, а своих — страшным грехом. В России всегда было наоборот. Я проинструктировал Нильса Эриксена, как вести себя с Пьером Бурдишоном, если привезут выкуп в мое отсутствие.

В Ольборге мы выгрузили примерно четверть сахара и все португальское вино, которое я купил, чтобы заполнить трюм. Ютландия пока не тот регион, где сахар по карману многим. Оказывается, стоит он здесь в три с лишним раза дороже, чем на Мадейре. Остальной сахар повез в Копенгаген. Продавал его, как обычный груз, чтобы не платить королевскую долю. Как дворянин, от налогов я был освобожден. Заплатил только портовые пошлины, несколько гульденов. Почти весь товар купили у меня любекские купцы. Единственный датский купец, которому я продал немного сахара, по секрету сообщил, что в том же Любеке сахар даже оптом стоит, как минимум, вполовину дороже. После чего я решил завязать на время с пиратством, стать купцом.

В Ольборге я сократил экипаж до разумного предела, погрузил селедку в бочках и повез ее в Лиссабон. В Северном море, как только удалились от пролива Скагеррак, попали в шторм. Трепал он нас славно. Мы дрейфовали с отданным плавучим якорем. Ветер снес нас на Доггер-банку, где мы составили компанию паре десятков мелких рыбацких суденышек, тоже дрейфовавших, пережидая непогоду. Как ни странно, им было легче. Рыбацкие суденышки были короче длины волны, поэтому их меньше захлестывало. На палубу барка залетала каждая высокий вал, не обязательно девятый. Морская вода, громко плеская, прокатывалась от бака до кормовой надстройки, вылизывая палубу. Вахтенные матросы сидели на крышках трюма, прячась за баркас и мачты. Они в рабочей одежде, пропитанной горячим воском, чтобы не промокала. Остальные пережидают в кубрике. Там, кстати, довольно весело. Волны сильно бьют в корпус. Гул в кубрике от этих ударов такой, что кажется, будто доски обшивки треснули, сейчас внутрь хлынет вода.

Как-то я работал на теплоходе, у которого надстройка была низкой и находилась на баке. На таком судне ни в каюте, ни на мостике не слышишь работу двигателей, что делает жизнь немного приятнее, зато во время шторма волны лупили в иллюминатор. «Броняшек» — толстых металлических защитных закрытий — не было. Вместо них предлагали использовать прямоугольные щитки, которые надо было вставлять в пазы и прикручивать, что долго и хлопотно, поэтому никто ими не пользовался. К концу четырехмесячного контракта я все-таки привык, но первое время долго не мог заснуть. Койка была напротив иллюминатора, и мое тело подсознательно при каждом ударе волны готовилось к незапланированной помывке. В дальнейшем отказывался от предложений на суда с носовым расположением надстройки.

Когда шторм утих, продолжили плавание. В проливе Па-де-Кале разошлись с двумя английскими военными пятидесятивосьмивесельными галерами. На обеих перестали грести, предлагая пересечь их курс по носу и на приличном расстоянии. Значит, уважают. В эту эпоху путь уступали только тому, кого боялись. В Ла-Манше была возможность захватить несколько небольших судов, перевозивших шерсть, но, к большому огорчению экипажа, я не стал размениваться. Не хотелось терять из-за мелочи свежий северо-восточный ветер, который нес нас по проливу со скоростью узлов двенадцать.

Столько показывал наш логлинь, за точность которого я бы не поручился головой. Моих матросов очень завораживал процесс измерения скорости. Один матрос держал песочные часы на полминуты, которые я соорудил сам, исходя из того, что одна секунда тратится на произнесение цифры двадцать один. Второй матрос бросал с кормы в воду дощечку, привязанную к длинному линю. Третий потравливал этот линь. Дощечка имела плавник, который ее удерживал, как мог, на месте. На лине через каждые четырнадцать с половиной метров были узлы с зубчатыми кожаными флажками, на которых написаны цифры по порядку. Сколько узлов уйдет в воду за тридцать секунд, с такой скоростью движется барк. На самом деле расстояние между узлами должно быть на несколько сантиметров меньше, но я не помнил, на сколько. К тому же, не был уверен в том, что отмерил точно четырнадцать с половиной метров. К сожалению, линейки с сантиметровой разбивкой у меня нет, а местные дюймы у каждого свои. Чей верный — попробуй угадай.

В Лиссабоне у мола стоял под погрузкой другой барк, поменьше, теперь принадлежащий Фернану Кабралу. Кормовая надстройка была новая и на одну палубу выше. Привык португальский капитан к высоким надстройкам каравелл. Не понимает, что такие надстройки ухудшают мореходные качества судна. Там, где на моем барке капитанская каюта, стало три маленьких для пассажиров. Верхний твиндек занимала капитанская. Подволок в ней был ниже и дверной проем тоже, поэтому я с непривычки стукнулся головой о притолоку, чего со мной давно уже не случалось.

— Вот так ты встречаешь гостей! — сказал я шутливо.

— Это не я, а корабль не может простить тебе прошлые обиды! — пошутил в ответ Фернан Кабрал.

На нем поверх льняной рубахи синий короткий жакет. Вместо шосс короткие, до коленей, штаны, напоминающие узкие шорты, тоже синие. Наверное, материал красили французской вайдой.

Каюта разделена на две неравные части. В первой у передней переборки, справа от двери, приколоченные намертво узкий стол и скамья; у переборки левого борта — что-то типа этажерки с планочками, которые не давали свалиться деревянной и медной посуде; у кормовой переборки — два больших сундука, закрытые на слишком большие замки. Над сундуками на стене висел лик Иисуса, вытканный золотыми нитками на черной ткани. Видимо, капитан — человек предусмотрительный и религиозный — не вводит во искушение. Слева была переборка, отделявшая спальню. Штора из плотного черного холста, в обязанность которой входило закрывать проход в спальню, поднята и закреплена на крюке, поэтому видна была незастеленная кровать и сарацинские остроносые кожаные тапки с вытесненным, черным, растительным узором.

В каюту зашел мальчик лет двенадцати, сын капитана, как я сразу догадался по чистой льняной рубахе с расшитыми красным крестиком прямоугольным воротом и рукавами. Он был худенький, с вытянутым лицом, похожий на отца только курчавыми черными волосами. Педру принес медный кувшин вина емкостью литра на два. Поставив его на стол перед нами, снял с полки две медные кружки, передал отцу. Затем сел на один из сундуков, уставившись на меня с детской назойливой непосредственностью, но в наш разговор не вмешивался, молчал.

— Повезу переселенцев на Мадейру, — рассказал Фернан Кабрал, налив вина мне и себе.

Вино было белое крепленое. Наверное, это уже тот самый португальский портвейн, хотя называют его пока просто вином.

— Наверное, тоже возьму переселенцев и последую за тобой, — сообщил я.

— Я тебя порекомендую, — пообещал мой потомок.

— Спасибо! — поблагодарил я.

— Обратно повезу сахар. Куплю сам на все деньги, что будут, и догружу трюм чужим, — поделился он и посмотрел на меня ожидающе.

— Я догружу твой корабль. Продашь этот сахар, возьмешь свое за перевозку, а остальное отдашь мне, — предложил ему. — Успеешь к тому времени, когда я приду в Лиссабон?

— Конечно, успею! Фламандцы и англичане забирают весь сахар, который мы привозим. Покупают, не торгуясь, — заверил Фернана Кабрал. — Тогда на следующий рейс у меня уже хватит своих денег. Вот, что значит, удача улыбнулась — встретил родственника!

Зал бы он, кем я ему прихожусь! Пугать его, сообщая правду, не стал.

— Надеюсь, ты теперь быстро разбогатеешь, — предположил я.

— Постараюсь! — искренне заверил мой потомок. — Вот если бы еще и земли новые открыть… — он опять посмотрел на меня ожидающе.

Колумб еще не добрался до Америки, так что наша экспедиция не состоится, даже если захотим.

Поэтому я попробовал отговорить Фернана Кабрала:

— Сначала разбогатей, обеспечь семью. Из такого плавания можно ведь не вернуться. Плыть придется месяц или больше. И земля там не очень богатая.

Территория будущей Бразилии, которую откроют португальцы, конечно, богата разными полезными ископаемыми, но добывать их пока не имеют. Золота там вроде бы мало. По крайней мере, не так много, как испанцы захватят у майя, инков и ацтеков.

— Да, — почесав затылок, произнес Фернан Кабрал, — отложим это мероприятие до лучших времен.

— Ты на сахаре больше заработаешь, и риска меньше, — предположил я.

— Тоже верно, — согласился он и добавил мечтательно: — Все равно хотелось бы побывать в неведомых землях!

Весь в меня пошел. Внутренне. У меня тоже шило в заднице. Не могу долго сидеть на одном месте. Кстати, по гороскопу ацтеков мой знак «движение». Двигаюсь — значит, существую.

Я заметил, что Педру слушает наш разговор с глазами, затуманенными мечтами. И этот в меня. Что ж, ветер им в паруса и семь футов под килем.

Продав селедку, я взял на борт две сотни переселенцев с барахлом. Фернан Кабрал выполнил обещание, поручился за меня перед знакомыми, те передали другим людям, так что пассажиры набежали быстро. Перевоз взрослого стоил два золотых, ребенка — один. У каждого пассажира был баул или сундук со шмотками и инструментом, которые погрузили в трюм. Пассажиры разместились в твиндеке и на палубе. Питались своим. Мы давали им только воду.

Вечером пятого дня встали на якорь на рейде Фунчала. Пассажиры с радостным гомоном перебирались на баркас, чтобы добраться до берега. Они уверены, что на Мадейре их ждет богатство и счастье. Наверное, кого-то ждет, но не всех.

В любом случае, если дома дела идут плохо, надо менять место. Вдруг повезет?! Помню, когда я студентом подрабатывал охранником на автостоянке, ставил у нас две машины, свою и жены, итальянец пожилой. Жена у него была из Крыма, лет двадцати пяти, ногастая красавица, на голову длиннее его. До этого сеньор Джованни, как он нам представился, пошлялся по всему миру, работая шеф-поваром. Удачу там не встретил. Приехал он в Москву в лихие девяностые. Сначала работал в чужом ресторане, потом открыл свой. Тогда рестораны в Москве, а уж тем более итальянские, можно было по пальцам пересчитать. Как только Джованни оброс купюрами, сразу появилась и та, которая стала их стричь. Она ведь тоже приехала в Москву за удачей.

Ко времени нашего прихода Фернан Кабрал нагрузил свой барк на треть и ждал меня. Я оплатил остальные две трети груза. Привозили сахар на арбах, запряженных волами. Мне показалось, что у животных были счастливые глаза. Наверное, жуют сладкий жом сахарного тростника. Как только мой потомок освободил место у деревянного причала, отправившись в Лиссабон, встал и я под погрузку. Фернан Кабрал свел меня с продавцами, дал хорошие рекомендации, просветил о ценах и уловках — в общем, отбил часть расходов на него.

Грузились мы две недели. Все эти дни было жарко и сухо. По всему острову горели большие костры. Это старые и новые переселенцы расчищали участки от леса. Другие рыли каналы, которые здесь называют левадами. На Мадейре вода располагается неравномерно, поэтому переселенцы перегоняют ее из одного места в другое. Используют для полива полей, огородов, садов. Мой экипаж уже привык к жаре. Кое-кто поглядывал на остров мечтательно. После холодной и дождливой Дании Мадейра должна казаться раем. Как ни странно, никто не сбежал.

Фернана Кабрал ждал меня в Лиссабоне. Он отдал деньги за проданный сахар, все до последнего мараведи.

— Не хочу, чтобы и за мной гонялся Морской Волк! — произнес он шутливо, после того, как я пересчитал и спрятал деньги в сундук. — Это ведь тебя Морским Волком зовут?

— Да вроде бы, — ответил я.

— Слышал много о тебе. Чего только не рассказывают! Вот и представлял тебя совершенно другим, — признался он. — А ты вот какой!

— И какой именно? — поинтересовался я.

— Другой, — ответил просто Фернан Кабрал.

56

Весь сахар я продал в Копенгагене любекским и датским купцам. Забирали его, не торгуясь. Видимо, неплохо наварят на сахаре. Можно было бы и самому отвезти в тот же Любек, но это заняло бы время. Да и налоги пришлось бы заплатить немалые. Овчинка не стоила выделки.

В Ольборге меня ждали две хорошие новости.

Хелле родила второго сына. Ждали меня, чтобы выбрать ему имя Нильс. Так у них повелось в роду: старший сын получает имя деда по отцу, второй — деда по материнской линии и только третьего можно называть, как заблагорассудится. Мне оставалось только кивнуть в знак согласия. Так что окрестили мальчика Нильсом Александерсеном из рода Гюлленстьерне. Его сын и мой внук, если таковой будет, станет Александром Нильсеном.

Второй новостью был выкуп, привезенный Пьером Бурдишоном. Привез наличными. Видимо, не приучен доверять векселям. На корабле Пьер Бурдишон добрался до Гамбурга, а оттуда по суше до Ольборга. Повезло дураку, что никто не догадался, как много денег он везет. Монеты пересчитывали у меня дома в присутствии тестя. Нильс Эриксен, как подозреваю, отродясь не видел такого количества золотых монет. После чего стал глядеть на меня по-другому, более уважительно, хотя и раньше относился с почтением. Он знал, что я очень богат по датским меркам, но, увидев груду золотых монет, понял, насколько.

Жакотен Бурдишон в сопровождении двух охранников поджидал во дворе моего дома. Пускать его внутрь я запретил. Слишком он был грязен, завшивлен и вонюч. Темница надломила его. Это уже был не бравый и грубый шкипер, а смирившийся с невзгодами старик, хотя ему меньше пятидесяти. Впрочем, может, оклемается на воле и воспрянет. Он ушел вместе с сыном на постоялый двор. Оба шагали с опущенными головами. За ними бежали ребятишки и свистели и улюлюкали. Не каждый день пацанам выпадает возможность безнаказанно оскорблять взрослых — как ей не воспользоваться?!

Я опять нагрузил барк селедкой в бочках и отправился в Лиссабон. Рейс прошел спокойно. В Ла-Манше спугнули караван суденышек, которые везли шерсть в Кале. Завидев барк, они развернулись в сторону родного берега и врассыпную понеслись к нему. Примерно на траверзе Бреста поймали сильный норд-ост и понеслись к Пиренейскому полуострову. Там нас подхватил чистый норд. В итоге добрались на два дня быстрее, чем в предыдущий раз.

В Лиссабоне опять встретились с Фернаном Кабралом. Когда заканчивали выгрузку, он пришел в порт с полным трюмом сахара. Теперь уже весь груз был его.

— Еще пара таких рейсов — и куплю дом на горе! — мечтательно произнес мой потомок.

— Если не ошибаюсь, вон те дома, — показал я на расположенные на самом верху, возле крепости, — когда-то принадлежали нашему предку.

— Откуда ты знаешь? — удивился Фернан Кабрал.

— У моего деда хранилось письмо от графа Сантаренского, написанное сыну Ричарду. Граф приглашал сына в гости и объяснил, как найти его дом, — на ходу придумал я. — Но Ричард так и не приехал. Война помешала.

— Если дела пойдут и дальше так же хорошо, можно будет и там купить, — сказал Фернан Кабрал. — Хотя мне больше хочется иметь поместье рядом с Сантареном.

— Купи, — пожелал я.

— И куплю! — задорно произнес он.

Мы взяли на борт переселенцев и отправились на Мадейру. Там, в отличие от сонного Лиссабона, жизнь бурлила. Стучали топоры, горели костры, по извилистым дорогам плелись волы, тянувшие арбы с сахаром или пшеницей. На новые места отправляется самая активная часть населения. У них нет права на проигрыш, поэтому бьются изо всех сил и до последнего. Я косвенно помог им, купив полный трюм молодого вина и сахара.

Обратно пошли без захода в Лиссабон. На подходе к Ла-Маншу попали под затяжной дождь, благодаря которому пополнили запасы воды. В Северном море два дня штормовали. К концу шторма барк начал течь сильнее. Приходилось откачивать воду не раз в сутки-двое, как раньше, а по несколько раз в сутки. Что не помешало нам благополучно добраться до Копенгагена. Там я продал большую часть сахара. Остальной и все вино повез в Ольборг.

К тому времени температура уже упала до нуля. Время от времени налетали заряды снега. Мой экипаж, зная, что будет отпущен на зиму, быстро разгрузил барк. Три бочки вина и мешок сахара отправились в дом Лорена Алюэля, пять бочек и два мешка — тестю, семь бочек и три мешка — в монастырскую больницу. Остальное было перевезено в мой винный погреб и склад.

Барк с помощью членов экипажа, горожан-добровольцев и двенадцати пар волов был вытащен на берег. Здесь им займутся корабелы. До наступления тепла заменят подгнившие доски, с корпуса соскоблят наросшие ракушки и водоросли, а потом заново проконопатят, просмолят и покроют вонючим составом, который держат в секрете. Черви-древоточцы, если и знают, что этот состав должен отпугивать их, то явно не все. Водоросли точно не знают. Уже через несколько дней в теплых водах подводная часть корпуса судна покрывается зеленой шерстью, которая растет стремительно.

Зимой я научил ольборгцев делать леденцы и глинтвейн. Не совсем леденцы, конечно. Плавишь сахар на сковородке, и получается сладкая тягучая масса с привкусом подгоревшей карамели. Остынув, она становится твердой и хрупкой. Такие конфеты делала мне в детстве в доме у деда его младшая дочь, моя тетка. Она уже была почти взрослая, поэтому на конфеты не могла рассчитывать. Делала как бы для меня, но большую часть съедала сама. Зато глинтвейн готовили самый настоящий. Берешь красное вино, добавляешь сахар и специи по вкусу, а потом нагреваешь, но не до кипения. Я обычно добавлял имбирь, черный перец, изюм и/или лимонные корки. Самое эффективное средство от простуды и насморка! После первого же глотка сопли разбегаются в разные стороны и возвращаться не желают. И леденцы, и глинтвейн очень понравились ютландцам. Поскольку я угостил ими всех желающих во время рождественских гуляний, глинтвейн стали называть рождественским вином, а леденцы — рождественским льдом. Что не помешало ольборгцам есть леденцы и пить глинтвейн круглый год.

Я тоже пристрастился к глинтвейну. Вернусь с охоты уставший, замерзший, сяду у камина в кресло-качалку, сплетенное по моему заказу из лозы, протяну к веселому огню ноги, а Хелле подает мне чашу с теплым напитком. Делал глинтвейн Тома, но подавала всегда жена. Наверное, чтобы не забыл, что она у меня есть. Или чтобы сама не забыла, что я у нее есть. Впрочем, это я наговариваю на Хелле. В отличие от датчанок двадцать первого века, которые предпочитают быть партнершами, а не женами, в пятнадцатом веке муж по определению царь и бог. Библейская заповедь здесь имеет форму «Не создавай себе кумира, если ты не жена». Хелле уже обжилась в роли хозяйки дома и, как следствие, пришла к выводу, что умнее всех. Это не мешает ей по несколько раз в день искренне говорить самой себе: «Какая же я дура!».

57

Весной мы задержались с выходом в море до конца путины. Она оказалась удачной. Старожилы утверждали, что не помнят такого большого улова. Так много ловили только во времена их дедов и прадедов. Предполагаю, что эти самые деды и прадеды тоже говорили, что во времена их предков… Получается, что пару тысяч лет назад селедки в морях и океанах было больше, чем воды.

Я набил трюм бочками с новым уловом и отправился по знакомому маршруту. Никто на нас не напал, поэтому и мы никого не тронули. Погода была хорошей, ветер не сильно отклонялся от золотой середины. На подходе к Пиренейскому полуострову повстречали зыбь, покачались на высоких, округлых волнах. Мне почему-то нравится мертвая зыбь. И не опасно, и какое-то разнообразие. Да и спится в такую качку отменно.

Моего потомка в Лиссабоне не было. За неделю до нашего прихода он повез на Мадейру переселенцев. Интересно, а назад кто-нибудь уже вернулся? Представляю, как на середине пути между Лиссабоном и Фунчалом встретились бы два корабля, один с переселенцами, а второй с возвращенцами, и пассажиры обоих, глядя на встречных, крутили бы палец у виска. Продав селедку, я тоже взял пассажиров. Пусть едут. Если некуда возвращаться, везде будет лучше.

В Фунчале тоже не застали Фернана Кабрала. Ушел в Лиссабон. Видимо, ночью разминулись. Я набил трюм барка бочками с вином, а в твиндек погрузили сахар навалом. Вот где крысам будет раздолье! Интересно, у них кариес бывает? Так и не смог представить крысу с больными зубами.

Обратный путь тоже оказался не напряжным. В Копенгагене меня уже ждали любекские купцы, которые забрали весь груз, поторговавшись только для приличия. В Ольборге я еще раз убедился, что, если все слишком хорошо, значит, скоро жди перемен.

Едва мы ошвартовались к причалу, как на борт барка поднялся тесть Нильс Эриксен. По насупленному лицу я сразу догадался, что у него плохие новости. Подумал, что касаются моей семье.

— Что случилось? — спросил я, когда мы остались в моей каюте вдвоем.

Нильс Эриксен выпил вина, налитого Тома, поскреб верхними зубами нижнюю губу, что обычно делал, когда никак не мог принять решение, и сообщил:

— Купец в городе появился. Говорит, из Прованса. Товара привез много, но продавать не спешит. И много вопросов задает, в том числе и о тебе.

Я предупреждал тестя, что по мою душу могут пожаловать наемники Людовика Одиннадцатого, короля Франции, что, скорее всего, это будет купец, странствующий рыцарь или монах. Не ожидал, что так быстро вычислят Ольборг. Подозреваю, что не обошлось без Жакотена Бурдишона. Наверное, по пути в Бордо заглянул в Плесси и сдал меня за пригоршню золотых. Надо было не жадничать, не требовать выкуп, а убить его.

— Мои люди следят за ним каждый день, — продолжил тесть. — К твоему дому он пока не приближался. Может, действительно обычный купец?

— Он, может быть, и не подходил, а кто-нибудь из его людей нашел и совратил моего повара или слугу, — сказал я. — Давай не будем гадать, а проверим его. Если не виновен, я заплачу ему за беспокойство, жаловаться не будет.

— Если и пожалуется, тоже не беда, — отмахнулся тесть. — Наш король не любит купцов чужестранных. Да и своих не любит, но хотя бы считается с ними.

Провансальский купец Гильом Гийонне жил на постоялом дворе Педера Аксельсена в самой дорогой комнате, как и я когда-то. Это был тридцатипятилетний поджарый мужчина невысокого роста со смугловатой кожей, вьющимися черными волосами, тонкими усиками и короткой бородкой, которая напоминала плохо размазанную, черную пену. На щеке под левым глазом был небольшой старый шрам, бледная кривая линия которого придавала купцы воинственности. Одет он был в черный бархатный жилет поверх алой шелковой рубахи, а шоссы в желто-красную полоску были собраны гармошкой у ступней, обутых в кожаные сандалии, которые здесь в диковинку. Гостей он явно не ждал, но не удивился и не испугался.

— Сеньоры пожаловали за товаром? — мило улыбнувшись, спросил он на немецком языке с сильным провансальским акцентом.

Голос был бархатистый, обволакивающий. С таким голосом надо не торговать, а девок соблазнять. Впрочем, одно другому обычно не мешает.

— Мы пожаловали узнать, зачем ты сюда приехал, — ответил я.

— А зачем приезжают купцы?! — продолжая мило улыбаться, молвил Гильом Гийонне. — Продать привезенный товар, как можно дороже, и купить местный, как можно дешевле. Такая вот у купцов работа.

Говорил он без фальши. Я подумал, что зря наехали на него. И потому, что так подумал, заподозрил сильнее. Людовик Одиннадцатый не прислал бы во второй раз туповатого исполнителя.

— Начинайте обыск, — приказал я боцману Свену Фишеру и двум матросам, которых он сам отобрал.

Я объяснил боцману, что надо искать и как это делать. В свое время начитался полицейских детективов.

Свен Фишер и два матроса начали прощупывать и осматривать все, что есть в комнате, передвигаясь по часовой стрелке от двери вдоль стены. Каждый осмотренный предмет ставили на место. Особенно тщательно перерыли сундук, в котором кроме одежды лежали три кожаных кошеля с золотыми монетами и всего один с серебряными. У меня серебра всегда больше, хотя продаю крупным оптом, а не мелким, как он. В сундуке ничего не нашли. В кровати тоже. Ничего подозрительного не было и на столике, где стояли пустая оловянная кружка и медная чаша с огрызком хлеба и хвостом копченой селедки. На каминной полке боцман поправил лик Христа, написанный на дощечке из красного дерева, перекрестился на него. И тут я заметил, что купец опустил глаза. До этого он отслеживал каждое движение моих людей, не спускал с них глаз.

Подставкой для иконки служил пузырек из темно-зеленого стекла, заполненный почти доверху и заткнутый пробкой. Такой пузырек в свое время давали и мне.

— Что это такое? — спросил я купца.

— Снадобье из трав, — ответил Гильом Гийонне. — С желудком у меня нелады, приходится лечиться.

— Принеси кружку воды, — приказал я одному из матросов. — Сейчас проверим это снадобье на купце. Что-то мне подсказывает, что изготовили его в Плесси.

Шрам на смуглой щеке купца стал менее заметен, словно начал растворяться в ней.

— Не надо воду! — остановил я матроса и приказал боцману: — Ведите его в темницу, в пыточную.

— Я ничего не сделал! Я ни в чем не виновен! — сразу подсевшим голосом залепетал Гильом Гийонне.

— Ой, ли?! — воскликнул я насмешливо. — Уверен, что раскаленное железо освежит твоя память, и ты припомнишь, как минимум, один свой грех.

Пыточная располагалась под зданием мэрии. Это небольшая комната с дыбой, колодками, небольшим горном и столом, на одном конце которого лежали плеть, нож, клеши, а за другим сидели мы с тестем Нильсом Эриксеном и пили вино из серебряных кубков. Боцман и два матроса стояли у стены, ожидая наших распоряжений. Обязанности палача выполнял кузнец — горбун с широкими плечами и непропорционально большой головой, на которой русые волосы росли кустиками. От одного его вида становилось не по себе. Палач раздувал небольшими мехами пламя в горне, где среди черных кусков древесного угля лежали два металлических прута. Из колодок торчали голова и кисти купца Гильома Гийонне, который мог наблюдать приготовления горбуна. Света от масляного светильника и огня в горне для этого хватало.

Ожидание страшнее самых страшных пыток. Пока не знаешь, что тебя ждет, предполагаешь самое жуткое. К боли потом привыкаешь, а к ожиданию — нет. Черные волосы на мокром от пота лбу купца прилипли к коже. Может быть, из-за полумрака, а может, от страха, лицо Гильома Гийонне уже не казалось смуглым. Шрам под глазом будто рассосался. Кисти рук мелко подрагивали.

Мы с тестем молчим. Не надо отвлекать человека от диалога со своим страхом. Обычно на это нет времени, всё случается слишком быстро. Гильому Гийонне не повезло.

Кузнец достал из горна металлический прут, конец которого стал ярко-красным. Повертел его в воздухе, оценивая готовность, потом опять сунул в жар и зашумел мехами. Купец, неотрывно наблюдавший за ним, сейчас, неверное, чувствовал себя мышью, попавшей в кузнечные меха: ветер дул с двух сторон. Осталось угадать, с какой стороны ветер слабее. Горбун положил клещи на самый край стола и, поворачиваясь к горну, зацепил их бедром. Клещи упали, громко звякнув о каменный пол. Гильом Гийонне вздрогнул так, будто упали ему на голову.

— Если я все расскажу… — хриплым голосом молвил он.

— Отпущу живым и невредимым, — закончил я.

— Побожись, — потребовал купец.

— Хватит моего слова, — сказал я. — Тем более, что ничего нового ты мне не расскажешь. Единственное, чего я не знаю, — это сколько тебе пообещал король Франции за мою смерть.

На самом деле мне нужно было всего лишь его признание. И тесть, и члены моего экипажа не до конца верили, что купец прибыл, чтобы отравить меня. Слишком это было замысловато для них. Они привыкли убивать в бою, глядя врагу в глаза.

— Десять тысяч, — тихо произнес Гильом Гийонне.

— Золотых экю? — потребовал я уточнения.

— Да, десять тысяч золотых экю, — подтвердил он.

По взгляду, который кинул на меня тесть, я понял, что теперь в Ольборге меня будут уважать еще больше. Если такое в принципе возможно. За десять тысяч золотых одна половина ютландцев перебьет другую и немного соседям достанется.

— Ты должен был отравить меня или убить другим способом? — спросил я, чтобы добавить подробностей к легенде, которая рождается прямо сейчас.

— Как угодно, лишь бы ты умер, — рассказал Гильом Гийонне.

В ближайшие дни жители Ольборга будут обсуждать, как можно было бы заработать десять тысяч золотых, если бы король Франции обратился не к неумелому провансальцу, а к кому-нибудь из них.

— Переведи его в общую камеру, — сказал я тестю.

— Сеньор обещал отпустить меня, — жалобным голосом напомнил Гильом Гийонне.

— Отпустишь его через неделю после того, как я уйду в рейс, — сказал я Нильсу Эриксену. — Товары его конфискуй и продай, а вырученные деньги… — я вспомнил, что вокруг монастырской больницы будет каменная стена, — …отдай в монастырскую больницу. Пусть огородят свою территорию каменной стеной.

— Товаров у него много, хватит не только на стену, — сказал тесть.

— Остальные пусть потратят на постельное белье и питание для больных, — решил я, после чего подошел к колодкам и сказал зажатому в них провансальцу: — Передашь Людовику Одиннадцатому, что мне нет до него дела. Я больше не служу никому, только себе. Если будет еще одна попытка убить меня, я сделаю так, что больше некому будет посылать ко мне убийц. И у меня получится с первой попытки. Запомнил?

— Да, — коротко ответил купец.

Мы с тестем вышли на свежий воздух.

Нильс Эриксен посмотрел на меня смущенно и признался:

— Когда ты говорил, что король Франции охотится за тобой, я не то, чтобы совсем не верил, но не думал, что это серьезно. Чем ты так насолил ему?

— Убил его заклятого друга, — ответил я. — Теперь ему скучно одному.

— Да, за друга надо мстить, — назидательно произнес тесть, по-своему понявший услышанное.

58

Мы опять шли на Лиссабон. В последний раз. Наверняка Гильом Гийонне узнал, откуда я вожу сахар. Через пару недель он доберется до Плесси и расскажет об этом Людовику Одиннадцатому, королю Франции. Так что, если я появлюсь в Лиссабоне еще раз, меня там может поджидать сюрприз с предсказуемым финалом. Придется сидеть в Ольборге. Там до меня труднее добраться. Все население города уже знает, что на меня охотятся. Поскольку жизнь многих ольборгцев напрямую зависит от меня, они постараются сделать так, чтобы я прожил как можно дольше. Да и родственников среди них много. Впервые я порадовался этому обстоятельству. Надеюсь, продолжаться это будет недолго. Говорят, король Франции в последнее время часто болеет. Была и вторая мысль — наведаться к нему в гости и снять проблему одним выстрелом. Сдерживала то, что я слишком популярен в тех краях. Был шанс, что меня опознают и предупредят короля. Тогда выбраться живым из Франции шансов у меня не будет. За награду в десять тысяч экю за мной будет охотиться вся Франция и прилегающие страны.

В Лиссабоне встретился с Фернаном Кабралом. Он только пришел из Мадейры с грузом сахара и встал под выгрузку. Поручив сыну контролировать этот процесс, Фернан Кабрал пригласил меня в свою каюту, угостил белым крепленым вином, налитым в бронзовый кубок. Уверен, что в следующем году мой потомок будет пить и есть уже с серебра.

— Я тут поговорил с нашими купцами. Они хотят составить компанию и отправиться на запад, чтобы добраться до Индии и островов, на которых растут специи, — сообщил он. — Было бы неплохо, если бы ты возглавил экспедицию. За это мы отдадим тебе четверть прибыли.

— Если плыть на запад, вы не попадете в Индию. Между Европой и Индией еще они материк, очень большой. Если его огибать, уйдет слишком много времени. Быстрее обогнуть Африку, — рассказал я.

— Разве ее можно обогнуть?! — не поверил Фернан Кабрал.

— Читал, что египтяне сделали это тысячи три лет назад, — ответил я. — Только они плыли с другой стороны, из Красного моря, а потом вернулись к устью Нила.

— Давай поплывем вокруг Африки! — сразу загорелся мой потомок. — Доберемся до Индии, набьем полные трюма пряностями и благовониями и станем богатыми!

— Дорога туда-обратно займет пару лет. Если по пути не попадем в шторм, а они возле южной оконечности Африки бывают жестокие, и не утонем, если не заболеем или не умрем от влажной жары, если мирно сторгуемся с туземцами, а не погибнем в стычке с ними, то заработаем не намного больше, чем спокойно и без напряга перевозя два года сахар из Мадейры, — урезонил я. — Пусть рискуют те, у кого ничего нет, а у тебя павлин в руках. Стоит ли отпускать его, чтобы в лучшем случае поймать такого же и ворону в придачу?!

- Думаешь, не стоит рисковать? — печально задал он вопрос.

Я думал, что можно было бы, конечно, смотаться в Индию. За два года король Франции мог умереть или решить, что умер я. Только вот согласно учебникам истории путь вокруг Африки откроет Васко да Гама. Значит, с нами что-нибудь случится до того, как доберемся до мыса Доброй Надежды. Впрочем, такое название мыс пока не получил.

— Сначала обеспечь семью всем необходимым на тот случай, если не вернешься, а потом рискуй, если так хочется, — посоветовал я. — Ты уже купил дом в Лиссабоне?

— Нет, — ответил Фернан Кабрал. — Я решил поселиться в Сантарене. Все-таки это наше родовое гнездо. Да и жизнь там спокойнее.

Я заметил, что авантюристы всегда ищут спокойное место для поселения. Наверное, заряжаются там скукой, которая погонит искать приключения по всему свету.

— Вот и купи дом в Сантарене и доходное поместье неподалеку. Вдруг ты не вернешься?! — сказал я. — В ближайшие годы меня здесь не будет, но если появлюсь, предложу тебе более прибыльный маршрут.

— Куда именно? — поинтересовался он.

— На север, к русам, за мехами, — ответил я.

— На мехах тоже можно много заработать, — согласился Фернан Кабрал. — Ладно, так и сделаем. Скажу своим компаньонам, пусть плывут без меня.

Я продал селедку, взял переселенцев и отправился на Мадейру. Там быстро погрузил вино в трюм, а потом долго и нудно забивал твиндек сахаром. Мои матросы, разомлевшие от жары, не спеша пересыпали его в твиндек. Они еще не знали, что не скоро появятся здесь.

На обратном пути нас потрепало в Бискайском заливе. Я даже подумал, не по мою ли душу этот шторм, не пора ли мне перемещаться в другую эпоху? Даже надел новый пробковый спасательный жилет, начиненный деньгами, и приготовил оружие и карту. Привык, что перемещают меня именно в тот момент, когда жизнь наладилась, когда остаётся только пожинать плоды. Увы, на этот раз пронесло.

Только я успокоился и расслабился, как в Северном море, уже на подходе к проливу Скагеррак попали во второй шторм, покруче. В первой половине дня была хорошая погода, ничего не предвещало беды, а во второй с северо-востока начали наползать низкие, свинцовые тучи и налетел ураганный ветер, холодный, быстро выдувший из наших тел жару, накопленную в теплых краях. Мы успели снять марселя и взять рифы на главных парусах. Я надеялся, что прорвемся в пролив, подожмемся к северному берегу, где ураган будет не так страшен. Не получилось. Примерно через полчаса убрали главные паруса. Чтобы нас не снесло слишком далеко, я приказал отдать плавучий якорь. Матросы быстро выполнили приказ. Барк рывком вышел на якорный канат и задергался на нем, как норовистый конь. Рывки были очень мощные.

— Боцман, приготовь еще один плавучий якорь, — распорядился я. — Сделай его потяжелее.

Экипаж успел приготовить второй якорь до того, как оборвало первый. Этот закрепили двумя канатами. К тому времени ветер завывал в такелаже, как тысяча чертей и десять тысяч чертенят. Волны становились все выше. Они ударяли в нос судна с такой силой, что брызги подлетали чуть ли не до верхушек мачт. Я подумал, что на этот раз не доберусь до Ольборга, что завтра придется начинать сначала и на новом месте. Если завтра для меня наступит. До ближайшего берега несколько десятков миль и все против ветра, а до того, куда принесет ветер, — в несколько раз больше. Так что волны могут прибить к берегу труп в спасательном жилете, начиненном золотыми монетами. Вот кому-то будет счастье!

Второй якорь продержался часа три. Сперва оборвался один канат, а еще через несколько минут и второй. Барк начало разворачивать бортом к ветру и кренить с такой силой, что не возможно было устоять на палубе.

— Боцман, страви с кормы пару швартовых, — приказал я. — Будем штормовать под рангоутом.

Благодаря потравленным в воду швартовым, корабль начал быстро разворачиваться кормой к ветру. Вскоре ветер дул нам справа в корму и нес в сторону юго-восточного берега Британии. Волны теперь били в корму, брызги обильно орошали квартердек. Я приказал измерить скорость лог-линем. Три с половиной узла. От пролива Скагеррак до Па-де-Кале примерно триста пятьдесят миль. Значит, у нас в запасе примерно четверо суток. Надеюсь, ураган закончится скорее. С этой мыслью я ушел в каюту, проинструктировав вахтенного офицера Ларса Йордансена, чтобы постоянно откачивали воду и не беспокоили меня из-за всякой ерунды. Мое спокойствие передалось экипажу. Если я пошел спать, значит, шторм не так уж и опасен. Кто-кто, а капитан-то знает, когда можно спокойно спать, а когда нельзя!

Заснуть я не смог. Во-первых, мешали волны, которые настойчиво долбили в корпус. Мне казалось, что после каждого удара в каюте повисает водяная пыль, которая просочилась между разошедшимися от ударов досками, хотя луж в каюте пока не было. Во-вторых, в голове вертелась мысль: «Может, пора?». Можно ведь и в шлюпку сесть. Надеюсь, ее не перевернет. Скорее всего, после моего перемещения шторм быстро закончится, экипаж благополучно доберется домой. Молодая вдова поплачет и выйдет замуж за другого. У такой богатой невесты отбоя от женихов не будет. Осознание того, что кто-то будет жировать на накопленное мной, а я, если выживу, начну накапливать по-новой, встряхнуло меня и посоветовало не спешить. Вот если барк начнет разваливаться на части, тогда и сигану за борт.

Ураган бесновался всю ночь и весь следующий день. Начиная с утра, матросы откачивали воду без перерыва, меняясь каждый час. В трюме у нас бочки с вином. С ними ничего не случится. А вот сахар имеет шанс оправдать свое нынешнее название, стать обычной солью. Вечером ветер начал слабеть и заходить против часовой стрелки. Он был еще достаточно силен, поэтому я решил подождать до рассвета.

С первыми солнечными лучами ветер утих до умеренного и сменился на западный. Волны присели примерно до метровой высоты и начали избавляться от седой пены. Берега не было видно ни на востоке, ни на западе, ни на юге. Яприказал измерить глубину лот-линем. Получилось примерно восемнадцать метров. Значит, мы над Доггер-банкой. Скорее всего, над северо-восточной ее частью. Рыболовецкие суденышки, если они здесь были, отнесло к английскому берегу. Тут мне и пришла в голову идея, чем заняться в ближайшие годы.

59

Больше в этом году я не выходил в море. Сахар и вино выгрузил в Ольборге. Продал только часть сахара и еще часть раздал экипажу в счет зарплаты. Остальное самому пригодится. Неизвестно, когда следующий раз окажусь на Мадейре. Барк вытащили на берег и приступили к ремонту. Подгнивших досок было мало, а вот конопатить пришлось почти весь. Два шторма порядком расшатали доски обшивки и повыбивали пеньку из пазов.

Одновременно шло строительство нового корабля. Я решил сделать его на пять метров длиннее и на метр шире. Благодаря этому, грузоподъемность увеличится тонна на пятьдесят или больше. Добавлю по две пушки на каждом борту и две карронады на корме. Итого будет двадцать четыре орудия. По меркам этой эпохи довольно мощно, если учитывать вес залпа. Ларс Йордансен рассказывал мне, что есть корабли, вооруженные сотней и даже более орудий, но большую часть их составляют фальконеты малого калибра. Располагать пушки ниже главной палубы и стрелять через прорезанные в бортах порты еще не научились, а надводный борт и надстройки сейчас делают высокими, на них чревато устанавливать что-либо тяжелое. Это у моих кораблей центр тяжести низок, могу позволить на главной палубе серьезные аргументы для перепалок с противниками.

Параллельно занимался созданием собственного рыболовецкого флота. Я решил построить два десятка дрифтеров и заняться ловом рыбы на Доггер-банке. Местные рыбаки доплывают до нее, набивают трюм рыбой и везут ее домой. Переход туда-обратно занимает больше времени, чем лов рыбы. Они пока не додумались использовать судно-базу, на которое можно сдавать улов, а взамен брать тару, соль, воду, продукты. А я одно время работал на рефрижераторе. Возле берегов Перу забирал улов с траулеров и вез в Южную Корею, Таиланд или Аргентину. Погрузка производилась силами экипажа. Из техники были задействованы только судовые подъемные краны. В трюме пачки мороженой рыбы разносили вручную. Работа была адская, но, по российским меркам, хорошо оплачиваемая — восемь долларов за погруженную тонну рыбы в придачу к зарплате. Впрочем, я особо не перенапрягался, потому что старший комсостав — капитан, старпом, стармех и второй механик — стояли на вахте. Еще кок трудился не в трюме, а на камбузе, но кормил круглосуточно. Вот эту идею я и решил внедрить в экономику Дании. Пока один барк стоит на Доггер-банке и принимает улов, второй отвозит рыбу в Ольборг. И при морском деле буду, и посещать другие, опасные порты не потребуется.

В Ольборге шло строительство стены вокруг монастырской больницы. Я рассказал, какой высоты она должна быть, из чего сложена. Бригадир каменщиков долго морщился, потому что лучше меня знал, какой она должна быть. Монахам было все равно. Они осваивали деньги, которые были даны им на закупку продуктов и хозяйственных товаров. Я подкинул им еще и сахара и вина. У местных уже появилось стойкое мнение, что глинтвейн — лучшее лекарство от всех болезней, включая кариес. Впрочем, про кариес они пока ничего не знают. У большинства очень хорошие зубы, а остальным не позавидуешь. Рвут зубы железными клещами прямо на улице, возле врытого в землю столба. Дантист дергает, ассистент держит пациента, который сидит на табуретке. Очень сильных и нервных больных привязывают к столбу. Ходит легенда, что один пациент не выдержал мучений и сбежал вместе со столбом.

Зима показалась мне на удивление продолжительной. Она и так здесь не короткая, а если еще и слишком долго сидишь на берегу. Зато Хелле радовалась. Было кого пилить. У женщин, как у крыс, если долго не стачивать зубы, то потом рот закрыть вообще не могут. Чтобы передохнуть от счастливой семейной жизни, отправлялся на целый день на охоту вместе с Нильсом Эриксеном, Лореном Алюэлем и другими родственниками. У меня теперь свора из двух дюжин гончих. Собаки крупнее французских, но хуже выучены. Еще по дюжине у тестя и свояка. Так что, когда мы отправлялись на охоту, весь город сразу узнавал об этом, благодаря многоголосому собачьему лаю.

В начале марта у Лорена родился сын, которого в честь деда по отцу нарекли Карлом Лоренсеном. Я стал крестным отцом. Во время выполнения этой обязанности был окроплен малышом. Он, видимо, почувствовал, что я — атеист, поэтому на этот раз истина глаголила не устами младенца.

Весенний нерест сельди оказался не самым удачным. Наловили ее, конечно, много, на всю Ютландию и ближайшие окрестности, но дальним продадут мало. Ольборгцы приуныли. Цены на рыбу сразу поднялись. Если еще и урожай в этом году будет плохой, то регион ждет голод. В начале весны желающих поработать на моих дрифтерах было мало, а после путины стало слишком много.

Я разделил экипаж старого барка на две неравные части. Меньшую перевел на новый корабль, который назвал «Морской Волк-2», а большую оставил на старом, доверив его командование шкиперу Ларсу Йордансену, произведенному мною в капитаны. Это слово было здесь в диковинку, но все согласились, что таким большим и грозным кораблем должен командовать именно капитан, а не шкипер. Оба экипажа дополнил новичками. Желающих служить на барках было хоть отбавляй. Не перевелись еще викинги в Ютландии!

Наш переход к Доггер-банке напоминал плавание семьи серых гусей. Впереди взрослые, а за ними гуськом детишки, два десятка. Шли медленно, чтобы никто не отстал. На дрифтерах всего одна мачта с прямым парусом и стакселем. На ночь легли в дрейф. Впрочем, более-менее темно было всего часа два. Приближался сезон белых ночей. Как только видимость улучшилась, двинулись дальше, пока не добрались до северо-восточной части Доггер-банки.

Там оба барка встали на якорь на расстоянии мили три друг от друга. Глубины были от метров пятнадцати до тридцати. За пределами банки — от пятидесяти. Дрифтеры разошлись в разные стороны и начали выметывать сети. Я не пожадничал, снабдил их сетями семь метров высотой и длиной около пятисот. Хотел сделать длиннее, но побоялся, что их не смогут вытянуть из воды. Механических лебедок пока что нет.

Потекли скучные промысловые будни. Рыбаки дважды в день выбирали сети. Рыбу — в основном треску и сельдь — сортировали и складывали в бочки, пересыпая солью. Как мне рассказали, здесь много так называемой жирной сельди, которая лучше всего просаливается и хранится. Она в возрасте три-четыре года и длиной сантиметров двадцать-двадцать пять. На втором месте преднерестовая и нерестовая сельдь в возрасте пять-восемь лет и длиной сантиметров до тридцати пяти. Моложе трех лет и меньше двадцати сантиметров считается самой плохой. Ее выбрасывают чайкам, которые кружатся над дрифтерами во время выбирания сетей. Остальное время чайки летают где-нибудь в другом месте или покачиваются на волнах.

Когда пустых бочек на дрифтере не оставалось, он подходили в барку Ларса Йордансена, сдавал улов, получая взамен пустые бочки, соль, питьевую воду и продукты. Мой барк грузить будем во вторую очередь. На третий день после нашего прихода на горизонте появился небольшой хулк водоизмещением тонн сто двадцать. Повертелся на удалении миль пять-семь и исчез, чтобы появляться через каждые два-три дня. Скорее всего, голландский или английский. Наверное, охраняет своих рыбаков и гоняет чужих. Нападать на нас боится и опасается, как бы мы не напали. Я делаю вид, что не замечаю его, хотя Ларс Йордансен присылал человека на тузике с вопросом, не надрать ли этому хулку корму? Я решил, что толку с хулка будет мало, а внимание к себе привлечем. Лишнее внимание мне сейчас ни к чему.

Через шестнадцать дней, в течение которых стояла прекрасная погода, трюм старого барка был забит бочками с соленой рыбой, и Ларс Йордансен повел корабль в Ольборг. Там он выгрузит улов и погрузит тару и продукты. Теперь дрифтера начали подходить к нашему борту. Обленившиеся, заскучавшие матросы получили работу. Одна грузовая стрела работала с дрифтером, стоявшим у правого борта, вторая — со стоявшим у левого. Цепляли по две бочки и отправляли в трюм. Там матросы вручную перемещали бочки к бортам и переборкам. Затем перегружали на дрифтера тару и припасы. Работали весело. Особенно говорливы были экипажи дрифтеров. В каждом всего три человека. Болтать друг с другом надоело, вот и общаются с экипажем барка. Всё какое-то разнообразие. Тем более, что у каждого на браке если не родственник, то друг, приятель или сосед.

Мы заканчивали погрузку на очередной дрифтер, когда из «вороньего гнезда» прокричали:

— Вижу корабли, идут к нам!

Шли с юго-запада, со стороны Британии, подгоняемые западным ветром. Каракка и два хулка. На грот-мачте каракки английский королевский флаг, бело-красный, длиной до главной палубы. Один хулк был тот самый, что следил за нами, а второй побольше, тонн на двести. Они шли слева и справа от каракки. Группа поддержки, так сказать. Дождались, когда барк останется один, и решили втроем вытеснить конкурентов со своей поляны.

— Отпускаем дрифтер! Вира якорь! Корабль к бою готовить! — приказал я

Отдав швартовы дрифтеров, матросы вставили в вертикальный шпиль вымбовки и, напевая тягучую песню о красавице, которая ждет их на берегу, начали выбирать якорь. Комендоры молча и быстро выкатили пушки, сняв с них брезентовые чехлы и вытянув из стволов пробки, к портам в фальшбортах. Рядом поставили ящики с пороховыми зарядами, завернутыми в провощенную бумагу и корзины с картечью в холщовых мешочках и ядрами. Часть расчетов новички. Им интересно. Раньше они стреляли только на учениях, которые я устроил во фьорде перед выходом в рейс. Теперь увидят, как это выглядит в бою. На их лицах больше любопытства, чем страха или напряжения. Пока не увидят, как убивают их боевого товарища, кровь, боль, происходящее будет казаться им забавным приключением.

Я повел барк на юг, курсом галфвинд, чтобы набрать скорость и увести врага от дрифтеров, которые, пока не выберут или не обрубят сети, можно считать неподвижными целями. Враги поняли и приняли мой маневр. Они были уверены, что надо сперва разделаться с барком, а дрифтера никуда не денутся. Второй хулк вырвался чуть вперед и оказался первым на нашем пути.

— Батарея правого борта, зарядить книппеля! — приказал я комендорам, которые уже забили в пушки заряды пороха и пыжи. — Целься по парусам ближнего корабля!

На фок- и грот-мачтах паруса были прямые, в черную и зеленую горизонтальную полосу и с красным крестом посередине. На бизань-мачте небольшой латинский парус, зелено-красный. Ни марселей, ни блинда. Сидел хулк не глубоко, поэтому двигался быстрее остальных. Обычно у английских и голландских судов днище делают максимально плоским, чтобы осадка была меньше, ведь отмелей здесь много, а скорость больше, и во время отлива устойчиво лежали на грунте.

Дистанция сократилась до двух кабельтовых, и я приказал:

— Батарея правого борта, огонь!

Фок снесло к чертовой матери, лишь его обрывки затрепетали на рее, а грот справа от креста порвало на ленты, а слева заимел большую дыру. Красный крест, как ни странно, почти не пострадал. Представляю, как сейчас возликовали верующие. Бизань обзавелась несколькими дырами, которые расползлись по вертикали. Хулк сразу потерял скорость и будто присел. С него выстрелили из фальконета каменным ядром, которое пролетело у нас по корме. С большой марсовой площадки трое лучников пустили в нас стрелы. Две воткнулись в фальшборт, а третья — в корпус ниже привального бруса. Больше они стрелять не стали, потому что расстояние между судами начало увеличиваться.

Каракка выстрелила первой. Большое каменное ядро, выпущенное из бомбарды, установленной на форкастле, зацепило косой парус на бизань-мачте и оборвало гика-шкот, из-за чего гик развернулся, и парус заполоскал. Наш залп оставил ее без парусов на фок-мачте и главного паруса на грот мачте. Марсель на грот-мачте хотя и обзавелся дырой почти в центре, но еще держался.

Второй хулк, который шел справа от каракки и позади нее, поменял курс влево, чтобы спрятаться за ее бортом. Я не стал ее преследовать и подставляться под бортовой залп каракки. Мы сделали поворот фордевинд и легли на обратный курс, немного скорректировав его, чтобы пройти по носу обстрелянных судов.

— Орудия левого борта, зарядить картечью! — отдал я приказ.

Форкастель каракки мы обстреляли до того, как подрезали ей нос и оказались в зоне поражения бомбарды. Может быть, внесла свой вклад картечь, а может, вражеские комендоры не успели перезарядить ее, но ответного выстрела не последовало. Только единственный уцелевший на марсельной площадке лучник успел выпустить несколько стрел и ранить одного аркебузира, пока не получил пулю в живот. Выронив лук и прижав к ране обе руки, он присел и закачался вперед-назад, будто убаюкивал боль.

Второй залп картечью мы произвели по хулку. На нем суетились матросы, пытаясь поставить запасные паруса. Видимо, решили, что мы не успеем перезарядить пушки, или необстрелянные еще, поэтому не спрятались при нашем приближении. Картечный залп скосил всех, кто был на форкастле и главной палубе. В голову одного матроса попало, видимо, сразу две или три картечины, потому что она разлетелась на куски.

Мы сделали еще один поворот фордевинд и по второму разу прошлись мимо двух вражеских кораблей. Третий — меньший хулк — стремительно удалялся на юго-юго-запад, передумав сражаться с нами. Заряд картечи с дистанции метров восемьдесят покрыл оспинами корпус большего хулка. Никакого движения на нем я не заметил. Там наверняка были живые, но воевать они передумали. Зато на каракке еще не сдались. Мы врезали в нее два залпа картечи, пока на форкастле не замахали куском паруса, сообщая, что больше ничего не хотят. Лорен Алюэль отправился на каракку с абордажной партией.

Слабо им пока что воевать со мной. Они никак не научатся пользоваться преимуществом артиллерии. Воюют по старинке: залп — и на абордаж. Впрочем, с их пушками и порохом делать ставку на артиллерийский залп, действительно, рановато. Хотя и абордаж уже не спасает их. Быстро маневрировать неуклюжие, широкие корабли тоже не умеют. Может быть, научатся, глядя, как я разделываюсь с ними. Сильный враг — самый лучший учитель.

Минут через двадцать шлюпка каракки привезла капитана — коренастого мужчину лет двадцати трех, с узким, недавно выбритым лицом, голубоглазого и розовощекого, с белыми и тонкими руками с золотыми перстнями на безымянных пальцах: на правом — печатка, на левом — с янтарем. На капитане была темно-серая шляпа с низкой тульей и короткими полями, украшенная фазаньим пером, темно-синий дублет длиной до середины бедер, с высоким воротником, подбитой грудью, вертикальным разрезом спереди посередине, зашнурованным красным шнурком, и по три горизонтальных на плечах, узкой талией и рукавами. В разрезы проглядывала белая рубаха из тонкого полотна. На ремне с золотой или позолоченной прямоугольной бляхой с барельефом в виде скачущей лошади висел в кожаных ножнах длинный нож с рукояткой из оленьего рога. Ноги обтянуты чулками в сине-белую горизонтальную полоску и обуты в тупоносые черные башмаки. Так понимаю, переоделся после боя. Видимо, решил, что его пригласили на бокал вина.

— Генри Уилкинс, эсквайр, — представился он.

— Александр Гюлленстьерне, — назвал я свое датское имя и добавил иронично: — рыцарь.

Британцы перестали гоняться за статусом рыцаря. Слишком обременителен. Лучше быть эсквайром — просто знатным и богатым. Пройдет пара веков — и быть рыцарем опять станет мечтой карьериста. Затем снова всего лишь почетно. Его начнут присваивать всяким знаменитостям, даже если они будут отбиваться, как делают теперешние эсквайры.

Генри Уилкинс сделал вид, что не услышал последнее слово.

— Это не тебя называют Морским Волком? — улыбнувшись, как старому знакомому, поинтересовался он.

— Людям нравится давать прозвища другим, — в тон ему ответил я.

— Я так и понял, — сказал Генри Уилкинс, эсквайр.

— Зачем тогда нападал?! — удивился я.

— Было бы неплохо стать победителем такого известного командира, — ответил эсквайр.

— Уверен, что неплохо и побывать в плену у такого известного командира, — сказал я. — Надеюсь, тысяча золотых ангелов выкупа не будет обременительной для твоей семьи?

В таком возрасте получить под командование каракку можно только по блату. Бедный получил бы, несмотря на многочисленные заслуги, только на старости лет.

Судя по скривившемуся лицу эсквайра, сумма будет слишком обременительной. Только вот признаться в этом гордость не позволит. Так оно и случилось.

— Тысяча так тысяча, — тоном отъявленного фаталиста молвил Генри Уилкинс.

— Забери у него нож и посели в вашей каюте, — приказал я боцману.

С человеком, который должен тебе тысячу золотых монет, надо обращаться уважительно.

В сундуке капитана были две чистые и одна грязная рубахи, еще одна пара чулок в сине-белую полоску, кошель с двумя розеноблями, шестью гроутами и двумя десятками пенсов и рыцарский роман из разряда «трезвым не придумаешь, умным не прочтешь». Если бы не читал такую муть, не попал бы в плен. Писатели зарабатывают на глупых и ленивых мечтателях.

На большем хулке капитан погиб. Как мне рассказали, в него попали несколько картечин, и капитан буквально плавал в луже собственной крови. У этого в сундуке было только одна запасная рубаха и кошель с семью серебряными гроутами и двумя пенсами. Остальное место занимал мешочек с черным перцем. Интересно было бы узнать, кому он здесь собирался продавать специи? В рассол к селедкам перец пока не добавляют, поскольку он стоит дороже, чем остальное содержимое бочки.

Оба корабля были в балласте. В трюме каракки стояла дюжина бочек соленой рыбы, но это, как понимаю, была дань или взятка. Мы поставили ее на якорь рядом с барком, а хулк — примерно в миле от нас. Забрав с хулка паруса и лодку, разместили на нем без охраны оставшихся в живых английских матросов. Не думаю, что кто-нибудь из них рискнет отправится вплавь на берег, которого не видно даже с самой высокой мачты.

Когда пришел старый барк, мы загрузились примерно на треть и только в трюм. Все равно я отправился в Копенгаген, оставив Ларса Йордансена охранять рыбаков. Вряд ли англичане рискнут напасть во второй раз. В таких случаях они обычно говорят: «Было бы из-за чего связываться!». Пленных английских матросов разместили в твиндеке барка. На призы назначил команды из своего экипажа. Брать людей у Ларса Йордансена не стал. Как в штурмане, я в нем не сомневался, а вот командир он был недостаточно боевитый.

В Копенгагене я не сходил на берег и не ел ничего, что продавали местные торговцы, подплывая к нам на лодках. Обычно муж сидел на веслах, а жена торговала, хотя бывали исключения. Однажды молоко и сыр нам предлагал мальчишка лет одиннадцати, а гребла его мать. Я купил у него все и раздал экипажу. Каракку продали любекским купцам, а хулк — датскому, тому самому, что покупал у меня сахар.

— Думал, ты сахар привез, — с сожалением молвил купец.

— Теперь не скоро привезу, — сказал я и на ходу придумал, почему: — У меня испортились отношения с португальцами после того, как они попытались захватить мой корабль.

— Можно у кастильцев купить, — подсказал он.

— Кастильцы еще раньше пытались сделать это, — сообщил я.

— Каждый хочет стать богатым легко и быстро! — произнес датский купец таким тоном, будто только что узнал об этом грехе человеческом.

В порту грузился небольшой двухмачтовый корабль из Англии. Через его капитана я передал письмо отцу Генри Уилкинса, эсквайра, с предложением завезти в Ольборг тысячу золотых монет и забрать непутевого сына. Письмо на этот корабль отвез Лорен Алюэль.

По возвращению свояк рассказал, что английский капитан — старый, седой моряк — спросил его:

— Это не он командовал приведенной вами караккой?

— Он, — подтвердил Лорен Алюэль.

— Так ему и надо! Теперь папаша поймет, что должность можно купить, а опыт — нет! — произнес английский капитан.

— Ты знаешь его отца? — поинтересовался мой свояк.

— Я знаю всех старых купцов-авантюристов и почти всех молодых, — ответил капитан. — Постоянно вожу их грузы.

Услышав это, я не удержался и спросил Генри Уилкинса, называвшего себя эсквайром:

— Так твой отец — купец?

Молодой человек смутился слегка и после паузы проявил английскую честность:

— Начинал он, как купец, но потом купил большое поместье и стал лендлордом.

У меня в двадцать первом веке было подозрение, что вся английская знать — потомки купцов. Выходит, если я и ошибался, то не сильно. Наработанная за последние «жизни» кастовость не позволила мне поселить в своем доме молодого во всех отношениях эсквайра, как я собирался сделать раньше. Определил его в городскую тюрьму, причем в камеру к простолюдинам. Он мечтал о приключениях. Вот пусть и получит их. Только вряд ли будет ими хвастаться.

Отец Генри Уилкинса приплыл в Ольборг в сентябре на одномачтовом корабле водоизмещением тонн семьдесят, наполненном английским сукном разного качества. Я в это время был в городе, выгружал улов. На сына купец был похож только коренастой фигурой. Одевался просто и добротно, перстней не носил, багровое лицо не брил и говорил зычно, будто старался перекричать шум штормового моря, и в выражениях не стеснялся. Отсчитав тысячу золотых монет, Уилкинс-старший отправился в тюрьму, где высказал сыну всё, что думает о нем, обо мне и об остальных датчанах. Они поднялись на борт корабля и отправились в Любек, чтобы хотя бы частично отбить выкуп. Что-то мне подсказывало, что Генри Уилкинс, так называемый эсквайр, в ближайшие годы будет командовать не кораблем (ship), а овцой (sheep).

60

Больше на нас никто не нападал. До середины осени мы ловили и привозили в Ольборг соленую рыбу. Мой тесть занимался ее реализацией, получая свой процент от сделок. Для рыцаря он неплохо умел это делать. Когда начались жестокие шторма, вернулись с промысла. Рыбаки с дрифтеров получили кучу денег, даже больше, чем члены экипажа старого барка. Мой экипаж неплохо приподнялся, благодаря призовым. Теперь было с чем встретить долгую датскую зиму.

Прошла она скучнее предыдущей. Самым значительными событиями, если не считать рождественские гуляния, были очередные беременности Хелле и Ханне. Сестры изо всех сил старались увеличить род Гюлленстьерне. Кому-то ведь надо будет управлять теми землями, которые тесть покупал для нас с Лореном.

Как-то я шутливо спросил Нильса Эриксена:

— Остались еще в Датском королевстве хоть какие-то земли, которые не принадлежат нашему роду?!

— О-о, много еще! — с сожалением ответил тесть. — Я попросил одного купца разузнать, что продается на островах Фюн и Лолланн. На Зеландии есть, что купить, но там цены задраны безбожно. Копенгагенцы — такие наглые пройдохи!

Ютландцы почему-то всех жителей острова Зеландия называли копенгагенцами, по столице, расположенной на нем. Видимо, это слово указывало не на территориальность, а на свойства характера. В ответ жители даже самой глухой зеландской деревушки считали ютландцев деревенщиной. И в двадцать первом веке тоже. Датчане, конечно, все плыли в одной лодке, но зеландцы сидели на руле, а ютландцы гребли на передних банках, где чаще забрызгивает. Жители ютландского города Сконе и вовсе не вылезали из анекдотов, им даже весла не доверяли.

Зимой я увеличил флот дрифтеров вдвое, чтобы не надо было подолгу ждать, когда они наловят рыбы и загрузят трюм барка. Покупателей на соленую рыбу хватало, потому что народ пока верующий, блюдет посты. Экипажи набрал быстро. Крестьяне, привыкшие горбатиться за гроши, готовы были отправиться на несколько месяцев в море, рискнуть и разбогатеть. Само собой, разбогатеть по их меркам. Заодно и меня сделать богатым по моим меркам.

Отправились на Доггер-банку после селедочной путины. Она в этом году получилась удачной. Так что до следующей весны будет из чего делать бутерброды. Шли гуськом, но все равно флотилия растянулась на пару миль. В этом году Северное море встретило нас не очень ласково. Дул северо-западный ветер силой баллов семь. За световой день не успели добраться до места лова, так что пришлось ночью дрейфовать. Утром долго ждали, когда подтянуться дрифтера, которые отнесло к ютландскому берегу.

На Доггер-банке нас встретил старый знакомый хулк, успевший в прошлом году вовремя смыться. Он повертелся на горизонте, убедился, что будем ловить на своем краю, к английскому берегу не полезем, и исчез, больше ни разу не появившись. На всякий случай я поставил свой барк на якорь на западной границе нашего района лова, чтобы первым встретить непрошеных гостей. Ларс Йордансен разместился посередине.

Потянулись однообразные скучные будни. Рыбаки ловили рыбу, сортировали ее, раскладывали по бочкам, пересыпая солью. Когда вся тара была занята, подходили к борту старого барка и сдавали на него улов, забирая взамен тару, соль, продукты и воду. Экипаж моего барка следил за обстановкой. В «вороньем гнезде» несли вахту по два юнги. Изредка они докладывали, что видят чужой дрифтер, английский или голландский. Военные или торговые корабли здесь не появлялись. Пересекать Северное море отваживались только от Ярмута до Фризских островов, а дальше шли вдоль берега на северо-восток, а потом на север до пролива Скагеррак.

На девятый день старый барк снялся с якоря и отправился в Ольборг сдавать рыбу моему тестю Нильсу Эриксену, а новый барк занял его место в центре района лова. Теперь уже к нашим бортам швартовались дрифтера и выгружали улов. Здесь тоже сельди было много в этом году. Рыбаки мне рассказывали, что два-три года уловы будут большие, а затем опять случится провальный год, каким был прошлый. В такой год обычно случалась и чума. Как между собой были связаны селедка и чума — никто понятия не имел. Шутливо говорили: «Бог знает, ибо он человек в годах!»

Старый барк вернулся через неделю, а еще через два дня я повел новый барк в Ольборг. Отсутствовали всего чуть больше трех недель, но радости было и у моряков, и у членов семей столько, будто не было нас три месяца. Хелле тоже обрадовалась, хотя ей сейчас не до меня, на последних неделях, если не днях. Лицо у нее сейчас одновременно важное и умиротворенное, потому что, даже когда ничего не делает, все равно выполняет самую важную функцию — продолжение жизни на Земле. Хелле уверена, что живет на плоском острове, который плавает в океане на спинах китов, но откуда-то знает, что нет ничего важнее во Вселенной, чем вынашивание и выращивание потомства.

Родила она в конце июня. Двойню, мальчика и девочку. Когда Хелле забеременела в третий раз, рассказал ей о якобы предсказанных мне трех детях. Она поверила. Поэтому очень хотела, чтобы родилась дочка. Ей пошли навстречу — добавили девочку.

— В нашем роду часто двойни рождаются! — похвасталась теща. — У моей прабабки даже тройня была!

Я сперва огорчился. Потом вспомнил, что сам и придумал это предсказание. С другой стороны, жизнь научила меня, что просто так мы ничего не придумываем. Четвертого ребенка от Алены я так и не увидел. Мне кажется, мы знаем свою судьбу при рождении, но потом забываем. Иногда она напоминает о себе странными предсказаниями, которые, как выяснится после нашей смерти, были пророческими. В море я отправился с опаской. И зря. Погода была на удивление хорошей. После чего я успокоил себя мыслью, что двойняшек надо рассматривать, как одного ребенка.

В середине августа, когда я в очередной раз привел в Ольборг барк, наполненный бочками с рыбой, тесть, как обычно встречавший нас на причале, новом, построенном по моему проекту, широком и крепком, с дубовым настилом на каменных опорах, известил меня, лукаво ухмыляясь:

— К тебе тут в гости старый знакомый пожаловал! Угадай, кто?

Я надолго задумался, перебирая в уме, кто из старых знакомых мог приехать сюда?

— Все равно не угадаешь! — не выдержав, произнес Нильс Эриксен. — Купец провансальский Гильом Гийонне!

Да уж, на него бы я подумал в самую последнюю очередь!

— Неужели ему жить надоело?! — удивился я.

— Говорит, что нет, — продолжая улыбаться, сообщил тесть. — Утверждает, что ты ему обрадуешься.

— Разве что он свежего яда привез, — пошутил я.

Таки он меня порадовал. Не ядом, конечно. Жил Гильом Гийонне на постоялом дворе, под охраной городской стражи и без права выхода в город. Еще ему запрещено было общаться с кем-либо, кроме хозяина постоялого двора Педера Аксельсена. Купца это, как я догадался, не напрягало. Он встретил меня с радостной улыбкой. Такое впечатление, что в прошлый раз я его угощал, как самого почетного гостя, а не собирался испытать огнем.

— Я по поручению короля Людовика, с наградой для тебя, — сразу сообщил он.

— Мне ничего от него не надо. Боюсь, что окажется слишком много для меня, — сказал я.

— Ты не знаешь, от чего отказываешься! — произнес купец Гильом Гийонне с таким выражением лица, с каким хохлы заставляют есть вареники цыгана, который раньше их не пробовал.

— И знать не хочу! — заявил я. — Возвращайся назад и передай королю Франции, что мне от него ничего не надо.

— Если я вернусь, не выполнив и на этот раз его задание… — Гильом Гийонне замолчал, не закончив фразу.

Конец ее мне был известен. Варианты могли быть только в том, как закончит жизнь провансальский купец. Людовик Одиннадцатый в этом плане был затейником. Ему бы в двадцать первом веке работать аниматором в пятизвездочном турецком отеле.

— Зачем он тебя прислал? — сжалился я над купцом.

— Награду тебе передать, — ответил Гильом Гийонне, протягивая вексель. — Ты должен знать, за что. Мне он не сказал.

Вексель был на лионский банк Франческино Нори — наверное, самый надежный банк Франции на данный момент. На тридцать тысяч золотых экю. Я хотел было гордо швырнуть вексель на пол и послать короля Франции подальше, но здравомыслие победило. Иначе мне пришлось бы еще усиленнее прятаться от наемных убийц. Чтобы воевать с королем, надо самому быть королем. Или нищим. В одну сторону мне слишком далеко, а во вторую слишком неохота.

— С чего это он вдруг расщедрился?! — не удержался я и произнес язвительно.

— Болеет он в последнее время все чаще. Из Плесси никуда не выезжает. Охрану втрое увеличил. На стенах ночью арбалетчики стоят, стреляют в любого без предупреждения. Принимает только по самым неотложным делам, в основном божьих людей, — рассказал Гильом Гийонне.

— Решил грехи искупить?! — насмешливо произнес я. — Слишком много их, весь французский клир не отмолит.

Меня всегда забавляли старые грешники, которые перед смертью стараются сделать так, чтобы в аду было не хуже, чем по пути к нему. Либо надо верить в существование ада и не грешить, либо не верить до конца.

— Не нам, малым и грешным, судить о делах помазанника божьего! — трижды перекрестившись, изрек провансальский купец.

Хотел ему сказать, кого и чем мажут, но сдержался. Все равно не поверит.

— Хорошо, я возьму награду, — сказал ему и забрал вексель.

— Напиши расписку, — потребовал купец.

Вот тут я и решил отыграться:

— Не буду.

— Почему? — удивился Гильом Гийонне.

— Потому что не хочу, — ответил я. — Слишком долго ждал эту награду. Так и передашь королю.

— А что мне делать?! Как я докажу, что отдал тебе деньги?! — испуганно воскликнул провансальский купец.

— Очень просто, — ответил я. — Передашь ему от меня: «Сукин сын! Украл деньги!» — произнес я, стараясь как можно точнее передать голос серого попугая жако.

— Тогда король меня точно повесит! — обреченно произнес Гильом Гийонне.

— Не повесит, — уверенно произнес я. — У короля своеобразное чувство юмора.

— Да, шутки у него… — опять не закончил он фразу и попросил жалобно: — Напиши расписку, а?

— Напишу, если не хватит тех слов, что сказал, — заверил я.

— Придется мне ехать сюда еще раз, — мрачно молвил купец и опять перекрестился трижды.

— Если придется, отвезу тебя на своем корабле в Руан, — пообещал я.

Мое обещание не сильно обрадовало Гильома Гийонне. По его лицу можно было прочитать, что он проклинает тот день, когда поддался искушению, вознамерился нарушить заповедь «Не убий». Профессию надо менять в молодости, пока не оброс дурными привычками предыдущей.

* * *

Следующая глава в этой книге последняя. Больше книг бесплатно в телеграм-канале «Цокольный этаж»: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

61

Гильом Гийонне больше не приезжал. Надеюсь, его не повесили. Зла на провансальского купца я не держал. Сам ведь начинал в этой «жизни» наемным убийцей, не мне кидать в него камень. Вексель я обналичил в Копенгагене у итальянских банкиров, заплатив за операцию один процент от суммы. Пять тысяч взял на постройку нового барка, а остальные, разделив на две равные части, оставил у них под три с половиной процента годовых.

Третий барк построил по проекту второго и вооружил его так же мощно. Капитаном назначил Лорена Алюэля. Сказал, что третий корабль нужен, чтобы на промысле постоянно дежурили два. Вдруг англичане пришлют большой флот?! Хотя сомневался в этом. Нет пока у них грозного флота, нет и опытных моряков. Британии понадобится еще несколько веков, чтобы стать владычицей морей. На самом деле мне просто стало скучно ловить селедку. Зарабатывание денег ради денег меня никогда не прельщало. Хотел уплыть в теплые края, где много солнца. Удерживало то, что я не до конца верил, что король Франции оставил меня в покое, ждал, когда он загнется. Встреченные мною в Копенгагене, французские купцы подтвердили, что Людовик Одиннадцатый в последнее время сильно болеет, чуть ли не при смерти. Однако я знал людей, которые лет по двадцать были при смерти и по несколько раз переписывали завещание, потому что наследники умирали раньше. Выбрал компромиссный вариант — отвез улов в Гамбург, когда наступил мой черед.

Король умер в предпоследний день лета. Узнал я об этом через три недели, когда выгружал бочки с соленой рыбой в Гамбурге. Новым королем стал его сын Карл Восьмой. Я заметил, что французские короли с четными номерами были несчастьем для своей страны. Впрочем, судьба Франции меня не интересовала, как и Францию теперь не интересовала моя. Я знал, что в ближайшее время, пока не появятся гугеноты, в ней все будет более-менее хорошо. Зато я теперь мог спокойно заходить во французские порты и любые другие, не боясь, что какой-нибудь коллега заработает на моей смерти. Посему, придя на Доггер-банку, я забрал улов и повез его в Лиссабон. Надо было пополнить запасы вина и сахара и отогреться после продолжительных датских зим.

Фернана Кабрала я встретил в порту Фунчал. Он нагружал свой корабль сахаром. Лицо моего потомка покруглело, что говорило о достатке. Он принял меня в своей каюте, угостил вином из серебряного кувшина, которое налил в серебряные кубки, копию моих.

— Купил поместье под Сантареном? — поинтересовался я.

— Конечно, — ответил Фернан Кабрал без энтузиазма.

Стоит мечте осуществиться, как она перестает нравиться.

— Помнишь, мы говорили с тобой о пути в Индию вокруг Африки? — сменил он тему разговора. — Меня не покидает желание сплавать туда. Только одному страшновато. Давай вместе, а?

— Чингисхан утверждал: «Если боишься — не делай, если делаешь — не бойся», — сказал я.

— Это турецкий правитель? — спросил Фернан Кабрал.

— Почти, — ответил я и спросил насмешливо: — У тебя есть лишняя пара лет и куча денег на снабжение экспедиции?!

— Не такая уж и большая куча нужна, — отмахнулся он. — Потратиться придется только на еду и другие припасы. На одного человека в день надо полфунта солонины, или рыбы, которую будем ловить по пути, или четверть фунта сыра, который съедим в первую очередь, чтобы от жары не пропал, четыре горсти сушеного гороха или чечевицы, которые будем варить, две кружки вина и четыре воды. Добавим немного оливкового масла, лука, чеснока и сушеного чернослива. Время от времени будем подходить к берегу и покупать еду у дикарей или охотиться. Для экипажа в полсотни человек эти припасы займут примерно половину трюма. Вторую половину можно заполнить товарами. Говорят, там хорошо продаются льняные ткани.

— А зарплату экипажу? — напомнил я.

— Пообещаем матросам по пять крузадо в месяц и долю в прибыли. Расплатимся по возвращению, — ответил он и заверил меня: — На такие деньги сбежится половина Лиссабона!

Португальцы начали ввозить золото из Африки, и у них появилась своя золотая монета — крузадо или альфонсино. Первое название получил из-за креста на реверсе, а второе — в честь короля Альфонсо, который ввел монету в оборот. На аверсе изображен герб Португалии. Пять золотых в месяц плюс доля от прибыли — это много. Я своим матросам меньше плачу. Правда, у меня призовые бывают большие.

Расспрашивал я его для того, чтобы понять, насколько серьезно он подготовился к авантюре, стоит ли с ним связываться? Вроде бы толковый мужик. Мне хотелось побывать в Индии, посмотреть, какая она в пятнадцатом веке. Только вот путь вокруг Африки открыл Васко да Гама. Или я буду первым, но промолчу об этом? Тогда Фернан Кабрал не вернется.

О чем я и попробовал предупредить его:

— Ты даже не представляешь, какая там жара, неизвестные нам болезни. Очень многие, если не все, не вернутся из этого плавания.

— Трусу в море делать нечего! — отрезал мой потомок.

Трудно было не согласиться с ним.

— Что ж, — решился я, — давай рискнем. После Пасхи я приплыву в Лиссабон. Льняные ткани привезу я. У нас они дешевле. Ты закупи горох, чечевицу, чернослив, лук, чеснок и оливковое масло на два корабля.

— На три. Еще один капитан, мой друг, тоже хочет отправиться в Индию, — сказал Фернан Кабрал.

— Ладно, пусть присоединяется, — согласился я.

Раз человек хочет погибнуть, мешать не буду.

Через две недели, погрузив вино и сахар, я отправился в Ольборг. Было уже начало ноября. Возле Пиренейского полуострова долго сражались с «португальскими» нордами, шли галсами, продвигаясь вперед миль на шестьдесят за сутки. Зато Бискайский залив проскочили удачно. Дул западный ветер баллов шесть. Волна была невысокая и длинная. Качало, конечно, хорошо, но шли узлов по семь-восемь. В Ла-Манше встретили флотилию одномачтовых судов, везущих на материк шкуры. Увидев барк, они дружно повернули в обратную сторону. Гоняться за ними не стал. В Ольборге своих шкур хватало. Там осенью тоже забивали скот или гнали двухлеток на продажу в Германию. Правда, последние два года стали перегонять годовалых бычков и телок весной. Немцы до осени откармливали их на своих пастбищам, а осенью забивали.

Северное море встретило нас ураганом. Такого шторма в эту эпоху я еще не видел. Первый плавучий якорь продержался минут десять. Второй я решил не отдавать. Дрейфовали под такелажем, стравив за борт три швартовых конца. Все равно время от времени барк разворачивало бортом к волне. По закону подлости чаще всего это были те самые девятые валы. Ветер буквально воет в снастях, зато волны поднимается бесшумно. Серые, бесчувственные, они подрастали вверх выше наших мачт и обрушивались на барк, обрастая звуком — тяжелым грохотом. Казалось, что корпус корабля ушел под воду и больше не вынырнет. Барк выныривал. Тяжело, с неохотой. Вода толстым слоем перекатывалась по главной палубе, разыскивая шпигаты и любые другие отверстия. Не успевала она уйти, как обрушивалась следующая волна.

У меня появилось предчувствие, что ураган по мою душу. Сбылась примета о трех детях? Или я полез не туда, куда надо, решилв переписать историю? Или выполнил миссию, но какую? Мне показалось, что второе. Я попытался сказать, что передумал, что в Индию не поплыву. Только непонятно было, кому давать обещание и как: вслух или про себя? На всякий случай облачился в спасательный жилет, заряженный деньгами, взял тубус с картой, подпоясался ремнем с кинжалом, надел через правое плечо ремень сумки с бритвенными принадлежностями и серебряными вилкой, ложкой и флягой, наполненной вином, а через правое — портупею с саблей и сагайдак. Доспехи и винтовку решил не брать. В следующей эпохе они, скорее всего, будут уже не нужны. С луком не расставался потому, что это подарок потомка Чингисхана. Представляю, какой музейной ценностью он будет, если дотащу до двадцать первого века. Зато коллекцию старинных монет, которую собирал в этой эпохе, захватить не смогу, потому что оставил дома. Не ожидал, что придется уходить так рано.

Ветер гнал барк в сторону голландского берега, который находился милях в пяти от нас. Возле берегов этого графства много мелководий. Можем оказаться на одном из них, и волны быстро раздолбают корабль. Что ж, будет шанс добраться до берега на лодках. Именно поэтому я приказал закрепить тузик, который сорвало с ростров. Он был принайтован надежно, по-штормовому, но волна умудрилась оборвать крепления и сбить его. Тузик застрял, удерживаясь носом на планшире, а кормовой частью — на крышках трюма. Однажды я видел, как волна сорвала пятитонную крышку первого трюма старого греческого сухогруза, на котором я был капитаном. Крышка трюма подлетела, как жестяная консервная крышечка с банки со вздувшимися соленьями, и ухнула в океан. В жизни бы не поверил, если бы сам не увидел. Хорошо, что первый трюм был плотно набит пиломатериалами, а насосы быстро откачивали попадавшую в него воду. Образовался небольшой дифферент на нос, но, благодаря этому, нас стало меньше колбасить. Сейчас нам никакой дифферент не поможет. Надо было подумать о предстоящей эвакуации на берег.

— Разверните шлюпку, чтобы опустилась между комингсом трюма и фальшбортом! — прокричал я матросам.

Они выглядывали из кубрика, боясь выйти на главную палубу. Я решил показать пример, подошел к тузику, попробовал сдвинуть его. Понял, что легче будет сперва столкнуть кормовую часть, поэтому залез на крышки трюма. Там меня и настигла очередная волна. Я оказался в бурлящем потоке, который приподнял и понес тузик, а заодно и меня, судорожно уцепившегося за планширь.

Удар о воду я не почувствовал. Просто понял, что уже не на судне. И понял, что продолжаю держаться за шлюпку, и что она вроде бы пока не тонет. Нас обоих вышвырнуло на поверхность. Я жадно хапанул ртом резкий, просоленный ветер и приготовился к очередному погружению. Оно не случилось. Тузик и меня вместе с ним плавно подняла волна. Я осмотрелся. Вокруг было пустынное серое море, размеченное белыми гребешками волн. Барк исчез. Прощайте, Хелле, дети и сытая и богатая жизнь!

Я забрался в шлюпку. Она примерно на треть была заполнена водой. Ковшика не нашел, поэтому принялся вычерпывать воду руками. Я вычерпывал, а она опять захлестывалась. Зато весла были на месте — привязаны снизу к банкам, поэтому их и не смыло. Используя одно весло вместо руля, я повернул нос тузика в сторону берега, кормой к волнам. Теперь заливать стало меньше. Прижимая весло локтем к боку, продолжил вычерпывать воду. Вскоре осталась она только на дне. Заодно и согрелся. После чего еще раз огляделся по сторонам. Ни одного корабля поблизости не было.

Я и море — нас опять трое.

Content

Чернобровкин Александр Васильевич Морской волк

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61