Андрей Воронин

Муму. Заброшенная могила

Глава 1

Отполированный до блеска штык лопаты раз за разом вонзался в податливую весеннюю землю Троекуровского кладбища. Рабочий Гера Шалименко углубился в яму по грудь и решил, что настало время покурить. Он вытащил из кармана пачку «Кэмэла», щелкнул зажигалкой и выпустил струю дыма в теплый апрельский воздух. Потом достал из другого кармана плоскую фляжку и сделал солидный глоток.

— Гера, скоро клиента привезут! — раздался откуда-то сверху голос бригадира. — Потом покуришь!

Гера вздохнул, бросил сигарету на дно могилы и снова воткнул в землю лопату. Через минуту он заорал:

— Кира, мать твою! Тут кости!

Над бруствером могилы появилась мощная фигура бригадира.

— Какие там кости? Место вроде чистое…

— Посмотри сам…

Кирилл Волынов нагнулся над ямой.

— Во, холера, точно, кости… А там что? Остатки гроба? Глянь…

Гера наклонился и лопатой пошевелил землю.

— Ну… чья-то могила. Что делать будем?

— А ничего. Сейчас тару принесу, ссыплешь все в нее и…

— Кира… А… если кто-то из потомков появится? Ты же мне сказал, что на этом месте не было захоронения…

Волынов, который вчера с помощью особо приближенных рабочих снес с этой заброшенной могилы старый памятник и надгробье и увез в неизвестном направлении, ответил:

— Дурак ты, Гера. Круглый дурак. Вся Москва… да что там — вся Россия на костях стоит. Давай выкапывай!

Гера содрогнулся. На кладбище он работал недавно, был принят сюда по рекомендации завмага с должности грузчика при магазине, где не смог работать по причине перманентного пьянства коллег и его самого, что отражалось на нервной системе беременной жены, родственницы того самого завмага. Да и платили тут в три раза больше… Жену и будущего сына он, несмотря на неожиданную женитьбу по залету, готов был полюбить. Но выкапывать столетние кости… Брать их руками и класть в какую-то тару… Геру чуть не вырвало. Но что оставалось делать?

Гера копнул лопатой. На поверхность выскочил череп. Белый, вылизанный смертью и временем. Нижняя челюсть отвалилась…

…Он никогда не играл черепами в футбол, в отличие от пацанов, которые жили возле старинных кладбищ, стараниями большевиков превращенных в парки «культуры и отдыха». В первые годы советской власти такие «парки» были усеяны останками их прадедов и прабабок. Гера родился намного позже — в те времена, когда вражда предков и потомков была сведена к «решениям партии и правительства», регулирующим всего лишь порядок захоронений, но не их полное уничтожение. Поэтому выкопанные кости для него были просто человеческими костями, но не останками «классовых врагов», покоившихся под мраморными памятниками кладбищ старой Москвы. И Гера заорал:

— Кира! Я не буду их выкапывать!

Вася Протас, худощавый сорокалетний мужичок, исполнявший при кладбище самые разные обязанности, никогда официально не состоял в штате. Тем не менее считался здесь незаменимым специалистом, потому что обладал одним весьма полезным качеством — полнейшим отсутствием брезгливости.

Вася прибился к Троекуровскому кладбищу лет пять назад. Никто не знал, откуда он родом, да и навряд ли кому-то приходило в голову интересоваться этим. В один из холодных зимних вечеров кладбищенский сторож обнаружил среди могил почти до смерти замерзшего бродягу, пожалел его, отогрел с помощью испытанного средства — чистого медицинского спирта, и с тех пор Вася так и жил в сторожке, показав себя человеком не болтливым, что тоже было качеством немаловажным в похоронном деле.

Бывший бродяга привязался к кладбищу так, как добропорядочный семьянин привязывается к собственной квартире. Никто из кладбищенских служителей не удивился бы, узнав, что у него тут в хороших знакомых числится паратройка местных привидений, с которыми он иногда по ночам пропускает по стаканчику-другому. Во всяком случае, лишь он один готов был всегда спуститься в раскопанную могилу и голыми руками сложить в пластиковый мешок найденные там человеческие останки. А ведь иногда в заброшенных могилах, которые никто не посещал чуть ли не столетие, находились почти целые гробы, в которых лежали прекрасно сохранившиеся тела покойных. Вася не задумывался над тем, были эти люди святыми или просто могила попала в какую-то загадочную точку пересечения не менее загадочных полей. Он просто выкапывал гроб, обвязывал его веревками, с помощью рабочих вытаскивал из могилы, грузил в машину и дальше о его судьбе заботился не больше, чем хозяин квартиры о мусоре, выброшенном из нее после ремонта. «Утилизацией» старых покойников, вынужденных уступить свое место новым, занимался сам Волынов. Василий же, по всей видимости, относился к этому делу действительно как к уборке квартиры.

— Вылазь, Гера, — скомандовал Волынов. — Вася идет.

Протас молча спрыгнул в яму, из которой с помощью бригадира только что выбрался Гера, и привычно начал собирать в мешок кости бывшего хозяина могилы.

* * *

Профессора МГУ, доктора филологических наук Кана Савинского убили ранним утром в понедельник, 12 мая. Три дня назад ему исполнилось 35 лет.

Директор детективного агентства «Ольга» Сергей Дорогин узнал о том, что его друга застрелили у подъезда своего дома, через час после того, как прогремели выстрелы. Мертвый женский голос в трубке мобильника медленно произнес:

— Сергей, Кана убили…

Дорогин, ехавший на работу, резко свернул в первый попавшийся переулок. Поскольку он знал, чем занимается профессор в свободное от лекций и семинаров время, это известие вроде и не могло его удивить…

— Вообще-то, я не боюсь умереть, — заметил Кан в прошлую субботу, когда собрал друзей на свой день рождения, наливая Дорогину рюмку коньяку и отвечая на какую-то его фразу о жизни и смерти. — Есть вещи поважнее, чем собственная жизнь, чем простое выживание…

— Например? — посмотрел на него в упор Дорогин. — Идея, что ли?

— Нет, за идею умирать глупо. За идею жить надо, чтобы ее отстаивать.

— Что же тогда?

— Жизнь, как это ни парадоксально звучит. Жизнь любимого человека. Умереть, чтобы он жил… — Кан мечтательно посмотрел куда-то поверх Дорогина. — Но только чтобы жил. Если не получается, как у меня, — тогда мстить тем, из-за кого он погиб. И, опять-таки, жизни на это не жалеть, но только если месть принесет пользу другим. Если у тебя, например, другой мужик подружку отбил, что — убивать или умирать из-за этого? Кому ты что докажешь?..

Бывшая студентка профессора Савинского Вероника, недавно ставшая его женой, молча улыбнулась и на мгновение прижалась щекой к его плечу. Уж она-то прекрасно знала, что каждое слово мужа было им выстрадано. И поэтому за свои слова он отвечал, как никто.

…В 1973 году, когда Кан появился на свет, вьетнамская война близилась к завершению. Было подписано Парижское мирное соглашение, американцы выводили войска, но до полной победы коммунистов оставалось еще почти два года.

Отец Кана, подполковник Главного управления КГБ Самуил Савинский, происходил из семьи потомственных советских дипломатов и разведчиков. В то время, когда евреев за границу практически не выпускали, а если и выпускали, то не поручали им ответственных государственных заданий, он стал редчайшим исключением, зарекомендовав себя не столько принадлежностью к преданной советской власти династии, сколько личными качествами. Если дед Кана Моисей Савинский, светловолосый великан с голубыми глазами и арийским носом, всю Вторую мировую войну провел в Германии, снабжая командование бесценными сведениями, то Самуил Моисеевич работал на Ближнем Востоке, порой даже против своих соплеменников, и зарекомендовал себя как «преданный делу марксизма-ленинизма» «боец невидимого фронта».

Когда в Индокитае запахло жареным, подполковника Савинского перевели из Египта во Вьетнам, хоть он и заявил честно, что не очень хорошо знаком с тамошней спецификой. Но приказы не обсуждают, и в середине шестидесятых годов новоиспеченный сотрудник советского торгпредства в Ханое приступил к исполнению своих официальных и неофициальных обязанностей.

Самуилу Савинскому пришлось заниматься обеспечением поставок вооружения и других грузов из Советского Союза.

Подполковник не отсиживался в Ханое. Сидя в столице, обеспечивать поставки грузов и переброску людей по тропе Хо Ши Мина, которую вьетнамцы с помощью китайских рабочих прорезали в горных джунглях, было невозможно. Тропа никогда не была одной дорогой, а являлась сетью дорог и тропинок, вьющихся через горы Труонг Сон вдоль границы между Вьетнамом и Лаосом. С 1964 по 1971 год около шестисот тысяч военнослужащих Северо-Вьетнамской армии и десятки тысяч тонн снаряжения попали на юг по этой тропе.

Сорокалетний подполковник Комитета Госбезопасности СССР, до сих пор не нашедший родную душу женского пола в границах своей страны, нашел ее, как он сам выразился через много лет, «у черта на куличках».

Девушке по имени Ли Куок исполнилось двадцать лет. Она была дочерью коммуниста, близкого соратника Хо Ши Мина. Савинский познакомился с ней, понятно, не на улице — Ли выполняла задания вьетнамской разведки, часто ее направляли в Сайгон для связи с вьетконгом. Девушка была маленького, как и большинство вьетнамок, роста, с черными как смоль длинными волосами и крошечными детскими ступнями, которые больше всего умиляли Савинского.

Вьетнамца, который два года был переводчиком советского подполковника, убили во время налета американской авиации, и Ли Куок поручили его заменить — девушка прилично владела русским.

За месяц, который они провели вместе, практически не расставаясь, подполковник убедился, что Ли — это нечто совершенно удивительное. Как в свои двадцать лет она успела получить неплохое образование, выучить русский и английский — для него было загадкой.

Так получилось, что с первых дней у них сложились отношения ученика и учителя. Причем каждый был обоими в одном лице — Ли рассказывала ему о своей стране и с интересом вслушивалась в его рассказы о Советском Союзе, стране, где она побывала лишь раз, по приглашению ЦК ВЛКСМ, с делегацией молодых вьетнамских коммунистов. В тот вечер, через месяц после знакомства, они тоже разговаривали — подполковник хотел уточнить кое-что из древней истории Вьетнама.

— Ли, послушай, разве Вьетнам не всегда был единым государством? Я не успел как следует познакомиться с вашей историей…

— Нет, Самуил. То, что Вьетнам поделен на две части, — не заслуга политиков XX века. В Средние века, хотя династия Ли была признана единственной законной правящей династией во Вьетнаме, соперничество между фамилиями Трин, из которой я, кстати, происхожу, на севере страны, и Нгуен на юге стали причиной множества войн. У Нгуенов были португальские военные советники, которые руководили сооружением двух огромных стен, пересекавших главные дороги севернее Гуэ. В течение пятидесяти лет сражений Тринам ни разу не удалось преодолеть ни одну из этих стен, и в 1673 году река Лингх была признана границей между двумя территориями. Так продолжалось много лет, Юг и Север все больше отдалялись, даже кухня у нас, на севере, отличается от южной. Французы страну объединили, но она была тогда колонией, а ведь по-настоящему единой может быть только свободная страна, все искусственные объединения недолговечны. Особенно если в одной стране живут люди разных национальностей.

Подполковник удивленно поднял брови:

— Но у нас в стране…

— Я не имею в виду Советский Союз. Я говорила о колониальных державах, как, например, Франция или Англия. Что от них осталось? Только метрополии, колониям пришлось дать свободу. Правда, не все сумели ею воспользоваться. Некоторые живут хуже, чем при колониализме…

Савинский решил сменить тему и неуклюже высказался:

— Свобода — это не всегда хорошо. Вот я, например, свободен… — И, только заметив, как покраснела девушка, понял всю двусмысленность произнесенной фразы. Но было поздно. И тогда в силу своей профессии никогда не красневший подполковник КГБ ощутил, как к щекам приливает кровь.

Молчание, которое длилось, как им казалось, целую вечность, было красноречивее любых объяснений. А дальше все было замечательно.

Когда еще через месяц Савинского вызвал руководитель резидентуры КГБ, подполковник на прямой вопрос: «Что у тебя с дочерью члена политбюро компартии Вьетнама?» — только развел руками и ответил так же прямо: «Любовь!»

И влюбленных оставили в покое.

Это тоже было чудом — невесты сотрудников Конторы проходили сквозь такое же сито проверок, как и сами сотрудники. Связи с иностранками, даже с такими, как дочки руководителей братских компартий, отнюдь не приветствовались. Но этот роман под американскими бомбами получил благословение с самого верха: оказывается, по просьбе Ли Куок ее отец вышел на связь с одним из секретарей ЦК КПСС, изложил ситуацию и отбил-таки дочь и будущего зятя от грядущих неприятностей.

Самуила Савинского оставили во Вьетнаме и даже повысили, назначив заместителем резидента. Это ничем не изменило его жизнь — он так же продолжал курировать поставки оружия и, подвергая свою жизнь опасности, ездил вместе с Ли Куок по всему Северному Вьетнаму. А незадолго до вывода американских войск, в 1972 году, во время американской бомбежки Хайфона девушка чуть не погибла. Здание, в котором они находились, было накрыто бомбой, и, если бы не брат Ли по имени Кан, который в качестве уполномоченного правительства ДРВ сопровождал «сотрудника торгпредства» и его переводчицу в этой поездке, ее бы раздавило бетонной плитой. Кан, увидев, что плита начинает падать, вытолкнул из-под нее сестру, а сам выскочить не успел…

Когда через полтора года, уже в Москве, в семье Самуила и Ли Савинских родился сын, его назвали Каном.

В руководстве КГБ брак подполковника вызвал некоторую растерянность. Савинский, о котором, оказывается, знали на самом верху властной пирамиды, приобрел большой вес, но стало ясно, что на прежней работе за границей его использовать нельзя. «Угораздило его на этой дюймовочке жениться! — ругалось начальство. — Готовый шеф резидентуры пропал! Третью звезду на погоны — и вперед с песней… Ну куда его теперь такого пошлешь…» Впрочем, звание полковника ему все-таки дали. Но решили перевести Савинского в аналитическое управление, за столом сидеть, бумажки писать, отчеты шпионов читать.

Затосковал Савинский. Не по нему была такая работа. Даже запил слегка, хотя где вы видели запойного еврея, да еще в чине полковника КГБ? Единственным утешением был новорожденный Кан. Счастливый отец уже предвкушал, как после армии (конечно же, ВДВ!) его сынок поступает в МГИМО, потом оканчивает школу при Конторе и отбывает на задание, провожаемый слезами матери и мужественными напутствиями отца…

Отец жестоко обманулся. В год восемнадцатилетия сына Советский Союз с треском развалился, а шестидесятилетний генерал в отставке Самуил Савинский, вместо того чтобы с оркестром отправить сына служить Отечеству, вынужден был «проглотить» известие о том, что Кан блестяще сдал экзамены на филологический факультет МГУ.

Мать, Ли Куок, по советскому паспорту Лия Ивановна Савинская, только улыбалась на упреки мужа и говорила, что гены филолога победили гены разведчика. Крохотная вьетнамская переводчица стала профессором кафедры зарубежной литературы того же самого факультета, куда поступил сын.

Сказать, что в школе, а затем в университете Кан отличался особой усидчивостью, — значит погрешить перед истиной. Делать домашние задания по математике, физике и химии так, как это делали его сверстники, просиживая часами за столом, он просто не находил нужным — зачем, если все успеваешь на переменах? Кроме чтения, конечно. Книги Кан поглощал в невероятных количествах и с невероятной скоростью. А уж тетрадки с его сочинениями попадали на стол академикам от филологии, долгое время считавшим, что их мистифицируют. Ну не может пятнадцатилетний пацан, хоть и круглый отличник, анализировать Достоевского и Толстого на уровне кандидата наук. А уж когда узнавали, что юный гений считается своим человеком в среде дворовых хулиганов…

…Аспирант Кан Самуилович Савинский и кандидатскую написал на уровне докторской. Рассуждая о сюжетных заимствованиях в творчестве Пушкина, он не просто проанализировал произведения поэта с указаниями на источники сюжетов в иностранной литературе того времени, но вывел общий принцип классификации сюжетов. Вскоре в литературоведческих кругах заговорили даже о «школе Савинского», которой пророчили блестящее будущее.

А сам родоначальник «школы», кандидат филологии, мастер вьетнамской борьбы Нят Нам, автор десятка научных работ, в свои двадцать семь лет первый раз влюбился по-настоящему. Само собой, Кан никогда не был отшельником, мало того, девчонки бегали за ним табунами, но что-что, а легкомыслие не принадлежало к числу качеств Савинского-младшего. Да и пример отца был перед глазами.

Избранницей Савинского стала его ровесница, преподаватель физфака Ольга Литвина, тоже кандидат наук. Они были настолько разными и по характеру, и по роду занятий, что, когда он предложил Ольге руку и сердце, она сказала:

— Савинский, ты знаешь, что бывает от контакта вещества и антивещества?

— Аннигиляция, — тоном студента на экзамене ответил Савинский. — Но, по-моему, нам это грозит в меньшей степени. Согласно закону сохранения, даже если мы с тобой и аннигилируем когда-нибудь, у нас останется одно или несколько вещественных продолжений. Мужского и женского пола.

Ольга засмеялась и бросилась Савинскому на шею. Через месяц они поженились.

Два года Кан и Ольга прожили в мире и согласии. Только вот «продолжения» все не было, хотя оба были абсолютно здоровы и в постели вытворяли такое, что у соседей снизу осыпалась с потолка побелка. Врачи только пожимали плечами. И только съездив в Швейцарию на консультацию к известнейшему специалисту, они узнали, что детей у них не будет и виной всему — крохотная генетическая аномалия, которая выявилась у Ольги. Это даже не заболевание, а встречающееся раз на несколько миллионов человек незначительное отклонение в генном механизме. Лечению оно не подлежало.

Для нее это стало трагедией. Да и Кан ходил словно в воду опущенный. Он настолько любил свою жену, что готов был даже продать душу дьяволу, только чтобы не видеть слез в ее глазах.

После того как стало известно о ее бесплодии, Ольга быстро стала меняться. Веселая, невероятно красивая тридцатилетняя женщина прямо на глазах превращалась в ведьму. Истерики стали настолько частым явлением, что даже соседи к ним привыкли. Причем слышали они только голос Ольги, Кан отмалчивался, понимая, что это горе говорит в женщине. Кан терпел. И готов был терпеть до конца жизни.

А потом и вовсе начался ад.

Ольга впервые попробовала наркотик прямо у себя в учебной физической лаборатории. «Вечный аспирант» Коля Шатунов, который писал диссертацию уже седьмой год и по этому поводу жутко комплексовал, для того, чтобы загнать свои комплексы как можно глубже, использовал пришедший на русскую землю кокаин. Он и предложил Ольге понюхать белый порошок.

И кокаин стал неотъемлемой частью ее жизни. Кан до поры ничего не замечал, но вскоре зелье перестало оказывать на Ольгу прежнее действие, и она решила попробовать более сильные средства. Через несколько недель кандидат физико-математических наук Ольга Савинская стала героиновой наркоманкой.

Савинский не мог видеть, как на его глазах гибнет любимая. Чего он только не делал! Как он только не спасал женщину, которая с каждым прожитым днем теряла человеческий облик! Он помещал ее в лучшие клиники — она сбегала оттуда. Он подмешивал в наркотик сахарную пудру, чтобы уменьшить дозу, — она замечала и швыряла в него тарелками. Он дошел до того, что позвал в когда-то счастливый дом колдуна, который, по слухам, мог вылечить наркомана, — она издевательски хохотала и демонстративно втыкала иглу в вену на почерневшем сгибе левого локтя.

В конце концов студенты заметили, что их кумир доцент Савинский не в себе. Особо ушлые решили разузнать, что же гнетет учителя. Составилась группа парней и девушек, которых можно было назвать любимцами доцента. Послали разведчика на физфак — сама собой напрашивалась версия о том, что не все в порядке с женой Савинского. Оттуда разведчик вернулся с самыми мрачными вестями.

К тому времени Ольга уже не работала. Не могла. Подсела на иглу так, что никакое лечение не помогало. Но она еще жила. И эта жизнь приносила и ей и ее мужу такие муки, каких можно пожелать лишь самому страшному злодею мира.

Кан постепенно сходил с ума. Он сам приносил жене наркотики, не в силах слышать ее жалобные стоны. Ольга почти не вставала с постели, к концу второго года ходила под себя. Она стала инвалидом, и только забота мужа держала ее на этом свете. Два раза она пыталась покончить с собой, но Кан был начеку. Не получалось самому — просил побыть с Ольгой мать или отца, которые все понимали, но все, чем могли помочь, — это посидеть с несчастной женщиной.

Мысль о том, что самое страшное зло на свете — наркотики, пришла к нему не вдруг. Он это выстрадал. Кан понимал, что, не будь этого яда, Оля могла бы в конце концов смириться с тем, что у нее не может быть детей. Усыновили бы брошенного ребенка. Нашли бы суррогатную мать. Да мало ли что! Но уже после первого укола героина обратной дороги не было.

Савинский целыми ночами ходил по своему кабинету из угла в угол, прислушиваясь к прерывистому дыханию жены, доносившемуся из соседней комнаты. Он не знал, что делать. Молился — не помогало. Пробовал пить — стало еще хуже. Поделиться горем, кроме матери и отца, он ни с кем не мог — при множестве добрых знакомых близких друзей у него не было. Оставалось терпеть. И он терпел. Приходил на кафедру осунувшийся после бессонных ночей, хриплым голосом после десятков выкуренных сигарет читал в аудиториях лекции, на полном автомате принимал зачеты и экзамены. Куда делся блестящий оратор, лекции которого приходили послушать студенты-филологи всех вузов Москвы?..

Последнюю «дозу» Савинский принес жене за день до Нового, 2006 года. Он купил героин на Арбате, у скользкого мужичонки с крохотными бегающими глазками. Он запомнил его хорошо, как и многих, у кого покупал зелье. Так, на всякий случай. Пока — без какой-то определенной цели.

Кан вернулся домой, снял полушубок, постоял минуту у елки, которую он, несмотря ни на что, принес с елочного базара и нарядил старыми, купленными еще в его детстве елочными игрушками. Вынул одноразовый шприц, приготовил раствор, подошел к жене, которая, укрывшись пледом, неподвижно лежала на тахте и тихонько стонала. Скорее почувствовав, чем услышав его приближение, она приоткрыла глаза.

— Принес? — еле слышно спросила Ольга. — Спасибо, родной мой.

Кан протер спиртом руку и сделал укол. На лице Ольги появился румянец, она еле заметно улыбнулась и дотронулась до его колена тонкой, словно веточка, рукой. Кан нагнулся и услышал шепот. Ольга повторила:

— Спасибо, родной мой…

Когда через час генерал Савинский открыл своим ключом дверь и вошел в комнату, его сын сидел на тахте и баюкал на руках мертвую Ольгу…

* * *

Прошел год. Кан существовал в двух мирах. В одном из них он был университетским преподавателем, у которого постепенно сошли черные круги под глазами, восстановился голос, прежде всегда хмурое лицо иногда проясняла улыбка. В другом мире этот человек был беспощадным убийцей. Мстителем. Чистильщиком мира от падали.

Был еще и третий мир, соединявший два первых. Через сорок дней после смерти жены Кан Савинский отправился в мэрию с пакетом документов, нужных для регистрации общественного объединения, целью которого была борьба с распространением наркотиков и помощь пострадавшим от них людям. Организация, которую зарегистрировали без малейших проволочек, называлась «Тхе Хук», что в переводе с вьетнамского означало «место, куда падают первые лучи утреннего солнца».

И вот случилось непредвиденное. Кана Савинского больше нет.

…Похороны Кана назначили на пятницу, 16 мая. Покойный профессор лежал в открытом гробу — пулевое отверстие в его высоком лбу умело загримировали, другая же пуля попала в сердце. Вероника Гаршина, вторая жена профессора, сидела рядом с его родителями у гроба. Всегда подтянутый отставной генерал КГБ Самуил Савинский за несколько дней превратился в согнутого горем старика. Мать Кана, вьетнамка Ли Куок, в черном платке, прикрывавшем седые волосы, не отрывала взгляда от гроба, где лежал ее единственный сын.

Дорогин вошел в квартиру Кана за десять минут до выноса тела. Он заметил занимавших позиции вокруг дома «наружников» разных ведомств — от ФСБ и МВД до службы охраны нового Президента Российской Федерации. Директор детективного агентства прекрасно знал, что убийство Савинского получило широкий общественный резонанс и на фоне только что прошедшей инаугурации новому первому лицу государства было весьма неприятно получить известие о террористическом акте — именно так интерпретировали происшедшее в верхних эшелонах власти. Действительно, что могло послужить причиной убийства видного профессора, который бизнесом не занимался, с криминалитетом связан не был, правда, вел не очень заметную общественную деятельность в качестве председателя общественной организации «Тхе Хук», которая помогала жертвам наркотиков? Совсем немногие знали, чем на самом деле занималась эта организация…

…Мелкого торговца наркотиками Гришку Шаболтасова в его кругу называли «Батоном». Этимология «погоняла» была проста, как две копейки образца 1961 года. Минимум два раза в день Гришка рассказывал бородатый анекдот про булочку с маком и батон с героином и сам же смеялся, прищурив крохотные глазки с красными прожилками.

Тело Батона нашли в одном из Арбатских дворов, недалеко от места, где он в розницу продавал разбавленный тальком героин. Жильцы дома, около которого это произошло, сначала подумали, что на лавочке у подъезда заснул перепивший бродяга, но, когда он пролежал там долго, вызвали милицию. Была оттепель, труп успел завонять, и сержанты из патрульно-постовой службы только чертыхнулись, когда поняли, что придется помогать грузить его в труповозку. Впрочем, эти парни к такой работе были привычные.

Патологоанатом удивленно присвистнул, обнаружив в брюшной полости покойного десяток пакетиков с наркотическим веществом.

Сперва смерть списали на разборки наркоманов, которым вместо героина подсовывали какую-нибудь похожую по консистенции дрянь. Но при более тщательной экспертизе выяснилось, что в крови Шаболтасова присутствует весьма специфический наркотик, называемый в среде спецслужб «сывороткой правды». И маховик расследования закрутился.

В ближайший месяц в Москве зарегистрировали еще десять трупов распространителей наркотиков, принадлежавших к разным кланам. На Петровке сделали правильный вывод: «работает» «мститель», у которого от употребления наркотиков умер или умирает близкий человек. Даже психологический портрет составили: «Предположительно отец юного наркомана, бывший, а то и действующий сотрудник правоохранительных органов, судя по тому, насколько «чистыми» являются убийства…». И т. д.

Аналитики МВД предупреждали, что вслед за убийствами мелких последует устранение крупных фигур наркобизнеса. Они не ошиблись. И если «мелочь» убирали просто — с помощью ножа или пули, то смерть «королей» не была такой легкой.

Первой по-настоящему серьезной акцией «неуловимых мстителей» стало нападение на особняк «наркобарона», известного в определенных кругах под именем Миша. В один прекрасный день у него собрались гости на «планерку», посвященную поиску и уничтожению «мстителя». И тот или один из тех, о ком шла речь, не заставил себя ждать. Два залпа из базуки разнесли особняк в пыль, а чудом уцелевших выкосили из автоматов. Операция была проведена на уровне мощнейших спецслужб: просто, элегантно и главное — эффективно. Свидетелей почти не осталось, а «Ниву», на которой приехали «террористы», нашли в лесу полностью сгоревшей.

Тут уж на Петровке заволновались. Начали трясти агентуру. Все как один «стукачи» утверждали, что никакого передела сфер влияния между поставщиками и распространителями наркотиков не планировалось и о новой силе, решивший захватить рынок столь традиционными кровавыми методами, ничего неизвестно.

Пока суд да дело, погиб еще один «корифей» отечественного наркобизнеса, выходец из Таджикистана по имени Султан. Его нашли задушенным в туалете элитного клуба, где он предпочитал коротать время.

На следующий день в квартире собственной любовницы обнаружился азербайджанец Муса, которого пригвоздила к дубовой двери стрела из арбалета. Оружие нашли тут же, на полу, — такие арбалеты одно время свободно продавались в магазинах охотничьих товаров.

И уж совсем ни в какие ворота не лез случай, когда сразу трое известных органам, но не пойманных за руку наркодилеров один за другим выпрыгнули из окна девятого этажа. При этом соседи не слышали ни криков, ни звуков борьбы, двери не были взломаны, в комнатах царил полный порядок.

…Все эти акции были организованы Каном Савинским, который теперь готовился навсегда покинуть квартиру, откуда больше трех лет назад вынесли гроб с телом его первой жены. Несколько сотен человек собрались у подъезда — студенты, преподаватели, матери и отцы наркоманов, которым Кан помог вернуть сыновей и дочерей. Не пришли только те, кто помогал Савинскому уничтожать дельцов от наркобизнеса. Эти парни прекрасно понимали, что каждого из пришедших зафиксируют бесстрастные камеры спецслужб, идентифицируют, просеют сквозь сито всевозможных проверок. Своего шефа они помянут позже… И постараются найти убийцу.

Глава 2

В конце февраля мэр столицы России вызвал в свой кабинет одного из ближайших помощников, Сергея Бондарева, невзрачного человечка в сером костюме с неброским галстуком. Дождавшись, пока Бондарев сядет в кресло и насладится зрелищем Георгия Победоносца на гербе Москвы, висевшем над головой многолетнего градоначальника, тот спросил:

— У тебя человек надежный в запасе имеется?

— Имеется, — ответил помощник. — А для чего нужен?

— Да вот, понимаешь, Купцов совсем оборзел. Нужен ему противовес… Бывший «кладбищенский директор» вовремя почил в Бозе. Наш человек на его место нужен. А то покойный Демин у Купцова под каблуком был. Да и, кроме того, за его «кладбищенскую деятельность» легче всего ухватиться. Все остальное, чем этот деятель грешит, более-менее в порядке вещей, все так зарабатывают. Но то, что он кладбища подмял…

Помощник понимающе кивнул головой:

— Жалуется, поди, люд столичный?

— Не без того, — удрученно сказал мэр, привыкший, что в его епархии все делается по принципу «Спите, жители Багдада, все спокойно…». — И ведь какой «люд» жалуется! Самый что ни на есть уважаемый. Кое-кому он сильно на мозоль наступил. Да с этими кладбищами всегда проблем хватало.

Бондарев усмехнулся.

— Ну, положим, не так уж и всегда. Сразу после войны даже простого гражданина могли похоронить если не на Новодевичьем, то на Ваганьковском, не говоря уж про какое-нибудь Кунцевское или Троекуровское.

Мэр поморщился.

— А сколько тогда народу в Москве жило? Да и подмосковные вотчины наших бояр тогда в черту города не входили. А в каждой — только частный сектор был, ну, и соответственно свое кладбище при церкви. Ну, да ладно. Кто этот твой «хороший человек»?

— Могу порекомендовать Матвея Хвостова. Вы, кажется, его знаете. Мужик со всех сторон правильный. Когда-то служил в десанте, в разведке, ушел в бизнес, по причине своей «правильности» особо не разбогател. Теперь работает в администрации Северо-Западного округа. К кладбищенскому бизнесу никакого отношения не имеет.

— По мне хоть бы и имел, — заметил мэр. — Главное, чтобы под Купцова не лег.

— Я понял. Купцов на нем не проедет. Где сядет, там и слезет. Тем более Хвостов не дурак, понимает, что открытый передел кладбищ нам не нужен. Короче, наш человек.

— Хорошо. Представь мне его на следующей неделе. Скажи, что предлагаем ему возглавить «Ритуал».

* * *

Матвей Хвостов, пятидесятилетний отставной майор Главного разведывательного управления, действительно не имел никакого отношения к системе криминального кладбищенского бизнеса. Последний раз он имел дело с так называемыми ритуальными услугами год назад, когда на Николо-Архангельском кладбище хоронил жену, умершую от рака. Для него долгое время было загадкой, как о смерти Татьяны Васильевны узнали сразу четверо представителей похоронных контор, устроивших в его квартире конкурс с целью уговорить его похоронить жену именно с помощью их ритуальных фирм. Но когда он рассказал об этом своему бывшему сослуживцу, работнику мэрии Бондареву, тот хмуро взглянул на него и поведал о разветвленной системе «похоронного шпионажа», существующей не только в Москве, но и практически во всех крупных городах России.

За доступ к «приличному» мертвому телу можно ведь просто заплатить, не пачкая рук собиранием окочурившихся бомжей по подвалам или неопознанных «подснежников» по свалкам (так в милиции называют жертв преступлений, обнаруженных весной при таянии снегов). За них если и платят похоронным конторам, то самый минимум. И вот убитые горем родственники вызывают к постели умершего «скорую помощь», которая должна зафиксировать факт смерти, и милицию, дающую направление в морг. Сотрудники этих двух служб и дают «наводку» ритуальным службам. Естественно, не за спасибо. За «теплый» труп участковым милиционерам и санитарам «скорой» платят от 500 до 3000 рублей. А потом, само собой, включают эти расходы в калькуляцию похорон. Расчет верный: люди, которых постигло горе, вряд ли станут торговаться, считать копейки. Им не до этого.

Отсюда и конкуренция: зачем участковому лейтенанту или санитару «скорой» работать на одно-единственное агентство, если можно на два-три? Пусть даже все они окажутся «честными», тот самый участковый может осведомлять одно агентство, санитар — другое, фельдшер — третье, водитель «скорой» — четвертое… Вот и затеваются у дверей квартиры покойного «аукционы» — кто меньше возьмет за проводы в последний путь…

Тогда же Бондарев рассказал Хвостову о беспределе, который творится на кладбищах и с которым безуспешно борется глубокоуважаемый мэр Москвы и его коллеги из других городов. Хвостов тогда только покачал головой — о многом из этого и писали, и говорили, но воз оставался и ныне там.

…Когда до сознания бывшего разведчика Хвостова дошло, на какую работу приглашает его бывший полковник ГРУ Бондарев, он только почесал коротко стриженный затылок.

— Ну, Сергей Леонидович, ты даешь! Я — и кладбища? Окстись, полковник, не тот я человек. В гробовщики не гожусь.

— А я тебя в гробовщики не зову, — отрезал Бондарев. — Порядок с кладбищами наводить надо. Да и не только с кладбищами.

— Допустим, — нахмурился Хвостов. — И как, по-твоему, я этот порядок наводить буду? Насколько я знаю, там господин Купцов, заместитель мэра, командует.

— Правильно знаешь. Но не до конца понимаешь. Можешь считать, что мы тебя к нему «на усиление» отправляем, как раньше говорили. Или по-другому, если тебя больше устраивает, — комиссаром. Да и не командует он там, а только курирует. Командовать будешь ты. Как понял? Прием!

Именно такой фразой Бондарев заканчивал сеансы связи, когда они с Хвостовым служили в «горячих точках» бывшего СССР. Произнеся ее, он дал бывшему подчиненному понять, что пререкания неуместны.

— Когда приступать? — сдержав просившиеся наружу возражения, спросил Матвей Иванович.

— В понедельник, 3 марта, у тебя встреча с мэром. После этого сразу и приступишь. За выходные почитай, что сможешь найти, по истории московских кладбищ, законодательную базу посмотри обязательно. Если у тебя возникнет пара мыслей, как улучшить работу ритуальных служб, будет просто замечательно.

* * *

Матвей Хвостов жил один в большой трехкомнатной квартире в районе Можайского шоссе. Сын, удачливый тридцатилетний бизнесмен, купил себе квартиру неподалеку, на Кутузовском проспекте, но виделся с отцом нечасто. Так и получалось, что к себе домой отставной майор приходил только ночевать, целые дни проводя на работе, где он занимался социальными проблемами населения северо-запада Москвы, а выходные — на своей небольшой даче в Подмосковье. Тем не менее квартира содержалась в порядке, за ней присматривала одинокая пожилая женщина, которую Хвостов нанял в самом начале тяжелой болезни жены.

После встречи с бывшим сослуживцем отставной майор вернулся домой и окинул взглядом стеллажи с разнообразным справочным материалом. Папки, справочники и компакт-диски с базами данных накопились за годы работы в ГРУ, а также за те десять лет, когда он после неудавшейся карьеры бизнесмена вновь поступил на госслужбу. Достав нужный компакт со сведениями о кладбищах Москвы, он включил компьютер.

…Раньше на Руси кладбища никогда не были местом, где люди наживаются за счет горя других. Случись так, что в народе узнали бы, что некто отвечающий за похороны обсчитал, обманул родственников покойного, с таким поступили бы так, что он сам предпочел бы побыстрее занять место на кладбище. Конечно, богатые и знатные могли претендовать на лучшие места, в центре, ближе к храму, да и гранитная, а то и мраморная плита служила напоминанием о том, что имярек жил на этой земле и отошел к Господу. Даже бедноте не приходилось запрягать лошаденку, чтобы навестить прах усопших. Места хватало для всех.

Но времена изменились. И если в XVIII веке, когда Москва перешагнула Земляной вал, а население ее достигло двухсот тысяч человек, в столице образовалось более трехсот кладбищ, то теперь в десятимиллионном мегаполисе осталось всего шестьдесят четыре некрополя. Конечно, никто из новопреставленных рабов Божьих без погребения не остается, но кто из родственников хочет в поминальные дни ехать за тридевять земель? Да и престиж дело не последнее.

…После принятия христианства на Руси усопших старались по возможности хоронить ближе к Богу — возле приходских церквей и монастырей.

Древнейшие московские захоронения находятся на Соборной площади Кремля и в Свято-Даниловом монастыре XIII века. В Москве обычай хоронить в городских церквях и возле них сохранялся до второй половины XVII века, но в 1657 году при Алексее Михайловиче после эпидемии чумы появилось «Уложение о градском строительстве», которым строжайше запрещалось совершать захоронения на территории Кремля. Тогда же были выделены участки земли для обустройства городских кладбищ, первым из которых было Лазаревское (в районе нынешней Марьиной рощи).

В 1723 году Петр Великий издал указ о запрете захоронений в пределах города для всех, кроме «знатных персон». В связи с вновь захлестнувшей Москву эпидемией чумы императрица Екатерина II издала указ, по которому возбранялось хоронить умерших от чумы в черте города и повелевалось отвести для них особые кладбища за городом и построить на оных на первый случай небольшие деревянные церкви. Границу Москвы определили по Камер-Коллежскому валу, за чертой которого и были обустроены двадцать новых кладбищ. В годы правления Екатерины сложилось российское законодательство о погребении, и положения его были закреплены во «Врачебном уставе», согласно которому кладбища должны были устраиваться: в городах — на расстоянии не менее 100 саженей (то есть 213 метров) от последнего жилья, в деревнях — на расстоянии не менее полуверсты — 250 саженей. Для новых погостов выбирались красивые места, преимущественно на холмах и с песчаным грунтом. Так возникли многие старые московские кладбища: Миусское, Преображенское, Семеновское, Дорогомиловское, Рогожское и Ваганьковское.

В конце XIX — начале XX века с ростом населения Москвы и расширением жилой застройки увеличилось и число городских кладбищ. Многие из них, бывшие за городом, теперь оказались в его черте. Одни из них закрывались для захоронений, другие переносились на новые места. Несколько старых московских кладбищ — Донское, Новодевичье, Ваганьковское — превратились в своеобразные исторические памятники — некрополи. Эти места хранили не только память об упокоившихся здесь людях, но и произведения выдающихся скульпторов, архитекторов и художников — авторов надгробий известных и знатных людей.

Хвостов перелистал несколько страниц, отыскивая данные о самых известных кладбищах Москвы — Новодевичьем и Ваганьковском.

К концу XIX века население Москвы так выросло, что на старых кладбищах перестало хватать места. В 1896 году игуменья Антония направила в Синодальное управление прошение об освящении земли для погребений за пределами Новодевичьего монастыря. В 1898 году земля была освящена, и начались работы по созданию и благоустройству нового кладбища площадью почти в три гектара, которое согласно проекту инженера-строителя Шестакова и архитектора Машкова устроили за южной стеной монастыря.

Официальное открытие нового некрополя на Новодевичьем состоялось в 1904 году. Захоронения по православному обряду продолжались здесь до 1918 года. С 1919 года территория стала подведомственна Хамовническому райсовету и получила официальное название «Новодевичье кладбище». В 1927 году по решению ВЦИК Новодевичье кладбище было «выделено для захоронения лиц с общественным положением» — так гласил директивный документ. С тех пор право покоиться на этом элитарном кладбище стало в советском обществе серьезной привилегией и одной из высших почестей. В 20-х годах прошлого века здесь были похоронены многие представители «коммунистической» элиты — Чичерин, Подвойский, брат Ленина Дмитрий Ульянов. В 30-е годы, в период уничтожения монастырских некрополей Москвы, из Симонова, Данилова и других монастырей были перенесены останки и памятники ряда выдающихся деятелей науки и культуры. Так, в 1931 году после закрытия Свято-Данилова монастыря и организации в нем приемника-распределителя НКВД на Новодевичье кладбище был перенесен прах Гоголя. Первоначально на его могиле стоял крест, лежали камень и массивная плита.

В 1949 году территория Новодевичьего некрополя была расширена на юг, и образовалось так называемое «новое кладбище», на котором располагался колумбарий, то есть место захоронения урн с прахом кремированных покойников.

В конце 1970-х годов с юго-западной стороны кладбища появился участок новейшей территории. В 2004 году общая площадь некрополя увеличилась до семи с половиной гектаров; ныне здесь похоронено более 26 тысяч покойников.

Новодевичий некрополь на протяжении всей истории складывался как своеобразный музей под открытым небом. Надгробия, выполненные скульпторами Андреевым, Вучетичем, Кербелем, Коненковым, Неизвестным, Мухиной, Цигалем, Шадром, давно и по праву признаны классикой советской мемориальной скульптуры.

Хвостов усмехнулся, вспомнив рассказ бывшего фарцовщика, который в свое время вместе с другими представителями этой «благородной» профессии обосновался около Новодевичьего кладбища.

Ныне мало кто помнит, что были такие люди, которые в семидесятых-восьмидесятых годах прошлого века снабжали население СССР модными джинсами, жевательной резинкой и дисками «Битлов», выменянных у заезжих иностранцев на советские дензнаки, а то и на русские иконы. Приятель Хвостова по имени Володя, в то время студент-первокурсник филфака пединститута, умнейший парень и большой любитель Чехова, был одним из самых удачливых среди них — он умудрился за несколько лет ни разу не попасться ментам, которые бдительно следили за тем, чтобы советский человек был одет не в «Леви Страусс», а исключительно в штаны производства фабрики «Красная мотня», а челюсти напрягал только при пережевывании пирожков с капустой, а не буржуазного «орбита без сахара». Но, как говорится, все когда-то бывает впервые. И это «впервые» у Володи напрямую было связано с одним из знаменитейших покойников Новодевичьего кладбища.

Ситуация была стандартной. Володя убегал от мента, затаившегося между могилами. Мент отследил, как «советско-подданный» выторговывал у некого лысого иностранца блок жевательной резинки, и решил пресечь оное деяние в корне. Но если в предыдущие разы Володе удавалось оторваться от погони и смешаться с многочисленными посетителями Новодевичьего, то в этот раз Фортуна оказалась не на его стороне. Беглец обо что-то споткнулся, красиво пролетел по инерции метра два и приземлился у чьей-то могилы. Очумело помотав головой, Володя заметил наконец, где он совершил отнюдь не мягкую посадку.

— Ну, спасибо вам, Антон Павлович, — в сердцах сказал Володя, поднятый за воротник с могилы Чехова и доставленный в опорный пункт милиции…

* * *

…На Ваганьково Хвостов бывал раз в год на могиле деда, умершего вскоре после войны. Тогда кладбище еще не славилось как место захоронения выдающихся деятелей культуры России…

Возникшее в конце XVIII века кладбище, расположенное к западу от Пресненской заставы в Новых Ваганьках, стало одним из выдающихся памятников истории и культуры. Официальным годом его основания считается 1771-й, хотя из исторических источников известно о плитах более ранних захоронений, найденных на этом месте.

Сама местность Новые Ваганьки доподлинно известна лишь со второй половины XVIII века. По поводу происхождения ее названия есть несколько толкований: от слова «ваганиться», что по словарю Даля в вологодском наречии значило «забавлять, играть, шутить, баловаться»; от слова «вага» (весы) или от «ваганного» налога, взимавшегося за взвешивание товаров; от слова «ваганы» — так называли псарей, живших на Государевом Псаревом дворе. Исторически достоверно, что с 1446 г. возле Кремля в районе Пашкова дома находилось поселение ваганов — Старое Ваганьково (сохранившееся в названии современного Староваганьковского переулка), которое в XVII веке было переведено в район пресненских Трех гор, на отдаленную окраину города, и получило название Новое Ваганьково. По местности стало называться и кладбище — Ваганьково.

Первыми на Ваганьковском кладбище были захоронены тысячи безымянных москвичей, умерших от чумы в 1771 году. На протяжении последующих полутора веков на Ваганькове находили последний приют люди небогатые — крестьянского и мещанского сословий, мелкие чиновники, отставные военные и подобранные на улицах обитатели московских трущоб. Только в XIX веке здесь появились могилы людей, оставивших след в отечественной истории. В 1824 году на месте старой церкви был возведен храм Воскресения Словущего с северным приделом во имя Иоанна Милостивого, а в память о старой одноименной церкви сооружена ротонда. Немного позже вблизи нового храма появились могилы декабристов А. Ф. Фролова и П. С. Бобрищева-Пушкина, чуть дальше — могилы друзей А. С. Пушкина графа Ф. П. Толстого и композитора А. Н. Верстовского. Для перечисления же современных корифеев культуры и науки, нашедших здесь последний приют, не хватило бы огромного тома. Достаточно сказать, что только к могиле Владимира Высоцкого ежегодно совершают паломничество десятки тысяч людей.

«А ведь директора кладбища, который разрешил похоронить здесь Владимира Семеновича, тогда сняли…» — подумал Хвостов, вспоминая, как двадцать восемь лет назад еще молодым курсантом военного училища пришел поклониться могиле Барда и назавтра выслушал выговор от замполита — Высоцкий считался не тем певцом, которого полагалось слушать будущим офицерам Советской армии, тем более разведчикам.

Просмотрев данные еще по десятку кладбищ, Хвостов зевнул и, выключив компьютер, отправился спать.

* * *

…В понедельник, когда Бондарев в сопровождении Хвостова появился в кабинете мэра столицы, тот был явно не в духе. Пробормотав: «Присаживайтесь», он с минуту молча перебирал на столе какие-то бумаги и только потом поднял глаза на спокойно сидевших за приставным столиком чиновников.

— Мы, насколько я помню, с вами встречались, Матвей Иванович, — сказал он. — Поэтому давайте обойдемся без представлений. На какой участок работы мы хотим вас поставить, вы знаете. Но вряд ли знаете, какой на этом участке бардак. Хотя, видимо, наслышаны, пресса об этом все уши прожужжала.

— Наслышан, — подтвердил Хвостов.

— Вы знаете, сколько в Москве кладбищ?

— Более шестидесяти.

— Шестьдесят четыре, — уточнил мэр. — А сколько вокруг них народу кормится? Впрочем, вопрос риторический. Любителей сделать бизнес на костях у нас хватает. Причем в полном смысле слова. Вот только что из МИДа звонили. Приехал некий Джонсон из Канады, хотел могилу бабки найти, — мэр заглянул в блокнот. — Ивановой Татьяны Семеновны. Она у него на Кунцевском кладбище похоронена. И что вы думаете? На ее месте могила какого-то Джанкоева… Кто, спрашивается, давал разрешение на захоронение? Никто не давал. Вот вам, уважаемый Матвей Иванович, и придется разбираться во всем этом… Непосредственным начальником вашим будет Купцов Руслан Альфонсович, мой заместитель. Постарайтесь найти с ним общий язык, — мэр многозначительно посмотрел на Хвостова, и тому показалось, что он имел в виду совершенно противоположное.

* * *

21 мая Дорогин с Тамарой собрались поехать на могилу Кана Савинского — исполнилось 9 дней со дня его смерти. Звонок мобильного телефона оторвал директора сыскного агентства от чашки крепкого кофе.

— Слушаю тебя, Вероника, — сказал он, взглянув на определившийся номер абонента. Это была вдова Кана.

— Сергей, — послышался в трубке потерянный голос молодой женщины, — мне из милиции позвонили, сказали, что могилу Кана кто-то разрушил… Взорвали вроде…

Дорогин скрипнул зубами, но взял себя в руки и спокойным голосом произнес:

— Понял, Вероника. Ты дома сейчас? Я за тобой заеду, — сыщик нажал кнопку отбоя и посмотрел на жену. — Тамара, тебе придется остаться, — сказал он. — Там что-то непонятное на кладбище. Поеду разбираться. Побудь дома, милая, мало ли что там…

Тамара только развела руками. В таких делах она с мужем никогда не спорила. Да и вообще, из всех представительниц прекрасного пола, когда-либо общавшихся с Дорогиным, по работе с ним имела право спорить только одна — Ольга. Именно в честь нее и было названо сыскное агентство, руководимое Дорогиным.

…Сергея Дорогина, его жену Тамару и Ольгу Шевчук, дочь погибшего сотрудника Главного управления собственной безопасности МВД России, связывало очень многое. Несколько лет назад, зарабатывая деньги на операцию для Тамары, Дорогин взялся за опасное дело — под маркой съемок телешоу доставить в Челябинск заказчику коллекцию оружия, украденную у одного московского профессора. По пути он подобрал девчонку, у которой только что погиб отец. Она хотела добраться на Урал, к своему дяде. По ее словам, тот был очень богатым и влиятельным человеком, способным защитить Ольгу, которая запомнила в лицо одного из убийц отца.

Бандит по кличке Мамонт, которому Сергей в свое время перешел дорогу, устроил за ним настоящую охоту. Ольгу тоже искали — и милиция, и те, кто организовал убийство майора Шевчука, и ее дядя, Лев Фортунатов, человек действительно с огромными возможностями. И тысяча восемьсот километров Транссибирской автомагистрали, которые отделяли Москву от Челябинска, превратились для них не в киношный, как предполагали авторы телешоу, а в самый настоящий боевик.

В то время Дорогин не был законопослушным гражданином России. Он отсидел четыре года в тюрьме по ложному обвинению, потерял жену и детей в автокатастрофе, подстроенной бандитами, которым жестоко отомстил. Тогда же он встретил Тамару, работавшую медсестрой в больнице подмосковного города Клин. Ее друг, талантливый доктор, спас Дорогину жизнь. Именно тогда Дорогин и получил кличку «Муму», вынужденный играть роль глухонемого. После гибели доктора ему достался его дом… и Тамара, которую Дорогин смог полюбить.

Через несколько лет у Тамары обнаружили злокачественную опухоль. Лечение за границей, в немецкой клинике, стоило бешеных денег. Тогда Дорогин занялся опасным бизнесом — перевозил на своей машине нелегальные грузы. Чаще всего это был криминальный товар — от фальшивых денег до экзотических змей, ввезенных в страну контрабандой. Впрочем, Дорогин никогда не интересовался содержимым грузов.

После окончания «челябинской эпопеи» Фортунатов оплатил операцию Тамары (кстати, она прошла успешно) и предложил Сергею возглавить в Москве фирму, которая сможет заниматься чем угодно, на усмотрение Дорогина. Тот понимал, что это — благодарность «крутого» Олиного родственника, и не усмотрел причин для отказа. Само собой, заниматься торговлей или ресторанным бизнесом бывший каскадер не хотел. После недолгих размышлений, посоветовавшись с друзьями, он внял предложению знакомого генерала в отставке Бодренкова, и решил организовать что-то вроде частного сыскного бюро, которое помогало бы состоятельным людям решать их проблемы. А проблем у состоятельных людей оказалось так много, что уже через несколько месяцев Дорогину пришлось значительно расширить штат, который вначале состоял из самого Дорогина, его заместителя Леонтьева и трех молодых оперативников. Этих ребят, только что закончивших службу в разведывательных подразделениях Министерства обороны, он тоже нашел по рекомендации знакомых.

Вскоре стало ясно, что парни не справятся с таким объемом работы, который внезапно навалился на недавно созданное агентство. Если бы дело пошло и дальше такими темпами, уже через год-два Дорогин вполне мог бы не только окупить контору, но даже вернуть вложенные Фортунатовым деньги. Количество оперативников выросло до десяти человек, а на помощь руководству агентства пришел уволившийся на пенсию старший следователь прокуратуры Москвы.

Едва ли не половина заказов касалась заурядного рэкета и шантажа. После того как Дорогин смог защитить нескольких бизнесменов от вымогателей, слава о его фирме понеслась по московским офисам. Несколько серьезных криминальных структур предложили агентству «крышу», но быстро отвяли, узнав, что Дорогин заручился поддержкой ГУСЕ Министерства внутренних дел. Действительно, коллеги покойного майора Шевчука, которые не знали о подпольной деятельности «курьера» Дорогина, приветили человека, оказавшего помощь в раскрытии убийства их сотрудника.

Дорогин завоевал репутацию независимого, самостоятельного и очень серьезного человека. Откуда-то даже просочилась информация, что за ним стоит не только ГУСЕ, но и сам Граф, человек известный и чрезвычайно влиятельный…

Сперва Сергей смеялся про себя, когда подводил итоги месяца и подсчитывал, в каком огромном количестве переступают его кабинет потенциальные рогоносцы, заказывающие слежку за своими женами (мужьями), которых подозревают в адюльтере. Чаще всего для добычи доказательств неверности (либо, что бывало реже, верности) супругов хватало нескольких дней. Но несколько раз сотрудники Дорогина были вынуждены вылетать на Кипр, в места отдыха «новых русских», а однажды, в начале декабря, клиент оплатил даже «следственные действия» в течение недели на Канарских островах. Дорогин усмехнулся и решил устроить себе с Тамарой небольшие «рабочие каникулы».

С Каном Савинским Дорогин познакомился больше года назад, во время поисков химика Рэма Харбарова, который, как оказалось, был связан с вьетнамской мафией. Они стали друзьями. Хотя Дорогин предупреждал Савинского, что его методы борьбы с наркомафией абсолютно бесперспективны, но Кан не хотел ничего слушать, продолжая отправлять на тот свет мелких и крупных наркодилеров. Впрочем, их меньше не становилось, и вот теперь они добрались до самого Кана…

— Когда это произошло? — спросил Дорогин у представителя администрации Троекуровского кладбища, стоявшего рядом с ним и наблюдавшего за тем, как криминалисты изучали место взрыва.

— Утром, — ответил тот. — Слава богу, никого поблизости не было.

Видимо, в могилу заложили фугас — вокруг воронки глубиной в метр на большом расстоянии были разбросаны венки, от могильного холмика ничего не осталось, соседние памятники покосились от взрывной волны. Вдова Кана Вероника, одетая в черные джинсы и такой же свитер, присела на скамейку у ближайшей могилы — ноги ее не держали. Дорогин предполагал, что про деятельность организации «Тхе Хук» она знала только то, что ее члены помогают жертвам наркотиков и их семьям. Про то, что ее муж уже несколько лет наводил ужас на распространителей героина, ЛСД, марихуаны и кокаина, она если и догадывалась, то Дорогин об этом не знал.

— Чем же этот профессор так кому-то насолил, что его даже мертвого в покое не оставляют? — задумчиво произнес подошедший милицейский капитан. — Неужели двойку на экзамене кому-то поставил?

— Именно так, — ответил Дорогин. — Он экзамены всегда очень строго принимал. Вплоть до высшей меры…

Глава 3

Для того чтобы представить заместителю московского мэра Купцову предложения о совершенствовании работы ритуальных служб города, Матвей Хвостов выбрал не совсем удачный день. Впрочем, выбирал не он — сам Купцов назначил ему аудиенцию во вторник, 1 апреля.

…И после того как Хвостов изложил ему свою концепцию, озадаченно произнес:

— Матвей Иванович, я понимаю, что сегодня первое апреля, день юмора… Но не до такой же степени!..

Целый месяц новый «кладбищенский директор» вникал в тонкости своей новой работы. Заведовать огромным погребальным хозяйством столицы оказалось намного сложнее, чем показалось вначале. Судя по всему, предшественник, занимавший эту должность до него, считал ее синекурой и делами почти не занимался, скинув всю текучку на заместителя. Через неделю Хвостов понял, что этому заместителю самое место в Бутырках, о чем он не преминул заявить чиновнику с глазу на глаз. Заместитель обиделся и подал заявление об уходе, которое Хвостов тут же и подписал. Раздувать дело о злоупотреблениях в первые же дни на новом месте он посчитал преждевременным.

Хвостова вообще считали человеком хотя и излишне прямолинейным, но осторожным. Как сочетались в нем эти два несопоставимых качества, можно было только удивляться. Многим казалось, что Матвей прет по жизни, как танк. Но только это был очень своеобразный танк.

То, что он «слишком правильный», Матвей впервые услышал в десять лет, когда в четвертом классе учительница математики поставила двойку его однокласснику только за то, что тот шушукался с соседом по парте. «Оценки ведь за знания ставятся, правда? А вы его даже не спросили! — произнес он, поднявшись. — Разве это правильно?» Учительница вытаращила глаза: «Это кто там такой правильный? Хвостов?! Ну-ка, давай поучи меня принципиальности… Только завтра и в присутствии отца!» О чем в дневнике немедленно была сделана запись, после прочтения которой большинство отцов принялось бы вытаскивать из брюк ремень.

Но не таков был Иван Матвеевич Хвостов, по профессии летчик-испытатель, недавно получивший орден Красной Звезды за то, что с риском для жизни увел загоревшийся самолет от города и направил его в озеро, катапультировавшись буквально в последнюю секунду. Впрочем, никто в школе, где учился Матвей, в том числе и учителя, об этом не знал — хвастаться чужими подвигами мальчишка не собирался, хотя очень гордился отцом. А подполковник Хвостов, прочитав запись в дневнике сына, велел пацану рассказать все в подробностях, хмыкнул и, явившись к математичке, прочитал ей короткую, но весьма выразительную лекцию на предмет «правильности и принципиальности». После этой лекции Матвею оставалось только учиться, не жалея сил, — учителя, как, впрочем, и люди других профессий, «шибко принципиальных» не любят. Так что школу Хвостов младший закончил с золотой медалью.

В том же году его отец погиб, испытывая новый самолет, и мечта Матвея о поступлении в летное училище разбилась о слезы матери, которая чуть ли не на коленях умоляла его избрать другую профессию. И он подал документы в Рязанское училище ВДВ. Тут уж мать переубедить его не смогла.

Во второй половине семидесятых годов прошлого века лучших выпускников Рязанского училища ждала незавидная перспектива попасть в Афганистан командирами взводов Ограниченного контингента. Не избежал этой участи и Хвостов. И если во время Великой Отечественной новоиспеченных лейтенантов до ранения или гибели ожидало буквально несколько дней боев, то лейтенант Хвостов в Афгане воевал до конца, дослужившись до звания майора отдела спецопераций ГРУ. И воевал так, что до рокового дня вывода войск заслужил орден Красного Знамени и два ордена Красной Звезды. А в последний день, уже сидя на броне БМД, стоявшего в боевом охранении колонны, направлявшейся на мост через Амударью, получил в спину пулю афганского снайпера, прошедшую в миллиметре от позвоночника.

Инвалидом он не стал. Но медицинская комиссия вынесла суровый приговор: «ограниченно годен». То есть во время войны Хвостову предстояло служить не в разведке, а в подразделениях, обслуживающих боевые части, а в мирное время надлежало привыкать к гражданской жизни, несмотря на его ордена и славу. И Хвостов подал рапорт об отставке.

Нужно было чем-то заниматься — пенсия была крохотная, СССР стремительно катился к развалу, а десанту и разведке нужны были здоровые офицеры. Все, что Хвостов умел, — это воевать. Правда, воевать хорошо, да и служба в разведке воюющей группировки многому научила. В том числе не теряться в самых непростых ситуациях. Хвостов не растерялся и вместе с несколькими отставными воинами-афганцами принялся организовывать кооператив по торговле оргтехникой.

Но едва удалось построить стены и настелить пол кооперативного «здания», появились желающие послужить «крышей». Хвостову и его товарищам популярно объяснили, что их десантная закалка всем «до фени», и в доказательство взорвали у входа в офис старый «запорожец». Так низко оценили способности к сопротивлению «афганцев» бандюги из местной «районной» мафиозной группировки. Хвостов вызов принял, и уже через неделю взвод бывших десантников размазал незадачливых рэкетиров по стенкам. Но это был только первый сигнал…

Около года кооператив, вскоре ставший фирмой «Перевал», работал спокойно. Пошли неплохие доходы, Хвостов вложил деньги в страховой бизнес, но тут страна, за которую он когда-то боролся, распалась, и наступил такой беспредел, что даже бывший офицер разведки растерялся.

На волнах хаоса хрупкий кораблик фирмы «Перевал» не выдержал напряжения и треснул. В один далеко не прекрасный день Хвостов узнал, что его партнеры за спиной директора решили связаться с весьма влиятельной группировкой, за лидерами которой числилось много подозрительных криминальных дел. Бывший разведчик понимал, что начинается большая игра, ставка в которой — сама жизнь. И он решил отойти от бизнеса, тем более что старые приятели предложили ему неплохую должность в одной из столичных префектур. Он проработал в этой должности около пятнадцати лет. Пока не получил новое предложение.

…После того как заместитель мэра Купцов заслушал доклад нового «кладбищенского директора» об улучшении работы подведомственных кладбищ, он с минуту не мог прийти в себя. Проект не оставлял камня на камне от сложившейся системы ритуального обслуживания населения. Чего только стоило предложение поручить обслуживание муниципальных кладбищ солдатам альтернативной службы, подчинив этих «вояк» не кому-нибудь, а городской комендатуре!

Купцов пристально взглянул на «кладбищенского директора», как он уже успел прозвать Хвостова, и произнес:

— Матвей Иванович, а куда мы с вашего позволения денем тех, кто уже работает на кладбищах? Уволим? А за что?

— Большую часть я бы прямо сейчас выгнал без выходного пособия, — упрямо заявил Хвостов. — Там же одна «братва» отставная! Если посчитать, сколько на кладбищах «двойных» захоронений… Имею в виду, когда в могилу какой-нибудь бабки подкладывают криминальный труп.

— Детективы я тоже читаю, — прервал его заместитель мэра. — Невысокого же вы мнения о своем коллективе…

— Ну да, в разведку я с таким контингентом не пошел бы.

Купцов вспомнил, что его собеседник как раз служил в той самой разведке, и промолчал, прекрасно зная, кто на самом деле подвизается в роли кладбищенских рабочих, сторожей и прочей околомогильной братии.

— Уважаемый Матвей Иванович, — стараясь оставаться спокойным, произнес Купцов. — Согласитесь, что в деле ритуальных услуг вы не специалист, так что послушайте человека, который на этом деле собаку съел. А для начала классический анекдот вам расскажу. На кладбище во время похорон бригадир гробовщиков видит, что у покойника из нагрудного кармана пиджака торчит 50-долларовая купюра. Он тут же просит одного из своей бригады под любым предлогом оттеснить людей от гроба. Когда это было сделано и он потянулся к купюре, покойник вдруг хватает его за руку и кричит: «Налоговая полиция! Контрольное захоронение!» — «У тебя своя работа, а у меня своя, — ответил ему бригадир и забил в крышку гроба гвозди». Мораль понятна? Если непонятна, поясню: на кладбище свои законы. Так было, так есть и так будет. Даже я очень аккуратно подхожу к этим вопросам, которые вы так вот с маху пытаетесь решить. Ну где это видано — солдаты-альтернативщики покойников хоронят? Да пусть лучше, как во всем мире, дерьмо из-под лежачих больных выносят, толку больше будет.

Хвостов хмыкнул.

— Руслан Альфонсович, у анекдота вашего длинная и седая борода. Судя же по вашим словам, вы вообще считаете, что в системе ритуальных услуг ничего не надо менять…

— Ну почему же, — кисло произнес Купцов. — Порядок надо, конечно, навести. Хотя я бы не сказал, что на кладбищах, да и вообще в ритуальных услугах такой уж бардак. Скорее отдельные недоработки.

— Значит, это из-за «отдельных недоработок» на имя мэра приходят пачки жалоб? — прищурился бывший разведчик. — И это только то, что до него доходит…

— Вы на что намекаете? — медленно сказал Купцов. — На то, что я жалобы москвичей в стол прячу?

— Ну что вы, Руслан Альфонсович, — улыбнулся Хвостов, начинавший понимать, что с заместителем мэра общего языка ему не найти. Впрочем, он к этому был готов, проанализировав сведения, предоставленные Бондаревым и имевшиеся у него самого. — На эти жалобы никакого стола не хватит. Что ж, я правильно понял, что вы с моими предложениями по улучшению работы системы ритуальных услуг не согласны?

Купцов покачал головой.

— Поработайте еще, уважаемый Матвей Иванович. Вникните в суть поглубже, теснее с людьми познакомьтесь… Что за месяц можно понять? Да ничего! Через полгодика приходите, тогда и поговорим. А пока, как говорится, устраняйте недоделки, о которых наши граждане пишут. Тут вам и карты в руки.

«Хвостов, Хвостов, — думал заместитель мэра, пожимая протянутую руку и провожая взглядом «кладбищенского директора», которого уже готов был переименовать в «кладбищенского сторожа», — послал тебя черт… И где только мэр такого «рыцаря без страха и упрека» раскопал? Не иначе, Бондарев присоветовал… Ну ладно, на то и щука, чтобы карась не дремал. Хуже было бы, если б он какого-нибудь умника прислал, чтобы тот тихой сапой под меня подкопался. А так легче. Будем готовиться к войне».

Купцов взял со стола трубку мобильного телефона и набрал номер.

* * *

Генеральный директор страховой компании «Щит» Даниил Матвеевич Хвостов больше всего на свете не любил просыпаться ни свет ни заря. Он был типичной «совой», то есть пик работоспособности у него, как у Иосифа Сталина, приходился где-то на час ночи, когда большинство добропорядочных людей спят в своих постелях. Днем он часто бывал вялым и заторможенным, что, впрочем, не влияло на его бизнес: в кругах страховых деятелей Москвы Хвостов-младший слыл человеком с железной хваткой и, несмотря на относительную молодость (ему исполнилось тридцать), сумел прочно утвердиться в своей нише, сперва завоеванной для него отцом.

— Даниил? Это я, — раздался в трубке голос человека, которому Хвостов-младший был многим обязан. — У меня тут папаша твой был. Он что, всегда такой… бескомпромиссный?

Последнее слово Купцов произнес с иронией.

— Отец всегда был прямой, как штык от трехлинейной винтовки, — спокойно сказал Даниил. — А что он от вас хотел? Уж не кладбищенские ли проблемы вы с ним обсуждали?

— Именно, — подтвердил заместитель мэра. — Папаша твой на того сантехника похож, из анекдота…

— Какого анекдота? — поморщился Хвостов-младший, который терпеть не мог манеру Купцова рассказывать анекдоты по поводу и без повода.

— Посадили в 37-м году сантехника. Спрашивают его: за что? Он и отвечает, мол, пригласили в Кремль водопровод посмотреть, а он и заявил: «Тут всю систему менять надо…» Так вот твой родитель у нас всю кладбищенскую систему перестраивать собрался. Ни больше ни меньше.

— Он такой, — подтвердил сын. — Но я на него влиять не могу, вы же понимаете.

— Понимать-то понимаю, но… Короче, Даня, ежели что он будет против меня, грешного, затевать, то ты мне шепни по старой дружбе, а? — Купцов издал неприятный смешок.

— Да что вы, Руслан Альфонсович, я же его вижу раз в месяц, не чаще, — попытался отмахнуться Даниил. — Я о его делах ничего не знаю. Впрочем, как и он о моих. Хотя контору-то мою он организовал…

— Данечка, милый, — в голосе Купцова зазвучал металл, — видеться ты с ним будешь гораздо чаще, и в дела его носик совать будешь. Иначе без носика останешься. Понял?!!

— Понял, — вздохнул Хвостов-младший, скрипнул зубами и, услышав гудки отбоя, положил трубку.

* * *

Взрыв на Троекуровском кладбище большого общественного резонанса не получил — жертв не было, никто не пострадал, и случай, который в ином деле непременно окрестили бы «терактом», прошел по сводкам как «злостное хулиганство». Во всяком случае, в прокуратуре дело по факту взрыва на могиле профессора Савинского завели именно по этой статье; впрочем, вскоре его объединили с другим — по факту убийства этого же известного ученого.

Через три дня после взрыва Дорогин отправился на кладбище, решив проконтролировать, как восстанавливают могилу Кана. Он не удивился бы, увидев, что там до сих пор не сделано ничего, но, вопреки его мрачным предчувствиям, могила Савинского и соседние захоронения были приведены в порядок. Сергей постоял около холмика, поправил венки и двинулся к выходу. Но вдруг остановился, увидев среди памятников знакомую фигуру.

— Савелий? — удивленно произнес он, узнав старого знакомого, кандидата социологических наук Савелия Неделина по кличке Сава. Сава добровольно стал бомжем и несколько раз помог Дорогину в раскрытии преступлений.

— Никак Дорогин! — прищурился бомж, одетый в потертые джинсы с бахромой и майку с портретом Че Гевары. — И я даже знаю, по какому поводу ты сюда прибыл…

Несколько лет назад, во время поисков пропавшего инженера-химика Рэма Харбарова Дорогин услышал историю Савелия.

— Мне тогда едва стукнул тридцатник, — говорил бомж, разливая водку по стаканам. — Времена были дурные-дурные, беспредел полный, делили все, что не поделено… Ну, да ты сам помнишь. А тему диссертации я выбрал совсем необычную… «Маргинальные элементы в период первоначального накопления капитала» — во! То есть про бомжей писал, таких, как я теперь. Почему человек бомжем становится, где корни проблемы, короче, полная социологическая картина явления. У меня диссертация была почти готова. Не хватало только личных впечатлений, чтобы хоть немного жизнью запахло. Неделю я тусовался среди бомжей. И к концу понял, что это самые свободные люди в мире! Они ни от кого не зависят, и от них никто не зависит. Понравилось мне. Видно, на роду написано бродяжить… Доделал я диссертацию… А через неделю прихожу домой раньше срока… В общем, классика. Женушка моя в постели с другим кувыркается. Меня к тому времени такая ностальгия охватила по той неделе, которую я среди бомжей провел, аж жуть! Эксперимент был чистым — у меня с собой ни копейки денег не было. Так оказалось, что бомж на пропитание всегда себе найдет, если вконец не опустился! И что дальше? А дальше я, простите, достал член из штанов и эту сладкую парочку с таким удовольствием мочой окропил, что аж приятно стало. У бабы моей от испуга спазм в причинном месте произошел, дергаются, а расцепиться не могут, ну прямо как собаки после случки. Поссал я на них, штаны застегнул, повернулся и пошел себе…

Вот так и ходил по миру кандидат наук Савелий Трофимович Неделин (диссертацию он все-таки умудрился защитить), пока не встретил девушку по имени Анжела, которая слегка тронулась умом после того, как случайно увидела фотографию своего отца, майора Вячеслава Иевлева, с отрезанной чеченскими боевиками головой. С момента этой встречи они стали неразлучны. И сейчас маленькая Анжела тихонько стояла рядом, глядя на Дорогина огромными печальными глазищами.

— Привет, Сава, — протянул Сергей руку бомжу, который, ответив на приветствие, указал на лавочку около одной из могил. — Рад тебя видеть. Ты-то за каким делом тут?

— К приятелю зашли в гости, сторожу местному. Зенон его зовут.

Дорогин насторожился.

— Сведешь меня с ним?

— Отчего не свести. Люди свои. Через магазин, понятно… Только учти, он не любит, когда кто-то при нем не пьет. Ты же за рулем, так?

— За рулем-то за рулем… Подожди, сейчас кого-нибудь из агентства вызову, — сказал Дорогин и достал мобильный телефон. — Заодно и привезут все, что нужно.

Через полчаса двое сотрудников сыскного агентства «Ольга» прибыли в распоряжение шефа. Один из них тут же уехал, а второй, молодой парень, только что принятый на работу, протянул Дорогину сумку, в которой что-то приятно позвякивало, и, получив приказ ждать, уселся в дорогинскую «шкоду».

В небольшом здании администрации кладбища Савелий познакомил Дорогина с жилистым мужичком лет пятидесяти.

— Это Зенон. А это Сергей. Давай, Серега, расставляй. Как в той рекламе говорили, «время пить “херши”».

Зенон довольно потер ладони.

— Вот, нежданно-негаданно… А ты кто ж такой, Сергей, будешь? Али хоронишь кого?

— Друга недавно похоронил, — коротко ответил Дорогин.

— Это его могилу третьего дня взорвали, — уточнил Сава, разливая водку.

Анжела в это время нарезала копченую колбасу.

— Вот оно что, — медленно протянул Зенон. — Такого у нас на кладбище в жизни не было, чтобы могилы взрывали… — Кладбищенский сторож вопросительно посмотрел на Саву и, видимо получив от него незаметный знак, означавший, что Дорогину можно доверять, продолжил: — Давайте выпьем за упокой души…

Минуту спустя Зенон, не дожидаясь вопросов, — видимо, рекомендация Савелия в дополнительной проверке не нуждалась — щелкнул зажигалкой, выпустил изо рта струйку дыма и произнес:

— Ты, видать, очень хочешь узнать, кто покой твоего кореша потревожил… А то и побольше — кто его на вечный покой раньше срока осудил. Так?

— Так, — ответил Дорогин, тоже закуривая сигарету. — Отличный мужик был Кан Савинский.

— Ну, тут я тебе мало чем помогу. Менты меня, как и всех, расспрашивали, но я им ничего не сказал. Если у нас кто-то рот шире, чем надо, откроет — кирдык, рой могилу. Если б не Сава… Короче, цыгане это.

— Какие цыгане? — не понял Дорогин. — Что, цыгане могилу взорвали?

— Они, родимые, — кивнул Зенон. — Кое-кто их видел, но, сам понимаешь, горло под нож подставлять… Профессор-то твой, видать, с наркомафией был связан и чем-то кому-то не угодил. Вот ему даже на том свете покоя не дают.

Дорогин грустно покачал головой.

— Все так, да не все так. Скорее наоборот. Ну, а подробности? Что за цыгане? Как на них выйти?

Зенон усмехнулся.

— Я тебе что, справочное бюро? Не знаю я, как на них выйти. Только одно скажу: барона их кличут Герасим. Живет где-то под Москвой. Занимается наркотиками. Слух был, что его младшего братца кто-то убил этой зимой. Старший и начал землю рыть… Ну, не профессор же этот цыгана порешил?

Вопрос был риторическим, и Дорогин отвечать на него не стал. Сказал только:

— Кан больше всего на свете ненавидел наркотики. От них его первая жена умерла. Так вот… Больше ничего не скажешь? — обратился он к Зенону.

— Ничего. Говорю ж тебе, я не справочное бюро.

— И на том спасибо, — сказал Сергей, поднимая стакан с водкой. — Только просьба есть.

— Выпьем, потом изложишь свою просьбу…

Прожевав кусок колбасы, Савелий поднялся и вышел из комнаты. Вернулся через насколько минут и сказал:

— То ли мне показалось, то ли нет, но вроде под окошком стоял кто-то.

— Ну и что? — равнодушно пожал плечами Зенон. — Там ничего не слышно. Это давно проверено. Так о чем ты хотел попросить? — спросил он у Дорогина.

— Присмотрел бы ты за могилкой, — сказал Сергей. — Я в долгу не останусь.

— Это понятно, что не останешься, — посмотрел на него кладбищенский рабочий. — Только я же тут круглые сутки сидеть не могу…

— А ты и не сиди. Просто приглядывайся, прислушивайся и, если что интересное почуешь, позвони мне на мобилу или по городскому, — Дорогин протянул Зенону визитку.

— Ого! — отреагировал тот, прочитав должность Сергея. — Слыхал я про это агентство, даже в газетах писали… Ты там вроде каких-то украденных детишек нашел?

— Было дело… И не только детишек. Я много кого нашел. Вот теперь убийцу Кана найти хочу. И найду, если поможешь, — с нажимом сказал Дорогин.

— Помогу, чего ж не помочь… Тем более что это к нашим кладбищенским делам прямого отношения не имеет. А то недавно новый начальник над всеми кладбищами явился, некий Хвостов. Говорят, гайки закручивать собирается. Так что нам теперь тихо сидеть надобно.

— А то вы «громко» сидите, — хмыкнул Сава. — Покойнички-то, поди, на обхождение не жалуются.

— Покойнички не жалуются, а вот живые малявы одну за другой пишут. Приезжали недавно какие-то хмыри, то ли из Америки, то ли из Израиля, деда своего искали… Кана-то твоего тоже не на «пустом» месте похоронили. Правда, той могиле уже лет сто было. Бригадир решил не «свежее» место использовать, где разрешено было хоронить, а старую могилу снести.

Зенон опрокинул в рот очередную порцию водки, закусил, помолчал с минуту.

— Ну, так что? Нашли деда? — поторопил его Сава.

— Не нашли деда, — в тон ему ответил Зенон. — Ушел старичок.

— Это как? — не понял Дорогин.

— Да вот так. Ушел и все. Ни могилки, ни памятника. На ее месте какой-то мужик похоронен. А могилке-то всего лет пятнадцать было. Родственники скандал подняли — хоть святых выноси. До Лужкова, говорят, дошло…

— Так что, на кладбище места мало, что ли? — удивился Дорогин. — Зачем было чужую могилу разорять? И с Каном тоже…

— А-а, — махнул рукой Зенон. — Дурное дело. Там рядом тетка была похоронена, мать какого-то бизнесмена или бандита, я уж не знаю. Так, когда у него отец умер, тот заплатил кому надо, чтобы батьку рядом с матерью похоронили. Родственники старика-то все равно за границей, здесь у него никого не осталось. За могилкой никто и не присматривал, видно было. Вот и решили вместо одного деда другого похоронить. А насчет Кана — так просто решили место сэкономить.

— И что, это в порядке вещей? — изумился Дорогин, которому до сих пор не приходилось заниматься «кладбищенскими разборками».

— У нас тут многое в порядке вещей, — туманно ответил Зенон. — Когда люди денег не жалеют? В трех случаях: когда детей рожают, когда их женят и когда родственников хоронят. Чаще всего в последнем случае. Если, как говорят, гибэдэдэшники на асфальте деньги находят, то мы — под землей. И неплохие деньги, кстати…

…Уже под вечер Сергей вновь подошел к могиле Кана. Ничто не напоминало о том, что еще три дня назад на ее месте была воронка от фугаса, потревожившего последнее пристанище непоколебимого борца с наркомафией. Теперь у Дорогина появилась едва наметившаяся, но вполне осязаемая нить, которая должна была привести к убийцам его друга.

Глава 4

Сказать, что Даниил Матвеевич Хвостов не любил свой страховой бизнес, значило бы погрешить против истины. Он его от всего сердца ненавидел. И все-таки занимался им треть своей тридцатилетней жизни, при этом достигнув немалых финансовых успехов. Правда, компанию фактически подарил ему отец, который в период своего процветания в качестве бизнесмена перекупил дело у какого-то неудачника, преобразовал компанию в открытое акционерное общество, назначил туда надежного управляющего, а потом, когда Даниил вошел в возраст, передал ему бразды правления и больше на страховую компанию под претенциозным названием «ОАО “Щит”» внимания не обращал.

Своих сотрудников Даниил вымуштровал до такой степени, что они вполне могли организовать добровольно-принудительную страховку взвода пожарных или милиционеров от падения летающих тарелок и укусов птеродактилей с годовым взносом в размере месячного оклада. Да и на работу он брал людей не с улицы…

…Даниил вышел на балкон. Вдохнул в себя воздух. Понял, что полнолуние в очередной раз сыграло с ним злую шутку.

Гроза явилась с запада. Дышалось тяжело. Гром пришел потом, а пока небо задергивалось темно-фиолетовой вуалью, словно окно выцветшими шторами. Булгаков со своим великим творением отдыхали. А тот, кто с юности знал наизусть тексты Михаила Афанасьевича, умирал от желания выпить водки. Все пути вели в Небеса по дороге, открытой тем, кому подарен был счастливый билет… Такого счастливого билета Даниилу Хвостову не выпало.

После разговора с Купцовым, который состоялся в прошлом месяце, ему стало так же плохо, как было двенадцать лет назад, когда его пригласила в гости смазливая цыганка, напоила и хотела оставить ночевать, но…

Но появился отец, приятель которого случайно увидел сына в обществе цыганки, и решил все вопросы за него.

Все вопросы, кроме одного. Главного вопроса. Но сформулировать этот вопрос он не мог до сих пор.

И жил с надеждой, что этот вопрос не решится никогда.

Юного Даниила отец смог спасти от перспективы стать цыганским наркодилером, но от соблазна вершить человеческие судьбы и зарабатывать на этом шальные деньги отец спасти его не сумел. Сам того не желая, отец подтолкнул к этому, всучив заклятому гуманитарию, знатоку и любителю японской литературы, Булгакова и Вознесенского, страховую фирму.

С возрастом Даниил утвердился во мнении, что судьбы тех, кого он помогал отправить на тот свет раньше срока, не стоят и ломаного гроша. По какой-то причине, смысл которой мог определить разве что Зигмунд Фрейд, Даниил с детства ненавидел стариков и старух, считая, что они только коптят небо, не давая возможности своим потомкам занять надлежащее место под звездами. Впрочем, более рационального объяснения своей ненависти он дать не мог. Его предки жить ему не мешали, за редким, но весьма болезненным для него исключением.

Купцов, которому как-то по большой пьяни Даниил признался в своей патологии — идиосинкразии на стариков, хохотнул и, как всегда, рассказал анекдот.

…Жил-был мужик. И все у него было не так. Постоянно одолевали его всякие напасти. Наконец доконали его несчастья. И взобрался он на высокую гору, и обратился к Господу. «Господи! — взмолился мужик. — Ну за что Ты на меня прогневался?! Был у меня дом, но он сгорел; была у меня жена, но ушла к другому; были у меня друзья, но они отвернулись от меня; я пытался умереть, но смерть не идет ко мне… За что мне это? Господи!» И разверзлись небеса, и глас трубный ответствовал ему: «Ну не люблю я тебя! Не люб-лю-ю!..»

— Вот так и ты стариков не любишь, — подвел итог заместитель мэра столицы. — Правда, ты не Бог… Что само по себе не является отрицательным фактом твоей биографии. Иначе и я до старости не дожил бы.

Для Купцова не являлось секретом то, каким образом Даниил зарабатывает огромные даже по западным меркам деньги. Мало того, пять лет назад он сам предложил ему схему, позволяющую класть в карманы весьма круглые суммы. Схему эту, впрочем, придумал не он сам — во всем мире недобросовестные страховые деятели зарабатывали таким образом уже много лет, обманывая тех, кто вкладывал в этот бизнес свои капиталы. Схема была несложной, но требовала хорошей психологической подготовки и обширных связей.

Представьте себе, например, такую ситуацию. Где-то на окраине Москвы в однокомнатной «хрущебе» помирает полунищий старик. Его наследники ждут не дождутся, чтобы проводить старика в последний путь, — квартирка-то денег стоит. И тут к ним является серьезная женщина в деловом костюме и предлагает… застраховать парализованного деда на весьма приличную сумму! У родственников, само собой, глаза на лоб лезут: что это за страховая компания такая, себе в убыток работает, что ли? Но женщина поясняет, что после смерти деда страховая сумма будет разделена на две части. Одну из них, правда меньшую, получат родственники, вторую — понятно кто. И все останутся довольными. Кроме акционеров, которые вместо прибыли получат кукиш с маслом.

* * *

…Даниил вернулся в комнату, открыл бар и достал штоф шотландского виски. Поболтал им перед носом, хмыкнул, поставил назад, отправился на кухню и достал из холодильника запотевшую бутылку водки. Налил в хрустальный стакан, выпил. Водка была настолько холодной, что он даже не почувствовал вкуса. Поморщился, зачерпнул ложкой несколько маслин из банки, сплюнул косточки. Снова вышел на балкон, отворил настежь дверь балконной рамы и полной грудью вдохнул воздух, замерший в ожидании первой майской грозы.

На глаза Даниилу попался сидевший на тумбочке в углу плюшевый медвежонок — его забыла шестилетняя Катя, когда была у отца в прошлое воскресенье. Алла, хоть и ушла от него, привозила дочь регулярно, и не понадобились для этого никакие судебные иски. Умная Аллочка прекрасно знала, сколько стоит бывший супруг. Только вот почему-то не подумала об этом, когда подала на развод, застав мужа в обществе молоденькой дурочки, только что принятой им на работу в качестве секретарши. Ну, подумаешь, согрешил… Кто не грешен? А вот гляди ж, разбираться не стала, простить не смогла. Может, и жалеет, да поздно. Дочку Даниил любил, а вот к Алле охладел окончательно. И хрен с ней! Правда, обидно, что с дедом Катя проводит время гораздо охотнее. Единственная внучка всегда была любимицей деда и покойной бабки.

Хвостов закурил, постоял, опершись о перила балкона, глядя на Кутузовский проспект, по которому проносились редкие в этот вечерний час машины. Взглянул на часы — должна была позвонить сотрудница, «нарывшая» очередного перспективного клиента, который, как водится, был при смерти.

Около одиннадцати вечера мобильник Хвостова заиграл «Танец с саблями» Хачатуряна.

— Слушаю вас, Елена Михайловна, — сказал Хвостов, взглянув на дисплей телефона.

— Даниил Матвеевич, клиенты созрели. Готовьтесь к переговорам.

Хвостов поморщился.

— Они что, настаивают на встрече со мной?

— Именно. Это не лохи, с которыми мы обычно имеем дело. Люди серьезные… Были когда-то, во всяком случае, — поправилась сотрудница. — Дед — генерал в отставке, помер два года назад, бабка осталась… Которую они застраховать решили. Зять их тоже военный, жена померла не так давно, а внук… Бизнесмен, скажем так.

— И что с бабкой?

— Полный овощ. Как муж помер, так она из кресла не встает. Не узнает никого. Правда, организм, кроме мозгов, здоровей нашего с вами.

— То есть ты имеешь в виду, что она может годами находиться в таком состоянии? Нам это не подходит.

— Я понимаю, Даниил Матвеевич. Только вот родственники намекнули, что деньги им нужны срочно. Готовы на все… Я так поняла, что бабкин внучек влетел на бабки.

— Фи, Елена Михайловна, что за жаргон? — поморщился Даниил. — А еще учительница русской литературы… Хотя каламбур в данном случае уместен.

— Насчет жаргона. С кем поведешься, от того и наберешься, — парировала Зотова. — А насчет каламбуров — так на кой черт бабки, если не стричь с них бабки?

Елена Михайловна Зотова была похожа на своего шефа в одном: она патологически ненавидела стариков. Но если у Хвостова это было необъяснимо, то в ее случае ненависть базировалась на конкретной основе. Родители ее мужа, рано умершего Кирилла Венедиктовича Зотова, подававшего большие надежды ученого-физика, превратили ее молодые годы в сущий кошмар. А потом на всю Москву растрезвонили о том, что их любимое чадо уморила его проклятая женушка — ни больше ни меньше. Дело в том, что Кирилл был у них поздним ребенком, появившимся тогда, когда они уже и надежду потеряли обрести наследника. Как известно, над такими детьми трясутся так, словно они сотканы из солнечных лучей. Елену же они считали страшной грозовой тучей на горизонте их сына. И относились соответственно.

Скорее всего, они вели бы себя так и по отношению к любой другой девушке, избраннице их сына, но Елена обладала непростым характером и за словом в карман никогда не лезла, заслужив среди школьников прозвище Кобра.

Кирилл, который всегда защищал ее, сгорел за несколько месяцев от поздно обнаруженного рака желудка, пустившего метастазы во все жизненно важные органы. Операция помочь не могла. Проводив Кирилла в последний путь, Елена вынуждена была жить под одной крышей со стариками, в их огромной профессорской квартире. Своего жилья уроженка Тамбова не имела…

После очередного скандала, произошедшего утром, Елена Михайловна пришла на уроки, что называется, на взводе и так стукнула по голове расшалившегося ученика хрестоматией по русской литературе, что у того пошла носом кровь. Из школы пришлось уйти с «волчьим билетом», и только через месяц бывшему педагогу помогли устроиться в страховую компанию простым агентом. Вот тут-то она и проявила свои таланты. С полгода присматривавшийся к ней Хвостов понял, что Зотова — незаменимый сотрудник, способный раскрутить на страховку даже телеграфный столб, и стал потихоньку вводить ее в курс дела. Он не удивился, когда встретил с ее стороны полное понимание; через год в страховой компании «Щит» Зотова стала правой рукой Даниила Хвостова.

* * *

— Вам изложили условия? — спросил Хвостов невысокого полного лысоватого мужчину, сидевшего напротив него в офисе страховой компании «Щит».

Мужчина согласно кивнул.

— Я согласен. Елена Михайловна все подробно объяснила. Только… время не терпит.

— Проблемы?

— К сожалению. Можно ли… ускорить процесс? Моя почти покойная теща…

Даниил поднял голову и в упор посмотрел на клиента.

— Можно-то можно… Вы хотите убрать из последней фразы слово «почти»?

— Я этого не говорил…

— Но подразумевали. И в таком случае процент, положенный вам, будет… несколько меньшим.

— Сколько?

— Четверть от суммы страховки.

Клиент что-то прикинул.

— У меня нет выбора, — сказал он. — Этот остолоп… Я имею в виду сына… Не с теми связался…

— На счетчик, что ли, поставили? — понимающе усмехнулся Даниил.

Клиент только тяжело вздохнул.

— Четверть так четверть. Только сразу и наличными.

— Договорились, — Хвостов пододвинул клиенту бумаги, которые тот подписал, почти не читая.

На следующий день в комнату старушки вошла симпатичная женщина в белом халате и сделала укол. А еще через два дня ее тело было кремировано в Митинском крематории.

* * *

Получилось так, что у Дорогина целый месяц не было свободной минуты для того, чтобы заняться розыском мерзавцев, убивших Кана Савинского и осквернивших его могилу. Навалилось столько дел, что даже Тамару и свою приемную дочь Веру он видел лишь урывками. Неделю Дорогин провел за границей, в Германии, куда вели следы сбежавшего мужа одной очень состоятельной дамы, еще неделю — в Челябинске, куда его срочно вызвал Фортунатов по делу об убийстве его партнера по бизнесу. Оба дела Дорогин завершил успешно и в двадцатых числах июня, наконец, вплотную занялся пресловутыми цыганами. На понедельник, 23 июня, он назначил совещание, на которое позвал всех, кто участвовал в раскрытии преступления.

А 22 июня, когда исполнилось сорок дней с момента убийства Кана Савинского, на его могиле снова прогремел взрыв. На этот раз без жертв не обошлось. В трех метрах от воронки обнаружили тело кладбищенского рабочего Зенона Лебяжина. Его буквально нанизало на острые, в виде копий, прутья ограды, в которой был захоронен некий полковник Борисоглебский.

Дорогина снова подняли с постели — в воскресенье он позволял себе поспать подольше, все это знали, и ранние звонки могли означать только что-то из ряда вон выходящее. Первым о взрыве сообщил Савелий, который находился неподалеку и уцелел буквально чудом. А затем звонки посыпались один за другим.

Сергей даже не стал бриться и пить кофе, сразу оделся и сел за руль. Он был в ярости: это какими же надо быть нелюдями, чтобы и на том свете не оставлять человека в покое! «Ну, на этот раз им не уйти, — решил Дорогин, отвечая на телефонные звонки и раздавая поручения своим людям. — Скоты, какие скоты! Нет, надо браться за них основательно».

На кладбище снова было все как в первый раз — милиция стояла в оцеплении, никого не пропуская на территорию, работали криминалисты; когда Дорогин остановил машину у ворот, от них отъехала «скорая помощь», в которой увезли тело Зенона. Могила была полностью разворочена — видимо, в нее заложили достаточно мощное взрывное устройство. Неподалеку виднелась лужа крови, еще не впитавшейся в землю.

Незнакомый Дорогину следователь уже допрашивал Савелия, к которому, как всегда, жалась маленькая Анжела. Сыщик подошел к ним и предъявил удостоверение. Следователь кивнул — видимо, был предупрежден о том, что частный сыщик не будет мешать официальному расследованию.

Тем временем Савелий, который взглядом спросил у Дорогина, можно ли говорить все, и получил кивок в качестве согласия, рассказывал:

— Мы за этой могилой наблюдали, Сергей попросил. Ну, ночью выпили немного, я заснул, а Зенон покойный пошел посмотреть, как дела. Он дежурил сегодня, да и сорок дней по Кану… Мало ли что. Я проснулся — нет его. Пошел следом. Вижу — Зенон за деревом спрятался и следит. А около могилы двое каких-то крутятся. Темно, не разглядеть… У нас оружия-то нет, а они, по всему видать, с пушками. Ну, порылись они там и ушли. Зенон меня отправил, чтобы я проследил, а сам около могилы остался. Те двое сели в машину и уехали — я номер-то не смог увидеть. Только марку машины запомнил — «ауди», «сотка», стального цвета. Возвращаюсь, метров двадцать до могилы не дошел — и тут взрыв. Видать, Зенон разминировать могилу решил, а мина и рванула. Я сразу милицию и «скорую» вызвал и Дорогину позвонил… Вот и все. Анжелку не расспрашивайте, она в доме сидела, я ее с собой не пустил…

Когда следователь и криминалисты закончили работу и уехали, рабочие принялись засыпать воронку. С полдюжины журналистов, вертевшихся тут с самого утра, окружили Дорогина, которого знали по нашумевшим делам, раскрытым его агентством, и принялись наперебой задавать вопросы. Сперва сыщик хотел отделаться обычным «без комментариев». Но тут он услышал вопрос корреспондента РТР:

— Скажите, Сергей Андреевич, не связано ли убийство господина Савинского и осквернение его могилы с наркотиками?

Дорогин насторожился:

— Откуда такие сведения? Профессор Савинский никогда не был связан с наркомафией. Даже как бы наоборот.

— Нет-нет, именно это я и имел в виду, мы знаем, что он возглавлял организацию «Тхе Хук», которая боролась против наркотиков. Но таких организаций много, их лидеров не убивают… А тут не просто убийство…

— Мы пока не знаем, кто убил Савинского, — перебил корреспондента Дорогин. — Но узнаем, уж в этом не сомневайтесь. Скажу одно: Кан Самуилович был прекрасным человеком. Он сам пострадал от наркотиков, вы, вероятно, знаете, что из-за этой гадости у него умерла первая жена, и поэтому тех, кто распространял наркоту, Кан ненавидел лютой ненавистью. Они, вероятно, отвечали ему тем же.

— У вас уже есть рабочая версия? — встрял в разговор тележурналист, на микрофоне которого была эмблема НТВ.

— Версия есть, — кивнул Дорогин. — О подробностях пока распространяться по понятным причинам не буду.

— Сергей Андреевич, в связи с этими кладбищенскими взрывами… Вы не находите, что охрана кладбищ ведется из рук вон плохо? — спросил корреспондент ТВЦ. — Даже с назначением нового руководителя…

— Воздержусь от комментариев, — заявил Дорогин. — Тем более что при взрыве погиб работник кладбища, который, судя по всему, хотел обезвредить мину.

— А может, именно он ее и закладывал? — не унимался корреспондент. — И что-то не так сработало…

Дорогин понял, что разговор принимает нежелательный оборот.

— Подождем результатов следствия, — сухо сказал он и в сопровождении Савы и Анжелы пошел к воротам.

Тамары дома не оказалось. Вера, приемная дочь Дорогиных, которая тоже собралась уходить, сообщила, что Тамара отправилась к вдове Кана. Она, как и старенькие родители Савинского, как никогда нуждалась в помощи и поддержке. Дорогин выкурил на балконе сигарету и подумал, что нет смысла названивать сотрудникам — поручения он раздал и, если выяснится что-то новое, они сообщат ему сами. С этим в агентстве «Ольга» было поставлено строго. Оставалось ждать завтрашнего дня, и Сергей включил компьютер, чтобы войти в секретные сети спецслужб и выяснить, нет ли там данных на цыганского барона по имени Герасим и сведений об убийстве его младшего брата, будто бы организованном людьми Савинского. Но, несмотря на долгие поиски, ничего существенного найти не удалось.

В понедельник в 9 утра в кабинете Дорогина собрались сотрудники во главе с его заместителем Прохором Кузьмином Леонтьевым.

Бывший подполковник милиции о чем-то тихо переговаривался с Виктором Соколовым, которому было поручено собрать материалы на Герасима.

— Начнем, — произнес Дорогин. — Витя, что у тебя?

— Я мало что успел, — огорченно развел руками лучший «сыскарь» агентства. — За один день, да еще выходной… Короче говоря, Герасим — барон подмосковных цыган. Держит довольно крупный наркобизнес. В основном героин. Поставки из Афганистана. То есть все, как у других цыганских кланов России. Что касается брата — он действительно погиб в январе этого года.

— Обстоятельства гибели? — уточнил Дорогин.

— Его расстреляли.

— Как так «расстреляли»? — не понял Сергей.

— А вот так, поставили к стенке собственного дома и расстреляли. Для тех, кто это сделал, мораторий на смертную казнь не существует.

— Братец тоже наркотой занимался?

— Он был правой рукой Герасима. Собственно, на нем вся «фирма» и держалась: поставки, дилеры, в общем, техническое руководство.

— Кто его убрал? Ну хотя бы версии…

— Сергей Андреевич, — замялся Соколов, — вы же сами знаете…

Дорогин кивнул. О том, что Кан Савинский организовал массовый отстрел наркодельцов, вслух даже среди своих говорить было не принято.

— Проработал варианты, как к этому Герасиму подойти?

— Цыгане эти очень замкнуты, — сказал Виктор. — Правда, есть одна зацепка. У сына Герасима жена русская, можно разработать операцию.

— Можно… — Дорогин на минуту задумался. — Она машину водит?

— Вообще-то у них не принято, чтобы женщина за рулем сидела. Но, как ни странно, в этом случае для Зои (так ее зовут) сделали исключение. Сам вчера видел, как она на красной «хонде» разъезжала.

— У Герасима, как я помню, дом под Красногорском, — сказал Сергей. — Сын с ним живет?

— С ним, — утвердительно кивнул Соколов.

— Проработай вариант с ДТП. Чтобы эта… как ее… Зоя тебя сбила на своей машине. А дальше уж твое дело. Сможешь внедриться — отлично. Время терпит. Кана не воскресишь, а вот наказать этих гадов мы должны в любом случае. У кого есть что добавить?

— Разрешите? — как школьник на уроке, поднял руку Гриша Милорадович. — По вашему поручению мы установили наружное наблюдение за домом Герасима. У него вчера поздно ночью были гости. Крупный чин из администрации области. Некий Гусеницын Олег Витальевич. Теперь понятно, кто его «крышует».

— Отлично. Прохор Кузьмич, наведи об этом чиновнике справки.

Дорогин посмотрел на часы и спросил:

— Что у нас еще на повестке дня?

— К вопросу, как ни странно, о кладбищах, — сказал Леонтьев. — Обратился старик, эмигрант, когда-то известный поэт. Еще в 90-м году уехал во Францию. Жену найти не может. Точнее, могилу жены.

Дорогин присвистнул.

— Что-то в последнее время мне все чаще с могилами приходится дело иметь. А подробности?

— Да какие там подробности… Перед отъездом похоронил жену на Троице-Лыковском кладбище, как-то ему удалось, хоть оно и закрытое. Памятник поставил, все честь по чести. А приехал — на ее месте какой-то «браток» лежит.

— Откуда он знает, что «браток»?

— Портрет на памятнике. Он говорит, что с такой рожей даже в тюрьму не берут. Да и возраст — тридцать лет. Дед уверен, что его в разборке порешили, а раз у них с женой родственников не осталось, вот и снесли могилу-то.

— Понятно… Ну и что дед хочет?

— Он в суд собрался подавать. Вот и желает, чтобы мы всю подноготную вскрыли — кто могилу уничтожил, ну и так далее. Тем более он утверждает, что за могилой присмотр был — он договор с администрацией кладбища заключил.

— Хорошо, поручи это Гене Шлеменкову. Да, и вот еще что, — остановил Дорогин поднявшегося заместителя. — Подготовь мне, Прохор Кузьмич, сводку по московским кладбищам. Все, что раскопаешь. В первую очередь схемы, как зарабатывают на погостах и вообще на ритуальных услугах. Чует мое сердце, придется нам вплотную покойничками заняться. Точнее, теми, кто их хоронит.

Леонтьев кивнул и вышел из кабинета. Он привык доверять интуиции шефа.

Глава 5

Помощник Патриарха Московского и всея Руси епископ Иннокентий принял главного кладбищенского смотрителя Москвы во вторник, 24 июня. Почти три месяца, прошедшие со дня беседы Хвостова с заместителем мэра, Матвей Иванович потратил на знакомство с шестью десятками московских кладбищ, но успел побывать едва ли на половине столичных погостов. Убедившись, что человеку, только что пришедшему в систему ритуального обслуживания населения, с налету разобраться в тонкостях невозможно, он решил посоветоваться с теми, кто мог считаться в этом деле специалистом. Владыка Иннокентий как раз и отвечал в Московской епархии за состояние православных погребений и храмов, которые располагались на территории кладбищ.

Строго говоря, было как раз наоборот — кладбища на протяжении веков возникали около церквей. И только после революции, когда церкви заменили партийные и государственные учреждения, хоронить людей стали где угодно, в неосвященной земле… Действительно, не устраивать же кладбища вокруг райкомов партии! Правда, на Красной площади у Кремлевской стены все-таки создали главное кладбище Советского Союза. Не лежать же Ленину в одиночестве…

Епископ Иннокентий последние годы был озабочен тем, чтобы на каждом православном кладбище столицы и области была возведена хотя бы часовня. То, что на одном кладбище рядом с православными покоились католики, иудеи, мусульмане, а в большинстве своем атеисты, роли никакой не играло — Бог, по определению, един. Епископ знал примеры, когда в западных областях при необходимости православный священник мог отпеть католика и, наоборот, — ксендз молился за православного. И только закоренелые атеисты обходились вообще безо всякого напутствия, оно им было просто не нужно.

Кабинет владыки в здании Московской патриархии был небольшим и уютным. Стены были завешаны иконами, в простенке между окон висел портрет Патриарха. Высокий седобородый епископ приподнялся, протянул Хвостову белую холеную руку и жестом указал на кресло, стоявшее у стола.

— Наконец-то изволили пожаловать, Матвей Иванович, — произнес он глубоким зычным голосом человека, привыкшего произносить проповеди. — Я уж думал, самому придется к вам на аудиенцию напрашиваться.

Хвостов слегка покраснел.

— В суть дела входил, владыко…

— Ну и как, вошли? — прищурился епископ.

— Вошел… — хмыкнул «главный кладбищенский сторож». — Так вошел, что выйти не могу.

— Что ж так?

— Знал я, что вокруг кладбищ атмосфера, прямо скажем, удушливая… Но чтобы до такой степени! — Хвостов развел руками.

— А что ж вы хотели, почтеннейший? — спросил епископ. — Столько лет людей отучали верить, что жизнь земная суть только преддверие жизни вечной. Столько кладбищ в одной Москве под нож бульдозеров пустили! На костях предков теперь лавочки стоят, а на лавочках алкоголики водку пьют и молодежь целуется. Гранитом и мрамором надгробий стены в метро облицовывали… А что нечестивцы на смерти братьев своих деньги зарабатывают — так это само собой разумеется. На чем теперь не зарабатывают?

— Время такое…

— Ну да, как сказал поэт, «времена не выбирают, в них живут и умирают»… Судите сами: многие века человек знал, что, где бы он ни умер, пусть даже один как перст, в нищете, — он будет похоронен по обряду той религии, которую он при жизни исповедовал. И проводит его в последний путь не пьянчуга землекоп, а священник; и грехи ему отпустят, и похоронят его в освященной земле. И могилку его долгие годы никто не порушит, пока, во всяком случае, хоть кто-то жив из тех, кто помнит его. А предков раньше не до третьего колена помнили — и не только дворяне древних родов, но и простые пахари…

— Ну, владыко, и раньше по-разному бывало, — заметил Хвостов. — Кому-то мраморные склепы строили, которые и поныне стоят, а кому-то крест деревянный — и вся память.

— Не про то говорим, — покачал головой епископ. — Бог людей равными сотворил, а они сами уж на богатых и бедных разделились. Но разве было раньше такое: чтобы покойника на холме похоронить, чтобы могилку вода не размывала, заплатить надо?! Или, скажем, чтобы могилы иноверцев оскверняли… Правда, иудея на христианском погосте никто хоронить бы не стал. У каждой веры свое место было.

— Что было, то прошло, владыко, — сказал Хвостов. — Вопрос сейчас стоит в том, как порядок на кладбищах навести. А то ведь дерут за все, за что только можно! И чтобы справиться с этим — надо как минимум архангелом быть…

— Почто архангелом? — поднял брови епископ Иннокентий. — Чин архангельский не для борьбы со взяточниками и вымогателями. Тут и правоохранительных органов достаточно. Вы ко мне почто явились? Жаловаться? Так жалуйтесь, на то мы и поставлены, чтобы страждущего выслушать да утешить. А вот заменить вас на должности вашей не могу. Наши священнослужители и так делают все, что могут. Только могут они мало. Кладбища-то власть земная опекает, гражданская, а не церковная.

— Вот именно, что гражданская. Я предложил было военных на кладбища отправить, в смысле тех, кто альтернативную службу избрал, да господин Купцов осмеять меня изволил.

Епископ задумался.

— Интересная мысль… Правда, не дело воинов за могилами ухаживать, но если это те, кто оружие в руки взять не может по причине пацифизма своего… Тут подумать надо. С другой стороны, они что, не захотят денег заработать?

— Захотят, владыко, еще как захотят. Но сами посудите. Они же меняться будут каждые год-два, не успеют ходы-выходы узнать, лазейки всякие… Да и директора кладбищ будут под присмотром. Так-то у них везде свои люди — от землекопов до сторожей, а так будут люди государевы. При них особо не украдешь: делиться придется, а не поделишься — живо донесут по команде.

— Насколько я понял, вы хотите сломать устоявшуюся систему? — уточнил епископ. — До основанья, а затем…

— Именно, — коротко сказал Хвостов. — Судите сами: с местным криминалом они не связаны, можно вообще людей из других городов призывать…

— Погодите, погодите, — замахал руками епископ. — Все это складно, конечно, но куда старых работников деть? Уволить?

— По большинству из них тюрьма плачет, — мрачно произнес прямолинейный Хвостов.

— Не пойман — не вор, — отрезал епископ. — Будем с вами реалистами: никто вам сие осуществить не даст. Да и не только в кладбищах ведь дело, есть еще и организация похорон усопших рабов Божьих. Вот тут-то основные деньги и зарабатываются.

— Знаю я это, владыко, — вздохнул Матвей Иванович. — Тут вообще поле непаханое. Весь спектр преступлений — от мошенничества, завышения цен на услуги, до открытого вымогательства. Недавно одну фирму вычислил — представляете, ходила по семьям, у которых горе, симпатичная девушка, сулила помочь похоронить покойника на престижном кладбище, документы какие-то показывала, брала деньги, типа на подкуп директора кладбища, даже договор подписывала, а потом просто исчезала с деньгами. Родственники-то в горе, соображают туго… Ну, не все, конечно. Я сам стал разбираться — оказывается, грузин один решил подзаработать, нашел полдюжины девчонок, чтобы по квартирам ходили, завел знакомства с работниками моргов, фельдшерами «Скорой»… Около трехсот человек облапошили.

— Слышал я про это. У нас, грешных, тоже информация поставлена; хоть мы и священнослужители, но ведь среди мирян живем. Ну, власть предержащий, что скажете? Как бороться со злом намерены? Армию вводить в «зону конфликта», то есть на кладбища? — епископ сцепил руки и внимательно посмотрел на Хвостова.

Тот не отвел взгляда.

— Я понимаю, что ритуальные услуги — дело тонкое, — сказал он. — Все-таки наши сотрудники с семьями только что умерших людей имеют дело. Так что резать по живому я не буду. Чтобы на людях не отразилось. А то мало ли что может случиться. Представьте — работники кладбищ объявят забастовку… И пикетируют свои рабочие места.

Епископ печально усмехнулся.

— Конечно, они такие доходы имеют, а тут является кто-то с улицы и этих доходов их хочет лишить. Тут забастуешь… Только вас, Матвей Иванович, снимут в тот же миг, как первый репортаж об этой забастовке появится на телевидении.

— Так что, вы советуете вообще не будить лихо, пока тихо?

— Отнюдь, — возразил епископ. — Вы правильно сказали, что резать по живому нельзя. Примите совет: поглубже вникните в ситуацию. Познакомьтесь с людьми. Внедрите в структуру своих людей, да побольше. Если у вас людей мало, то в этом я могу вам помочь с чистой совестью. У нас в монастырях молодых послушников все больше, вот мы на них и наложим послушание — помогать на кладбищах провожать православных христиан в последний путь и за могилками их следить. Толку побольше будет, чем от ваших солдатиков-пацифистов, не правда ли?

Хвостов побарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Спасибо, владыко. Предложение дельное. Только… Почему вы раньше с ним к властям не обратились?

— А кто вам, уважаемый Матвей Иванович, сказал, что церковные власти с этим предложением не обращались? Обращались, и не раз. Вот уже несколько лет ваш куратор господин Купцов обещает «внимательно рассмотреть»… И только. А ваш покойный предшественник, как я понял, не имел вообще своего мнения. Да Бог с ним, упокой, Господи, его душу, — владыка Иннокентий встал и перекрестился на икону Казанской Божьей Матери, висевшую в красном углу. — За то с его преемником, — епископ слегка поклонился в сторону Хвостова, — мы, кажется, общий язык найдем.

* * *

— Хороший был человек, светлый… — Герасим Забарский налил по полному стакану коньяка себе и сыну. Не чокаясь выпили. — Как раз полгода прошло с его смерти.

— Марину жалко, — сказал Василий, такой же толстый, как отец, но, в отличие от седого Герасима, с черными как смоль вьющимися волосами. — До сих пор отойти не может. Я ей сказал, что мы за дядю Гришу отомстили, а она только рукой машет, мол, его все равно не вернуть…

— Убийца и в гробу покоя не найдет, — заявил Герасим. — Он меня и на том свете помнить будет. Жалею, что мы его живьем не взяли. Он бы у меня по капельке умирал…

— Я до сих пор не пойму, отец, как вы на этого полуеврея-полувьетнамца вышли…

— Мы бы его никогда не нашли, — скрипнул зубами барон. — Но людям иногда очень нужны деньги.

— Кто-то из своих настучал?

— Да. Пришел парень… Он несколько месяцев работал в этой его организации, как она называется… не помню. Короче, ему срочно понадобилась большая сумма, вроде как брат его кому-то задолжал. Парень не был в курсе всего, но то, что этот Савинский организовал убийство Григория, знал точно. Ты тогда в отъезде был, так что все без тебя свершили. Саша и Паша хорошо сработали.

— Все-таки надо было узнать, кто на курок нажимал…

— Это не так уж и важно, сынок. Ты же не будешь наказывать пистолет за то, что он стреляет. Но… послезавтра, на сороковины, возле могилы соберутся все его друзья, среди них как пить дать будет и тот, кто убил твоего дядю. И если в тот раз мы просто разрушили его могилу, то теперь сделаем так, что в живых не останется никто.

— Ты хочешь снова устроить взрыв?

— И очень мощный. Килограмма два-три взрывчатки.

— Так это же половину кладбища разнесет!

— А тебе что за дело? Там твои родственники не лежат. Остальное — до задницы. Ну, ладно. Поскольку ты теперь от дяди Гриши дело перенял, скажи, как тебе понравился тот новый афганец, с которым мы по «зубному порошку» работаем?

Зубным порошком между собой цыгане-наркодельцы называли героин.

Василий закурил и откинулся в кожаном кресле.

— Совсем мне этот Фарид не нравится, — сказал он, выпуская дым через ноздри. — Сладенький он какой-то, как повидло. Те люди, с которыми мы раньше работали, настоящими мужчинами были. Жаль, что их америкосы замели. А этот… Ну, да что говорить, поставки идут регулярно, жаловаться не приходится. Только вот порошок качеством похуже.

— А тебе какое дело до качества? Не тебе колоться…

— И то правда, отец. Только вот платить можно поменьше.

— Понятно. С Фаридом я сам переговорю, по спутнику. Он вроде у нас где-то учился, так что по-русски понимает.

— В Минске он учился, на химическом факультете. А кого ты пошлешь фугас закладывать? — неожиданно спросил Василий.

— Пошлю Пашу и Сашу. Начали — пусть и закончат. Следующий взрыв на годовщину смерти Григория устроим, а потом — на годовщину смерти Савинского. Не будет ему покоя.

— Стоит ли, отец? — покачал головой Забарский-младший. — Так и влететь недолго. Менты ведь не дураки, поймут, что к чему, охрану выставят…

— А пусть себе выставляют. На этом кладбище наш человек работает, предупредит, если что. Все, проехали. Как Зойка твоя? Не много ты ей воли даешь?

— Ей попробуй не дай. Огонь баба, ты же знаешь, — Василий довольно осклабился. — Да не волнуйся, она пределов дозволенного не переходит. Почти… А что я ей на тачке позволяю кататься, так ничего страшного в этом не вижу. Не в таборе, поди, живем.

— Эк сказанул… Ты табор-то хоть когда-нибудь видел настоящий? Не видел. А говоришь… В иных таборах женщины такую власть имели, что даже мне не снилась. Это мы тут, в городах, свои порядки завели. Впрочем, я такой цыганки не знаю, чтобы потребовала от мужа машину и за руль села. Русская, она и есть русская. Внука мне скоро подарите? — без малейшего перехода спросил барон.

Василий смутился.

— Ну, отец, мы же молодые еще. Вся жизнь впереди…

— Наша жизнь — как детская распашонка: коротка и запачкана, — хмыкнул Герасим. — Не успеешь оглянуться, как старым станешь. А то и посадить могут. Или того хуже — как Григория…

— Ну, что ты так мрачно!

— Поспешите, вот что. Каждый должен после себя не только кучу денег оставить, но и тех, кому он должен их передать. Не чужим же отдавать или не в землю зарывать, правда?

— У тебя-то, по крайней мере, есть кому наследство оставить…

— Надо, чтобы и у тебя было. Что-то предчувствие у меня нехорошее. Уже несколько дней какой-то запах странный чувствую. Неприятный запах… Ну, да ладно. Позови-ка Сашу с Пашей, проинструктирую их как и что.

Саша и Паша Жученко были родными братьями. Они родились с разницей в год, но были так похожи, что многие считали их близнецами. Старшему, Саше, исполнилось девятнадцать, и за эти небольшие годы он успел прослыть в кругах подмосковных цыган человеком без малейших намеков на наличие моральных устоев. Недалеко отстал от него и младший брат.

Единственным человеком, которого братья уважали и слушались беспрекословно, был барон — Герасим Забарский. Он, собственно, и воспитал братьев, рано оставшихся без отца, убитого в какой-то драке.

Герасим был человеком дальновидным и понимал, что специальные поручения типа устранения конкурентов и тех, кто мешает жить, можно давать только лично преданным людям. Он и вырастил себе таких — полных отморозков, которым было плевать на всех, кроме хозяина.

Первое дело Герасим доверил братьям четыре года назад. Пятнадцатилетний Саша должен был тихонько «пришить» мелкого торговца наркотиками, у которого оказался слишком длинный язык. Паше поручено было прикрывать брата. С поручением они справились «на отлично», устроив так, что трупа убитого никто никогда и не нашел бы. Его похоронили в уже готовой могиле на одном из подмосковных кладбищ, засыпали землей, а назавтра поверх трупа поставили гроб очередного «официального» покойника.

Убийство Кана Савинского было для них задачкой для первоклассника. Выяснив, когда он выходит из дому, а также то, что профессора Савинского никто не охраняет, братья без пяти семь утра въехали в его двор на неприметной «Ладе», несколько минут подождали, и, когда профессор вышел из подъезда и направился к своей машине, Паша с трех метров выпустил в него несколько пуль из пистолета с глушителем. После этого они не спеша уехали, уверенные, что никто ничего не заметил.

У братьев даже не возникло вопроса о том, почему нужно убрать этого человека. Герасим не посвящал их в свои дела, ограничиваясь простыми приказами: надо убить того-то, потому что он мешает. И все. Коротко и ясно.

Когда Герасим велел братьям Жученко заложить заряд в могилу убитого ими профессора, Саша впервые за последние годы высказал по этому поводу мысль, не касающуюся технических деталей исполнения приказа. Выйдя от Забарского, он сказал Паше:

— Видно, крепко насолил этот мужик хозяину…

— Не он ли Григория убил? — догадался младший брат. — Если так, то все понятно. Нельзя родственников уважаемых людей убивать. За них мстить будут.

— Вот-вот. Если тебя убьют, я отомщу.

— И я отомщу, если тебя кто-то обидит…

Братья пожали друг другу руки и разошлись по своим делам.

Получив приказ вторично осквернить могилу Савинского, да так, чтобы при этом получилось как можно больше трупов, Саша с Пашей решили действовать по отработанному сценарию. Бомбу, которую нужно было заложить в могилу, изготовили загодя. Она имела вид цилиндра полуметровой длины, начиненного гексогеном и, чтобы усилить поражающий эффект, разрубленными длинными гвоздями. Непривычный к слесарному делу Паша, которому поручили рубить гвозди, ощутимо стукнул себе молотком по пальцу, запустил зубилом в стену гаража и полчаса после этого поминал всех цыганских и международных чертей. Старший брат посмеялся над ним и посоветовал попробовать раскусывать гвозди зубами. Когда же взрывное устройство, снабженное дистанционным взрывателем, было готово, его спрятали в тайник в багажнике «ауди».

Поздно ночью Саша остановил машину у ворот кладбища. Паша отправился на разведку, проклиная про себя того кладбищенского сторожа, которому было заплачено за то, чтобы в нужный момент он тихо сидел в сторожке и не высовывался. Сторож накануне по пьянке сломал ногу, и, кто теперь дежурит на кладбище, братья не знали. Но все было спокойно, и Паша, с четверть часа понаблюдав за могилой, достал мобильник и послал старшему брату условный сигнал. Через несколько минут появился Саша, неся в сумке бомбу и специальный складной бур, позволяющий быстро выкопать круглый шурф глубиной в полтора метра.

— Копай, — приказал Саша, опуская сумку.

Паша отбросил в сторону венки (на могиле Кана их было несколько десятков), вставил бур в мягкую почву и принялся вертеть его, напоминая в этот момент рыбака, готовящего лунку для подводного лова. Через несколько минут шурф был готов. Саша вытащил бомбу, проверил взрыватель и опустил ее в отверстие. Снаряд, сделанный точно по калибру шурфа, пошел вниз, выталкивая воздух, пахнущий глубинной землей.

— Засыпай, — велел старший брат.

Вся операция заняла десять минут. Братья привели в порядок могилу, подхватили сумку и направились к выходу.

— Подожди, понаблюдаем. Мало ли что, — решил Саша.

Они присели за чьим-то гранитным памятником. В неярком предутреннем свете уже можно было разглядеть даже надписи на могилах. Прошло четверть часа.

— Тихо, — скомандовал вдруг старший шепотом. Оба замерли. — Идет кто-то.

К могиле, только что оставленной братьями, приближался какой-то мужик, одетый в брезентовую куртку. Он подошел к холмику, полностью скрытому многочисленными венками, осмотрел его, покачал головой и принялся отставлять в сторону венки именно с той стороны, где был заложен заряд.

Братья молча переглянулись. Ситуация явно выходила из-под контроля. Паша достал пистолет.

— Нет, — помотал головой старший. — Пошли…

Прячась за памятниками, они направились к выходу. Саша сел за руль и медленно двинулся в сторону улицы Рябиновой. Проехав метров триста, он притормозил, огляделся — вокруг никого не было — и вытащил из кармана небольшую коробочку. Отколупнул крышку. Нажал зеленую кнопку. На панели замигала лампочка.

— Сейчас рванет, — сказал он и нажал кнопку красного цвета…

Утром, когда Герасим узнал о том, как выполнено «особо важное задание», он пришел в ярость.

— Вы что, олухи, не могли его просто пристрелить? — зашипел он.

Братья молчали, недоумевая, как их столь мудрый шеф не мог понять очевидного. Потом Саша сказал:

— Так мужик тот явно кладбищенский… Да и не просто так он на эту могилу пришел. Видать, следил за ней. Кто-то его нанял. Или родственники того, кто там похоронен, или менты… Его бы хватились утром, искать бы стали, все равно могилу бы проверили. Это точно. Да и как от трупа избавиться? Уже светло было!

Герасим подумал, что в словах молодого киллера есть свой резон.

— Вот, черт… Откуда он взялся, мать его… Ну что ж, не повезло, значит. Свободны, — махнул он рукой, отпуская братьев.

Вечером, включив телевизор и найдя на каком-то канале криминальные новости, Герасим уселся в кресле и налил себе коньяку. Он был уверен, что репортаж про взрыв на кладбище появится в эфире. И не ошибся. Сюжет шел вторым, после отчета об аресте высокопоставленного деятеля одного из банков, будто бы вымогавшего с бизнесмена взятку за льготный кредит. На экране появилась развороченная взрывом могила, на дне которой виднелись доски гроба. Памятники на соседних могилах были повалены взрывной волной.

— Сегодня ранним утром, — говорил в микрофон журналист, — на Троекуровском кладбище произошел мощный взрыв. Уже второй раз неизвестные закладывают взрывное устройство в могилу профессора МГУ Кана Савинского…

Корреспондент рассказал, кто такой Савинский, чем он занимался помимо преподавательской деятельности, а потом попросил прокомментировать происшествие одного из милиционеров. Тот коротко сообщил, что взрывное устройство, по предварительным данным, было эквивалентно нескольким килограммам тротила, начинено гвоздями и, видимо, рассчитано было на взрыв при большом скоплении народа. Но по какой-то причине устройство сработало раньше; видимо, работник кладбища Зенон Лебяжин видел, как его закладывают, и хотел обезвредить. Произошел взрыв, и Лебяжин погиб. У следствия имеется несколько версий, все они проверяются.

— На месте трагедии присутствует известный многим телезрителям руководитель детективного агентства «Ольга» Сергей Дорогин, — продолжил корреспондент. — Он был знаком с профессором Савинским и тоже, как и правоохранительные органы, занимается расследованием его гибели.

Среднего роста худощавый человек лет пятидесяти посмотрел прямо в камеру и сказал:

— Мы пока не знаем, кто убил Савинского. Но узнаем, уж в этом не сомневайтесь. Скажу одно: Кан Самуилович был прекрасным человеком. Он сам пострадал от наркотиков, вы, вероятно, знаете, что из-за этой гадости у него умерла первая жена, и поэтому тех, кто распространял наркоту, Кан ненавидел лютой ненавистью. Они, вероятно, отвечали ему тем же.

«Еще бы, — подумал Герасим. — Все в своем праве. И ты и я… Тут уж сила на силу. Око за око, как говорится».

Сюжет сменился, теперь на экране мелькала расплывчатая фигура мелкого воришки, снятая камерой наблюдения в супермаркете. Барон нажал на кнопку пульта и выключил телевизор.

— Василий! — позвал он сына, который в это время был у него и разговаривал о чем-то в соседней комнате с одним из людей отца. — Подойди сюда!

Когда сын вошел, Герасим спросил:

— Тебе имя Сергей Дорогин ни о чем не говорит?

Василий наморщил лоб, вспоминая.

— Это не директор сыскного агентства?

— Он самый. Что ты про него знаешь?

— Известная личность. Его агентство — одно из самых «крутых» в Москве. По слухам, ходит под одним очень серьезным человеком, уральским миллиардером. Кроме того, опять же по слухам, имеет «крышу» в ФСБ и МВД.

— Ох, я уже испугался, — протянул Герасим. — прямо дрожу… Этот сыщик, судя по всему, собирается на нас наехать. Вроде бы он друг Савинского.

— Плохо это, — покачал головой Василий. — За друга он землю рыть будет. Это тебе не менты, которые за зарплату работают. Это волк еще тот. Вцепится — не отпустит.

— Зубы поломает, — пробормотал барон. — Но, от греха подальше, нужно от этого сыщика избавиться. Возьми это на себя, Василий. На каждого волка должен быть волкодав.

Глава 6

— Сергей Андреевич, я сделал, что вы просили, — заглянул в кабинет к Дорогину Леонтьев.

Директор сыскного агентства, который в это время заканчивал говорить по телефону, приглашающе махнул рукой.

Заместитель уселся на стул и положил на приставной столик тонкую папку с несколькими листами бумаги.

— По кладбищам и ритуальным услугам вообще… картина вырисовывается неприглядная. Кругом криминал.

— Ладно, оставь, я посмотрю, — сказал Дорогин. — По руководителям кладбищенским есть что-нибудь?

— Есть. Непосредственно руководит всеми ритуальными услугами некто Хвостов Матвей Иванович. Недавно назначен. Бывший десантник, служил в разведке, долго был в Афганистане, ранен, потом работал в префектуре Северо-Западного округа. Судя по всему, человек честный. Мы неделю к нему присматривались, собирали информацию. Короче говоря, по отзывам, он прямой, как шпага. И такой же опасный. Был, во всяком случае. Один мой знакомый служил с ним в Афгане. Далее, курирует кладбищенский бизнес заместитель мэра Купцов Руслан Альфонсович. На этом «герое» клейма ставить негде. Как до сих пор не сел — непонятно. Скорее всего, где-то имеет очень волосатую лапу, в правительстве, а то и в Администрации Президента. На него никогда не заводилось ни одного дела, его никто не проверял, но у коллег из Конторы на него чемодан компромата. Видимо, этот Купцов принадлежит к тому кругу, членов которого трогать запрещается. Может, он сам на кого-то из очень больших людей имеет компромат…

— Так чем он занимается, этот Купцов? — спросил Дорогин. — Я имею в виду, не у себя в кабинете…

— «Крышу» делает.

— Это понятно. Кого же он «крышует»? По-моему, мы с ним никогда не сталкивались… Или сталкивались?

— Было однажды. Помнишь, Сергей Андреевич, «наезд» на бизнесмена Селиверстова? Ну, того, кто, кстати, венки и могильные памятники производит?

— Фирма «Память»? Как же, помню…

— Так вот, этот Селиверстов отказался платить некому большому чиновнику, и тот на него банду скинхедов натравил. Типа этот «изменник родины» дает работу «чернозадым эмигрантам». Скинов мы тогда прижали, а вот откуда ноги растут, так и не докопались. Я потом узнал, что Купцов «держит» весь кладбищенский бизнес. Это как в книжке про Таню Гроттер, ее сейчас Славка читает, так я заглянул, чего, мол, он так хохочет. Там одна девочка другой письмо пишет. Я даже выписку сделал.

Леонтьев достал из папки лист и прочитал, отодвинув бумагу подальше от глаз:

— «Живу у родителей, они с меня пылинки сдувают. Папашка сильно продвинулся: распределяет участки на кладбище. Оградки, скамеечки, обелиски, венки — все тоже идет через нашу контору. Хочешь работать — плати. Не хочешь — твои оградки нарушают эстетику кладбища, а венки создают пожарную опасность, так что вали отсюда». Вот примерно таким макаром. Только все гораздо жестче.

— Черт бы его побрал, — выругался Дорогин. — На костях бизнес делает… Ладно, прижмем со временем. Что по цыганскому барону?

— Пока ничего нового. За домом следим, дали сведения нашим друзьям из органов, они просили пока самостоятельно поработать.

— Хорошо. Работаем дальше.

В то самое время, когда в сыскном агентстве «Ольга» перемывали косточки заместителю мэра Москвы Купцову, этот самый Купцов преспокойно сидел в летнем кафе на Арбате в обществе Даниила Хвостова. У них тоже происходила своего рода планерка, где подчиненный отчитывался перед начальником о своих успехах.

Даниил явился на встречу в строгом костюме с галстуком, Купцов же щеголял в белых полотняных штанах и такой же рубашке.

— Я, понимаешь ли, в отпуске, — сообщил он Даниилу, который с некоторым удивлением оглядел своего «благодетеля». — Послезавтра улетаю в Индию, хочу на храм Каджурахо полюбоваться.

Хвостов-младший ухмыльнулся. В этом известном на весь мир древнем храме действительно было на что полюбоваться — многие тысячи вырезанных их камня человеческих (и не только) фигурок занимались сексом во всех его формах и проявлениях. В том числе, на взгляд европейца, и весьма странных. Например, представить себе ослицу в качестве сексуального партнера Даниил не мог. А какой-нибудь индус, судя по храмовой скульптуре, не видел в этом ничего экстраординарного. Хотя бы потому, вероятно, что ослы в Москве не водятся, а на полуострове Индостан их столько, сколько у нас бродячих котов.

— Значит, Камасутру поедете изучать? — полюбопытствовал Даниил. — Приятная, надо сказать, штука.

— Тебе-то откуда знать? — подколол его Купцов. — Жена ушла, секретаршу, насколько я знаю, ты прогнал…

— Дурой оказалась. Непроходимой, — вставил Даниил.

— Дур тоже трахать можно. Да и вообще, мне изучать что-то в этом плане не нужно. Хоть я и старый пень в сравнении с тобой.

— Ну, не прибедняйтесь…

— Да у тебя на лице эта мысль написана. А любви ведь все возрасты покорны. Твой папаша, например. Раненый-контуженый, никому, как говорится, не нуженный, а туда же…

Даниил вздрогнул. Это не ускользнуло от Купцова, который внимательно наблюдал за реакцией своего визави.

— А ты что, не знал?

— Я бы не хотел продолжать разговор на эту тему, — сквозь зубы пробормотал Даниил. — И вообще…

— Ну, вообще так вообще. Ладно, хватит про баб. Как сказал классик, о бабах не надо говорить, как о покойниках — или хорошо, или ничего; наоборот, о них только или плохо, или ничего. Согласен?

Даниил смотрел в сторону. То, что Купцов знал о некоторых сторонах личной жизни его отца, неприятно поразило его. Он решил сменить тему и подозвал официанта.

— Текила есть? Двести граммов и лимон. — Он вопросительно посмотрел на Купцова.

Тот хмыкнул:

— На такой жаре водку жрать? Извращенец… Мне пива холодненького.

Официант отправился выполнять заказ.

— На ваш счет в Швейцарии я перечислил пятьсот тысяч долларов, — сказал Даниил, доставая из дорогого кожаного портфеля файл с документами. — Все, как договаривались.

Купцов медленно поставил на стол запотевший бокал с пивом.

— А ты не ошибся, Даниил? — спросил он голосом, напоминавшим кладбищенскую речь чиновника на похоронах его бывшего начальника. — Мы не так договаривались…

— То есть? — не понял Даниил. — Полмиллиона…

— Да, но в какой валюте?!

Хвостов нервно поерзал на пластиковом стуле.

— По-моему, о долларах шла речь…

— О евро, Даниил, о евро. Пятьсот тысяч евро. У меня еще склероза нет.

Хвостов понял, что спорить и что-то доказывать бессмысленно.

— Хорошо. Я перечислю разницу.

— Вот и хорошо. Тогда это маленькое недоразумение мы забудем. — Он отпил пива из высокого фирменного бокала. — Как твои страховые дела? Многих застраховал от укусов летающих крокодилов?

— Сейчас больше страхуются от похищения инопланетянами, — принял его тон Даниил, довольный, что неудачная попытка надуть «благодетеля» не вылезла боком. — Короче говоря, на бизнес не жалуюсь. А как ваши могильные делишки? Покойнички не досаждают?

— Лежат, болезные… Кстати, анекдот есть сразу про мои дела и про твои. Приходит баба в страховую компанию: «Мой муж застраховался в вашей страховой компании от смерти на пожаре и вчера умер… Вы выплатите страховку?» — «А он умер на пожаре?» — «Нет, он отравился… Но я собираюсь его кремировать…»

Даниил усмехнулся.

— Я бы, конечно, выплатил ей страховку…

— Но по своей схеме, не так ли?

— Естественно… Кстати, неплохая идея. Справочку от врача… От МЧС… И все в ажуре!

— Вот, елки-палки, — поднял брови Купцов. — Правильно говорят, что в каждой шутке есть доля… шутки. Дерзай. Да, а что с твоим папашей? Он ведь не успокаивается… К епископу одному ходил, который за кладбища отвечает в Патриархии. Глядишь, скоро круглые столы начнет собирать с участием попов, ксендзов, мулл и раввинов.

— И генералов, если на то пошло.

— И генералов, ты прав. Вставляет твой предок мне палки в колеса. И ведь не уберешь его никак — креатура самого мэра. Ты уж извини, что я так про твоего папашу, но достал он меня капитально. Людей моих потихоньку убирает…

— Руслан Альфонсович, с отцом у меня натянутые отношения. Только одно могу сказать — есть очень мало способов как-то повлиять на него. Он ни Бога, ни черта не боится, это во-первых, а во-вторых, за свои дурацкие принципы готов отдать жизнь.

Купцов покачал головой.

— И как только таких людей земля носит? Вот, говорят, что эта самая земля на таких держится. Так и отправлялись бы под землю… Так нет же, ходят и жить мешают… Знаю я, Даниил, что батька тебе самому, мягко скажем, крылышки подрезать может. Если, конечно, узнает, чем ты на самом деле в своей страховой конторе занимаешься…

— Убьет, — сказал Даниил и залпом допил текилу. — А может, и в прокуратуру сдаст. С него станется.

— И позора не побоится?

— Если побоится, то убьет. «Я тебя породил, я тебя и убью».

— Тарас Бульба хренов…

— Хуже, Руслан Альфонсович. Тарас Бульба хоть сам жил, как хотел. У него один принцип в жизни был, а у моего батьки вся жизнь — один принцип.

— Ох ты, сам придумал? — спросил удивленно Купцов.

— Да не помню… Может, и вычитал где-то. И вообще, если бы он на меня эту гребаную фирму не повесил, все было бы по-другому.

— Что «по-другому»? — прищурился Купцов. — Детишек в школе Гоголя заставлял бы читать? А эти детишки, повзрослев, смеялись бы и говорили, что за любовь и Родину не жалко продать. Потому что превыше всего — любовь.

— А другие умные детишки с ними бы соглашались, но добавляли: «к Родине». Любовь к Родине… Блин, ну не к бабе же, действительно, а, Руслан Альфонсович?

Купцов фыркнул:

— Уел, капитально уел! Молодцом. Я тоже книжки в детстве читал. Правильные книжки. Про Павлика Морозова и Зою Космодемьянскую. А также про Гулю Королеву и Фею Убивающего Домика. Гарри Поттер тогда еще не родился. А больше всего я любил страшные сказки. Про покойников.

— Это заметно, — подколол Хвостов.

— Знаешь, как чудесно, — послушаешь на ночь сказочку в пионерском лагере, а потом снится, что ты в глухую безлунную полночь разговариваешь с мертвецами на заброшенном кладбище, а их руки проходят сквозь рыхлую землю и тянутся к тебе! И нужно поочередно коснуться каждой полусгнившей руки…

— А зачем?

— А так просто. Скажем, поздороваться. Мы же, пионеры, люди вежливые… Короче говоря, разбегаемся. А папашу твоего придется напугать. Не бойся, не до смерти. Пока.

* * *

Даниил не знал, что сегодня же вечером ему предстоит встретиться с человеком, о котором столь угрожающе говорил «благодетель». Вообще, последние годы он виделся с отцом довольно редко и лишь по необходимости. Не то, чтобы они ссорились, просто жизненные ценности у каждого настолько отличались, что говорить им было попросту не о чем. Оба понимали это, и ни разу не делали попыток поговорить, что называется, по душам, подсознательно чувствуя, что ни к чему хорошему это не приведет. Тривиальную сентенцию о том, что в спорах рождается истина, ни один, ни другой не принимали. Даниил вообще спорить не любил, предпочитая плыть по течению, не делать резких движений и вообще беречь дыхание. Отец же исповедовал постулат, гласивший, что в спорах ничего, кроме драки, родиться не может.

Конечно, Матвей Хвостов не был столь прямолинеен, чтобы не понимать, в каком мире он живет. Он просто делал все возможное для того, чтобы коррелировать мир внешний и мир внутренний с целью нанести как можно меньший ущерб и тому и другому. Впрочем, о столь высоких материях он даже и не задумывался — у него это получалось само собой. Таким уж он был человеком. Родись он где-нибудь в Тибете, из него вышел бы идеальный лама; но он родился в России, воевал в Афганистане, жил в эпоху перестройки, и поэтому принцип ничегонеделания трансформировался у него в принцип адекватного ответа. Он не собирался подставлять правую щеку, когда бьют по левой; наоборот, он считал себя вправе защищать от ударов щеки ближних.

Даниил тоже был не из тех, кто стал бы терпеть обиду. Но он старался не доводить жизненные ситуации до кризиса и уж, конечно, не бросился бы на защиту влюбленной парочки, идиллию которой нарушили уличные хулиганы.

Вернувшись после беседы с Купцовым к себе в офис, Даниил решил несколько неотложных вопросов, подписал нужные бумаги и собрался было ехать в один из столичных клубов, где частенько отдыхал от «трудов праведных», когда в кармане зазвонил мобильник. С удивлением и даже некоторым страхом он услышал голос отца.

— Даня? Ты занят сегодня вечером?

Даниил замялся, но, поняв, что у отца что-то важное, ответил:

— Всегда к твоим услугам, папа.

— Отлично. В таком случае давай пересечемся где-нибудь. Разговор есть.

— Где и во сколько?

— Сейчас восемнадцать двадцать. Давай через полчаса на Покровском бульваре. Помнишь то кафе, которое маме нравилось? Подъезжай туда!

— Согласен. Тем более что мне близко, не придется в пробках торчать.

— И я там недалеко. Все, до встречи.

Кафе, в которое они когда-то любили приходить вчетвером — Даниил, отец с покойной матерью и Алла, — осталось таким же, каким и было в конце прошлого тысячелетия. С одной только разницей — матери уже не было в живых, Алла же… Для Даниила она тоже умерла. Но так же, как и в те годы, в этом небольшом подвальчике было прохладно, несмотря на июльскую жару. За стойкой о чем-то разговаривал с барменом какой-то богемного вида бородач; почти все столики были свободны. Даниил и Матвей Иванович подъехали минута в минуту и встретились на входе. Пожали друг другу руки и заняли угловой столик рядом с экзотическим деревом, витой ствол которого напоминал старую Останкинскую телебашню в миниатюре. В офисе у Даниила стояло точно такое же. Деревья были безумно дорогие — их специально выращивали, процесс занимал долгое время и требовал недюжинного терпения садоводов.

— Что будешь? — спросил Матвей Иванович. — Я так не прочь и поужинать.

— Заказывай на свой вкус, — ответил Хвостов-младший. — Я тоже голоден.

К столику подошел молодой официант, застыл, держа в руке блокнот и карандаш. Матвей Иванович заказал свои любимые котлеты по-киевски — кулинарных изысков он не приветствовал — и вопросительно посмотрел на сына.

— Я пить не буду, — сказал тот. — Сегодня сам за рулем.

— А за мной приедет водитель, так что позволю себе…

Официант отправился на кухню; старший Хвостов проследил за ним взглядом и сказал:

— Я про Катюшу хочу поговорить. Не нравится мне, как ее Алла воспитывает.

Даниил чуть было не уронил челюсть под стол. Он ожидал всего, но чтобы отец советовался с ним по поводу воспитания шестилетней крохи… Это был сюрприз. И, надо сказать, приятный — Даниил ожидал какой-нибудь разборки, связанной с его бизнесом. А то, не дай господь, отец узнал о его связях с Купцовым… Это была бы катастрофа. Отношения с заместителем мэра были такой же тайной, как принадлежность Штирлица к советской разведке. Так что беседа о педагогике была для Даниила наименьшим злом.

— Папа, и что же тебе не нравится? — спросил он, даже не пытаясь скрыть удивление. — Я с ней часто вижусь; по-моему, ребенок как ребенок. Да и что в шесть лет можно разглядеть?

— Все можно разглядеть. Да и, в конце концов, ты же у нас учителем хотел стать! Чего я тебе объясняю… В этом возрасте все основы закладываются…

— Папа, так что ж тебе конкретно не понравилось?

— Слушай. Идем мы с ней в прошлые выходные по городу, я ее мороженым хотел накормить. А возле той детской кафешки — полуподпольный зальчик типа видеосалона. Около него вечно пацанва тусуется, там, знаешь ли, есть отдельные кабинки и, наверное, из-под полы порнуху на просмотр выдают. Что странно — в Москве, считай, таких салонов давно нет, у всех видики, компьютеры, DVD-проигрыватели, а этот до сих пор работает, значит, кому-то зачем-то нужен. Ну, идем мы, смотрю — четыре пацана, лет по тринадцать-четырнадцать, пятого окружили и на него наезжают. Денег им, наверно, не хватало. А переулок пустой, только мы с Катей идем. Тут пацан ко мне рванулся, помощи хотел попросить. А его не пускают. Рот стали зажимать. Я-то им по барабану, пожилой человек, да еще с ребенком…

— Я так понял, что этот «пожилой человек» решил восстановить справедливость? — усмехнулся Даниил.

— Правильно понял. Катьку я в подъезд отправил, старшего шпаненка слегка прижал, остальные разбежались. Пацан этот, из которого деньги трясли, тоже убежал от греха подальше, правда, спасибо успел сказать. Ладно. Идем дальше. И тут малеха Катька выдает: «Дед, а мама говорила, что не надо в чужие дела лезть. Вот, дед твой лезет куда не надо и почти всегда битым бывает…» Я так и сел. Говорю: «Катя, ну разве не нужно было помочь мальчишке?» — «Мама говорит, что люди должны сами между собой разбираться, а то и самого побьют, и благодарности не дождешься…» Это она, видать, Аллу цитировала. Ну я, конечно, «политико-воспитательную работу» провел на конкретном примере: «Катя, ты же все видела. Я и хулиганов победил, и парнишку выручил, да и благодарность получил». А она: «Это потому, что они еще малые совсем. А ты бы столько дядек взрослых победил?» Говорю, победил бы. Она на меня посмотрела, как будто я ей басню дедушки Крылова рассказываю. Ну, что мне оставалось делать… Не докажешь, что не соврал, — на всю жизнь авторитет потеряешь…

Даниил смотрел на отца и думал о том, что люди не от мира сего встречаются все реже и реже. Во всяком случае, таких, как Хвостов-старший, он встречал только в книжках. Только там благородные герои-идеалисты, наверное, и остались, решив, что с выдуманными злодеями сражаться гораздо выгоднее, чем с реальными.

— Так что, доказал? — спросил Даниил, не представляя, как отец мог выкрутиться из этой ситуации.

— Доказал, — со вздохом произнес Матвей Иванович. — Сели с Катькой в такси, поехали в спортклуб, где я иногда занимаюсь, чтобы форму не потерять. Отвел тренера в сторону, а он мой приятель, тоже бывший десантник, говорю, мол, так и так, нужно показательное выступление устроить. Он смеется: «Не вопрос, сейчас мы тебе доставим взрослых дядек. Только драться придется в полную силу, а то малышка поймет, что это спектакль. Дети — люди проницательные».

Подозвал он нескольких парней, выдал мне спортивный костюм… Катька сидит, ничего не понимает. «Сейчас мы с этими дядями драться будем, чтобы ты не подумала, что твой дед на старости лет обманщиком стал». У нее прямо глаза округлились: «Деда, не надо, они же тебя побьют!» «Это мы еще посмотрим, — говорю. — Сиди спокойно и за деда не переживай».

Начали бой, — продолжал Матвей Иванович. — Скажу честно, трудно мне пришлось поначалу. А потом разогрелся — и ничего. Троих уложил на татами. Катька только повизгивала. Когда все закончил и к ней подошел, она говорит: «Дед, ты такой сильный…» И все. Больше об этом ни слова.

— Интересно, в каких выражениях она про это матери рассказала, — задумчиво произнес Даниил. — А я вот что скажу. Не порти девочку, папа.

— То есть как? — вытаращил глаза Хвостов.

— Ты что же, хочешь, чтобы она теперь в каждую уличную заваруху лезла? Так она в разведке не служила и десантное училище не заканчивала. Катька-то ведь все буквально понять может, то есть усвоить на всю жизнь, что нельзя проходить мимо конфликта, чем бы он ни был вызван. Надо, мол, слабых защищать. Девочка еще очень не скоро вырастет и начнет понимать, что далеко не во всяком конфликте сильный не прав. Но это из области философии. А из области жизни — теперь же ее одну никуда отпускать нельзя, после твоего наглядного урока! Папа, пойми, есть же такие отморозки, которые не посмотрят, что девчушку едва от земли видать! Дадут по голове — и нет у тебя внучки!

Даниил был настолько уверен в своей правоте, что даже повысил голос, чего с ним отродясь не случалось. Даже своих сотрудников он отчитывал, не прибегая к крику.

— Я теперь не знаю, что и делать, папа, — сказал он. — Ты, конечно, о своем авторитете перед малышкой хорошо позаботился…

Хвостов-старший сидел над принесенными ему котлетами по-киевски и смотрел прямо перед собой. Он знал, конечно, что сын с некоторых пор не разделял его принципов, поэтому на полное сочувствие и не рассчитывал. Но, будучи человеком справедливым, он не мог не согласиться с Даниилом. Одно дело, если бы Катя жила с ним, была постоянно на глазах, — так нет, и папа «воскресный», и дед «воскресный»… Остается мама, а чему она учит дочь, понятно… Замкнутый круг.

Матвей Иванович поднял глаза на сына.

— Не думаю, что все так страшно, как ты говоришь, — тихо начал он. — Дело в том, что я ведь и тебя тому же самому учил. И лет до двенадцати ты и был такой… бескомпромиссный. И синяки зарабатывал, и шишки. А потом тебя словно подменили. В душу тебе лезть я не захотел. Списал на трудности переходного возраста. Теперь локти себе кусаю.

Даниила затрясло. Он-то прекрасно знал, что с ним случилось восемнадцать лет назад. Но отцу он не скажет этого даже под гильотиной.

Даниил щелкнул пальцами, подзывая официанта. Отец поморщился, увидев этот «буржуйский» жест, но промолчал.

— Стакан водки, — хрипло сказал младший Хвостов и, мгновенно получив просимое, выпил залпом. Матвей Иванович поднял брови, но жест сына истолковал неправильно. Он решил, что наследник так переживает за свою маленькую дочку.

— Ну, хочешь, я с ней поговорю? — спросил он. — Я же не робот какой-нибудь… Просто я живу так. Может, и переборщил…

Двадцать лет назад, это Даниил знал точно, отец ни в коем случае не признал бы такой ошибки. Видать, жизнь все-таки обточила обломок кремня, которым был Матвей Хвостов.

— Интересно, как ты с ней говорить будешь? — поинтересовался сын у отца.

Тот тоже выпил рюмку водки и ответил:

— Все-таки мне кажется, ты сгущаешь краски. Ну, не бросится она с кулаками на взрослого хулигана, который кого-нибудь грабит. Не такая она дурочка. Побежит, людей позовет, это естественно. А вот если ее сверстник, к примеру, будет котенка мучить — тут сам бог велел вмешаться. Если она с этого начнет — вырастет человеком. А ты… — он минуту помолчал, — я думал, ты меня поддержишь и с Аллой поговоришь. Нельзя воспитывать ребенка по принципу «моя хата с краю». Или, если тебе ближе литературный пример, «а я всегда за тех, кто побеждает». Не помню, кто сказал, но суть ясна.

Даниил не стал уточнять, кому из литературных героев принадлежит данная фраза. Он молча сидел за столом, уставившись на остывшие котлеты по-киевски, в тревожном предчувствии чего-то очень-очень плохого.

В конце концов он взял вилку и принялся ужинать. Отец последовал его примеру. Ели молча и до самого конца не проронили ни слова. Хвостов-старший расплатился, не обратив внимания на вынувшего бумажник сына, пожал ему руку и отправился в сторону подъехавшей к входу в кафе машины.

Даниил постоял неподвижно пару минут, подумывая, не вызвать ли ему тоже водителя, потом махнул рукой и сел за руль, тронувшись вслед за машиной Матвея Ивановича.

Глава 7

Машенька Куницына была моложе Матвея Хвостова ровно на двадцать пять лет. День в день.

Случилось так, что и Маша, самая красивая женщина во всем мелкочиновном московском истеблишменте, и Матвей Иванович родились 19 июня, правда, с такой большой разницей, что о каких-то взаимоотношениях между ними поначалу не могло быть и речи. Но судьба распорядилась по-иному, еще раз подтвердив тривиальную фразу о том, что любви все возрасты покорны.

Три года назад, когда была еще жива жена Хвостова Татьяна Васильевна, на свой день рождения он пригласил нескольких сослуживцев, в том числе и психолога социальной службы, только что окончившую университет Марину Куницыну. В общем-то, она попала на его день рождения случайно: Хвостов решил, что мужскую компанию стоит разбавить хотя бы несколькими представительницами прекрасного пола, чтобы праздник не превращался в грандиозную пьянку отставных офицеров спецслужб. Тем более что был повод отметить сразу два дня рождения. Но то, чем это приглашение обернется, Хвостов предвидеть не мог.

Матвей Иванович никогда не верил писателям, которые ограничиваются в своих творениях одной-единственной фразой: «Любовь вспыхнула, чтобы сжечь в ярком огне души обоих влюбленных». Он, даже не будучи большим знатоком литературы, смеялся над потугами литераторов изобразить на бумаге вспыхнувшее чувство банальным и миллион раз использованным образом. И тем не менее их любовь родилась именно из пламени. Настоящего, а не придуманного.

…Когда в кабинет, что занимали Куницына с коллегой, в обязанности которых входило помогать обиженным жизнью пенсионерам, инвалидам и просто неудачникам, вошел невзрачно одетый мужичок лет сорока, ничто не предвещало беды.

— Меня зовут Николай. Фамилия — Бездомных, — сказал он. — Мой дед после войны рос в приюте. А теперь и я полностью соответствую своей фамилии.

— Поясните, — попросила Маша.

— Меня десять лет назад посадили в тюрьму, — сказал Бездомных. — В тюрьме я стал инвалидом. Я не могу иметь детей… И вообще ничего не могу. Вот документ, — протянул он справку об освобождении из колонии.

— За что вы отбывали срок? — автоматически спросила Маша. — Впрочем, это неважно. У вас до… наказания была квартира?

— Была. Моя собственная квартира, — с нескрываемой яростью, но очень тихо произнес посетитель. — Квартира моего деда, который стал известнейшим ученым.

— И что с ней стало? — спросила коллега Маши, пожилая, очень импозантная Римма Владимировна Казакова, сидевшая за столом напротив.

— У меня ее отобрали. А что до того, за что я сидел… Меня обвинили в изнасиловании. Дело полностью сфабриковано, именно для того, чтобы эту квартиру у меня отобрать.

— Но… Мы же не адвокаты, — с сомнением в голосе сказала Казакова. — Вы обратились не по адресу…

— Подождите, Римма Владимировна, — прервала ее Маша, — можно… подробнее?

— Извольте… — в голосе полунищего посетителя прозвучало что-то преподавательское. — Я работал доцентом кафедры химии в пединституте. Моя старшая сводная сестра, преподаватель той же кафедры, вышла замуж. Ей нужна была квартира. Ее, старую суку, взял парень родом из провинции. Ему негде было жить. Ей тоже. Квартиру дед завещал мне… Разменивать ее я не собирался. Я сам тогда собирался… жить с человеком. Короче, эта сволочь нашла девку, тоже лимиту, студентку… Заплатила ей… Они меня чем-то опоили. Дальше понятно?

Две женщины, сидевшие в кабинете, переглянулись.

— Не совсем понятно, — сказала Римма Владимировна. — Каким образом ваша квартира досталась сестре? Она должна была быть опечатана…

— И ждать меня? Моя пятикомнатная квартира на Арбате, с огромной библиотекой, с камином… — Бездомных заплакал. — Там были книги, которые я любил так, как иной не любил женщин… А я не любил женщин. Вообще. Я гомосексуалист, поэтому обвинение в изнасиловании женщины было надуманным. А что было со мной там, на зоне…

Казакову передернуло. Она была человеком старой формации, и все, что в XXI веке стало в порядке вещей, она считала извращением.

— Мы вам сочувствуем, — сказала Казакова. — Но чем мы можем вам помочь? Скорее всего, вам следует обратиться в прокуратуру…

Казакова была настолько ухоженной, приглаженной и благополучной на вид, что у несчастного инвалида с высшим образованием, которого, судя по всему, зверски изнасиловали еще в КПЗ, возникло то самое чувство, которое заставляло нищих люмпенов в первые годы любой революции в буквальном смысле снимать головы с аристократов, сжигать их имения и библиотеки, не понимая, что потом они могут использовать их имущество для себя же.

— Так зачем вы тут сидите и деньги налогоплательщиков проедаете, если помочь не можете? — спросил Николай Бездомных. — Я ведь не к вам первым прихожу. В прокуратуре я уже был. И десять лет назад, и сейчас… Я вас всех ненавижу.

— Ну, это уже ваши личные…

Николай вскочил, резко дернул на себя стол, за которым сидела Казакова, придвинул его к двери и вытащил из сумки большую стеклянную бутылку. То, что в ней бензин, стало ясно уже через несколько секунд. Бывший доцент швырнул бутылку в портрет президента, висевший над Казаковой, чиркнул спичкой… Бутылка разбилась. Огонь охватил женщину мгновенно. Она завопила так, как, наверное, кричали ведьмы, горящие на кострах инквизиции в Средние века. Маша застыла, но потом мгновенно сориентировалась и выхватила из ящика своего стола газово-дробовой пистолет, который хранила там на всякий случай. Выстрел был бесшумным. Дробинка попала в глаз Бездомных, заставив его закричать и прижать руки к лицу. Маша выскочила из-за стола… И в этот момент дверь с грохотом распахнулась и в комнату влетел начальник управления социальной службы, бывший майор разведки Матвей Хвостов…

Вечером, когда сильно обожженную, но умершую не от ожогов, а от разрыва сердца Римму Казакову увезли в морг, а Бездомных, почти не пострадавшего от огня, зато лишившегося глаза, — в Бутырку, Хвостов пригласил сильную духом Машу к себе на день рождения. Он понимал, что случай — не тот, но решил, что компания мужчин, испытавших огни и воды вооруженных конфликтов, сможет привести в порядок психику психолога… Он улыбнулся, произнеся неуклюжую тавтологию. И Маша, тоже улыбнувшись, согласилась.

С тех пор прошло три года. Хвостов овдовел. Маша, судя по всему, замуж не собиралась; она стала своим человеком в доме Хвостовых. Мало того, Татьяна Васильевна, которая знала, что осталось ей жить считаные месяцы, часто оставалась с сотрудницей мужа наедине и о чем-то с ней говорила, не посвящая мужа в содержание этих разговоров. Хвостов не догадывался, что его жена, которая любила его всем сердцем, избрала Машу Куницыну для весьма непростой роли — заменить ее после смерти. Поэтому Татьяна Васильевна стремилась как можно ближе узнать Машу — уж, во всяком случае, классической длинноногой стервы она бы в своей квартире не потерпела, даже будучи на том свете. И, с радостью убедившись, что Маша — замечательная молодая женщина, спокойно оставила этот мир и своего мужа. Сын же давно был для них отрезанным ломтем.

А Хвостов первый раз переспал с Мариной только через полгода после смерти жены. До этого он даже не мог себе представить, как можно изменить любимой женщине, тем более смертельно больной. Сильный духом мужчина умел сдерживать свои желания — да и учили их этому в Рязанском училище и в школе ГРУ. А потом… А потом все получилось само собой.

«Что-то стало с годами загадочных женщин…», — пропел Хвостов, включив музыкальный центр. Андрея Макаревича он почти всего знал наизусть. Три десятка лет он слушал «Машину времени», а когда Макаревич начал записывать сольные концерты, понял, что это — его Музыка. Именно так, с большой буквы. «Утренний ангел пустых бутылок, не покидай меня!» «Слишком короток век…».

А «Кино» Виктора Цоя он не любил. И «Аквариум» Бориса Гребенщикова, как ни странно. И Костю Кинчева. Это просто были кумиры его поколения — но его поколение не было кумиром Матвея Ивановича Хвостова.

Зато Марина была не просто без ума от Цоя и Гребенщикова — она считала их своими духовными учителями, гуру, то есть людьми, которые своими песнями наставили ее на Путь — и снова именно так, с большой буквы.

Хвостов над этим посмеивался, утверждая, что рок-музыканта не стоит «держать за Далай-ламу». Их просто надо слушать, отсевать то, что не нравится, и вообще относиться без фанатизма.

А еще Марина любила свою «почти тезку», Марию Семенову, создавшую в русской фэнтези «бессмертный образ» Волкодава. Она даже призналась Матвею, что он сам чем-то ей напоминает этого «русского Конана». Новый «русский Конан» не удержался и расхохотался, чем обидел свою подругу. Правда, подруга долго обижаться не умела.

Об их связи знали многие — тайны из нее никто не делал. И поэтому Марина только слегка удивилась, когда вечером в четверг, 3 июля, ей принесли бандероль, на которой было написано: «Для вас с Хвостовым». В бандероли оказалась обычная видеокассета. После того как Марина засунула ее в магнитофон и включила воспроизведение, не прошло и пяти минут, как она схватилась за голову и бросилась к телефону.

— Матвей? Матвей! Слава богу…

— Что случилось? — послышался в трубке удивленный голос Хвостова. Не прошло и часа после того, как они расстались.

— Матвей, мне прислали… Гадость такую, ты даже не представляешь… — Марина замолчала.

— Крысу, что ли, дохлую? — решил прервать затянувшееся молчание не любивший пауз в разговорах Хвостов.

— Хуже, — сказала Марина. — Ты ко мне приедешь или я к тебе?

Отношения между ними уже давно были такими, что спрашивать, можешь встретиться или нет, было не нужно. Если у кого-то одного возникали проблемы, второй автоматически отменял все дела.

— Я буду у тебя часа через полтора, если в пробке не застряну, — пообещал Хвостов.

Как назло, Марина жила в противоположном конце Москвы — в Перово. Казалось бы, чего проще — выехать с Можайского шоссе, где жил он сам, на Кутузовский проспект, свернуть на набережные и через улицы Николоямскую и Сергия Радонежского выйти на шоссе Энтузиастов? На деле это оказывалось сплошной нервотрепкой, особенно в это время суток, когда далеко не все пробки успели рассосаться. Правда, в этот раз Хвостову повезло, и он прибыл в Перово даже быстрее, чем обещал, справившись со страшным московским движением за час с небольшим.

— Ну, что случилось? — спросил он, переступив порог Марининой двухкомнатной квартиры на третьем этаже блочной шестнадцатиэтажки. — Вроде пожара нет, паленым не пахнет…

— Пахнет, Матвей, еще как пахнет, — с непонятным выражением лица произнесла Марина. — Идем…

Она перемотала пленку на самое начало, и Хвостов присвистнул, увидев на экране телевизора… самого себя. Но уже через несколько минут удивление сменилось на его лице гробовым спокойствием.

Сценарий фильма, присланного Марине, был незамысловат. Ночью на кладбище пятеро хоронили шестого. Нетрудно догадаться, что «шестым» был Хвостов.

Съемки производились с помощью специальных «ночных» камер, работавших на принципах так называемых «ноктовизоров», то есть приборов ночного видения. В инфракрасных лучах люди казались призраками, собравшимися на кладбище отметить присоединение к их обществу очередного собрата. «Кандидат» в призраки, единственный, кто был подсвечен небольшим прожектором, стоял на краю могилы со связанными за спиной руками. Его лицо было очень хорошо видно, и Хвостов — настоящий — с удовлетворением отметил, что его копия держится довольно неплохо, во всяком случае не рыдает и не просит помиловать грешную душу. Режиссеры и актер, игравший Хвостова, действительно переигрывать не стали — им было, вероятнее всего, достаточно внешнего сходства.

Голос за кадром произнес:

— Хвостов, сейчас ты увидишь, что будет с тобой, если ты не успокоишься. Скажу сразу: это не актер. Это человек, которого приговорили к смерти за то, что имел длинный язык. Его под тебя загримировали. И теперь будут убивать.

К обреченной жертве подошли двое и столкнули человека в могилу. Камера бесстрастно показывала, как он заворочался там, пытаясь встать. Это ему удалось. Яма была глубокой, и голова «живого покойника» оказалась в полуметре от поверхности. В могилу полетели первые лопаты земли. И тут раздался голос:

— Да пристрелите вы меня, что ли… Вы же люди!

— Ты видишь, Хвостов, — комментировал «закадровый» голос, — как человек хочет, чтобы его убили быстро и сравнительно безболезненно. Но это у него не получится, потому что из-за его болтливости кое-кто потерял большие деньги. Такие большие, что ты даже представить не можешь. Поэтому легкой смерти он не получит.

Яма наполнялась землей. Лица погребаемого заживо было не видно — он опустил голову, глядя себе под ноги, которые уже выше колен были засыпаны землей. Вот земля покрывает человека по пояс… Те, кто работает лопатами, почти невидимы. Заметно только, что они не спешат. В зубах одного торчит сигарета. Он что-то говорит, присаживается и всовывает окурок в рот приговоренного. Тот жадно затягивается.

— Это было типа последнее желание, — слышен голос за кадром. — До… м-м-м… экзекуции он получил стакан водки. Ты, Хвостов, тоже получишь. Если будешь себя хорошо вести… — послышался гнусный смешок. — Ну, упокой его душу…

На поверхности тем временем осталась только голова человека. Он что-то пробормотал, — видно, еще раз попросил пристрелить. Или молился, что менее вероятно. Или проклинал кого-то… Через минуту и голова исчезла. Могилу закопали, землю утрамбовали ногами, не оставив даже холмика. Сверху аккуратно положили каменную плиту с какой-то надписью. Камера наехала на нее, изображение стало светлее… «Хвостов Матвей Иванович, — гласила она. — 1958–2008».

— До скорого свидания, господин Хвостов, — послышался голос за кадром. — Место не ищи, оно не на подведомственных тебе кладбищах. Зато ты легко можешь попасть на одно из них раньше срока. Причем вполне официально. Способов смерти есть очень много, причем весьма неприятных. Ты в этом ныне сам убедился. А теперь — спокойной ночи.

— Стоп, Маринка, отмотай назад! Останови! — скомандовал Хвостов и пристально вгляделся в застывшее изображение.

— Это все-таки инсценировка, — сказал он. — Вон трубка торчит… Для воздуха. Халтурщики… Жаль, не увидим, как они его выкапывать будут и водку наливать. За вредность…

— Правда? — не поверила Марина. — Где ты видишь трубку?

— Да вот, — Матвей ткнул пальцем в экран. — Все, выключай…

Марина нажала на кнопку. Экран погас. Хвостов откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Молчание длилось долго. Наконец Марина сказала:

— Кому ты, Хвостов, встал поперек дороги?

— У тебя выпить имеется? — спросил Матвей, словно не слыша вопроса.

Марина встала, открыла бар, достала коньяк и стаканы.

— Водку лучше, — попросил Хвостов.

Марина молча поставила на место коньяк, достала литровую бутылку водки «Смирнофф» и поставила на стол. Матвей отвинтил колпачок и налил себе полный, Марине — на два пальца.

— Люблю хорошее кино, — сказал он и в три глотка осушил стакан.

Марина тоже выпила, глядя на Хвостова поверх кромки стакана.

— И все-таки… Хвостов, кому ты на хвост наступил? — еще раз спросила она, не заметив собственного неуклюжего каламбура.

— А ты знаешь, собственная смерть — это возбуждает, — совершенно серьезно сказал Матвей и положил руку на колено Марины.

Девушка с недоумением посмотрела на него и изумилась еще больше, когда поняла, что Матвей не шутит.

— Ты… с ума сошел? — беспомощно произнесла Марина, почувствовав, что рука Матвея поднимается по ее бедру все выше и выше.

— Угу, — согласился тот, начав расстегивать ее домашний халатик.

Марина уже не знала, что ей и думать. После всего увиденного… Впрочем, она была слишком хорошим психологом для того, чтобы не знать, что некоторые предпочитают заниматься сексом в самых неожиданных ситуациях — на крыше небоскреба, в горящем самолете, тонущем корабле или даже в клетке с тигром. Только вот сама она к категории половых извращенцев не принадлежала и у своего Матвея таких склонностей не замечала.

Тем временем он раздел ее и принялся расстегивать рубашку. Марина присмотрелась к его рукам: они не тряслись. Впрочем, у Матвея Хвостова они не тряслись никогда.

— Иди ко мне, — сказал Матвей, стоя во весь рост посреди комнаты.

Марина в очередной раз залюбовалась его высокой подтянутой фигурой, в которой не было ни капли жира. Несмотря на большую загруженность на работе, он успел прилично загореть. И если раньше для обретения необходимой формы ему требовалась прелюдия, то ныне он был полностью готов к «работе».

Марина встала с дивана и обняла Матвея. Он нежно поцеловал ее в губы. Потом внезапно подхватил ее за ягодицы и буквально надел на себя, так, что она не успела даже вскрикнуть…

Все продолжалось долго, так долго, что она потеряла счет времени. Они занимались любовью в самых немыслимых позах; Матвей, казалось, был неистощим, и даже когда сам испытывал оргазм, ни на секунду не прекращал ласкать подругу, дожидаясь, пока снова придет в полную «боеготовность».

Когда все кончилось, они в изнеможении повалились на кровать — начав в гостиной, они постепенно обошли всю квартиру и очутились наконец в спальне. Марина лежала на спине, прижав голову Хвостова к груди. Она думала, что за все время их отношений это был первый настоящий секс, такой, как описывают в эротических журналах и снимают в порнофильмах. У них и раньше были прекрасные ночи, но теперь… Марина чувствовала себя воздушным шариком, дунь — и полетит вверх, к облакам. Наверное, что-то подобное чувствовал и Хвостов, потому что сказал:

— Как там хорошо… на небе.

— О-о-ох, — только и смогла ответить Марина.

Через полчаса она смогла наконец встать и отправилась на кухню варить кофе. Вскоре там появился и Матвей, с улыбкой оглядел девушку, которая набросила его рубашку, и заметил:

— Тебе идет.

Марина обернулась. На Матвее был одет ее халат. Оба расхохотались.

— Извращенцы мы с тобой, — сказала Марина, наливая кофе в антикварные чашки тонкого фарфора, подаренные Матвеем на ее двадцатипятилетие.

— Почему же, — возразил Хвостов. — Это мы просто заново родились, вот и ведем себя как дети. Ну я во всяком случае. Только что умер — и вот, видишь… Следующая инкарнация. Я возродился сексуальным гигантом.

У Марины дрогнула рука с туркой и несколько капель кофе пролились на стол. Матвей заметил это и ласково погладил подругу по голове.

— Не бери в голову, Маринка. Это все полная ерунда.

Они медленно пили кофе, потом Матвей принялся одеваться и, когда протянул руку за рубашкой, Марина заметила, что в ней не хватает пуговицы. Такого раньше за аккуратным Матвеем не водилось.

— Ты совсем одичал, Хвостов, — сказала она и хотела что-то добавить, но Матвей не дал:

— Я понимаю… Без женской руки…

Марина покраснела.

— Я совсем не имела в виду…

— Зато я имел. Прошло больше года, как Тани не стало. Переезжай ко мне. Можешь считать это предложением руки и сердца.

Марина, которая в этот момент натягивала свой халатик, подняла голову:

— Ты это серьезно?

— Ну, если ты не боишься выйти замуж за покойника…

— Может, ты все-таки расскажешь, что у тебя произошло? — девушка посмотрела Хвостову прямо в глаза. — Это ведь не первоапрельский розыгрыш, правда? Апрель давно прошел.

— Да ладно тебе, Маринка, — поморщился Хвостов. — Все очень просто. На кладбищах, да и вообще в погребальном деле творился бардак, да и, честно говоря, остался бардак. Я с этим бардаком стараюсь бороться. Есть люди, которым это не нравится, потому что бардак — дело весьма прибыльное. Знаешь ведь анекдот: «Петрову опять повезло!» — «Он получил повышение по службе?» — «Нет, его похоронили на Ваганьковском». Оный шедевр я давеча от своего начальника услышал, господина Купцова. Большой, надо сказать, любитель анекдотов. Но, кажется, эти анекдоты кое-кому надоели…

— «Кое-кому» — это кому? — поинтересовалась Марина. — Уж не тебе ли?

— В том числе, — кивнул Матвей, прижимая подругу к себе. — Но и не только мне. Знаешь, я человек простой, но не глупый, как некоторые думают… — Марина усмехнулась. — Так вот, мне кажется, кое-кто просто хочет моими руками жар загрести.

— А ты и не против?

— А я и не против, — повторил Хвостов. — Дело-то святое. Пока что разбираюсь, в курс вхожу, тонкости изучаю. С заинтересованными людьми встречаюсь. С епископом вот говорил…

— Ты рассказывал, Матвей. Только боюсь я за тебя, — без всякого перехода сказала Марина. — За твоей спиной хотя бы есть кто-нибудь?

— А как же! — развел руками Матвей. — Тяжелая артиллерия Ставки Верховного главнокомандования…

— Только пока ее до фронта дотянут и на позиции поставят, родной пехоте отбиваться придется, — резанула умная Марина. — Будь осторожен, я тебя умоляю.

— Я, малыш, не пехота, если тебе известно, — прищурился Хвостов. — Мы, знаешь ли, десант…

— Деса-ант, — передразнила его девушка и ласково провела пальцами по старому шраму на щеке. — Давай так с тобой договоримся. Всем, что с тобой происходит, ты со мной делишься. Во-первых, я тоже не кисейная барышня, знаешь же, что мой отец в спецназе служил и в Чечне погиб. А во-вторых, авось я тебе что посоветую полезное. Ты же не психолог, хоть и разведчик.

Матвей задумался. Втягивать Марину в свои проблемы он хотел меньше всего.

— Чем ты мне поможешь? Я ведь и так знаю, кому я неугоден. Это предупреждение — вещь, конечно, неприятная, но они зря деньги на «кино» потратили. Меня таким не испугаешь. Да, кстати, «кино» завтра же в прокуратуру занеси, не повредит. Только, — Хвостов глупо хихикнул, — не говори, во что это «кино» вылилось, а то нас завтра же в «желтый дом» заберут…

— Дурак ты, Хвостов, — покраснела Марина. — Я ему о серьезных вещах, а он…

— А «он» — тоже о серьезных, — продолжил Матвей. — Так вот, занеси и сдай по всей форме, под расписку. Если сразу же следователя дадут, просто расскажи, что посмотрели, посмеялись и подумали, что кто-то прикололся. Шума большого не поднимай. Как поняла?

— Поняла… Что тут не понять. Знаешь, мне эта вся ситуация совсем не напоминает детскую страшилку, которую в пионерском лагере рассказывают…

— Ой, Рыжик, откуда тебе-то про пионерские лагеря знать?

— А я, как ни странно, еще застала один из последних, именно пионерских. Как раз в 1991 году ездила, перед путчем. Мне восемь лет было.

— Старуха… — ласково произнес Хвостов. — Я и не думал, что ты «красногалстучную пионерию» помнишь.

— Да бог с ней, с пионерией. Я там, в этом лагере, не только страшилок наслушалась. Меня тем летом в настоящем склепе заперли.

— Что за елки-палки? — сделал Хвостов большие глаза. — Ты мне не рассказывала…

— Да рассказывать особо нечего. Недалеко от лагеря церковь стояла, полуразрушенная. А ты, думаю, понимаешь, как в те годы за нами воспитатели смотрели. Им своих детей нечем было кормить, что тут о чужих думать? Вот и понесла нас с подружкой нелегкая в эту церковь. А за нами, как оказалось, два пацана старших следили. Тоже приключений им захотелось. Короче, влезли мы в эту церковь, нашли комнатку, из которой куда-то вниз ступеньки вели, мы по этим ступенькам и пошли. С собой свечка была… Боимся, а ползем, друг перед другом храбрость показываем… А там дверь полуоткрытая. Свечку зажгли, входим… Матвей, ты не поверишь, но там решетки были и за ними гробы полусгнившие. Мы — ходу! А тут дверь прямо перед нами закрывается! Пацаны напугать решили… Ты извини за натурализм, но подружка моя сразу описалась. Стоит как столб, а под ногами журчит. Я-то из другого теста, ничего уже тогда не боялась — папа так воспитал. Да и в привидения не верила. Поняла, что кто-то из наших, из лагеря, попугать решил. Заорала как резаная, даже матерщину, помню, употребила. Не за себя испугалась — за подружку, она-то во всякую дребедень типа ходячих мертвецов верила…

— Живых бояться надо, а не мертвых, — заметил Матвей. — Впрочем, и живых-то особо пугаться не стоит. Во всяком случае, показывать им, что ты боишься. Ну и как, они вас сразу выпустили?

— Моментом! Слышал бы ты, как и что я там орала… Девочка, что со мной была, даже в себя пришла. Говорила потом, что я ее спасла. И на весь лагерь растрезвонила о том, что рыжая Маринка самая смелая и даже «взрослые слова» знает.

Хвостов усмехнулся.

— Ладно, Рыжая, я поеду. Мне к завтрашнему еще одну бумагу написать надо, а я еще не брался. Выходные будем вместе, договорились? Тогда и ответ дашь на мое предложение.

…В этот вечер Матвей Хвостов впервые в жизни солгал Марине. Никакой воздушной трубки в кадре он не видел. Ее просто не было. Несчастный с его лицом действительно умер, и умер страшной смертью.

Глава 8

Старушка Ванда Прокопович, москвичка невесть в каком поколении, жила в Трубниковском переулке, в самом центре столицы. Благодаря ее покойному мужу, реквизитору Мосфильма, трехкомнатная квартира в старом доме была похожа на музей — столько там висело на стенах сабель, шашек, палашей и другого оружия, снявшегося в фильмах о Гражданской и обеих Отечественных войнах и списанного якобы за поломкой.

Мебель тоже была старинной — не настолько, чтобы за каждым стулом охотились так же, как Остап Бендер, но добротной и очень дорогой. Трофейные немецкие картины, висевшие в гостиной, тоже не представляли особой ценности, но стоили недешево.

Ванда Прокопович, девяноста лет от роду, не имевшая родственников ближе двоюродных сестер и их потомков, почила в Бозе спокойно, на кровати, видимо принадлежавшей кому-то из московских бояр и каким-то чудом пережившей и Наполеона, и Сталина.

Почувствовав, что умирает, она не постучала в стенку к соседям — впрочем, те все равно бы не услышали: толщина старых стен этого не позволяла, — она прямо позвонила в похоронное бюро, телефоном которого запаслась задолго до предполагаемой кончины. Мало того, свои похороны по высшему разряду на Троице-Лыковском кладбище, где лежал ее покойный муж, она оплатила заранее, продав кое-что из украденного мужем на Мосфильме антиквариата.

Зная, что на ее похороны не придет никто из дальних родственников, с которыми она не поддерживала отношений много лет, и будучи не в своем уме, она написала «завещание», в котором отписывала все, что есть в квартире, государству, и, не озаботившись заверить его у нотариуса, просто попыталась положить на тумбочку около кровати. Рука с завещанием до тумбочки не дотянулась…

* * *

— Звонил Добровольский. Это парень из «Вечного света», — сообщил Дорогину Соколов. — Сообщил, что есть подходящая кандидатура. Богатая бабка без очевидных наследников.

— Что значит без «очевидных»? — поинтересовался Дорогин, не так давно поручивший своим сотрудникам завести агентуру в «покойницких» агентствах, чтобы выяснить схемы криминальных услуг в ритуальном бизнесе.

— Это значит, шеф, — пояснил Виктор, — что прямых — никого. Какие-то двоюродные племянники, что ли… То есть хоронить некому. Взялись мои подопечные. Она сама их попросила — со всеми документами, договором, ну и так далее.

— Хорошо. Кого пошлешь?

— Сам пойду, Сергей Андреевич, — сказал Соколов. — Уж очень характерный случай.

— Хорошо, — махнул рукой Дорогин, углубившись в какой-то отчет. — Не забудь все фиксировать. Да что, учить тебя, что ли?

Соколов улыбнулся и отправился на задание.

— Помирает старушка, Семен Семенович, — сказал, положив трубку, Демьян Бояров, имевший громкую должность «старшего инспектора по ритуальным делам» похоронного бюро «Вечный свет». — Велела через пару часов приехать, труп забрать.

— Что за ерунда? — вытаращил глаза Семен Косовский, директор похоронного бюро. — Она что, сама час своей смерти определила?

— Именно. Сам знаешь, некоторые старики время своей смерти наперед знают.

— Ну, так в чем вопросы? Участковый предупрежден? Завещание она так и не написала?

— Само собой. Участковый у нас зарплату получает. А имуществом эта психбольная нам поручила заниматься.

— Ну, поезжай.

— Ни хрена себе! — Сергей Добровольский, помощник Боярова, который впервые был в квартире Ванды, никогда не видел такой поистине музейной обстановки. — А где же сама бабка?

Они открыли дверь своим ключом, выданным им бабкой, когда к ней в первый раз явились представители бюро «Вечный свет». На звонок никто не отреагировал, в прихожей их тоже никто не встретил. Участковый, молодой парень Тихон Зиновьев, в чине младшего лейтенанта, явно родом из мест, куда, как раньше говорили, Макар телят не гонял, тоже открыл рот, обозревая шикарные по его понятиям апартаменты.

— Ну и где она? — повторил он риторический вопрос Добровольского. — Стойте здесь. Я первый пойду.

Участковый направился внутрь квартиры, больше дивясь на обстановку, чем занимаясь поиском хозяйки. Впрочем, его здравого смысла хватало на то, чтобы понять: в щель между рассохшимися досками дубового паркета она провалиться не могла и под антикварным парчовым диваном с гнутыми ножками ее тоже искать бессмысленно. Единственное, о чем он думал в эти минуты, было: «Ну, нет, за эту бабку они мне мало заплатили. Это же музей, а не хата! Такое прикарманить…»

— Идите сюда! — крикнул он наконец, найдя хозяйку всего этого великолепия.

Старушка лежала на широкой двуспальной постели с резными спинками красного дерева. Ложе, достойное князя, опиралось на золоченые ножки, выполненные в форме львиных лап. Когда-то, скорее всего, оно было окружено столбиками, на которых крепился бархатный или шелковый балдахин, но время не сохранило этой принадлежности «высокопоставленных коек». Ныне по четырем углам вполне современного матраца остались только гнезда, в которые какой-то мастер врезал маленькие фигурки в виде ангельских головок.

Добровольскому, который первым вошел в спальню, показалось, что эти головки изваяны с самой бабки — настолько умиротворенно, светло смотрела она в потолок открытыми глазами — некому было закрыть их, некому было положить на веки монеты…

Но не все из их компании думали о вечном. Бояров, которого передернуло, хоть он и видел в своей жизни немало покойников, заметил:

— Ну их на фиг, этих стариков… Сколько работаю — никак не могу понять, зачем они на земле так заживаются. Ну, смотрите — никого во всем свете у нее нету, проводить на кладбище — и то людей нанимает… А сколько всего в хате!

— Хорош, Демьян, — прервал его Добровольский. — Не нами заработано…

— Не нами… Но нами продано будет, — хмыкнул Бояров. — Ее муженек, поди, тоже не на свои кровные это покупал. Знаем мы, как на киностудиях бывает.

— А… как? — осведомился младший лейтенант, который за свою недолгую карьеру в правоохранительных органах не имел дела с преступлениями большей тяжести, чем похищение сохнувшего белья.

— А так… На этих самых киностудиях антиквариата раньше было — завались! Туда свозили то, что не понадобилось толстым жукам при власти. Ну, хорошо, представь — куда делись десятки и сотни тысяч сабель, которыми буденновцы в Гражданскую войну размахивали? В арсеналах они остались, что ли? Или в музеях? Как же… Большинство на студии ушло после войны. А ведь там не только стандартные шашки и полицейские «селедки» были. А мебель? Тоже оттуда… Пишет какой-нибудь режиссер Задрыгин бумагу, мол, буду снимать фильм о революционном движении, надо показать быт проклятых буржуев… Ему в ответ: можешь ограбить десять квартир этих самых проклятых буржуев. И — грабит, то есть реквизирует по ордеру. Так было… Это все — оттуда. Так что, — повернулся Бояров к Добровольскому, — не ищи святых там, где их нет. Лучше давайте-ка вместе с Зиновьевым проведите предварительный осмотр, а потом «скорую» вызывайте. Увезут — тогда на офис поедем за «ценными указаниями».

«Предварительный осмотр» не выявил замурованных в стенах бриллиантов или заложенных в старинные книги долларов. Впрочем, на это никто и не рассчитывал — хватало и того, что стояло и висело у всех на виду.

— Ну что, я вызываю «скорую»? — спросил Зиновьев. Получив в ответ кивок Боярова, он набрал номер.

«Скорая» пришла через час. Все это время Бояров, Добровольский и Зиновьев продолжали осматривать квартиру, но так ничего и не нашли. Лишь перед самым приездом медиков участковый поднял с пола конверт — он лежал под кроватью, на которой покоилось тело старухи, — и протянул Боярову.

— Посмотри, тут какая-то бумага…

Бояров открыл чистый незапечатанный конверт и прочитал:

— «Завещание… Все свое имущество я завещаю государству, с тем чтобы оно использовало его в пользу сирот, которым надлежит молиться за упокой душ моей и моего мужа…» Вот дура бабка! — в сердцах пробормотал он. — Хорошо хоть не заверила, как надо… А то возись потом…

Врач, приехавший на «скорой», забирать покойницу в морг отказался.

— На кой она там? — сказал он, ознакомившись с документами присутствовавших. — Померла своей смертью, так и царствие ей небесное. Участковый в наличии имеется, душеприказчики тоже, так чего огород городить?

Он быстро выписал свидетельство о смерти, причину которой указал как «острая сердечная недостаточность», и отбыл восвояси. Бояров хмыкнул:

— Это мне напоминает анекдот. «Пришла весна. Зазвенела капель. Запели птички. Дворник Никодим вышел на улицу. Сорвавшаяся с крыши сосулька убила дворника Никодима. Прозектор в прозекторской задумался над графой «причина смерти» и, улыбнувшись, написал: “Весна пришла”». Ну, так выпьем за весну… И за упокой бабки. Но только вечером. Дел еще много. Поехали.

Вернувшись в офис похоронного бюро, Бояров и Добровольский сразу же отправились в кабинет директора. Куш предстояло сорвать такой, что можно было не церемониться.

В приемной директора сидел молодой человек в сером костюме с галстуком. При виде Добровольского он поднялся со стула.

— Привет, Сергей, — сказал он. — Вызывал?

— Ну, — кивнул тот, пожав протянутую руку. — Пошли к шефу.

Бояров смерил посетителя взглядом, кивнул головой и прошел в кабинет. За ним тронулись остальные.

Косовский сидел за столом и просматривал какие-то бумаги. При виде сотрудников он молча указал им на кресла. Минут пять спустя директор сложил документы в папку, отправил ее в стол и спросил:

— Какие проблемы?

— Бабку освидетельствовали, все как надо, — сказал Бояров. — Но, ты понимаешь, она бумагу написала. Этот весь хлам дорогостоящий она завещала черт знает кому. То есть государству.

— Где бумага? — насторожился Косовский. — Она что, по всем правилам завещание составила?

— Да ну, — махнул рукой Бояров. — Написала литературное произведение, чуть ли не в стихах, и бросила на пол, около постели. Вот эта бумага, — он положил на стол конверт с завещанием.

— Не бросила, а уронила, — уточнил Сергей Добровольский, бывший вместе с Бояровым в квартире. — Хотела положить на тумбочку и уронила — умерла… Царствие небесное, — Добровольский перекрестился.

Косовский с неудовольствием посмотрел на него:

— Ты еще панихиду по ней закажи… Дурак. Срочно поезжайте туда… Да, а это кто?

— Это, Семен Семенович, сотрудник нотариальной конторы, — представил Добровольский Соколова. — Со мной работает. Давно уже. В случае чего подстрахует. У него документы на все случаи жизни.

— A-а, ты мне говорил. Ну, берите его с собой и вперед, на квартиру. Покойницу по-быстрому на кладбище, и чтобы в квартире через два часа ничего не осталось, понятно? И стенки простучите, не помешает. Мало ли, камешки или золотишко старушка со старичком зажали… Грузовик захватите — и на склад. Что почем — потом разберемся.

Соседи, которые собрались во дворе посмотреть на то, как выносят вещи из дома покойницы, в большинстве своем были не намного моложе старухи. Когда рабочие вынесли на носилках тело Ванды Прокопович и засунули его в специально оборудованный микроавтобус, одна из престарелых соседок, вытирая уголком платка выступившие слезы, сказала другой:

— Вот и стоило жить, чтобы чужие люди хоронили… Пять лет, как муж помер, — хоть бы одна живая душа в квартиру зашла! А ведь у нее племянники есть. Двоюродные, правда, но все-таки… Не дай Бог…

Бабка не знала, что ее мысли полностью совпадают с мнением Боярова, который в этот момент руководил упаковкой и отправкой на склад имущества покойной. Дело это было хлопотное — антикварную мебель нельзя было поцарапать, да и за рабочими присмотр был нужен — мало ли что, вдруг прилипнет к рукам какая-нибудь безделушка, которой на поверку цены нет… Так что даже Соколова, подвизавшегося в роли сотрудника нотариата, «припахали» — он вместе с Добровольским связывал бумаги и книги, среди которых были, к его удивлению, даже прижизненные издания классиков русской литературы. Сколько стоит, например, первое издание «Войны и мира», сыщик в точности не знал, но догадывался, что даже на свою весьма неплохую зарплату купить его навряд ли получится.

Когда в квартире не осталось ничего, кроме голых стен, участковый запер ее на ключ и опечатал, как положено по закону.

— Бабку-то куда отправили? — вполголоса спросил Соколов Добровольского.

— На кладбище, куда же еще, — ответил тот. — Потом расскажу… А скорее всего, меня с Бояровым пошлют проконтролировать захоронение, так что поедешь со мной и сам все увидишь.

Излишне говорить, что весь процесс выноса тела и имущества Соколов добросовестно снимал на камеру мобильного телефона, делая вид, что ведет какие-то переговоры.

— Все, поехали, — подскочил к ним, вытирая пот, Бояров. — Вещи повезли, опись я составил, так что ничего не украдут. А мы — на кладбище. Надо формальности соблюсти. Бери своего нотариуса на всякий случай и поедем.

Они уселись в серый «вольво» Боярова и тронулись из центра Москвы в сторону Калужского шоссе. О том, что Троице-Лыковское кладбище, на котором согласно договору следовало похоронить старушку, лежало совершенно в другой стороне, Бояров будто бы запамятовал.

Через два часа быстрой езды, насколько это было возможно по забитой машинами трассе, Бояров свернул с шоссе направо, проехал еще километров десять и снова свернул на проселок с указателем «Кладбище 5». Соколов только головой покачал при виде этого, с позволения сказать, «некрополя». Ограды никакой не было, надмогильные памятники прятались в траве выше пояса, невзрачный деревянный домик администрации приютился под чахлой сенью трех берез. Рядом с домиком стояла машина, которая несколькими часами ранее увезла покойную старушку Ванду Прокопович. Неподалеку размещался небольшой желтый экскаватор.

— Выгружаемся, — скомандовал Бояров, прихватил из бардачка какие-то бумаги и отправился в домик с вывеской «Департамент потребительского рынка и услуг Московской области. Кладбище Березовское. Администрация». Добровольский и Соколов отправились следом.

Администрация Березовского кладбища состояла из двух комнат. Одну из них занимал местный начальник, в другой размещались рабочие, которые, судя по бардаку, творившемуся на подведомственном могильнике, отдыхали круглые сутки.

— Есть кто? — громко спросил Бояров, переступив порог на первый взгляд пустого кабинета с вывеской «Директор кладбища Левандовский Аристарх Борисович».

— Есть, есть, — послышался откуда-то из-за стены хриплый мужской голос.

Тут же открылась незаметная дверь и в кабинете возник хозяин, худой как щепка и совершенно лысый мужчина лет сорока.

— Привет, Бояров, — пробормотал он, протянул вялую руку и уселся за стол, над которым, к удивлению Соколова, висел портрет покойного Ельцина. — Твоя, что ли, бабка там стоит?

— Жаль, что не моя. Но привез я. Возьми документы.

— Да что мне твои документы, — отмахнулся директор. — Опять под неизвестную бомжиху хоронить?

— Яма есть? Давай хорони, недосуг нам…

— Есть яма… Силантьев!!! — во всю глотку крикнул Аристарх Борисович. — Просыпайся, мать твою!

Спустя минуту из той же двери появился заспанный гражданин в рабочем комбинезоне и почему-то с лопатой в руках.

— Где клиент? — флегматично осведомился он, приглаживая растрепанную, давно не стриженную шевелюру.

— В машине… А водилу-то вы куда угнали?

— Куда-куда… Я ему мопед дал и в магазин отправил. Должен бы уже приехать…

Послышался треск мотора, и на пороге возник только что упомянутый водила, державший в руках рюкзак, в котором что-то симпатично звенело, шелестело и, возможно, булькало.

— Ну? Тут я… Демьян, я сегодня больше не поеду. Сколько можно?

— Сколько нужно, столько и можно, — ответствовал Бояров. — Успеете выпить. Бабку закопать надо.

— Не протухнет, — произнес директор Левандовский. — Наливай.

Силантьев достал из привезенного рюкзака две бутылки водки, вытащил из стола шесть граненных стаканов и разлил водку. Получилось чуть меньше стакана на каждого. Все, кроме Соколова, взяли стаканы и, не чокаясь, выпили. Соколов, почувствовав, что подозрительно отрывается от коллектива, тоже выцедил стакан «Московской».

— Ну, помянули, теперь и хоронить можно, — сказал директор. — Организуй, Силантьев…

Рабочий взял лопату, с которой, видимо, никогда не расставался, и вышел из домика. Спустя минуту послышалась его перебранка с каким-то персонажем кладбищенской мистерии, потом звук отодвигаемой двери микроавтобуса.

— Борисыч, мешок дай! — попросил заглянувший в кабинет небритый молодой мужик разбойничьего вида.

— Возьми… — ответил Левандовский, показывая пальцем в направлении все той же едва заметной двери. «Разбойник» скрылся за стеной и тут же вернулся, держа в руке полиэтиленовый мешок в рост человека.

— Идете? — спросил он у Боярова.

— Идем…

Рабочие выгрузили из машины носилки со старушкой и сноровисто упаковали ее в мешок. Подхватили носилки и понесли куда-то в сторону видневшегося невдалеке леса.

Вскоре на самой окраине кладбища показалась яма, с боку которой высилась горка только что выкопанной земли. Вокруг нее виднелись свежие холмики с торчащими из них столбиками, на которых были прибиты фанерки с коряво выведенными трехзначными числами.

— Ставь, — скомандовал Силантьев. — Веревки где?

Второй рабочий сплюнул и отправился было назад — веревки он, естественно, забыл захватить, — но Силантьев махнул рукой:

— Хрен с ними, так кидай…

Они взялись за края мешка и без церемоний сбросили тело покойной старухи в могилу. Соколова передернуло. Это не укрылось от Добровольского, который исподтишка толкнул сыщика локтем.

— Закапывай, — произнес Силантьев и первым бросил в могилу лопату земли.

Черный полиэтиленовый мешок скрылся под слоем серой земли. Кладбище, вопреки всем славянским обычаям, устроено было не на пригорке с еловым лесом и песчаной почвой, а в низине, которую наверняка заливало дождями. Неуютно было лежать тут покойникам… Тем более что даже намека на хоть какую-то часовню здесь не было.

Когда над холмиком встал столбик, на котором был выведен порядковый номер «безымянного» захоронения, Соколов грустно усмехнулся.

— Это как в том анекдоте о похоронном бюро: «По какому разряду вы хотели бы устроить похороны?» — «По самому дешевому, по четвертому». — «А вы знаете, что означает «похороны по четвертому разряду»? Это когда венки несет сам покойный».

— Ну, бабка не обидится и на пятый разряд, — сказал Бояров. — Только вот что делать, если родственники нарисуются?

— Нет у нее никого. А если вдруг нарисуются, так и быстренько сотрутся, — авторитетно заявил Бояров. — Это столько «бабок» на кремацию одной бабки тратить? — скаламбурил он. — У мужа в ограде места нет, разрешено только урну с прахом захоронить. На худой конец урну и захороним. Только без праха, — он мерзко хохотнул.

— Стоило ли мелочиться? — делано зевнул Соколов. — Не такие уж там и траты.

— Не скажи, — покачал головой Бояров. — Траты существенные. Здесь-то хороним мы ее бесплатно, точнее, за государственные деньги, а за кремацию платить надо. Теперь представь, сколько мы одиноких покойников через бюро за год пропускаем… Вот тебе и «экономия»! Ну, да ничего, покойнички на нас не в претензии.

* * *

Спустя несколько дней после похорон старушки Косовский сидел в своем кабинете, наводя маникюр пилочкой для ногтей. И думал о том, кому бы сбыть «наследственный» антиквариат. Ногти вообще служили для него предметом особой заботы с тех пор, как отец с подачи учителей и с помощью ремня принялся отучать сына обкусывать их под самый корень. За много лет уход за ногтями превратился для Семена Семеновича в своеобразный ритуал, который он совершал ежедневно.

На столе Косовского тихо звякнул селектор. Голос секретарши промяукал:

— К вам посетители, Сергей Герасимович и Владимир Герасимович Давыдовы. Примете?

— Пусть заходят, — со вздохом пробормотал директор, пряча пилочку в ящик стола.

В кабинет вошли двое мужчин, возраст которых определить было довольно трудно — от сорока до пятидесяти. Но не это поразило Косовского — мужчины отличались только одеждой, да и то незначительно. Их лица, прически, манера держаться были абсолютно одинаковы! «Близнецы, что ли?» — подумал он и сказал:

— Слушаю вас.

— Мы двоюродные внучатые племянники Прокопович Ванды Васильевны, — заявил тот, что был одет в серые брюки и черный пиджак. — Нам сказали, что наша тетка померла и вы занимались похоронами. Хотелось бы получить полную информацию. Где она похоронена, что стало с вещами…

— Смотри ты, — удивился Косовский. — Столько лет не появлялись, а стоило бабке помереть — и тут как тут. Так вот, любезные, никаких данных о Ванде Васильевне Прокопович мы вам, по большому счету, предоставлять не обязаны. И не будем. Все хлопоты о ее похоронах и имуществе она возложила на нас. Вот договор, читайте, — он протянул братьям бумаги. Те принялись их просматривать.

— Но это же полный бред! — сказал наконец тот из братьев, что был одет в черные брюки и серый пиджак. — Я понимаю, что бабка была с придурью, но не до такой же степени!

— Ставить ей диагноз — не наши проблемы, — сказал Косовский. — Тут все черным по белому написано. А если вы хотели получить наследство, нужно было нормальные отношения поддерживать… А то — седьмая вода на киселе, и туда же… Вы свободны, я вас больше не задерживаю. Не мешайте работать.

Братья вышли из офиса «Вечного света», чувствуя себя словно после пребывания в выгребной яме.

— Сами виноваты, — сказал Сергей Герасимович Владимиру Герасимовичу. — Я же говорил, надо было к бабке хоть раз в месяц являться…

— А что являться, если она матушку выставила, — сказал Владимир Герасимович. — Тут в другом вопрос: что дальше делать?

— Что делать, что делать… Подавать в суд надо!

— Какой суд! Мы с этим судом разоримся… У меня другая мысль… — Он порылся в кармане и достал визитную карточку. — Мне один знакомый дал координаты сыскного агентства. Сказал, что берут хоть и дорого, но помогают стопроцентно.

— А чего ты хочешь добиться? — спросил Сергей Герасимович. — Наследство отсудить? Навряд ли…

— Не «навряд ли». Отсудим, только надо этих гадов на чистую воду вывести. Видано ли, чтобы родственников покойной так… посылали? Пошли в агентство.

— Прямо сейчас, что ли?

— А почему бы и нет? Говорят, глава этого агентства Дорогин — мужик серьезный.

— Ну тогда поехали…

Сергею Дорогину не привыкать было заниматься чуть ли не дюжиной дел одновременно. Выделяя самые важные, он не забывал и о том, что вроде бы лежало на периферии его рабочих интересов. И поэтому, когда ему сообщили о прибытии двух обиженных похоронным бюро близнецов, он принял их сразу, выслушал, взял «дело» к производству и вызвал Соколова.

— Твои, — лаконично сказал он. — Родственники твоей старушки. Готовь материал — будем контору очень жестоко наказывать.

— Вплоть до… — Соколов выразительно провел ребром ладони по шее.

— Не «вплоть до…», а по законам Российской Федерации.

Глава 9

— Не хотите ли вы, уважаемый Руслан Альфонсович, пополнить свою коллекцию? — поздоровавшись, сказал в телефонную трубку Косовский. — У нас новые поступления… Да, там же, на складе. Много, есть из чего выбрать. Подъедете в конце дня? Замечательно, мы вас ждем.

Косовский положил трубку и хмыкнул:

— Видишь, как все просто, — повесит Купцов на ковер очередную сабельку и доволен. И ему хорошо, и нам неплохо.

— Интересно, — произнес сидевший в кресле у стены Бояров, затянулся сигаретным дымом и стряхнул пепел в хрустальную пепельницу, — наш «благодетель» хоть минуту выстоял бы против какого-нибудь мушкетера?

— Да он и против казака-инвалида на хромой лошади не выстоял бы. А туда же — коллекция клинков, чуть ли не лучшая в Москве, а то и в России. Говорят, что он когда-то видел коллекцию некого Графа, авторитета с Урала, и решил его переплюнуть.

— А что, у этого Графа действительно богатая коллекция?

— А я что, видел? Утверждают, что Оружейная палата отдыхает. Да и хрен с ними со всеми. Нам своего хватит.

— Что-то затишье сегодня, — заметил Бояров. — Люди, что ли, помирать перестали?

— Помирать-то не перестали, а вот твоя агентура хреново работает.

— Да ну, Семен Семенович, ты гонишь! У нас же половина участковых в округе на жалованье, а про санитаров со «Скорой» и говорить не приходится — все покойничков «закладывают».

— Рекламы мало даем, — пожаловался Косовский. — Почти что ничего.

— А как ты ее давать будешь? Хорошо, предлагаю слоган: «Похороним вас с комфортом!»

Косовский усмехнулся:

— Придумаешь, тоже…

— Семен Семенович, во всех справочниках координаты «Вечного света» имеются, на всех кладбищах щиты стоят, в газетах иногда блоки даем… Что еще надо? А то, что сегодня затишье, — так это до обеда. Я заметил, что народ после двух часов звонить начинает.

— Ни хрена, иногда с утра от клиентов отбоя нет.

Словно в подтверждение его слов в кармане Боярова зазвонил телефон. Поговорив с кем-то, он сказал:

— Ну вот и клиент. Участковый один звонил. Пошлю Добровольского и Свету Иванову, пусть организуют похороны. Там, правда, все чин по чину сделать придется, профессор какой-то преставился.

— Ну, ступай, а то перехватят, не дай бог… У нас в погребальном бизнесе народ такой, на ходу подметки рвут.

Пятница в агентстве Дорогина почти всегда была днем неспокойным. Клиенты словно сговаривались оставить сотрудников без полноценных выходных. И если зимой обычно бывало затишье, то в самый разгар лета люди с ног сбивались, вынужденные следить за неверными мужьями (женами), решившими провести отпуск без «второй половины». Дела были гнусными, всплывало на поверхность столько дерьма, что иногда Дорогин жалел, что взялся за то или иное дело. Впрочем, это была его работа, и он не жаловался — только хмыкал негодующе, просматривая очередную партию снимков с любителями погулять на стороне, а то и с весьма откровенной «обнаженной натурой». Сотрудники агентства достигли в этом деле большого мастерства, и только одну сотрудницу директор агентства «Ольга» никогда не посылал на такие дела — саму Ольгу Шевчук. Хотя она давно уже не была ребенком и прошла огни и воды, Дорогин берег ее от лишнего негатива.

Когда к нему в кабинет заглянул Витя Соколов в сопровождении вчерашних братьев-близнецов Давыдовых, Дорогин как раз беседовал с Ольгой, которая уговаривала его поручить ей хоть какое-нибудь дело.

— Нету сейчас ничего такого, — вяло отбрехивался Сергей, привыкший к Ольгиным «наездам». — Ну, не пошлю же я тебя очередную порнографию снимать…

— А чем я хуже других? — резонно возражала Ольга. — Или я в монастыре выросла? Сергей, я же не институтка какая-нибудь…

— Не дури мне головы, Оля, — устало говорил Дорогин уже не в первый раз. — Я понимаю, тебе скучно… Будет что-нибудь серьезное — получишь в первую очередь…

— Можно, Сергей Андреевич? — спросил Соколов.

Дорогин кивнул. Ольга фыркнула и с независимым видом направилась из кабинета.

— Ольга, подожди, — остановил ее Дорогин. — Возможно, сейчас и для тебя дело будет. С Виктором поработаешь.

Девушка обернулась и удивленно посмотрела на Дорогина. Она знала, что Соколову было поручено очень опасное дело — внедриться к цыганам, торговцам наркотиками. По опыту она знала, что ее любимый шеф никогда не поручит ей ничего подобного, разве только роль «третьего помощника младшего дворника».

Но уже через десять минут она поняла, что дело в данном случае наркотиков не касается.

— Докладывай, Сергей, — велел Дорогин, усадив братьев на «гостевой» диван. Этот недавно привезенный кожаный монстр использовался в его кабинете для приема «делегаций». В данном случае делегация состояла из двоих совершенно одинаковых мужчин. В этот раз они даже оделись одинаково — в черные костюмы, белые рубашки и лиловые галстуки. Ольга забыла про обиду, понимая, что Дорогин не остановил бы ее, если бы дело того не стоило.

— Имеем полный трындец, — начал Соколов.

По выражению его лица Дорогин понял, что столь «нелицензионное» выражение соответствует сведениям, которые он имеет изложить в дальнейшем. Без скидки на присутствующих персон. Ольга не моргнула глазом — сленг агентов ей был знаком. Близнецы чуть дернулись, — они еще не поняли, куда попали.

— Витя, можно более конкретно? — спросил Дорогин.

— Можно. К сожалению, наши клиенты, — он кивнул в сторону братьев, — действительно не имеют права голоса в этой ситуации, если не подадут в суд. Но то, что они процесс выиграют, — однозначно. Если, конечно, мы им поможем… — Соколов рассказал все, чему был свидетелем. — Так что… Давайте писать бумаги.

Близнецы переглянулись и дружно кивнули.

— Мы готовы, — сказал один из них, непонятно кто.

Дорогин нажал на кнопку, и через минуту в кабинет вошел Гофман, штатный адвокат агентства «Ольга».

— Абрам Вольфович, вам задание. Ситуация нештатная. Разберитесь.

Через два часа Дорогин имел материалы, позволяющие посадить руководителей похоронного бюро «Вечный свет» всерьез и надолго. Операцию назначили на понедельник, — Соколов предложил проследить за складом, о местонахождении которого проинформировал его Добровольский. Двоих парней послали в «наряд», Ольгу назначили координатором, близнецов, столь неуважительно относившихся к тетке, но тем не менее желавших получить наследство, заставили подписать договор и выплатить аванс, и Дорогин со спокойной совестью отправился домой с вполне законным желанием отдохнуть до понедельника.

* * *

Понедельник «наехал» на сыскное агентство «Ольга» если не асфальтовым катком, то чем-то близким по тоннажу.

— Какого хера вы лезете не в свои дела? — голос по телефону был настолько «начальственен», что не вызвал у Дорогина сомнений в том, что говорил кто-то весьма влиятельный. И действительно, это был заместитель мэра столицы Руслан Альфонсович Купцов, который непонятно какими путями узнал о посещении агентства близнецами и решил подстраховать своих подопечных.

— На предмет «хера»… Даже покойный Борис Николаевич Ельцин матом не ругался, если вы в курсе… А с кем я говорю?

— Купцов…

— У вас какие-то претензии?

— У меня к вам масса претензий, господин Дорогин. Не желаете ли пообщаться?

— Почему бы нет? В течение недели. Вас устроит?

— Вполне. Созвонимся.

«Созвонимся, как же…» — Дорогин вызвал Соколова и распорядился «слить» все материалы по «Вечному свету» в прокуратуру. Расследование на предмет утечки информации он решил ненадолго отложить.

Дорогин аккуратно сложил на столе собравшиеся с утра бумаги и нажал кнопку селектора.

— Оля? Зайди…

Ольга, одетая сегодня в джинсовый костюм, была настолько хороша, что Дорогин вынужден был зажмуриться. Ольга понимающе усмехнулась:

— Есть задание, Сергей Андреевич?

Дорогин постучал пальцами по столу и сказал:

— Поехали на кладбище…

— Куда? — удивленно переспросила Ольга.

— На кладбище, — повторил Дорогин. — Я понимаю, что тебе туда еще рано… Поехали, прогуляемся, может, кое-кого знакомых увидишь.

— С привидениями незнакома, — произнесла Ольга, глядя в потолок. Она все еще обижалась на Дорогина.

Тот рассмеялся:

— Да ладно, не обижайся…

— Конечно… Не обижайся… На кладбище, поди, порнографии твоей излюбленной нет…

— Ольга, едрит твою комар, — не сдержался Дорогин. — Может, хватит меня этой порнографией упрекать? Кстати, на тех же кладбищах ее более чем хватает…

— Я знаю. Даже анекдот по этому поводу есть.

— О-о-о…

— Будь добр выслушать, чтобы не думал, что я маленькая девочка с бантиком. Слушай. Идет мужик по кладбищу ночью. Смотрит: другой мужик занимается любовью с двумя женщинами. Он к нему: «Дай хоть одну!» — «Дай да дай!.. Возьми да накопай!..»

Когда до Сергея Дорогина дошло, он не спеша расстегнул пиджак, вытащил из брюк широкий ремень и замахнулся. Ольга стояла, высокомерно глядя на директора, зная, что он никогда не исполнит в отношении ее никакую угрозу.

Дорогин чертыхнулся и бросил ремень на пол.

— Штаны не потеряй, Сергей Андреевич, — произнесла Ольга.

Дорогин рассмеялся, вдел обратно ремень и, обняв девушку за плечи, отправился к своей машине.

Троекуровское кладбище встретило их тишиной. Могила Кана Савинского была снова приведена в порядок, венки стояли аккуратной горкой, соседние памятники были отремонтированы после взрыва, разметавшего их на несколько десятков метров. Тем не менее, войдя на аллею, которая пронизывала кладбище, Дорогин почувствовал на затылке какую-то неприятную щекотку. Такое с ним случалось и раньше — как он говорил, рассказывая об этом Тамаре, «словно у пса на загривке шерсть встала». Но пока все было спокойно.

— Оля, ты, видать, не так часто на кладбищах бывала… раньше. Кроме как на могиле отца, — произнес Дорогин.

— Отец на Востряковском похоронен, — тихо ответила Ольга. — Сережа, ты ж не реже меня на этом кладбище бываешь… Вместе со мной. Да и на могилках дедов и прадедов я бывала. И на московских кладбищах, и в Петербурге. Зачем дурные вопросы задаешь?

— Не дурные, Оля. Прости меня, девочка, но то, как могилу Кана осквернили, я никогда не забуду. И простить не смогу. У меня нынче кладбища из головы не выходят.

— Лучше бы у тебя цыгане из головы не выходили…

— А вот это уже ты ересь несешь. Одно другое исключает?

— Не исключает, Сережа, согласна. Но — про живых думать надо!

— Не думал, что ты можешь так банально мыслить…

— Не банально, Дорогин! — взъерошилась Ольга. — Я все понимаю. Но мертвые нас не слышат…

— Слышат живые. Их потомки. Оль, ты хотя бы представляешь, что будет, когда мы перестанем блюсти последние пристанища наших предков? Я понимаю, что я сейчас прописные истины излагаю, но… Никто не должен трогать кладбища. Мир этому противится. Я бы лет пятьсот кладбища оставлял в сохранности. На законодательном уровне.

— Этак вся земля будет ими усеяна!

— А она, Оля, и так ими усеяна, — грустно сказал Дорогин, поправляя ленту на одном из венков, обрамлявших могилу Савинского. — Ты знаешь, например, что в XVIII веке, когда население Москвы достигло двухсот тысяч человек, было более трехсот кладбищ! А ведь столица тогда только перешагнула Земляной вал! Мы все по костям ходим, Оля. И нужно к этому относиться философски.

— Вот давайте и будем относиться философски, — послышался голос Савелия, который в сопровождении Анжелы показался среди могил. — Чего это тебя, Андреич, в понедельник на кладбище потянуло? Да еще в сопровождении столь молодой и интересной особы…

— Сложилось так, — Дорогин улыбнулся и пожал руку кандидату наук. В отличие от многих бомжей, руки Неделина всегда были чистыми, с аккуратно обрезанными ногтями.

— Ну, коли сложилось, предлагаю пройти, господа сыщики, — ухмыльнулся Савелий. — Выпьем и закусим чем бог послал.

Дорогин переглянулся с Ольгой и вслед за Савой и Анжелой отправился в сторону приземистого домика администрации, где, как видно, местных бомжей привечали. Впрочем, в здание заходить они не стали — около входа был вкопан в землю круглый стол на одной ноге, вокруг которого стояли разномастные табуретки. Две из них было заняты какими-то мужиками, которые, привстав, поприветствовали вновь прибывших.

Сергей и Ольга заняли свободные табуретки, Сава притащил из домика скамейку, на которой устроился вместе с Анжелой.

— Пить будем, гулять будем, — задумчиво сказал он, переглянувшись с мужиками, один из которых имел вид кладбищенского рабочего, а другой, в очках с дорогой оправой и пятнистом комбинезоне, походил скорее на посетителя кладбища.

Рабочий вытащил из-под стола брезентовую сумку, достал из нее две бутылки водки и пакет с колбасой, вареными яйцами и помидорами. Сава вынул нож, нарезал закуску, разложил ее на пластмассовые тарелочки, взглядом попросил Дорогина откупорить водку. Сыщик отвинтил крышечку первой бутылки и оглядел стол в поисках рюмок.

— Гера, ты службу забыл, — укоризненно обратился к рабочему Савелий.

Герман Шалименко кивнул и отправился в домик администрации, откуда спустя минуту вынес шесть красивых хрустальных стаканов.

— Ну, за все хорошее, — сказал Сава, поднял стакан и выпил, манерно отставив мизинец правой руки.

Дорогин, знавший за ним эту привычку, усмехнулся, искоса взглянул на Ольгу и последовал его примеру. Ольга фыркнула — это тоже в последнее время вошло у нее в привычку — и, подмигнув Анжеле, лихо выцедила полстакана. Дорогин нахмурился, но предпочел промолчать.

— А что это мы едим? — отдышавшись, спросила Ольга, разглядывая большущее, величиной с кулак, яйцо, лежащее перед ней на тарелке.

— Яйцо блядуна, — бесстрастно ответил бомж, облупливая и макая в соль точно такое же.

— Кого??? — вытаращила глаза Ольга.

— Блядуна, — повторил Савелий. — Птица такая. С очень большими яйцами.

Ольга чуть не упала с табуретки. Дорогин с трудом сохранил равнодушную мину. Эту шутку Савелия, достававшего где-то свежие индюшиные яйца, он уже слышал. Остальные заржали.

— Фи, — сказала Ольга, протягивая яйцо Дорогину. — Извращенцы…

Сергей молча обмакнул яйцо в соль и с удовольствием съел.

Вторая бутылка вскоре последовала за первой. Поняв, что продолжение банкета зависит от него, директор сыскного агентства вытащил из кармана бумажник, достал оттуда крупную купюру и огляделся, — мол, кто пойдет. Вызвался Гера. Через двадцать минут он приволок из близлежащего магазина полную сумку водки. Дорогин покачал головой — он уже был не рад, что вытащил сюда Ольгу. Этому серьезному мужику, которому в сентябре должно было исполниться пятьдесят лет, вполне резонно казалось, что бухать с бомжами и кладбищенскими рабочими лучше без присутствия молоденькой девушки. Но он слишком хорошо знал Олю, чтобы сомневаться в ее здравом смысле, и только шепотом велел ей позвонить в агентство и вызвать через часок человека, чтобы самому не садиться за руль.

Опрокинув очередную сотку, Герман сказал:

— У нас на кладбищах шляются толпы мудаков, которым срать на скорбь с высокой колокольни. Они только и делают, что читают надписи на плитах — да-да, они даже читать умеют… иногда — и подсчитывают, кто сколько топтал землю. «О, вот этот фраер долго жил! Глянь, а та баба совсем молодая копыта откинула! Я бы с такой… А у этого фамилия что-то слишком еврейская! Пусть нанимает экскаватор и перезакапывается на другом кладбище». Сколько я таких разговоров слышал!

— Погоди, вот запустят в Швейцарии это… как его… адронный коллайдер, и всем хана будет. Не останется, кому по кладбищам гулять, — проглотив кусок колбасы, высказался Сава. — Все в черную дыру улетим…

— Его же только что запустили! И никакой «дыры»!

— Не запустили, а только проверили, работает ли…

— А что, если туда Белку или Стрелку запустить? Ну, как в космос? Или… Гагарина? — предложил Герман.

— Дурень, ты знаешь, какая там температура?

— Я что, такой уже темный? Там этот… абсолютный ноль, вот! Холодно…

— Вот, именно. Такой же абсолютный ноль, как ты. Так что?

— Ну, дык это… замерзнет…

— Хорошо. А какое там напряжение, знаешь?

— А хрен его…

— Еще раз дурень… Больше, чем в розетке, раз в сто! (При этих словах Савелий переглянулся с ухмыльнувшимся Дорогиным.)

— Черт, сгорит ведь? Правда? Так что с ними станет?

Сава, чертивший тростью зонтика какие-то фигурки на песке, медленно сказал:

— А хрен его знает.

Дорогин сжал руку Ольги, пытаясь не рассмеяться. Он знал, что такой контингент весьма восприимчив к внешним выражениям человеческих чувств. Лишний смешок мог вызвать неприятные последствия.

— Не будет никакой «дыры», — сказал очкарик по имени Слава, который сидел с ними, но так пока и не принял участия в разговоре. — Я сам физик. Все это туфта — с этим коллайдером. Обычный ускоритель элементарных частиц… Вы лучше хохму послушайте. Не бойтесь, не похабная, — он взглянул в сторону Ольги, которая никак на его слова не отреагировала. — Так вот, в прошлом году осенью со мной конкретный прикол был. Как-то наметил себе съездить сюда, на кладбище, к бабке покойной. Выделил для этого субботу. А жена решила припахать меня на рынок съездить. Короче, убыл я на кладбище с большим скандалом.

Вечером прослушиваю записи на телефоне (он у меня навороченный, разговоры записывает, если настроишь соответственно). Сразу же после моего ухода звонок — спрашивают меня.

Жена на истерике: «Нет его!» — «А где он?» — «На кладбище!»

С той стороны провода неловкое молчание и неуверенный голос: «И давно?» — «Сегодня!»

Там помолчали, но все-таки спросили: «Так что, с ним никак нельзя связаться?» — «На сотовый звоните!» Трындец, да?!

Опять тишина и голос: «А сотовый с ним?» Жена: «А на фига он мне?!! Еще и на него отвечать?!!» — и жена бросила трубку.

Я в это время красил оградку. Вдруг звонок, долгий такой — настырный.

Руки у меня в краске, погода дрянь: ветер сильный и холодный. Кое-как взял трубку, ответил. В трубке долгая тишина и потом слегка заикающийся голос спросил: «Вы где?» — «На кладбище».

Тишина…

«А как вас там можно найти?» — «От центрального входа шестая могила справа!»

Связь прервалась.

Я потом пытался позвонить по этому номеру, но после первого звонка его отключили. До сих пор не знаю, кто звонил. Номер незнакомый.

Все рассмеялись.

— Ну, а жена что?

— Что-что… Потом на перекрестке, который мы должны были проезжать, когда на рынок направляться, такая авария была, что страх и ужас. Два десятка машин столкнулись. И как раз в то время, когда мы по планам жены должны были туда ехать. Вот вам и кладбище…

— Ну, теперь долго жить будете, — сказал Дорогин.

— Дай Бог…

Савелий, закурив сигарету, сказал:

— Кладбищенских приколов я вам могу миллион рассказать. Вы вот знаете, что нового босса похоронного бизнеса назначили? Некого Хвостова…

Все кивнули — эта должность в любом городе, тем более таком, как Москва, была заметной.

— Так вот, иду это я давеча по одной свалке, а там — плита пенопластовая, выкрашенная в черный цвет, на ней надпись «Хвостов Матвей Иванович» и годы жизни. Типа он в этом году преставился. Ну кому это понадобилось?

— Розыгрыш? — нахмурился Дорогин, зная по опыту, что просто так такие шутки не шутят.

— Хрен его знает…

— Хвостов… А тот ли это?

— Тот… Все сходится. И кому это надо?..

Темнело. Гера сходил в домик и зажег висевший над дверью фонарь.

— Пойду ворота закрою, — сказал он и направился по аллее к выходу.

— Ну что, Оля, домой пора? — спросил изрядно отяжелевший Дорогин. — Скоро там хлопцы наши приедут?

— Ой… А я позвонить забыла, — Ольга вытащила мобильник и принялась набирать номер.

— Вот балда! — укоризненно произнес Дорогин…

И тут раздался крик и сразу за ним — выстрел.

Дорогин толкнул Ольгу на землю и сам упал рядом, рванув из наплечной кобуры «беретту». Физик Слава со стоном свалился под стол, схватившись за плечо. Снова раздались выстрелы. Пуля срикошетила от памятника и с визгом ушла в сторону. Изрядно пьяный Савелий вскочил, заслонив собой Анжелу.

— Ложись! Ложись, быстро, твою мать!.. — заорал Дорогин, посылая пулю за пулей в мелькавшие среди могильных памятников тени.

Ольга отползла в сторону и спряталась за странным памятником, напоминавшим черную коробку. Дорогин заметил, что девушка расстегнула джинсовую куртку и достала из внутреннего кармана небольшой браунинг. Она прицелилась и выстрелила несколько раз подряд. Послышался сдавленный крик. И тут же стрельба прекратилась. Кто-то пробежал по направлению к воротам, Дорогин вскочил и дал несколько выстрелов вслед убегавшему.

— Попал вроде, — сказал он. — Вот, мать их, выпить по-человечески нельзя. Даже на кладбище достают…

— Кто ж это может быть? — задал Сава риторический вопрос, поднимаясь с земли и протягивая руку Анжеле.

Подошла Ольга, пряча оружие.

— Навряд ли это Купцов, — сказал Дорогин, отряхиваясь. — Хотя… Короче, варианта два. Это или он, или цыгане. Скорее даже цыгане. Купцов не может не знать, какие люди за нами стоят. Да его в мэрии живого в унитаз спустят, если узнают… Этот чиновник, скорее всего, действовал бы, как все «порядочные» люди, — подставил бы меня, спровоцировал… Но не нанимал бы каких-то повшибелок, которые даже стрелять не умеют. Сава, будь другом, глянь, кого там Оля уложила… А ты, Оля, посмотри, что со Славой. И где Гера?

Слава, к счастью, отделался царапиной на предплечье и порванной курткой, Гера тоже почти не пострадал, если не считать испуга и солидной шишки на лбу. Установив, что «скорую» можно не вызывать, Ольга подошла к Дорогину и, дотронувшись до его плеча, показала в сторону памятника, за которым она пряталась от пуль. Сергей вгляделся… И, несмотря на только что пережитую смертельную опасность, усмехнулся. Памятник был весьма запоминающийся. Он представлял собой черный гранитный куб типа коробки с гранями размером около полутора метров и надписью: «Коробка Владимир Александрович».

— Так и да… — произнес Дорогин. — Спасибо, господин Коробка…

Тем временем протрезвевший Савелий подтащил поближе застреленного Ольгой парня.

— Оба на! — сказал он. — Это же цыган… Я его даже знаю. Работает на одного серьезного человека… На Герасима. Вроде Паша его зовут. Или Саша… Да, там еще один труп, ближе к выходу. Не удивлюсь, если он на этого похож, как два стакана водки друг на друга.

— Паша, значит… — протянул Дорогин. — Или Саша… Ну, тогда все ясно. Хана Герасиму. Но я его пока сдавать не буду. Сам с ним разберусь. Сава, поможешь мне трупы отвезти.

Вскоре подъехал микроавтобус из агентства. Оперативники Костя Пуговкин и Гриша Милорадович только переглянулись, удивляясь, как это босс вместе с девчонкой даже во время приятельской попойки умудряется настрогать кучу трупов. Впрочем, им было не привыкать.

Утром около дома цыганского барона Герасима обнаружили простреленные тела братьев Павла и Александра Жученко. Понятно, что об убийстве никто в милицию заявлять не стал. Покойников тихо закопали, а Герасим еще раз поклялся отомстить Дорогину.

Семена Семеновича Косовского взяли тем же утром, во вторник, когда он садился в свой только что купленный «мерседес». Для его ареста не понадобилась группа захвата — к нему просто подошли двое в штатском, предъявили документы, запихнули в машину и увезли. Зато офис похоронного бюро «Вечный свет» в те же минуты подвергся самому настоящему нападению. Отделение ОМОНа уложило на пол всех, кто в это утро попал на работу раньше своего шефа, и держало мужчин и женщин под дулами автоматов все время, пока шел обыск. Сразу же после этого всех, кроме Боярова, временно отпустили, Демьяна же заставили показать склад, где хранилось изъятое из дома покойной старушки Ванды Прокопович имущество. Почти все оказалось в целости и сохранности.

Боярова отпустили под подписку о невыезде, и он сразу же схватился за мобильный телефон.

— Господин Купцов? Это Бояров. Моего босса арестовали сегодня утром. Был обыск, все нашли…

— Как «арестовали»? Что нашли? Впрочем, что это я… Давай подробнее!

Демьян рассказал все как было, добавив, что Косовского, судя по всему, взяли дома. Во всяком случае, так он понял из разговоров следователей, ведущих обыск и предварительный допрос.

— Это… Дорогин? — спросил Купцов, наливаясь яростью.

— Скорее всего… Вы же в курсе, что бабкины родственники к нему ходили. Да и мы, по-видимому, прокололись — в деле с бабкой участвовал какой-то нотариус, которого знал только один наш сотрудник, Добровольский. Скорее всего, оба они на него и работали. В общем, скажите Дорогину спасибо. И сабельки припрячьте, мало ли что… Самое хреновое, что они бабкино завещание нашли у Косовского в сейфе.

— Вот долбаки, — сплюнул Купцов. — Ну, пусть только кто-то из вас попробует что-то лишнее ляпнуть!

— Мы не самоубийцы…

— Вот и я думаю. Попробую Косовского отмазать. Гарантий не дам, конечно…

Визит Купцова к Дорогину так и не состоялся. Заместитель мэра навел справки и выяснил, что за спиной сыщика стоят такие люди, которых лучше не трогать.

— Ну, Виктор, дело с погребальным бюро закроем без тебя, — сказал Дорогин, которому уже было известно о разгроме «Вечного света». — Ты переключайся на цыган. Больше ни кладбищами, ни (Дорогин шутовским жестом прикрыл рот рукой) блядством занимать тебя не стану. Ребята все ходы и выходы там узнали, за цыганами присматривают, так что тебе нужно будет благополучно попасть под машину Герасимовой невестки. Удачи!

Глава 10

Кто и когда доложил Матвею Хвостову о перестрелке на Троекуровском кладбище, навсегда осталось загадкой. Правда, «источник информации» не уточнил, кто и кого «гасил» среди старых и новых могил, но сам факт наличия, а потом таинственного исчезновения двух, а то и более трупов на территории вверенного объекта привел Хвостова в бешенство.

Он тут же вызвал смотрителя кладбища и устроил ему такой грандиозный разнос, что стены дрожали. Маленький лысый смотритель равнодушно глядел прямо перед собой и ждал, пока начальственный гнев иссякнет.

— Извольте объяснить, Владлен Амосович, — сцепив руки в замок, произнес Хвостов. — Почему вы сами мне не доложили, что на кладбище был такой… инцидент? Кто и с кем там затеял разборку?

— Удивляюсь я, и какой же «доброжелатель» вам мог такую ерунду донести? — пробормотал Загряжский, вытирая платком потную лысину. — Не было никакой перестрелки… Никакой разборки… Во всяком случае, с участием моих работников. А за бандитов я не отвечаю. Да и, в конце концов, наличие трупов на кладбище — дело обычное. Одним больше, одним меньше…

Хвостов прищурился и хотел уже выдать смотрителю кладбища, носившего знаменитую на Руси дворянскую фамилию, очередную порцию нравоучений, уже открыл было рот, чтобы объяснить ему, почем нынче совесть, но вдруг вообще раздумал что-то говорить. Понял — бесполезно. Сказал только:

— Там на некоторых памятниках остались следы пуль. Чтобы завтра же навели порядок. Понятно?

— Да чего уж… Наведем. Только никаких следов от пуль я там не видел. Вы еще скажите, что там из базук стреляли…

— Насчет базук не знаю, а вот взрывы и стрельба на вверенном вам кладбище стали «обычным» явлением. По вашему же выражению. Где ваши сторожа, в конце концов? То у них могилу взрывают два раза подряд, то перестрелку затевают… Разберитесь. Иначе обещаю вам большие неприятности. Вплоть до увольнения.

Отправив Загряжского восвояси, Хвостов надолго задумался. Ситуация явно выходила из-под его контроля. Матерые кладбищенские смотрители не только отказывались считать его полноправным начальником, но и открытым текстом игнорировали все распоряжения Хвостова. За всем этим угадывалась толстая волосатая лапа заместителя мэра, имевшего право дезавуировать приказы своего слишком самостоятельного подчиненного. Нужно было что-то решать.

Матвей Иванович уже достаточно долго пребывал в должности «кладбищенского директора», чтобы постичь все нюансы этой службы. Теперь он считал себя более-менее зрелым специалистом московского «погребального дела» и мог позволить себе говорить с «корифеями» на равных. Ежемесячные совещания, которые он созывал до этого, сводились всего лишь к отчетам лиц, ответственных за какое-либо направление похоронного бизнеса, сам он в основном слушал и вникал. Нынче же предстояло расставить все точки над «i».

— Алиса Иннокентьевна, зайдите ко мне, — вызвал Хвостов секретаршу, серьезную сорокалетнюю женщину, оставшуюся ему в наследство от предшественника.

Когда та показалась на пороге кабинета, он велел:

— На восемнадцатое число созываем расширенное совещание. Это будет пятница, так? Насколько я знаю, в этот день Купцов проводит в мэрии свое совещание вместо мэра, который отбыл в отпуск. Так что его лучше в известность не ставить.

— Кого приглашать, всех руководящих сотрудников? — спросила Алиса.

— Именно. Руководителей всех кладбищ и всех служб.

— Хорошо, Матвей Иванович, — секретарша что-то пометила у себя в блокноте. — Но Купцова я бы на вашем месте все-таки проинформировала. Это ведь будет не просто планерка…

— В том-то и дело, что не просто… Хотя ладно. Он ведь в лучшем случае вместо себя кого-нибудь пришлет. Сам явиться по-любому не сможет…

— Зато он вас сможет в приказном порядке на свое совещание в мэрию пригласить, — резонно заметила Никонова.

— Резонно, — согласился Хвостов. — Что ж, выпишите мне до пятницы командировку… Скажем, в Минск. Цель командировки… — он задумался, — обмен опытом с тамошними специалистами. Кстати, давно съездить хотел. А в пятницу созывайте всех на пятнадцать часов.

* * *

— Вот, мать его! — выругался Купцов, узнав от Загряжского о том, что мерзопакостный Хвостов сделал неожиданный ход конем. — И в мэрии совещание не отменишь, и этого гада не вызовешь… Короче говоря, вам придется дать ему открытый бой. Иначе он всех вас переломает. Жопой чувствую, он решил начать войну.

— А что он нам сделает? — сморщился Загряжский, не любивший пахнувшие «туалетно-бордельной филологией» остроты своего настоящего босса. — Не уволит же всех скопом…

— Он может, — махнул рукой заместитель мэра. — Тем более я сам с субботы в отпуске, на исполнение обязанностей Гаврилюк заступает. Конечно, ежели что-нибудь спешное, придется отменить. В общем, так. Свяжись с Ферапонтовым, я ему дал задание любыми путями найти «дырки» в работе этого «правдоискателя». Главному экономисту это по плечу, тем более что Хвостов ему вроде доверяет. Подготовьтесь, вы должны встретить его во всеоружии. В противном случае всем кирдык.

За день, оставшийся до совещания, Загряжский, используя выданный Купцовым карт-бланш, развернул бурную деятельность. Вернувшись к себе на кладбище и выгнав всех из конторы, — мало ли что, стуканул же кто-то Хвостову о перестрелке — он набрал номер телефона.

— Ферапонтова, пожалуйста! Егор Кузьмич? Это Загряжский. Пересечься бы надо. Приеду через часок в кафе. Добро?

Ферапонтов что-то хрюкнул в ответ и положил трубку. Говорить ему было тяжело — накануне он весьма чувствительно получил по морде в собственном дворе от какого-то алкаша, которому сделал замечание на предмет распития на лавочке спиртных напитков. Причем сделал он это в такой форме, что поднаторевший в матерных диалогах алкаш уронил челюсть, но, когда он ее нашел, челюсть пришлось искать самому Ферапонтову. На больничный он, правда, не пошел, зная, что понадобится «высокому начальству».

Когда Загряжский прибыл в кафе, где они обычно встречались с главным экономистом «кладбищенского управления», он вытаращил глаза:

— Что это с тобой, Егор Кузьмич?

— Не трави душу, Владлен Амосович, — ответил тот, прикрываясь ладонью. — Говорить трудно…

— A-а, ясно — в «Астории» поужинал, — процитировал Загряжский Шарапова из сериала «Место встречи изменить нельзя». — Ну ладно. С кем не бывает… Вот что: нужен компромат на Хвостова. Ты же задание получил! Как продвинулся?

— Нету у меня против него ровным счетом ничего. Он чист, как слеза младенца. И бывают же такие…

— Не бывает таких, Егор Кузьмич, — отмахнулся Загряжский. — Просто хорошо концы в воду прячут.

Ферапонтов помолчал, массируя живописный синяк на челюсти, переходивший на пухлую щеку.

— Я тебе что, Берия? У меня возможностей поменьше, чем у него. По работе, еще раз говорю, он чист. В личной жизни? Это не для совещания. Да и там тоже особо ничего не накопал. Ну есть у него любовница, тоже в системе администрации работает, психолог. Да про это все знают…

— И больше ничего?

— Ничего. Не подроешься под него, со всех сторон закрыт. Да и «правильный» он, как Павка Корчагин. Скажи Купцову, что я ничего сделать не смог.

Тем временем официант принес заказ. Поскольку двигать челюстями Ферапонтову было тяжело, он заказал лишь графинчик водки, грибной салат и бульон. Загряжский же решил пообедать на всю катушку.

— Спровоцировать его никак нельзя? — спросил он, пережевывая приготовленный по всем правилам немецкой кухни роскошный шницель.

— Я, что ли, буду его провоцировать? — поморщился экономист. — Пробовал парочку сомнительных бумажек ему подсунуть, так он меня с ними к такой-то матери отправил. Фигурально выражаясь, конечно. Он вообще, в отличие от меня, грешного, по матушке выражаться не имеет привычки.

— Послал же нечистый… — буркнул смотритель кладбища, промакивая губы салфеткой. — Не было печали.

— Скажу по совести, — произнес Ферапонтов тихо, — Купцов сам виноват. Это же ежу понятно, что под него мэр копает. Руслан совсем с головой перестал дружить. Скоро начнет «братву» в Кремлевской стене хоронить. Ты думаешь, он только кладбищами занимается? На нем клейма негде ставить!

— Это его вопросы, — прервал Загряжский собеседника. — Мы тоже не ангелы. Ты с Леней Лысым говорил?

Леонид Лысенко по прозвищу Леня Лысый был помощником заместителя мэра для «особых» поручений.

— О чем это, интересно, я с этим амбалом говорить должен? Пока, слава богу, надобности такой не было…

— Не было, так будет. Точнее, уже есть…

Леня Лысый был широко известен в узких кругах особо приближенных к Купцову людей. Этот огромный детина официально служил при своем боссе референтом; вот только что он «реферировал» — для большинства остальных сотрудников оставалось загадкой. Да и показать его широкой публике было трудно — более одиозную личность трудно было представить. Двухметрового роста, с блестящим, как елочная игрушка, бритым черепом, он представлял собой какую-то адскую смесь питекантропа и классического бандита, которых рисуют на карикатурах.

Но еще меньшее количество людей знало, что Леня пятнадцать лет назад окончил школу с золотой медалью и только тот самый пресловутый «внешний вид» помешал ему поступить на юридический факультет МГУ.

Леня попал в «обойму» Купцова давно, когда тот, по «просьбе» Администрации Президента назначенный заместителем мэра столицы, набирал свою команду. Делал он это нестандартно — не слушал никого из знакомых, советовавших ему каких-то «мальчиков-мажоров», а выходил на связь с профессорами московских вузов, чтобы те порекомендовали ему не прошедших по конкурсу, но подававших надежды абитуриентов. Именно таким образом Леня Лысенко попал на службу к заместителю мэра.

Не сразу Купцов распознал способности нового сотрудника. Сперва он давал ему задания проинспектировать какой-нибудь объект коммунального хозяйства, вызывавший его беспокойство; и, когда проверенный объект начинал соответствовать положениям тактики и стратегии нового босса, он вызывал Леню и выносил ему благодарность, чаше всего выражавшуюся в материальном поощрении. Но когда Купцов узнал, какими способами его подчиненный этого добивается, он решил использовать парня более рационально. И сделал его ответственным за силовые операции, связанные с устранением врагов.

А врагов у Купцова всегда было немало. Чтобы подмять под себя столь мощную структуру, как погребальный бизнес, ему пришлось разделаться с весьма авторитетными в уголовной среде людьми. И «главным мясником» по разделке туш послужил именно проходящий в то время испытательный срок Леня Лысый.

Тогда, пятнадцать лет назад, когда еще не все было поделено и не пришел к власти сильный президент, за плечами которого стояли мощнейшие силовые структуры, еще можно было ухватить жирный кусок и, поделившись с кем надо, владеть им. Купцов такой кусок ухватил, и далеко не один. Конечно, далось ему это не без крови, но кровь, как в таких случаях происходит, была не его. И десятки смертей на годы вперед соединили несостоявшегося студента юрфака с заместителем мэра столицы.

Говорят, что киллерами не становятся в одночасье. Но в то же время нет на земле школ, в которых учили бы убивать конкурентов высокопоставленных чиновников. Конечно, если не считать учебных заведений КГБ, ГРУ, ЦРУ, МОССАД, ШТАЗИ и им подобных структур, выходцы из которых могут отправить на тот свет любого, в любое время и любым способом.

Леонид Лысенко ни одно из таких учебных заведений не заканчивал. Он, что называется, был прирожденным «агентом для спецопераций». И как мимо него прошли специалисты «контор», отвечающие за подбор кадров, было непонятно. Скорее всего, снова сыграла роль его запоминающаяся внешность — ведь требования к тем, кто идет «на холод», то есть воплощает в жизнь разработанные генералами операции по «гашению объектов», включали их «незаметность». Самый лучший киллер — тот, кто не только в толпе, но и на «узкой дорожке» сумеет внушить встретившему его человеку, что он — тень, призрак, манекен, на худой конец, случайный прохожий. Леня Лысый такими качествами не обладал. Зато обладал другими — абсолютной преданностью своему боссу и способностью разработать и организовать любую операцию. И провести ее — с тем только условием, чтобы после ее окончания не оставалось живых свидетелей.

Всезнающие спецслужбы, как ни странно, не имели на Лысенко никаких особых данных. Купцов слишком берег своего «специалиста по особым поручениям», чтобы так, за здорово живешь, отдать его кому-то на съедение. Поэтому Леня и дожил до возраста, до которого дотягивает далеко не всякий киллер, тем более замешанный в устранении весьма авторитетных лиц.

* * *

— Руслан Альфонсович, у Ферапонтова ничего на Хвостова нет, — отчитался Загряжский в пятницу утром. — То ли он ангел во плоти, то ли очень хорошо концы прячет.

— Разведчик, что ты хочешь, — буркнул Купцов, который почти не сомневался, что с этой стороны подойти к отставному офицеру ГРУ не удастся. — Твои предложения?

— Ну, какие предложения… — развел руками Загряжский. — Мы его, конечно, обломаем сегодня, все-таки нас, почитай, сотня, а он с собой едва ли десяток народу приведет. Массой задавим.

— Массой… Хрен его знает, того Хвостова, что он вообще замыслил? И вот же гад, в командировку свалил и телефон отключил. «Абонент временно не доступен…» Неужели придется «тяжелую артиллерию» применять? Ох как не хотелось бы… Ладно, ступай, мне к совещанию готовиться надо.

К совещанию Купцов принялся готовиться весьма своеобразно. Он тут же схватил мобильник и вызвал к себе Леню Лысого. Тот появился в кабинете заместителя мэра, украшенном портретом президента и гербами России и Москвы, через пять минут, поскольку занимал небольшую отдельную комнату этажом ниже.

— Сядь, посоветоваться надо…

Леня молча уселся на стул около приставного столика.

— Видать, снова тебе работа предстоит. Тряхнешь стариной?

— Кто? — коротко спросил Лысенко. — Неужто Хвостов?

— Ты догадлив, — ухмыльнулся заместитель мэра.

— Что ж он опять учудил? — спросил Леня, доставая из кармана четки и автоматически перебирая их. Эта привычка сохранилась у него с детства, когда некий целитель, которому показали психически неуравновешенного подростка, порекомендовал купить четки и приучить Леню перебирать их. Неизвестно, помогли четки или просто закончился переходный возраст, но психических отклонений у Лени Лысенко больше не наблюдалось. Если не считать отклонением готовность в любой момент разрядить пистолет в совершенно незнакомого человека.

— По-моему, настало время его убрать. Слишком «шуметь» стал, мешает. И «кино», как видишь, не помогло…

— Не рано ли, Руслан Альфонсович? — спросил Леня. — Убрать-то его можно и нужно, но вот откуда ноги растут, все сразу и просекут. С ним по-другому бороться надо. Спровоцировать как-нибудь…

— Ну так спровоцируй, — жестко сказал Купцов. — Мне тебя учить, что ли? А то он, видишь, расширенное совещание на сегодня созвал. А меня, своего непосредственного начальника, пригласить забыл. Склероз, видать…

— Именно склероз, — хохотнул Леня Лысый. — Я в курсе… Только провалится его совещание. И именно потому, что Хвостов ваш забывчив больно. Он запамятовал, что июль в разгаре.

— Ну и что?

— А то, что две трети народа в отпусках. Он как-то упустил это из виду…

— А ты-то откуда знаешь, что директора кладбищ в отпусках? — удивился Купцов.

— Мне, Руслан Альфонсович, по роду деятельности все знать положено. Иначе какой я… референт?

Купцов довольно рассмеялся, недобрым словом помянув дурака Загряжского, который и сам в отпуск не спешил, и «отпускными» делами коллег не интересовался, а кипиш поднял такой, что впору танковую дивизию вызывать…

* * *

Совещание, на которое Хвостов возлагал такие большие надежды и которого весьма опасался его скрытый враг, состоялось. Но на него вместо сотни приглашенных явилось… семнадцать человек! Остальные были в отпусках либо отсутствовали по каким-то иным уважительным причинам. С теми «шестерками», чуть ли не простыми землекопами, которых руководители кладбищ прислали вместо себя, говорить было бессмысленно, и Хвостов, выругавшись про себя, понял, что эта система напоминает пресловутого киношного Горца — Дункана Мак-Лауда: куда ни бей — выживет, и только если отрубишь голову — ему и кирдык придет…

Что ж, для этого его сюда и назначили.

В то самое время, когда Матвей Хвостов ругал себя последними словами за то, что перед тем, как назначить совещание, не позаботился узнать, на месте ли его подчиненные, Даниил Хвостов метался по своему кабинету, как черт между котлами. Десять минут назад он получил подтверждение давним своим подозрениям о том, что девушка, в которую он был влюблен уже несколько месяцев, имеет еще одного ухажера… И не кого-нибудь, а его собственного отца!

…В начале года Хвостовым-младшим неожиданно для него самого овладело то, что на языке поднаторевших в психологии домохозяек называется «депрессия». У него просто пропало желание жить. Нет, Даниил не испытывал навязчивой идеи залезть в петлю или пустить себе пулю в лоб — он просто перестал хотеть. Не в том конкретном смысле, который вкладывают в это слово юнцы, собирающиеся на пустырях, — он перестал хотеть вообще. Единственным желанием осталось лечь на диван, укрыться пледом и забыть о том, что он когда-нибудь существовал на свете, просто заснуть и не проснуться, причем никаких снов не видеть.

Такое состояние сперва его не испугало — Даниил подумал, что это последствия неумеренного празднования Нового года, тем более что гороскопы предрекали ему на это время упадок сил. Но когда окончились Рождественские каникулы и пришла пора включаться в работу, он понял, что никакими силами подняться и отправиться в офис его никто не заставит. А еще через три дня, ошалев от телефонных звонков и отключив телефон, Даниил понял, что с его психикой что-то не в порядке. Причин этого он доискиваться не стал — копание в себе не входило в число любимых занятий Хвостова. В конце концов, есть же люди, которым за это деньги платят. И тогда он вновь включил телефон, позвонил школьному приятелю, с которым можно было вести более-менее откровенные разговоры, и узнал у него телефон психолога, которого тот когда-то хвалил, — она вытащила его жену из сильнейшего срыва, вызванного рождением мертвого ребенка.

Психолога звали Марина Куницына.

Не стоит удивляться, что Даниил ничего не знал о том, что эта молодая женщина работала в системе социальной службы, которую тогда возглавлял его отец. Он никогда не интересовался не только коллегами отца, но и его личной жизнью — при жизни матери ее просто не было, а после ее смерти сын виделся с отцом редко, даже на дни рождения его не ходил. Что же до разговоров по душам — такого у них не происходило.

Марина же, осведомленная о том, что у ее друга есть взрослый сын, тоже особо не расспрашивала Матвея: не любил тот распространяться о сыне. Поэтому, когда Даниил вошел в кабинет Марины (кроме работы на полставке в социальной службе, она занималась частной практикой и снимала небольшую комнатушку в одном из медицинских центров), он увидел перед собой незнакомую обворожительную девушку, и только. Равно как и Марина увидела симпатичного молодого мужчину.

— Здравствуйте, — приветствовал Хвостов психолога. — У вас, насколько я знаю, лечение анонимное?

— Как пожелаете, — ответила Марина. — Присаживайтесь. У вас возникли проблемы?

— Как без них-то… — развел руками Даниил, усаживаясь в мягкое кожаное кресло и оглядывая маленький кабинет, единственным украшением которого был висевший на стене, оклеенной неброскими матовыми обоями, пейзаж с пасущимися на лугу лошадьми.

— Я вас слушаю, — сказала девушка.

И Даниил рассказал ей о своих ощущениях последних недель. Марина изредка кивала, не перебивая, что-то помечала в блокноте. Когда Даниил закончил, она сказала:

— У вас есть жена, дети?

— Жена была. Развелись. Есть дочка, Катя, ей шесть лет.

— Вы с ней встречаетесь?

— Конечно, — кивнул Хвостов. — Почти каждые выходные.

— Вы, если я правильно поняла, бизнесмен?

— Именно, — скупо ответил Даниил, решив не вдаваться в подробности.

— А у вас до этого были уже подобные приступы? — поинтересовалась Марина. — Или это первый?

— Никогда такого не было, — сказал Хвостов-младший, при этом почему-то опустив глаза.

Это не укрылось от психолога.

— А если вспомнить? В детстве, например, вам не хотелось все бросить, убежать из дома? Говорите, я ведь не следователь, я врач.

— Нет, из дома убегать не хотелось… Разве что лет в десять, когда я дико завидовал отцу и хотел убежать на войну. Туда, в Афган… Но отец вернулся, когда вывели войска, и проблема отпала.

— Он вас строго воспитывал?

— Ну, как вам сказать… До десяти лет я его вообще редко видел. Приезжал в отпуск, в форме, с орденами, это такой праздник был! Ну, а когда он совсем вернулся… Короче говоря, он был для меня Богом. А что до воспитания — со мной особых трудностей не было. Я рос положительным ребенком. И во всем старался походить на отца. Он у меня, знаете ли, железный человек. Но ни в коем случае не семейный деспот. Просто при нем нельзя было совершить даже малейшей подлости — мысли такой не могло возникнуть. И даже в юности, когда почти все совершают глупости, меня ругать было не за что. Правда, потом мы с отцом как бы разошлись, не из-за чего-то конкретного, а так… Жизнь… — Даниил снова опустил взгляд, не желая вспоминать тот страшный для него день, когда он понял, что никогда не сможет стать таким, как отец…

Марина еще долго расспрашивала Даниила о его детстве, стремясь понять, не в нем ли корни его нынешнего нервного срыва. Не найдя никаких зацепок в его словах, она к концу разговора уже была уверена, что он скрывает какой-то факт из своей биографии, который даже через много лет мог «сдетонировать», как говорят саперы, и стать причиной сбоя психики. Такое в ее практике случалось довольно часто, да и ситуация была несложной, многократно описанной в литературе.

— Костя, — сказала она (этим именем он назвался с самого начала), — вспомните, незадолго до начала этого вашего… состояния, не произошло ли с вами что-то такое, чего раньше не случалось, необычное что-то… Пусть даже мелочь какая-нибудь. Вы, может, даже не обратили внимания… Может, что-то связанное с детством или юностью… Вспомните!

Психолог резко подняла голову и посмотрела прямо в глаза своему пациенту.

И тут Даниил все понял. Черт! Не надо было тому незнакомому парнишке на улице окликать потертого деда и показывать на выпавший из его порванной сумки тощий кошелек! Ох не надо было… Так неужели эта мелочь послужила детонатором? «Не может быть… — судорожно думал Хвостов, чувствуя, что приходит в себя. — Нет, ну как она меня раскрутила! И отца приплела… И детство… Колдунья, что ли? Ведьма… И такая красивая…»

Через минуту Даниил с огромным удивлением понял, что никакой депрессии нет и в помине! По его обалдевшему лицу это почувствовала и Марина.

— Ну что? Вспомнили? — спросила она, улыбнувшись. — Видите, как все оказалось просто. Вам стало легче, правда?

Даниил с огромным облегчением откинулся в кресле. Сейчас бы хлопнуть стопку водки и заснуть — первый раз за несколько недель с желанием проснуться! И лучше всего не в одиночестве…

— Марина, вы даже не представляете, кто вы, — тихо сказал Хвостов. — Волшебница…

— Хорошо хоть ведьмой не назвали, — словно прочитала она его мысли. — Вспомнили что-нибудь?

— Да, — коротко сказал он, и Марина поняла, что дальнейшие расспросы нежелательны. Она не стала настаивать на продолжении. Зато продолжения захотел Хвостов.

— Марина, у меня на лице не написано, что я хочу задать вам один довольно тривиальный вопрос?

— Что я делаю сегодня вечером?

Даниил Хвостов рассмеялся.

— Я же говорил, волшебница. Но, вероятно, — сделал он скорбную мину, — не надо быть волшебником, чтобы предугадать ответ: я сегодня занята…

— Ну, почему же? Сегодня вечером я как раз свободна, — ответила Марина, всегда считавшая, что более тесный контакт с пациентами поможет окончательному излечению. Тем более что Матвей был в очередной командировке, изучал опыт социальных служб где-то за границей, а обещаний проводить все вечера в кресле у телевизора ни он, ни она друг другу не давали.

— Тогда давайте сходим куда-нибудь! На ваш выбор…

— Хорошо, Костя, я подумаю и позвоню вам часиков в шесть. Устроит?

Хвостова неприятно резануло имя Костя, но называть девушке свое настоящее, довольно редкое имя он пока не стал.

— Итак, до вечера! — он помахал рукой и отправился в офис, чтобы наконец заняться разбором завалов, накопившимся за дни его депрессии.

…За полгода, в течение которых они виделись, хотя и редко, и без намеков на какой-то интим, Даниил понял, что влюбился. Это было врожденное свойство Марины, которое она прекрасно осознавала, но никогда им не пользовалась, — влюблять в себя мужчин. Она и стала психологом не в последнюю очередь из-за того, что решила разобраться в первопричинах человеческих чувств и, если уж быть до конца откровенным, найти способ, никого не обижая, отделываться от толпы поклонников, которая становилась все больше. Став психологом и приобретя некоторый опыт, она могла с уверенностью сказать, что ни один мужчина, с которым она согласится пойти в кафе или на концерт, не потребует от нее продолжить знакомство в постели. Если, конечно, она сама этого не захочет.

Даниил тоже этого не потребовал. Он сделал гораздо хуже — он влюбился. И через полгода увидел свою Марину, целующую в губы его отца! Прямо на вокзале, где тот сходил с поезда Минск — Москва…

Глава 11

В эту субботу Даниил решил было отменить встречу с дочкой, но потом передумал. В конце концов, при чем тут малышка Катя? Да и Алла, у которой наметились какие-то свои дела, позвонила и попросила его уделить дочке толику отцовского внимания. Алла любила выспренные выражения, будучи натурой романтической и одновременно весьма твердой. Как эти два столь часто исключающих одно другое качества уживались в одной личности, Хвостов-младший не мог понять до сих пор.

Утром Даниил завел машину и отправился за Катей в Коньково. Поцеловал дочь, раскланялся с бывшей женой, вручил ей ежемесячное «пособие», помахал Алле рукой и вместе с Катей отправился к лифту. Лицо у него во время всех этих действий было каменным, что не ускользнуло от внимания дочери.

— Папа, у тебя сегодня настроение плохое? — спросила малышка. — А куда мы пойдем?

— Куда глаза глядят, — ответил Даниил, нажимая на кнопку первого этажа.

— А куда они глядят? — задумчиво произнесла дочка. — Слушай, а они у меня сегодня в зоопарк глядят. А у тебя?

— А у меня они внутрь глядят, — непонятно сказал Хвостов, пропуская дочь в открывшиеся двери лифта.

— А как это? В мозги, да? И что ты там видишь?

— Мысли всякие…

— Папа!!! Научи мысли смотреть! — Катя забежала вперед, обняла отца за ноги — рослая для своего возраста девочка доставала макушкой до нижней пуговицы его рубашки.

— Кать, зайка, не дури головы, — пробормотал Даниил, прижимая к себе дочь, потом высвободился из ее объятий, вытащил из кармана ключи от машины и нажал на кнопку пульта сигнализации. «Вольво» цвета «мокрый асфальт» — именно на нем он предпочитал ездить с дочкой, чтобы привить ей вкус к изысканным автомобилям, — пискнул и принял в кожаное чрево малышку, желающую видеть мысли, и тридцатилетнего мужчину, в этот момент желавшего их вообще не иметь.

Московский зоопарк был той сказочной планетой, на которую маленькая Катя готова была летать ежедневно. И, если позволят мама с папой, вообще оттуда не улетать. Мама, впрочем, к этой планете никакого отношения не имела — в зоопарк всегда водил ее отец, который, по каким-то причинам уже давно не жил с ними, а только брал ее на выходные, да и то довольно редко. Во всяком случае, реже, чем ей хотелось бы. И был еще один человек, взрослый, даже старый, которому, как Мише Зыкину в детском саду, можно было на ушко сказать все самое-самое главное. И он понимал. Потому что он был Дед. И это слово у маленькой Кати ассоциировалось со словом Бог.

Впрочем, о Боге она знала очень мало. Родители так и не позаботились окрестить ее, хоть и повесили над детской кроваткой освященную в церкви икону Божьей Матери.

Дед был для Кати Вселенной, в которой она могла прятаться от своих детских невзгод — несогласия родителей, ссор с Мишкой Зыкиным, маминых «плохих настроений» — в общем всего, что создавало в ее маленькой душе состояние дискомфорта. Когда она была с Дедом, никакого дискомфорта не существовало, а все нехорошее он, будто пыль с асфальта теплый дождик, смывал с души одной улыбкой. Поэтому Катя любила Деда больше всех на свете, включая маму, папу и Мишку. Все остальные вообще лежали для нее в иной плоскости бытия. Они просто существовали — и все. А вот Дед, мама, папа и Мишка, именно в такой последовательности, были тем фундаментом, на котором держался ее мир.

…Когда они уже подъезжали к зоопарку, Хвостов повернулся к Кате и сказал:

— Малыш, я сейчас заеду в магазин, кое-что куплю. Изволь, принцесса, пожелать, что ты хочешь?

— Мороженое «Гоша», — без долгих размышлений сказала Катя. — А ты себе коньяк брать будешь?

Хвостов чуть было не врезался в идущий справа «мерседес».

— Откуда такие сведения? — произнес он, сжимая руль, как пел Высоцкий, «до судорог в кистях». — Вроде я никогда при тебе ничего такого не позволял…

— Я не знаю, папа. Просто мама один раз говорила, что мужчинам в плохом настроении лучше всего помогает коньяк. Правда, я не знаю, что это такое. Это, наверное, лекарство?

Даниилу едва хватило времени, чтобы припарковаться у ближайшего бордюра. Если бы он не успел это сделать, наверное, они с Катей погибли бы: человек во время смеха с трудом может управлять автомобилем. И тем не менее ему сразу стало легче.

— Катька, я тебя люблю, — сказал Даниил, выходя из машины.

Дочка, с сознанием того, что она хоть на сантиметр проникла в недоступный мир взрослых, приняла важный вид.

Хвостов вошел в супермаркет, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться на весь торговый зал.

Вскоре он вышел, неся пакет, из которого нетерпеливая Катька сразу же вытащила мороженое.

— Папа, а коньяк — это вкусно? — спросила она, сдирая обертку с мороженого.

— Не очень, — скупо ответил Хвостов, трогаясь в сторону стоянки напротив входа в зоопарк. — Ты же сама сказала, что это лекарство. А как лекарство может быть вкусным? Ты только маме не говори, что я его покупал. А то сразу беспокоиться начнет — почему к врачу не иду.

— А что, от плохого настроения врачи помогают? — удивилась Катя. — Мне от него только Дед может помочь, и Мишка иногда…

Даниил хмыкнул и покачал головой. Дочери он ничего не ответил.

Первую из двух купленных плоских бутылок дорогого коньяка Хвостов начал пить у клетки с медведями. А закончил — около вольера с лошадьми Пржевальского. Впрочем, он этого не помнил — были какие-то зверюшки с гривами и копытами, может, лошади, может, антилопы-гну. Правда, без рогов. И были мысли…

«Черт бы все это подрал… Наверное, это главная технология жизни: казаться лучше, чем ты есть, закапывая все худшее внутри себя, не позволяя ему вырваться наружу, не давая возможности задеть даже кончиком отравленного нашими чувствами острия тех, кого мы любим, тех, кого мы родили… Остальные — гори они гаром, пропади они пропадом…»

Даниил начал понимать, что сходит с ума. Впрочем, возможно, это сказывалось воздействие коньяка.

— Папа, пойдем к тиграм, — скомандовала Катя. — Я их очень люблю. Мне мама книжку купила про то, как одна женщина тигру домой взяла. Ее Кинули звали…

Хвостов тоже читал в детстве книжку про то, как еще до войны работница зоопарка взяла домой маленькую тигрицу, от которой отказалась мать… Он сжал зубы, подумав, что на месте тигренка выскочил бы из окна и свалил бы из этой страшной каменной тюрьмы. Но история не знает сослагательного наклонения.

— Пойдем, — сказал Даниил. — А ты там уже была?

— Там есть одна большая кошка. Она — тигра, но она же кошка, правда, папа? Я так хотела бы ее погладить… Я ее очень люблю. Но она ко мне не подходит… Она меня боится.

— Пошли. Только надо говорить не «тигра», а «тигрица», — автоматически заметил несостоявшийся филолог.

Они приблизились к клетке, в которой жила — если это можно назвать жизнью — полосатая красавица. Сама клетка представляла собой куб из мелкоячеистой сетки, отделенный от дорожки, по которой ходили посетители, полуметровым пространством, засеянным травой, и еще одной решеткой из металлических прутьев.

Даниил посмотрел в глаза невероятно красивой огромной кошке и мысленно позвал ее, подумав, что он любит эту огромную полосатую кошку больше, чем любую из своих женщин. Наверно, так привлекали животных знаменитые дрессировщики. Грациозно передвигая свое огромное тело, тигрица подошла к решетке и уткнулась в нее черным кошачьим носом. Катя замерла.

— Папа, ты ее погладишь?

Хвостов просунул руку сквозь прутья — как раз хватило расстояния — и пальцем через ячейку решетки дотронулся до того места, откуда росли у тигрицы белые жесткие усы. Кошка зажмурилась. Даниил провел пальцем по усам тигрицы. Та застыла, принюхиваясь к непонятно откуда взявшемуся приятному запаху, появившемуся из-за границы ее тюрьмы.

— Эй, Хвостов!

Даниил вздрогнул и оглянулся, не успев вытащить палец из-за решетки.

За спиной стоял его приятель Витя Колосов в сопровождении двоих не совсем трезвых коллег по страховому бизнесу. Что они делали в зоопарке — сказать было трудно.

И тут тигрица, которую Даниил неосторожно задел пальцем за чувствительный кончик носа, слегка — по ее меркам — цапнула его за палец. Катя вскрикнула. Хвостов сжал зубы, стараясь справиться с болевым шоком, который в ином случае мог лишить его сознания.

— Это ничего, малыш, — сказал Даниил. — Она просто меня поцеловала.

— Папа, у тебя кровь!!

— Запомни навсегда, Катя, — спокойно сказал Хвостов. — Те, кто любит, всегда кусают до крови.

— Хвостов, ты что, охренел? — подбежали сзади какие-то незнакомые Кате дядьки, зачем-то доставая из карманов неприятно пахнущие маленькие черные машинки и нацеливая их на кошку, которая стояла около решетки и явно сердилась.

— Пошли вон, — коротко сказал Хвостов.

Приятели директора страховой компании «Щит» спрятали пистолеты, которыми хотели «успокоить» тигрицу, и молча ретировались, поняв, что их вмешательство будет излишним.

— Теперь пойдем к зубру, — сказал Даниил, заматывая палец носовым платком, который сразу же стал красным от крови.

— А он… не кусается?

— Нет, Катя. Он добрый.

Хвостов схватил Катю за руку и потащил ее по дорожке зоопарка. Он уже понимал, что с ним происходит что-то странное и страшное.

Они подошли к вольеру, в котором пережевывал свою жвачку огромный беловежский бык. Хвостов левой рукой вытащил из кармана вторую фляжку коньяка и, никого не стесняясь, проглотил ее содержимое в несколько глотков. Катя молча смотрела на него, понимая, что папе больно и он должен принять лекарство. Боль была действительно адской.

Флегматичный зубр возвышался над поросшей травой площадкой, как башня. Даниил уронил платок, схватился за толстые прутья решетки, прижался к ним лицом и, роняя капли крови, — тигрица содрала с пальца кожу вместе с ногтем — сказал:

— Вот ты, папа… Ты — властелин… А я…

Он уже не видел Катю, не осознавал, что рядом с ним всхлипывает маленькая девочка, плоть от плоти его… Даниил бормотал, вытянувшись во весь свой рост, левой рукой почесывая подошедшего зубра между рогов:

— Я пойду к ней… Я ей все расскажу. Как врачу. Не как бабе, которую я хочу… Хочу так, как Адам Еву хотел после яблока и Змия. У-оу-у…

— Перед вами зубр, — услышал он голос экскурсовода какой-то подошедшей экскурсии. — Огромный бык, который жил в лесах Восточной Европы, когда наши предки…

Даниил пошатнулся, схватившись за прутья клетки, откуда на него смотрел удивленный зверь.

— Папа! — закричала Катя.

И в этот момент зубр подошел вплотную к ограждению и лизнул Хвостова в нос. Его шершавый, как наждачная бумага, язык привел Даниила в чувство. Он опустился на траву, обрамляющую клетку царя белорусских лесов, и, пряча покалеченную руку за спину, левой рукой прижал к себе трясущуюся девочку.

— Прости, Котенок. У меня… была очень тяжелая неделя. Надеюсь, ты маме не расскажешь?

— Дурак ты, папа, — произнесла, вытирая слезы, Катя.

Маме она не рассказывала почти ничего. Зато Деду она говорила все. Без исключения.

— Папа, а ты такой же смелый, как дедушка? — спросила Катя, когда они подъезжали к дому в машине, за рулем которой сидел специально вызванный человек. Есть такая служба в Москве, которая предоставляет водителей подгулявшим владельцам персональных авто, которые сами уже не в состоянии сесть за руль.

Даниила передернуло.

— Катя, а почему я всегда должен быть «как дедушка»? — тихо спросил он. — Я, сам по себе, не смелый?

— Ну… — задумалась малышка. — У тебя орденов нет. Их же за смелость дают. И у папы Миши Зыкина тоже орденов много. Он в наш садик приходил. И говорил, что…

— Ерунда это все, Катя, — сказал Даниил, выходя из машины, подавая водителю крупную купюру, забирая ключи и отмахиваясь от предложенной сдачи. — Не в орденах дело. Пойдем домой. Ты сегодня у меня переночуешь, хорошо? И забудь, что сегодня было…

— Пап, а чем кот отличается от тигра? — спросила Катя, входя в квартиру. — Только размером? Или чем-то еще?

— И у кота, и у тигра есть когти. Это очень самостоятельные звери… Мстительные… Ничем они не отличаются. Коты… Высшие звери.

Хвостов отправился в ванную, отодрал заскорузлый от крови платок, достал бинт и перекись водорода.

— Катя, помоги мне, — попросил он, сдерживаясь, чтобы не заорать от боли.

Девочка вошла в ванную и, увидев полуоткусанный палец, чуть не упала в обморок.

— Тебе больно, папа?

— Нет, — сказал Хвостов, хотя от боли готов был выть и лезть на стенку.

— Вызови врача… Папа, я же вижу, что она очень больно тебя укусила…

— Возьми эту бутылочку, доча, и вылей мне на палец. Потом я замотаю его бинтом, а ты завяжешь узелок. Хорошо?

Катя всхлипнула, но выполнила просьбу отца.

— Теперь выйди, я сделаю себе укол…

И вот тогда Катя потеряла сознание.

Хвостов схватил девочку, не дав ей удариться о ванну, и отнес в спальню. Потом вернулся, достал из аптечки шприц и сделал себе инъекцию новокаина. Переждав очередной приступ боли, Даниил прикрыл дверь в ванную, вернулся в кухню, достал из холодильника бутылку водки, налил полный стакан и выпил. Через несколько минут он понял, что теперь сможет соображать хотя бы несколько часов. А через полчаса, после второго стакана водки, боль улетучилась. Впрочем, Даниил знал, что она вернется. И не только боль в искалеченной руке. Уже много лет, с ранней юности, у Даниила Хвостова болела искалеченная душа…

Марина никогда не предполагала, что Даниил настолько прикипел к ней душой, что сможет совершить то, что он сделал на следующий день после того, как тигрица покусала ему палец. Но не стоит забегать вперед.

Катю Даниил положил спать на кровати в спальне, сам же улегся в кабинете, запасшись изрядным количеством спиртного. Девочка повсхлипывала немного, жалея папу, и уснула, Хвостов же, проклиная на чем свет стоит все зоопарки мира, глупых тигров и себя в том числе, прилег на диван и попытался отключиться. Не получилось. Тогда он поднялся, включил музыкальный центр, надел наушники, чтобы не мешать Катюше, и выбрал диск с записями старых французских шансонье. Это его обычно успокаивало, особенно после того, как он поручал своим людям «ускорить страховой случай» — то есть помочь побыстрее отправиться на тот свет застрахованному его конторой смертельно больному человеку. Хотя он убеждал себя и своих людей, что это — самая обычная эвтаназия, легче ему от этого не становилось. Сам-то он знал, что работает на дьявола. И даже знал этого дьявола по имени.

Эдит Пиаф и Шарль Азнавур перевернулись бы в гробу, если бы узнали, кому их песни служат для релаксации. Но ни над своими вылетевшими в широкий мир песнями, ни над их слушателями они уже были не властны. Это только закоренелые романтики считают, что красота спасает мир, а шедевры искусства облагораживают падшие души. На самом деле это было не совсем так, а если говорить по-нашему, по-простому, по-пролетарски, то совсем не так. Красота и гармония всегда служили и святым и грешникам. Мало того — святые иногда изничтожали красоту, считая ее дьявольским обольщением, а грешники, настоящие воплощения Сатаны, красоту культивировали, зная, что она никого не спасет. Они хранили красоту для себя, прекрасно зная цену своим страстям и желаниям…

Даниил уснул под песню Пиаф «Нет, я не жалею ни о чем» и не знал, что завтра ему предстоит испытание, сопоставимое с укусом тигра.

* * *

…Ярослав Денисов, сын знаменитого в прошлом артиста Мстислава Денисова, пришел на прием к Марине в воскресенье, зная, что она принимает в основном в выходные дни, в другое время будучи занятой на госслужбе. Увидев его на пороге кабинета, Марина обрадовалась: ее приятель с детсадовских и школьных времен не часто баловал ее общением, будучи весьма занятым человеком, известным продюсером. Сперва она подумала даже, что он просто явился поговорить о том о сем, как водилось межу ними даже в годы студенчества, уже после того, как Ярослав женился на очаровательной Жанне. Но, всмотревшись в лицо Ярослава, она поняла, что поводом для визита послужило что-то серьезное. Поэтому Марина не выказала понятной радости при встрече с другом, а просто спросила, указывая Ярославу на кресло:

— Яр, проблемы?

— Да, Машка…

Он всю сознательную жизнь называл ее именно Машкой, и ей это в свое время безумно нравилось. В свою очередь она всегда звала его Яр, от чего он тоже «балдел». Причину того, что они не поженились, прекрасно выразил Михаил Львовский в своей повести «В моей смерти прошу винить Клаву К.», по которой потом был снят фильм. Дело в том, что Денисов всегда и все делал за Машку, а она, повзрослев, сама захотела стать кем-то… И стала. Это признал и Ярослав, парень умный, сильный, настоящий сын своего отца, умершего в тот год, когда Марина получила диплом и отказала Яру, пришедшему к ней с огромным букетом цветов и предложившему ей выйти за него замуж.

— Нет, Яр, — сказала она тогда. — Я не хочу быть твоим придатком. Ты слишком мощный мужик, а я — слишком слабая женщина, чтобы при тебе быть кем-то, кроме жены. Прости, родной. Давай останемся только друзьями.

— И это после всего, что было? — попытался возразить Ярослав. — У тебя же никого нет…

— Да.

Ярослав закрыл глаза, помолчал, потом поднял веки с ресницами, которыми восхищались все невесты Москвы, и сказал:

— Что ж. Переубеждать тебя не буду. И «винить в моей смерти Машку» тоже не буду. И прыгать с обрыва… Зачем? Маш, мы были бы такой парой, которой завидовал бы весь свет.

— Высший свет? — сыронизировала Марина.

— Свет, — повторил Ярослав. И ушел, три года в поле зрения Марины так и не появившись.

И вот теперь он пришел. И Марина была рада, хотя и поняла, что он пришел за помощью. Она почувствовала, что, кроме как к ней, он ни к кому прийти не мог.

…Марина встала из-за стола, подошла к Ярославу и обняла его, погладила по иссиня-черным волосам, отступила на шаг.

— Что случилось, Яр?

Ярослав судорожно сглотнул, потом расслабился и посмотрел снизу вверх на Марину.

— Машка. У меня дочка, — сказал он с непередаваемым выражением. — Только что родилась. А Жанна не хочет ее кормить. Она сошла с ума.

Марина опустилась в соседнее кресло и взяла Ярослава за руку.

— Девочке ничего не грозит? — спросила она спокойно.

— Да нет… Она у бабушки, там нянька, куча докторов… Маш, помоги мне!

— У Жанны нет молока?

— Да в том-то и дело, что есть, и более чем достаточно! — взорвался Ярослав. — Сцеживают у нее молоко! Она просто отказалась ее кормить, и все. По-моему, после родов она сошла с ума…

Марина кивнула. Этот диагноз она знала, болезнь, сопровождавшаяся отказом от кормления, была практически неизлечима. Это был один из видов шизофрении, которая, как известно, не лечится, а только купируется лекарственными препаратами, да и то не всегда.

Невольно Марина вспомнила, как ее дальняя родственница, сотрудница Московского зоопарка, забрала из клетки родившей малышей пумы котенка, выкормила его… Из соображений безопасности пятнистого котенка пришлось вернуть в зоопарк, и его продали куда-то за границу.

— Яр, ты хочешь, чтобы я поговорила с ней? — спросила Марина.

В глазах Ярослава была такая тоска, что Марина уже собралась снова обнять его, но Ярослав сказал:

— Не надо, Машка. Я ведь знаю, что ей помочь практически невозможно. Слава богу, что у меня есть возможности спасти доченьку. Не обижайся…

Марина улыбнулась.

— Дурачок, я все сделаю, чтобы помочь твоей жене. И дочке, конечно. Кормить она ее не будет, это ты и сам знаешь, но малышку выкормят. Теперь тебя нужно из омута вытащить.

— Так вытащи… — Ярослав поднял голову и пустыми глазами уставился на Марину. — Маш, мне хреново.

— Я знаю. Давай-ка мы сегодня пойдем в один кабачок, посидим… А то что это — в кабинете врача сидеть? Я помогу тебе. И ей. Даст Бог…

— А твой… друг не будет ревновать? — спросил Ярослав, зная о том, что Марина считается любовницей Матвея Хвостова. — Он, как мне говорили, человек принципиальный…

— Он никогда не вмешивается в мои личные дела, — спокойно ответила Марина. — Тем более что у меня и личных дел-то нет. Приглашение в ресторан для меня — только способ успокоить клиента. — И, увидев, что Ярослав напрягся, — уточнила: — А в этом случае и друга.

Кафе под названием «Скромное обаяние буржуазии» было действительно скромным заведением. В нем собирались клерки различных контор, занимавшиеся всем чем ни попадя — от юридического обеспечения сделок до рекламы мебели и компьютеров. Поэтому кафе считалось местом солидным, не посещаемым «братками», представлявшими из себя в основном охрану немногочисленных криминальных авторитетов.

Именно поэтому «Буржуйка» с ее уютным интерьером и неплохим местом в инфраструктуре Москвы была достаточно престижным рестораном, в котором иногда заключались сделки и проводились весьма важные переговоры.

И в том, что Даниила Хвостова привлекал именно этот ресторан, тоже не было ничего странного. Он любил покой и комфорт и, отправив Катю домой, к матери, пришел сюда, надеясь посвятить остаток дня созерцанию посетителей. Если бы он знал, что ждет его здесь, он обошел бы этот ресторан другой стороной. И тем более не стал бы заходить по дороге в бар и накачиваться водкой, чтобы снять очередной приступ боли в полу откушенном пальце.

Марина и Ярослав сидели в углу за столиком и ждали, пока принесут заказ. Ярослав почему-то решил, что в этом случае подойдет славянская кухня: несколько овощных салатов — он знал, что Марина обожает овощи всех видов, — севрюга под хреном, красная икра и какое-то ассорти под странным на первый взгляд названием «Амурские волны». К этому Ярослав заказал бутылку финской клюквенной водки, и Марина не стала возражать.

Сперва разговор не вязался. Ярослав был задумчив, Марина тоже ушла в свои мысли. И только выпив водки, Ярослав разговорился, причем посчитал, что в обществе психолога уместнее всего будет поговорить о людях с психическими отклонениями.

— Знаешь, в доме висельника не говорят о веревке… Но не у одного меня проблемы, — сказал Ярослав. — Мой знакомый недавно привез из Торжка в Москву женщину с ребенком. Они познакомились, когда он был там в командировке. Лет пять назад они просто встречались, и только недавно он узнал, что она четыре года назад родила от него дочь.

— Уж не про Сережу ли Тоцкого ты говоришь? Он инвалид по психическому заболеванию, на пенсии…

— Да. Он что, приходил к тебе? — поднял брови Ярослав.

— Приходил. Это тот случай, когда я ничем не смогла помочь. Случай тяжелейший… Шизофрения в той форме, что не поддается никаким методам лечения. Он может полгода быть нормальным, а потом столько же времени только на таблетках. Причем на мощнейших таблетках. И от Сережи я узнала, что и подруга его тоже не совсем здорова в этом плане.

— Это я знаю. А девочка? Сама понимаешь, если это передается по наследству… Тогда я уже и не знаю, что и делать.

— Не буду врать, дочь, по его словам, невменяема. Как и ее мать, впрочем… Короче говоря, девочка в отделении для душевнобольных детей. А что ж ты хотел? Как может вести себя ребенок, которого привезли в огромный незнакомый город? Девочка даже обычного телевизора ни разу в жизни не видела. Привез ее отец, которого девочка никогда не знала, оторвав от бабушки, непонятно зачем. Ладно, пусть телевизора она не видела, — девочка с детьми никогда не играла!

— Да… — кивнул Ярослав. — А Сергею ее кормить нечем! Сам инвалид, копейки получает, сидит на шее у матери… А ведь когда-то был подающий надежды продюсер… Пока болезнь не обострилась.

— Н-да… И он еще удивляется, что малышка спрашивает, где котлеты и конфеты… Он себя прокормить не может, не то что ее! А еще эта… «альфонсина». Он же от дочери отрывает, когда эту психопатку кормит… За свою пенсию. Скажи ему, пусть отправит ее, я тебя умоляю! У нее мать в Торжке, есть где жить… Альбине инвалидность светит, только так! Поверь мне, я же специалист.

— Сергей без нее умрет… Тем более когда узнал, что у них ребенок…

— Тогда пусть выбирает. В конце концов, Альбина дочку родила в расчете на то, что Сергей останется с ней, — не вышло. А привез он их в надежде, что Альбина вылечится и они будут вместе… Оказалось же, что и Альбина не вылечилась, и малышка в дурдом для детей угодила. А я была в этом дурдоме. Ярослав, это страшно!

— Нет у него выбора… — тихо сказал Ярослав, наливая водку в рюмки. — И у меня вроде тоже. Правда, у меня случай полегче. Посмотришь мою Жанну?

— Посмотрю, — кивнула Марина. — Приводи, когда сможешь. Лучше на выходных. И побыстрее, я, может быть, скоро замуж выскочу, так что работать в полную силу некогда будет.

— Уж не за этого ли… «покойницкого генерала»? — скривился Ярослав. — Не обижайся, конечно…

— Я не обижаюсь, — спокойно сказала Марина, выпив водку и закурив сигарету. — Было бы обидно, если бы любви не было, а был только расчет. А тут расчета никакого нет. Просто Матвей — мой человек. Мой мужчина.

Ярослав покачал головой.

— Склоняюсь перед силой любви, — сказал он почти серьезно и взял руку Марины с намерением поцеловать. И в эту самую минуту в зал ресторана вошел изрядно выпивший Даниил Хвостов.

Он увидел их в тот самый момент, когда Ярослав подносил руку Марины к своим губам. Увидел и сперва оторопел. Но быстро пришел в себя и, оттолкнув на ходу официанта, направился к столику, за которым сидела женщина, которую он в мыслях еще недавно считал своей.

— Ты… Это ты? Что ты здесь делаешь? А это кто?

Марина и Ярослав переглянулись. Молодая женщина оставалась внешне спокойной, зато Ярослав напрягся и, отпустив ее руку, спросил:

— А ты кто? Да и вообще, шел бы ты, мужик, восвояси…

— Подожди, Яр, — остановила его Марина. — Это тоже мой пациент. Даниил, тебе не кажется…

— Мне не кажется, — со свойственной пьяному безапелляционностью промолвил Хвостов. — Ты… Ты — шлюха. Мало того что ты с моим отцом… так ты еще с какими-то мерзавцами?

Ярослав встал, вышел из-за стола, молча размахнулся и влепил Даниилу звонкую оплеуху, звук которой разнесся по всему ресторану. И в этот момент подоспели двое здоровенных вышибал, привлеченных повышенным тоном разговора и донельзя довольных, что наконец-то им выпала возможность показать свои профессиональные качества. Даниила скрутили и вышвырнули из ресторана.

— Кто это? — спросил Ярослав, возвращаясь за столик. — Это ведь не просто пациент, правда?

— Это сын Матвея, — тихо сказала Марина.

Глава 12

— Пройдет лет пять, даже меньше, и мы будем вынуждены наших покойничков в могилы штабелями укладывать, — заявил Купцов на совещании, которое в начале августа проводил мэр Москвы. — Мест на открытых кладбищах уже не хватает, про закрытые или с ограниченным ресурсом я даже не говорю. Куда прикажете хоронить москвичей? Везти за тридевять земель, в соседние области? Или вдобавок к трем нашим крематориям — Митинскому, Николо-Архангельскому и Хованскому — построить еще десяток-другой? А что, превратим пол-Москвы в колумбарий, то-то уважения к предкам прибавится…

Присутствующие на заседании облеченные властью персоны все это знали и без Купцова. Земли под могильники действительно не хватало.

— Территорию под кладбища для домашних животных выделяем, — продолжал Купцов, — а для людей…

— Простите, я должен уточнить, — перебил Купцова представитель департамента, отвечающего за санитарное состояние столицы России. — Да, два года назад на северо-западе Москвы, в районе Куркино, открылось первое в городе кладбище для домашних животных. Но его площадь составила всего около двух гектаров! Сколько людей вы на такой территории похороните? Кроме того, на кладбище хоронят только урны с прахом животных, технология кремации отрабатывалась совместно с люберецким заводом «Эколог». Это делается не только для экономии места, но и ради соблюдения санитарных норм. Меня экологи поддержат…

— Конечно, поддержим! — вставил представитель городской экологической комиссии. — Появление такого кладбища необходимо прежде всего для поддержания санитарно-эпидемиологического состояния города, а не для того, чтобы «богатенькие Буратино» могли с помпой хоронить своих мосек. На кладбище можно будет хоронить только кремированных животных. До кремации их останки держат в специальных холодильниках, а затем в сопровождении ветеринарно-сопроводительной документации доставляют в специальных машинах в Люберцы на завод «Эколог». Самовольные же захоронения животных категорически запрещены федеральными санитарными правилами. Вслед за кладбищем в Куркино планируется открыть погост для животных в районе Косино. Он тоже не займет много места.

— Прямо Стивен Кинг какой-то, — проявил начитанность Купцов. — У него есть такая книга…

— «Кладбище домашних животных» Кинга я читал, — перебил его мэр. — Хорошая книга. Мрачная очень… Проблема не в этом. Землю действительно придется покупать, и давайте не уводить дискуссию в сторону. Где Хвостов? Что-то я его не вижу…

— В отпуск ушел Хвостов, — злорадно произнес Руслан Альфонсович. — Да и не его это дело. Где мы скажем хоронить — там он и будет хоронить… Только вот хоронить негде. Изложите, Егор Александрович…

С места поднялся один из министров правительства Москвы, отвечавший за распределение земли.

— В ближайшее время возможности подмосковных кладбищ будут исчерпаны и хоронить усопших горожан будет попросту негде, — сообщил он. — Знаю, что ничего нового я не сказал. Тем не менее проблема остается. Сегодня резерв земли составляет около шестидесяти гектаров. Этой территории, как правильно сказал Руслан Альфонсович, хватит на пять лет. Не больше.

— А в чем причина того, что мы не покупаем новых земель под кладбища у Подмосковья? — поинтересовался мэр, который прекрасно это знал, но хотел услышать ответ Купцова.

— Приобретение новых земель, — официально заявил Купцов, — их оформление в собственность города и строительство соответствующей кладбищенской инфраструктуры также займет около пяти лет, поэтому проблему дефицита земли для захоронений необходимо решать немедленно. Для покупки кладбищенских земель у Подмосковья столице необходимо более миллиарда рублей. Наш департамент экономической политики и департамент финансов не спешат выделять деньги из городского бюджета, считая стоимость земли сильно завышенной. Я с этим категорически не согласен.

— Мы пригласили независимых оценщиков, согласовали результаты оценки с департаментом экономической безопасности, однако рыночная цена этой земли все равно составляет более четырнадцати миллионов рублей за гектар, — начал оправдываться представитель финансового департамента Глаголев. — Это неподъемно…

— Стоимость земли продолжает расти, и если Москва не выкупит эту землю по заявленной цене сегодня, то завтра ее придется покупать уже по тридцать миллионов за гектар! — парировал Купцов. — А то и больше…

Однако аргументы Купцова не пробили мощную защиту, которую финансисты воздвигли вокруг городского бюджета.

— Выкуп земли у коммерческих структур приводит к неоправданному росту затрат. Почему мы покупаем землю у частников, а не у государства? Почему не можем воспользоваться землями государственного резерва? — возражали экономисты. — Государственные земли выкупаются не по рыночной, а по кадастровой стоимости, которая гораздо ниже и растет не так быстро.

— В Подмосковье больше нет государственных земель, которые могли бы быть выкуплены по кадастровой стоимости, — грустно сообщил Купцов. — Если вы найдете нам хоть один такой участок, то мы вас только поблагодарим… И предоставим вне очереди участок вам и вашей семье…

— Спасибо, — поклонился Глаголев. — В таком случае меня и мою семью похоронят на Луне.

— Впрочем, есть альтернатива, — заявил Купцов. — Можно не тратить столько денег, а применить английский опыт, то есть ввести в оборот могилы секонд-хенд.

— То есть? — не понял мэр.

— Вот, слушайте, — Купцов пододвинул к себе бумагу. — Зачитываю:

«Британское кладбище предлагает могилы «секонд-хенд» с отреставрированными памятниками, надгробными камнями, обелисками и крестами, которые могут быть использованы еще раз… — Это цитата из английской газеты «Дейли телеграф», — пояснил он. — На запускаемых в повторное использование кладбищенских участках с исходными памятниками до сих пор находятся останки тех, кто скончался не менее чем 75 лет назад. Имена умерших просто-напросто соскабливаются с монументов, чтобы можно было сделать новые надписи.

Городское кладбище Лондона продает тысячу таких участков, рекламируемых как «захоронения в традиционном стиле». Их могут купить семьи, готовые заплатить три тысячи фунтов за аренду на пятьдесят лет. Кладбище площадью двести акров было основано в 1853 году викторианцами в Манор-парке в Восточном Лондоне. Оно является одним из крупнейших в Европе.

Однако, как и всем кладбищам в Соединенном Королевстве, ему не хватает места для новых захоронений. Это кладбище стало первым, которое в качестве решения проблемы начало продавать памятники и старые могилы. По словам представителей «Сити оф Лондон Корпорейшн», которая владеет кладбищем, многие могилы выкопаны так глубоко, что в них можно поместить больше гробов, а повторное использование памятников — это хорошая мера их сохранения.

“Вопрос нехватки места для захоронений давит уже давно, — заявил Ян Хусейн, управляющий кладбищем. (Фамилия-то какая! — по ходу заметил Купцов.) Далее он говорит: — Единственный видимый способ решения — это повторное использование старых могил. Мы также повторно используем и памятники. Во многих могилах находятся один-два гроба, так что сверху остается достаточно места для других. Мы не ожидали, что это предложение будет таким популярным, ведь это радикально меняет наше мировоззрение. Однако мы были удивлены спросом. Обычно люди думают: “О, это неуважительно”. Но я говорю людям: “Лучше использовать старый английский камень, который уже был добыт, чем использовать камень, привезенный неизвестно из какой части света, который, по сути, не очень-то подходит”»…

Ну что, может, давайте и на Новодевичьем, и на Ваганьковском такую практику введем? — в упор посмотрел он на мэра, сидевшего во главе стола.

Мэр потупил взгляд. В зале для заседаний наступила зловещая тишина. Купцов понял, что первый раунд он выиграл.

* * *

Три недели Даниил скрывался от отца, от Марины, от дочери, от всех, кто был связан с ним чем-то большим, чем работа. Впрочем, ни отец, ни Марина его не беспокоили; очевидно, вторая ничего так и не рассказала первому о «ресторанном позоре». Звонила только Алла с просьбой забрать на выходные Катюшу, но он ответил ей, что на выходные уезжает из города. И только Купцов поздним вечером того самого дня, когда он столь экспрессивно выступил перед мэром и получил санкцию на ведение переговоров с частными и юридическими лицами о покупке в Подмосковье земли под кладбища, смог пробить стену, которой окружил себя горящий от стыда и ярости Даниил.

— Быстро ко мне, — распорядился Купцов, наконец дозвонившийся до Даниила. — Если бы ты не поднял трубку… мне бы пришлось задействовать…

— Ну так и задействовали бы… — Даниил отставил в сторону стакан водки, стоявший на табуретке около его постели, и добавил: — Что вы хотите?

— Тебя хочу. Что у тебя произошло с любовницей отца?

— Не ваше дело да и… Откуда вы знаете?

— Откуда я знаю — не твое дело, равно как пока не мое дело, что у тебя там с этой бабой происходит. Быстро ко мне, я сказал!

— Понял. Куда?

— В «Клуб».

— Сейчас приеду…

Даниил допил водку, с большим трудом поднялся с тахты, на которой лежал в ожидании прихода благословенного бога сна Морфея, со стоном и скрежетом сбросил халат и принялся одеваться. «Приглашениями» Купцова манкировать было слишком опасно для здоровья.

В клуб, который предпочитал Купцов, пропускали далеко не всех; даже те представители московского истеблишмента, которые «стоили» миллион долларов, должны были заручиться существенными рекомендациями, чтобы попасть в это суперэлитное заведение. Видать, поэтому клуб, в котором собиралась политико-экономическая элита столицы, назывался просто «Клуб», без излишних изысков.

Но в столь утонченное заведение Хвостову нынче попасть не удалось. Когда он, вызвав своего водителя (садиться пьяным за руль Даниил не рискнул), уже подъезжал к старинному особняку, зазвонил его мобильник и голосом Купцова произнес:

— Все меняем. В «Клубе» нестыковка. Поезжай в ресторан, называется «Скромное обаяние буржуазии». Где это, ты знаешь…

Даниил семиэтажно выругался и велел водителю ехать по новому адресу. Таких совпадений он не просто не любил — он их ненавидел. Что стукнуло в голову Купцову: хотел еще раз напомнить Даниилу о его позорном поведении? Для чего? Чтобы еще сильнее унизить и так униженного донельзя «коллегу»? Такого отношения Даниил не принимал. Правда, деться никуда не мог — настолько они были повязаны…

Все оказалось гораздо проще, чем думал несчастный, брошенный всеми Даниил.

— Какого черта… — начал беседу с занявшим тот же (!) столик Купцовым Даниил.

— Не сношай мне мозги, — ответил тот. — Садись и не выпендривайся. Разговор важный. В «Клубе», мне сообщили, какая-то контора прослушку поставила. Суки, даже там поговорить невозможно… В лес, что ли, ехать?

— Но почему здесь?.. — присаживаясь на тот же самый стул, на котором три недели назад сидела Марина, спросил Даниил.

— Методом научного тыка. Первое попавшееся место. Я же сказал, не пыли мне мозги. Включайся в работу.

Даниил понял, что его амурные приключения не имеют никакого отношения к сегодняшней встрече.

— Есть-пить будем? — спросил он.

— Я уже все заказал. Жди. А теперь слушай. Ты мне нужен…

— Спасибо, — ернически поклонился Хвостов-младший.

Купцов поморщился.

— Ты не понял, дурак. Есть возможность заработать такие деньги, которые и не снились нам раньше.

— А мне раньше, до того, как я с вами, уважаемый Руслан Альфонсович, встретился, деньги и не снились, — парировал Даниил. — Это теперь они мне снятся…

— Ты пьян, Даниил… — покачал головой Купцов. — Слава богу, что я знаю твои возможности. Ты литр выпьешь и останешься трезвым. Что же тебя сейчас-то заставило…

— Не совесть, Руслан Альфонсович, — усмехнулся Даниил. — У меня ее с ранней юности нет. С тех пор как… Ну, да ладно. Излагайте.

Купцов покачал головой, переваривая хвостовское «с тех пор как…». Подробности были ему известны. Равно как и причины, заставившие Даниила спустить свою совесть в унитаз на третьем этаже московской мэрии. Обо всем этом Купцов узнал от самого Даниила, которого вытащил из уголовного дела, грозившего тому большим сроком. Именно тогда и стал Хвостов-младший его верным соратником, точнее, подельником. Каким образом проскользнула вся эта авантюра мимо Матвея, его отца, Купцов предпочитал не распространяться. Это стоило немалых денег — замять дело об убийстве незаконно застрахованного инвалида и сделать так, чтобы его фигуранты остались чисты, как стекло. Но потраченные на него деньги Даниил Хвостов отработал сполна. И кто же знал, что через пару лет именно его неподкупный отец станет поперек пути спасителя его сына?

— Излагаю, — сказал Купцов, вынимая из кармана записную книжку. — Тебе, Даня, придется послужить мне верой и правдой. Слушай сюда…

В течение получаса, пока тот же самый официант, который обслуживал Марину и ее кавалера, носил за столик Купцова и Даниила изысканные блюда, Купцов посвящал Даниила в свои планы.

— Это ведь так просто, Даня, — говорил он. — Вот смотри. Фирма «СВТ» купила за Кольцевой дорогой землю для своих нужд — ну, скажем, понадобилось ей построить там банно-прачечный комплекс. То есть, по-нашему, бордель. Мы знаем, что это будет за «комплекс», и приходим к ним с предложением. Они, понятно, ерепенятся…

— Слушайте, Руслан Альфонсович, что вы мне таблицу умножения излагаете? — дернулся Хвостов-младший. — Я все это и без вас понимаю. Что вы от меня хотите? Чтобы я на себя переговоры взял? А на какой хрен мне это надо? Еще одну статью в дело вписать?

— Именно, Даня, — мило улыбнулся Купцов, прожевывая принесенное молчаливым официантом мясо по-бургундски. — Ты в свое дело впишешь столько статей, сколько мне надо. И не сядешь ни по одной из них, пока мне это будет угодно. А чтобы заинтересовать тебя в деле, скажу, что после всего ты получишь полную свободу. Это я обещаю.

— Ваши обещания…

— Мои обещания — это гарантия. Короче говоря, ты возьмешь на себя переговоры с землевладельцами?

— То есть шантаж и все отсюда вытекающее?

— Так точно, — усмехнулся Купцов. — Ты все понимаешь правильно. Покушай, подумай, а потом тебе придется дать ответ.

Даниил опустил глаза на стоявшее перед ним мясное ассорти.

— Это большие деньги, — прошептал он.

— Очень большие, — кивнул Купцов, наливая в рюмки водку. — Половина — твоя.

— Я согласен.

Даниил схватил вилку и вонзил ее в ароматную ветчину.

* * *

Матвей Хвостов вернулся из отпуска на неделю раньше, чем планировал. И сразу же его вызвал к себе мэр.

— Как отдохнули? — спросил он, не поднимая глаз от каких-то лежавших на столе бумаг.

— Спасибо, нормально, — не вдаваясь в подробности, ответил Хвостов и замолк в ожидании чего-то более конкретного, чем забота мэра о его отдыхе.

Мэр не спешил. Закрыв лежавшую перед ним папку, он почесал лысину над правым ухом и с минуту смотрел куда-то поверх головы Хвостова. Наконец мэр заявил:

— Матвей Иванович, я не совсем понимаю, осознаете ли вы, для чего мы вас назначили?

— То есть как это? — насторожился Хвостов. — Я так полагаю, что для наведения порядка в погребальных услугах…

— А где он, порядок-то? — задал мэр риторический вопрос. — Жалобы как шли, так и идут, перестрелки на кладбищах, взрывы… Мы, честно говоря, рассчитывали, что вы с большим напором возьметесь за дело.

Хвостов медленно поднял голову и в упор взглянул на столичного градоначальника.

— Я с самого начала утверждал, — сказал он, — что если полностью не перестроить сам принцип управления похоронным хозяйством, то никаких улучшений не будет. Слишком лакомый кусок…

— Мне передавали, что вы, Матвей Иванович, будто бы подготовили какой-то проект… Правда, я сам его не читал. Но говорят, вы чуть ли не предлагаете ввести на кладбищах военную администрацию…

— Это не совсем так, — поморщился Хвостов. — Точнее, совсем не так. Я предлагал обслуживать кладбища с помощью солдат альтернативной службы. Это уменьшило бы количество злоупотреблений. В этом случае можно было бы безболезненно сменить большинство директоров кладбищ, замеченных в недобросовестности. А так… Попробуй уволить кого-нибудь из них — из судов не вылезешь. Окопались они там, как финны на линии Маннергейма.

— И все-таки эту линию советские войска в свое время прорвали, — заметил мэр. — Применяйте нетрадиционные способы — вот что я вам хочу сказать. И готовьтесь к увеличению числа мест для погребения — принято решение покупать земли в Подмосковье. Занимается этим ваш куратор, господин Купцов.

— А по какой цене будут приобретаться земли? — осведомился Матвей Иванович. — По кадастровой или по коммерческой?

— По коммерческой, — сказал мэр и многозначительно посмотрел на Хвостова.

«Ну, это шалишь, — думал Матвей Иванович, спускаясь к своей машине. — Я тебе что, финансовая милиция? Конечно, Купцов захочет положить себе в карман хороший куш, а мэр хочет, чтобы я этому помешал… Но я-то с какой стороны в эти дела полезу? Нет уж, мы пойдем другим путем…»

Хвостов не был бы разведчиком, если бы не знал основного правила для добытчиков информации: ищи агентуру на местах, без нее ты слеп и глух. Такая агентура на кладбищах у Хвостова имелась. В основном это были «афганцы», которых Хвостов разыскал через своих друзей, тоже выполнявших боевые задачи в войсках «ограниченного контингента». Так что «контингент» агентуры кадрового разведчика состоял из людей боевых, болтать не склонных и всегда готовых помочь такому же «афганцу». Один из этих парней, потерявший под Кандагаром пальцы левой руки сорокапятилетний Тарас Игнатов, работал на Востряковском кладбище сторожем. Он и позвонил Хвостову на мобильник около пяти часов вечера.

— Матвей? Это Тарас, — раздался в трубке приглушенный голос «афганца». — Тут у нас такое затевается… Беспредел из беспределов…

— Толком говори, — перебил Матвей, знавший склонность Игнатова к долгим преамбулам.

— Толком и не скажешь… Короче, у нас на кладбище пару дней назад бизнесмена похоронили, ну очень крутого бизнесмена. За один гроб «мерседес» можно купить. Так вот, мужики сговорились этот гроб выкопать и продать. Я тебе говорю, этот гроб тысяч десять «зелени» стоит! Вроде они уже договорились, кому его перепродать… За пять «косарей».

Хвостов чуть не уронил трубку. Выкапывать мертвеца из могилы, чтобы перепродать гроб, — такое разве что в фильмах ужасов можно увидеть.

— Тарас, а ты не… того? — спросил он.

— Не пьяный ли я, ты хочешь сказать? Да нет, не пьяный. В том-то и дело… Я сам охренел, когда мужики меня позвали и сказали, что собираются делать.

— А ты что?

— А что я… Я же не могу сказать этой банде, что я против. Они меня вместе с этим бизнесменом похоронят. И без всякого гроба… Тем более что там один лысый вертелся…

— Что за лысый?

— Краем уха слышал я, что это человек чуть ли не самого мэра… И что с тем покойником не все чисто.

— Понял. Жди. Потом встретишь моих людей… — сказал Хвостов и принялся звонить своим приятелям-«афганцам». На милицию в этом случае надежды было мало.

Леня Лысый был готов к тому, что Купцов, вызвавший его накануне, в очередной раз поручит ему разобраться с чем-то досадившими боссу людьми, вплоть до устранения. Но к тому, что он услышал, даже этот душегуб не был готов.

— Слушай сюда, — сказал Руслан Альфонсович, затягиваясь «Честерфилдом». — Пару дней назад скончался один жирный бобер, он со мной кое-какие дела делал. Ты его не знаешь, этого мудака другой человек убирал. Так вот, после его смерти кое-каких бумаг не нашли… А должны были найти. До меня слушок добрался, что его жена в гроб к этому хрену папочку с документами положила. Стерва, да? Разберись.

— Как? Могилу раскопать? — ухмыльнулся Леня, ожидая, что его пошлют к безутешной вдове наводить порядок.

— И раскопаешь, — покосился заместитель мэра на своего помощника. — Именно за этим я тебя позвал. Его в дорогом гробу похоронили, из черного дерева… Организуй, чтобы кладбищенские рабочие захотели его выкопать и перепродать. Сам же поищешь в этом гробу…

Леня Лысый чуть было не уронил челюсть.

— Руслан Альфонсович, что за бред? — воскликнул он, на минуту забыв, кто перед ним. — Откуда вы знаете, что его баба какие-то бумаги в гроб сунула? Да и что это за бумаги?

— Это не бред, Леня, — жестко сказал заместитель мэра. — Там был мой человек, все время рядом с гробом тусовался, дни и ночи. Он кое-что видел. Правда, тогда ничего не понял и доложил поздновато. А когда выяснилось, что пропала документация миллионных сделок, за которыми мои уши видны даже курсанту милицейской школы, мне своих родных ушей стало жалко. Скажи, что еще могла посреди ночи прятать баба в гроб мужика своего? Тем более если догадалась, кто его «заказал»? Дело в том, что жена этого козла — иного слова не подберу — прекрасный специалист в бухгалтерии. И видно, она знала, что он меня и еще кое-кого собирался заложить.

— Так что, у нее мало мест было, куда спрятать документы? — поднял брови Леня. — На даче закопала бы под яблоней… Это все попахивает дешевым детективом…

— Перекопали все, — сказал Купцов. — Прижали всех, кого можно. В том числе и с помощью «сыворотки правды». Никто ничего не знает. В гробу эти бумаги, — стукнул кулаком по столу заместитель мэра. — Я тебе говорю — в гробу. Под самой, как она считала, надежной охраной. Так что давай организовывай востряковских алкашей на подвиг во имя моей незапятнанной репутации, — коротко хохотнул он.

* * *

В девять часов вечера трое бывших «афганцев» подъехали к дому, где жил Хвостов, и поднялись в его квартиру.

Александр Беляев, Денис Панфилов и Доминик Вострецов много лет назад учились с ним на одном курсе воздушно-десантного училища и вместе попали в Афганистан. Там пути их разошлись, и встретились они в Москве только после вывода войск, когда Хвостов принялся налаживать бизнес. С тех пор и не теряли друг друга из виду, встречаясь не только по праздникам, но и если кому-то из них нужна была помощь. Сегодня помощь «трех мушкетеров», как называла их покойная жена Матвея Ивановича, понадобилась ему самому.

— Такие дела, — закончил свой короткий рассказ о поступившем к нему беспрецедентном сообщении Хвостов. — Это уже полный беспредел, тут и размышлять нечего. Проще всего было бы вызвать туда ОМОН, но, во-первых, кто его знает, не сбрехал ли мой информатор, может, ему почудилось что, а во-вторых, чует мое сердце, что с этим как-то связан один нехороший человек. На кой черт ему понадобилось организовывать вскрытие могилы — непонятно, но не для того же, чтобы гроб умыкнуть. А без «высочайшего соизволения» кладбищенские алкаши на такой беспредел бы не осмелились. По моей информации там крутится кто-то со стороны, он, скорее всего, и настропалил работяг. Нельзя их спугнуть, особенно этого… Лысого, как мне его назвали. Он действительно абсолютно лысый или голову бреет. Его надлежит взять тепленьким и доставить ко мне. Если его не будет, то просто помешайте раскапывать могилу, сделайте видеосъемку — камеру с инфракрасным режимом я дам… А утром я с этими гадами разберусь.

— Понятно, Матвей, сделаем, — сказал командир десантного батальона Саша Беляев. — А нас там будет твой человек ждать? Все-таки кладбища — твоя епархия, нельзя, чтоб без «внедренной агентуры»…

— Там Тарас Игнатов работает, тоже из наших, из «афганцев». Он вас встретит, покажет, где разместиться. Эх, пошел бы я с вами, да нельзя — мало ли, подстава какая…

— Это более чем вероятно, — заметил Доминик Вострецов, бывший капитан ВДВ, тоже служивший в разведке. — Сиди дома, но будь на связи.

* * *

Сидевший за рулем подполковник запаса Денис Панфилов остановил машину на улице Озерной, неподалеку от МКАД. Дальше надо было идти пешком. Уже порядком стемнело, когда трое десантников прибыли в условленное место у ограды кладбища, где их ждал Тарас.

— От Матвея, — тихо произнес Беляев. — Говори, что делать.

— «От Матвея…» — повторил Тарас. — Почти как Евангелие «От Матфея». Идемте, покажу, где спрятаться можно.

Оказалось, что Игнатов знал кладбище как свои пять пальцев. Он, почти не прячась, провел «группу захвата» и указал место, где нужно ждать. Отсюда, от могилы некого Арсеньева, был отлично виден могильный холм с крестом и внушительной горой венков.

— Непонятно только, почему крест, — прошептал Тарас. — Покойник-то евреем был, Больцман фамилия.

— Может, он крещеный, — так же тихо сказал Панфилов. — У меня вон тоже в роте был Абрамович — а с крестиком.

— Ну, я пошел. Ждать вам придется довольно долго, «дело» на два часа ночи намечено. Да, оружие-то есть… на всякий пожарный?

— Найдется, — кивнул Беляев.

Десантникам было не привыкать к засадам. Правда, за годы, прошедшие с боевой эпопеи в Афганистане, они не то чтобы потеряли форму, а просто не уделяли физической подготовке столько времени, как раньше. Впрочем, десантник всегда остается десантником.

Они уселись на лавочку в тени огромного тополя, росшего в проходе между могилами и своей кроной закрывавшего несколько погребений. Ночь стояла душная; возможно, к утру должна была разразиться гроза. На кладбище было тихо… как на кладбище.

Прошло несколько часов. Десантники молчали, понимая, что в такой поистине кладбищенской тишине любое слово разносится за версту. Тем более что ветра не было, и шорох листьев не глушил звуки. Только раз они насторожились, почувствовав где-то сзади подозрительное движение. Но все было по-прежнему тихо.

— Кошка или собака, — прошептал Панфилов.

Наконец со стороны дома, в котором находилась кладбищенская контора, появились трое мужчин в рабочих комбинезонах. Один из них нес мощный фонарь, типа тех, которые берут в турпоходы для освещения палаток. Фонарь прикрепили над свежей могилой.

Десантники переглянулись. Ни одного лысого среди рабочих не было.

Вострецов, имевший некоторый навык видеосъемки, включил камеру и принялся снимать рабочих, растаскивавших в сторону венки. Среди них был и Тарас. Когда взялись за лопаты и начали раскапывать могильный холмик, Белов, работавший начальником охраны коммерческой фирмы, достал из наплечной кобуры пистолет и осторожно снял его с предохранителя.

— Начинаем? — прошептал он.

И тут из-за ближайшего дерева неожиданно появился тот, кого Хвостов обозначил как Лысый. В свете фонаря, подвешенного на сук, его гладкий череп бликовал, как зеркало.

— Вперед, — приказал Беляев, которому в операции доверили роль командира.

Трое десантников поднялись и, уже не скрываясь, направились к рабочим.

— Всем оставаться на местах, — скомандовал Беляев. — Чем это мы тут занимаемся? Стоять, я сказал!

Лысый выхватил пистолет и отпрыгнул за ближайший памятник. Раздались выстрелы. Рабочие, кроме Тараса, бросились на землю. Беляев рванулся было вслед за Лысым, который, перепрыгивая через невысокие ограды, направился к воротам. Беляев выпустил ему вдогонку несколько пуль, по раздавшемуся вскрику понял, что попал, и обернулся.

Он успел увидеть, как Тарас схватился за грудь и со стоном повалился прямо на полусрытый могильный холмик.

— Доминик, помоги ему! Денис, за мной!

Десантники побежали вслед за Лысым, который, к удивлению Беляева, не снизил скорости, несмотря на ранение.

Они опоздали буквально на минуту. За воротами послышался шум мотора и визг шин резко развернувшейся машины.

— Я его узнал, — задыхаясь, произнес Беляев, вместе с Панфиловым выбегая за ворота и провожая глазами габаритные огни удалявшейся на большой скорости машины. — Это Лысый Ленчик, работает на какого-то крутого из мэрии. Вроде на заместителя мэра. Догонять нет смысла…

Когда они вернулись к могиле, там стояли двое рабочих, переминавшихся с ноги на ногу. Они уже поняли, что их «повязала» не милиция, а какие-то «частные лица», но не успокоились, предполагая, что эти «лица» — друзья покойного бизнесмена, могилу которого хотели осквернить.

Доминик Вострецов стоял над телом Тараса. Увидев друзей, он сказал:

— Груз двести. Наповал. Надо «скорую» вызвать и милицию.

— А нас что… посадят? — захныкал один из рабочих, парень лет восемнадцати.

— Быстро приводите в порядок могилу, — приказал Беляев, набирая номер Хвостова и сообщая ему о происшедшем. Выслушав ответ, он произнес: — Короче так, могильщики. Вызывайте кого надо, а мы — вдогонку за этим, который убил. Вы его знаете?

— Откуда? Он типа гробовщик, это его бизнес — «подержанные» гробы перепродавать…

Десантников передернуло.

— Ну и скоты, — процедил Вострецов. — Да вас самих тут закопать надо…

— Все, поехали к Хвостову, — сказал Беляев. — Он нас типа на работу оформляет сторожами. Для оправдания действий. А вы, гробокопатели, расскажете ментам, как было. Если хоть слово приврете — тут вас и закопают.

Глава 13

— И вот, Матвей, в тот момент, когда я в него попал и он вскрикнул и оглянулся, я его узнал. Лысых в наше время немало, но этот выделяется своей классической внешностью «братка» пятнадцатилетней давности. То ли у него имидж такой, то ли что… Знаешь, такая адская смесь пещерного человека и бандита времен «дикого капитализма». Я в прошлом году организовывал встречу своего шефа, он большой «компьютерный» босс, с одной «шишкой» из мэрии…

— Хочешь, Саша, я сам скажу с кем? — перебил Беляева Матвей Иванович. — Впрочем, если ошибусь, ты меня обязательно поправишь…

— Обязательно. Но я чувствую, что ты не ошибешься.

— Купцов.

— Он самый. Так вот, мой шеф с ним заперся в кабинете, а с этим «неандертальцем» мы сидели в приемной и переглядывались. Я так и не смог из него ни слова вытянуть. А потом мне мои ребята шепнули, что это весьма и весьма примечательная личность. Примечательная своим видом, потому что о том, чем он при заместителе мэра занимается, никто толком не знает. Должность у него не охранная, считается вроде референта.

— Теперь ясно, чем он занимается, — вставил Вострецов. — Не слабый референт…

— Ну, Доминик, это не первый и не последний случай, когда у крупных деятелей есть люди для особых поручений, — сказал Хвостов. — О том, что на Купцове клейма ставить негде, я и так знаю. Поймать бы только с поличным… А то ведь он самый осторожный из всех, кого я знаю. Ни к чему не подкопаешься… Но вот что этот Леня Лысый делал на кладбище?

— Ясно, что… Подзаработать хотел, — усмехнулся Беляев. — Видимо, Купцов ему мало платит.

— Разве что, — удрученно кивнул Матвей Иванович. — Черт, как жаль, что вы его не повязали… Ну, да ладно. Теперь мы знаем больше, чем раньше, — и то хорошо. Господа Вострецов и Панфилов, со вчерашнего дня вы приняты на работу в мое Управление на должности инспекторов. Ты, Беляев, не принят — у тебя своя работа есть. Конечно, если не захочешь ее поменять. А эти военные пенсионеры, — он с улыбкой посмотрел на друзей, — нигде не числятся. Прошу завтра ко мне в офис. С трудовыми книжками, конечно…

Поспать Хвостову оставалось всего три часа. Осторожно, чтобы не разбудить Марину, он прилег с краю двуспальной кровати, но уснуть не смог, размышляя о том, что же мог искать в гробу покойного бизнесмена Больцмана человек Купцова. То, что не деньги или драгоценности, — это ясно. Такое в гроб не спрячешь. А вот документы или компьютерные диски с информацией — это вероятно. Причем информация на них могла быть такой «громобойной», что заставила Купцова пойти на тайную эксгумацию. Значит… Но об этом Матвею Ивановичу не хотелось и думать… Марина открыла глаза, увидела лежавшего с краю постели Хвостова, подвинулась к нему, прижалась, улыбнулась и мирно засопела.

Утро для Хвостова началось со звонка Бондарева, который застал его уже у дверей. Сергей Леонидович вызывал своего бывшего сослуживца и протеже к себе в мэрию.

— Матвей, что у тебя творится? — задал он первый вопрос. — Опять на кладбище перестрелка… Из милиции звонили.

— На Востряковском? — уточнил Хвостов.

— А, так ты уже знаешь, — удивился Бондарев. — Ну, мне стоило догадаться. Итак, что же там произошло? Что за выкапывание трупа из могилы?..

— И какого трупа, — продолжил Хвостов. — Богатого и кое с кем связанного. И убитого, кстати.

— Ты что-то знаешь? — пробормотал полковник. — Колись давай!

— Сейчас прямо и расколюсь, — улыбнулся Матвей Иванович. — Нет, командир, ничего конкретного я не знаю. — Хвостов не спешил поделиться выводами даже с Бондаревым, которому, впрочем, полностью доверял. — Мои ребята, которых я принял на работу буквально вчера, устроили засаду… Агентурные сведения, короче говоря. А что милиция?

— Менты вообще какой-то бред несут. Будто бы алкаши с кладбища собрались гроб выкопать и продать…

— Вот именно. А мои инспекторы их ужучили.

— Откуда ты их выкопал?.. Вот, блин, и я туда же… Выкопал…

— Я их, как ты говоришь, «выкопал» оттуда же, откуда и ты меня.

— Наши, что ли? За «речкой» служили? А погибший?..

— Тоже. Солдат. Он мне и сообщил об этом. Убийцу догнать не удалось.

— Квалификацию утратили? — прищурился полковник.

Хвостов в упор взглянул на человека, с которым прошел рука об руку огненные перевалы Афгана.

— Товарищ полковник, вы…

— И давно мы с тобой на «вы»? — перебил его Бондарев. — Ты от меня скрываешь информацию. Я это еще в Афгане заметил.

— Ты, Сергей Леонидович, — произнес майор Хвостов, — в моих людях никогда не сомневался. Как и во мне, иначе эту должность не предложил бы. Кинул в пекло, как тогда… Ладно, проехали. Это правда, что Купцову поручено покупать земли в Подмосковье? Ты же знаешь, что меня мэр вызывал…

— Правда, — кивнул помощник мэра. — Он просто изнасиловал руководство…

— Вот маньяк сексуальный, — перебил его Хвостов. — Всю мэрию раком поставил… И мэра в первую очередь.

— И поставил, — с нажимом произнес Бондарев. — А ты в это время со своей Маринкой отдыхал хрен знает где…

— Кто бы говорил…

— Ладно, извини. Просто ты мне был нужен, как не знаю кто… А ты даже телефон отключил.

— Черт-те что… Имею я право на личную жизнь или нет? — Хвостов даже привстал со стула.

— Имеешь, имеешь… Из штата ГРУ ты давно выведен… Но… имеются данные, что твоя личная жизнь дала трещину. Стоп, стоп, — поднял полковник руки, заметив, что его бывший подчиненный готов сорваться в штопор. — Это касается твоего сына, а не Марины.

— Ну, и что учудил мой потомок? — настороженно спросил Матвей Иванович.

— Стакнулся с Купцовым. Он — посредник между этим деятелем и владельцами подмосковных участков, которые планируется закупить под кладбища. Не буду скрывать, сведения получены с помощью прослушки. За Купцова серьезно взялись. И выяснили много неприятного насчет его связей с твоим сыном. Я сам, когда узнал, обалдел.

Матвей Иванович окаменел. Это был удар в спину, и удар сильный. Настолько сильный, что бесстрастно выдержать его мог только безразличный и бескомпромиссный человек. Хвостов таким человеком не был.

— Это… точно? — спросил он своего бывшего командира.

— Я тебе никогда не лгал, — тихо ответил полковник. — С Даниилом что-то случилось еще в юности, я ведь еще тогда это заметил, когда он школу заканчивал. Правда, редко мы с вами тогда виделись… Но… Матвей, у него даже взгляд тогда изменился! Неужели ты не замечал ничего? Это же твой сын!

Хвостов потер ладонями виски.

— А какое время тогда было, ты помнишь?

Бондарев поморщился и закурил.

— Я все помню, майор. Более того, я сам участвовал в этих событиях. Непосредственно участвовал.

— В чем ты участвовал? Белый дом защищал? Или штурмовал его через несколько лет? И при чем тут Даниил?

— Слушай, Матвей, — Бондарев вдавил сигарету в пепельницу. — Куда-то не туда наш разговор зашел. А участвовал я… не в боевых действиях. Анализ ситуации, ни больше ни меньше. А что до Даниила… Ты прав, это время, это поколение… Но, с другой стороны…

— Угу, — кивнул Матвей Иванович. — «Времена не выбирают, в них живут и умирают». Один поэт сказал; правда, не помню его фамилии, но поэт очень сильный. Ты говоришь, «с другой стороны». Да с любой стороны — не пойму, что я в сыне упустил… Он же такой, как я был, — прямой, как стрела…

— Ладно, майор, — махнул рукой Бондарев. — Хватит рефлексировать. Что делать будем?

— Думать, командир. В первую очередь думать. Моему потомку еще эти дела аукнутся…

Хвостов встал, подал руку полковнику и вышел из кабинета. Бондарев, понимая его состояние, задерживать Хвостова не стал.

* * *

Леониду Лысенко еще никогда не было так больно.

Уже под утро подрулив к своему дому на Щербаковской улице, он из последних сил нажал на тормоз и буквально вывалился из машины, не соображая, где он находится и что с ним произошло. Салон был залит кровью, обильно вытекавшей из простреленной груди. Немного зная анатомию, он понимал, что легкие не задеты, но от этого было не легче. За свою жизнь он много раз стрелял в людей, но самого пули миловали — ни разу Леня Лысый не получил «подарка» в виде пули. И тут — такой нонсенс…

— Ты в рубашке родился, — час спустя сказал ему вызванный врач из «своих». — Фактически ты отделался царапиной.

— Да уж, блин, царапиной, — пробормотал Леня, с перевязанной грудью лежавший на тахте. — Кровищи вышло, как из борова.

— Пуля прошла по ребрам. Больно — потому что ушиб сильный, пуля явно с близкого расстояния пущена. Ну а крови… Если бы сразу перевязать, то и крови бы столько не было.

— Там, где я был, медпункт не предусмотрен, — хмыкнул Леня. — Там медпункт без надобности.

Вручив доктору гонорар и отправив его восвояси, он принялся звонить Купцову, благо рабочий день уже начался.

— Ну, Леня, какие новости? — благодушно спросил заместитель мэра, который в этот момент только что зашел в кабинет. — Что там было в этой могиле?

— Для меня — пуля, — страдающим голосом произнес киллер, который прекрасно понимал, что за срыв такой важной для босса операции его по головке не погладят.

— Что значит «пуля»? — не понял Руслан Альфонсович. — Ты что, ранен, что ли? Кем?

— В том-то и дело, что не знаю, — сказал Леня. — На кладбище была засада. Самая настоящая засада. Это кто-то из кладбищенских «стуканул»… Одного я, по-моему, «пришил». Не знаю, того или не того… А кто-то из этих, кто в засаде сидел, меня ранил. Это не менты, явно. Оружие вроде только у одного было. Иначе они бы меня достали. А так удалось смыться. Врач полночи пулю вытаскивал.

Купцов выругался.

— Бл…, как теперь эту могилу вскрыть?!!

— Выждать надо…

— Наоборот, не надо. Не в эту, так в следующую ночь… Но этим уже не ты будешь заниматься.

— А если они там снова засаду поставят?

— Снаряд в одну воронку два раза не падает, — сказал Купцов, дал отбой и тут же принялся выяснять по своим каналам, кто мог организовать засаду на кладбище. Впрочем, он об этом уже начал догадываться.

Леня покачал головой. Он знал, что снаряд в одну воронку может упасть и два, и три раза. Если хорошо прицелиться…

* * *

— Придется и нам пойти этим же путем, — сказал Хвостов после того, как встретился со своими «инспекторами». — Могилу Больцмана придется вскрыть. Причем сегодняшней ночью. Грех, но другого выхода нет. Официальную эксгумацию нам никто не позволит. Повода нет. Работяги-то сказали, что они просто гроб хотели стырить и продать. Их арестовали, сидят в КПЗ. Официально вы вдвоем будете охранять кладбище, я еще кое-кого подключу, чтобы снаружи присматривали. Мало ли что… Купцов по-любому должен эту могилу разрыть. Так что придется все делать быстро. Захватите с собой ноутбук, вдруг там компьютерный диск, тогда перепишите и положите на место, и фотоаппарат — на случай, если там бумаги.

— Вот, мать его… — ругнулся Вострецов. — Только могилы раскапывать не хватало…

— Надо, Доминик, — развел руками Хвостов. — Мне, кроме как на вас, положиться не на кого.

Вострецов только махнул рукой.

* * *

В два часа ночи, когда окончательно стемнело и оставалось больше всего времени для раннего августовского рассвета, трое бывших афганцев приступили к вскрытию могилы. Строго говоря, то, что они намеревались сделать, подпадало под статью Уголовного кодекса об осквернении могилы и вандализме, но они предпочитали об этом не думать, зная, что действуют во благо, а не из корыстных побуждений. Грунт не успел еще осесть после недавних похорон, и вскоре лопата Дениса Панфилова царапнула о крышку гроба. Очистив его от земли, он тихо приказал:

— Веревки давайте…

Трое мужчин с трудом вытащили тяжеленный гроб из ямы. Это действительно было настоящее произведение «похоронного» искусства — сделанная из дорогого черного дерева с врезанным в закругленную полированную крышку чеканным позолоченным крестом домовина стоила огромных денег. Такие «последние пристанища» могли позволить себе только очень богатые люди.

— Отвертку мне, — скомандовал Беляев, ознакомившись с устройством гроба.

Верхняя крышка, состоявшая из двух половинок, крепилась с одной стороны на петлях, а с другой была заперта на врезанный в дерево замок. Ключа от него, само собой, у «афганцев» не было.

— Посветите мне… — Беляев натянул специально захваченные перчатки, поковырялся в замке и спустя минуту откинул крышку.

Покойный бизнесмен, которого, видимо, забальзамировали после гибели, лежал в обитом белым атласом гробу как живой. Беляев пошарил под подушкой и достал оттуда небольшую пластиковую папку. В папке действительно был компакт-диск и какие-то фотографии.

— Быстрее, — приказал Беляев.

Доминик вытащил из сумки ноутбук и фотоаппарат. Спустя несколько минут содержимое диска было переписано, а фотографии пересняты с помощью специального фотоаппарата со вспышкой.

Крышку закрыли, замок защелкнулся сам. «Афганцы» опустили гроб в могилу и принялись быстро работать лопатами. Через четверть часа уже ничто не напоминало о том, что могилу Больцмана кто-то вскрывал.

— Не понимаю только, зачем жене понадобилось все это класть в гроб? — с недоумением спросил Панфилов. — Если тут компромат, то не проще ли было передать его в органы?

— Трудно сказать, — промолвил Беляев, садясь за руль. — Возможно, она боялась, что это все кто-то разыщет, например люди Купцова… А где более надежное место, как не в гробу?

— Не такое уж и надежное, — сказал Вострецов, просматривая на ноутбуке содержание диска. — Тут какие-то документы, и… по-моему, это «исповедь» Больцмана. Что-то типа дневника. По-видимому, он хотел выйти из игры и «заложить» всю эту гоп-компанию. Но не успел.

На следующую ночь, снова потревожив могилу Больцмана, люди Купцова нашли то же, что и бывшие десантники. Доставив ему папку, которую они, понятно, не позаботились положить назад, они удалились с сознанием честно исполненного долга и с изрядной премией за «вредность» выполненной работы. Тех, кто раскапывал могилу, никто задерживать не стал — на кладбище в ту ночь дежурил молодой парень, который, получив «отступные», влезать в разборки не стал, тем более что люди Купцова привели могилу в порядок.

Ярости Купцова не было предела. Мало того что какой-то поганый Больцман составил на него нехилое досье, с которым откупиться от правосудия было бы весьма трудно даже с его супернадежной «крышей», так еще и его человек в органах внутренних дел сообщил, что в деле принимали участие какие-то «инспекторы», недавно принятые на работу Хвостовым. Именно они ранили Леню Лысого и помешали в первый раз раскопать могилу бизнесмена. Поклявшись за все отплатить бывшему десантнику, Купцов назначил встречу его сыну.

* * *

…О прошлом Руслана Альфонсовича Купцова, одного из заместителей столичного мэра, было известно очень небольшому количеству людей. Купцов начинал свою деятельность с государственных предприятий, к которым присасывался, как паук. Понятно, что это были только предприятия, получавшие прибыль. Государственные предприятия получали также бюджетные деньги, которые шли на производство, прибыль же благополучно превращалась в «убытки» и «убывала» на заграничные счета.

Когда схема перестала действовать, уже достаточно известный бизнесмен решил стать политиком и купил место в столичной думе, откуда и пошел по служебной лестнице, ни разу не споткнувшись. Году в девяносто третьем он стал заведовать коммунальным хозяйством Москвы, потом — промышленностью, а после, уже став заместителем мэра, начал курировать все, что приносило в городе прибыль. Кроме, может быть, асфальта московских дорог, за который прочно держались дорожные милиционеры от сержанта до генерала.

Попутно Купцов основывал самые разнообразные предприятия, компании, ООО, ТОО, ОАО и прочие общества и товарищества, которые выпускали акции, проводили широкие рекламные компании… и исчезали.

Ни одна компания, созданная Купцовым или с его участием, не принесла доходов акционерам, чаще всего они разорялись. Деньги же, вложенные в акции простыми россиянами, которых он пускал по миру, оседали в карманах Купцова и его приближенных. Само собой, в документах фамилия заместителя мэра как руководителя и основателя не фигурировала. А если где-то она и значилась, то как консультанта, советника, в лучшем случае — члена правления. Такое в последнем десятилетии прошлого века было нормальной практикой ведения бизнеса.

Более того, путь господина Купцова к вершинам властной олигархии — а, согласитесь, пост заместителя московского градоначальника весьма и весьма высок и доходен — был обильно полит кровью. Но если спецслужбы и знали о причастности Руслана Альфонсовича к убийствам и исчезновениям ряда известных персон, стоявших у него на дороге, то никаких пригодных для суда доказательств не было, да и быть не могло. Купцов работал столь тонко, что иногда заслуживал восхищенные взгляды не только подчиненных, но и своего высокого кремлевского покровителя. Впрочем, говоря «высокого», нужно сделать уточнение: этот покровитель занимал должность менее заметную даже, чем должность заместителя мэра столицы. Ее огромным преимуществом являлось то, что она позволяла практически в любое время общаться с самыми высокопоставленными лицами страны и передавать им волю Наивысшего Лица. Как удалось такому человеку при трех президентах удержаться на месте и не «сгореть на работе», для всех оставалось загадкой. Самым замечательным фактом было то, что это была… женщина. И если о жизни самого Купцова можно было написать целый криминальный сериал, то его многолетние взаимоотношения с Полиной Быковой тянули на «Анну Каренину».

В конце семидесятых они познакомились на первом курсе Плехановского института — уроженец Москвы двадцатилетний Руслан Купцов, только что отслуживший два года срочной службы в должности писаря в штабе Московского военного округа и восемнадцатилетняя девчонка из Свердловска, дочь высокопоставленного областного партработника. Присмотревшись друг к другу, они поняли, что их многое объединяет, в частности полное и абсолютное презрение ко всем, кто назывался у них бранным словом «романтики». «Романтиков» они ненавидели и презирали. Эти люди не вписывались во вложенную им родителями схему человеческих взаимоотношений. Пробивая себе дорогу, они сперва стали комсомольскими боссами своего факультета, потом, на заре горбачевской перестройки, превратились в преуспевающих деятелей ЦК комсомола. Жениться они не спешили — к чему стеснять себя оформлением отношений, которые можно было изредка прерывать для интересных и приятных встреч с другими? Они друг другу не мешали; наоборот — помогали пробивать толпу, которая с введением демократии совсем распоясалась.

…Когда в Москве появился Ельцин, Полина Быкова, отец которой был другом первого президента России, попала сперва в горком партии, потом в Белый дом, а потом и в Кремль, официально занимая при своем боссе незаметную должность референта, а неофициально — серого кардинала. Политтехнологом она была великолепным, нутром чувствуя политическую конъюнктуру. Власти и у нее было побольше, чем у премьера; во всяком случае, президент весьма ценил мнение своей необыкновенно умной да еще и красивой советницы. И конечно же, ни в чем ей не отказывал. Следовательно, верный друг Руслан Купцов вместе с ней вошел в касту «неприкосновенных», «своих», которым можно все… Ну, или почти все.

Следующий президент принял Полину от своего предшественника, так сказать, по наследству, ибо тоже ценил умение Быковой в нужное время подать весьма дельный совет и разработать тонкое решение проблемы. Кто-то даже называл ее «русской Кондолизой Райс», но, обладая не меньшим влиянием, на страницы газет и на телеэкраны Полина Быкова никогда не лезла. Зато в том, что ее лучше иметь другом, чем врагом, на своем печальном опыте убедились Гусинский и в особенности Ходорковский, который до сих пор безуспешно изучал на зоне специальность «швея-мотористка». Кстати, когда ему в очередной раз отказали в условно-досрочном освобождении, судья так и записала в мотивировке отказа: «Не смог освоить специальность “швея-мотористка”». И смех, конечно, но и грех великий. Кое в каких кругах, перефразировав известную поговорку, утверждали, что «страшней Полины зверя нет».

Именно Быкова и подала Купцову мысль о том, что нужно брать под «единое руководство» кладбища столицы. Ведь официально их курирует он, зато неофициально — «нехорошие мальчики», которых и убрать не грех. И «мальчиков», среди которых были и весьма авторитетные люди, стали убирать. По образному выражению тогдашнего президента, «мочить в сортирах». Постепенно вся кладбищенская система с ее огромными доходами стала принадлежать Купцову. И вот тут-то Полина Быкова и сделала свою единственную ошибку. Она не смогла проанализировать ситуацию, и Купцов наступил не на ту мозоль…

* * *

— Долго ж ты добирался, — упрекнул Купцов Даниила, который быстрым шагом вошел в кафе, где была назначена встреча. — Не спешишь…

— Пробки везде, — пожаловался тот, присаживаясь за столик. — У вас ко мне что-то важное?

— А тебе какая разница, важное или нет, — раздраженно произнес Купцов. — Мудак ты. Неужто я тебя для того звал, чтобы просто потрепаться? Больше мне делать нечего…

— Ну, конечно, вы ведь свои миллионы и миллиарды делаете… Только зачем вам столько? — Даниил поманил официанта и, не дожидаясь реакции Купцова на свой выпад, принялся заказывать обед.

Его примеру последовал и заместитель мэра. Когда же официант отправился выполнять заказ, он сказал:

— Один умный человек на вопрос: «Зачем тебе столько денег?» — дал единственно правильный ответ: «Для того, чтобы меня не сожрал тот, у кого их больше». Вот и мне для того же нужны деньги. У меня их столько, что и моим праправнукам бы хватило, но, если я сейчас остановлюсь, сойду с тропы, меня моментально схавают. И не побрезгуют. Понятно это тебе, страховой агент? Так вот зачем я тебя позвал. Твой папаша достал меня конкретно. Смотри, чтобы тебе сиротой не остаться.

— А я что могу? Он сам по себе. Делайте с ним что хотите… Мне все равно.

— Ни хрена себе, — удивился Купцов. — Вот это заявочки… Ну, да тем лучше. Интересно только, за что ты так своего отца не любишь?

Даниил молча сидел за столом, глядя в одну точку. Он знал, что больше всех ненавидишь тех, кого когда-то любил. А тем более тех, кого предал. Пусть даже они про это и не догадываются.

Когда Марина Куницына разбиралась в причинах его депрессии, она так и не смогла выяснить, что же повлияло на его психику так, что она пошла вразнос. А ведь это было почти то же самое. Тот случай с дедом и кошельком… Только тогда, восемнадцать лет назад, это была бабка…

С детства Даниил знал: самое страшное преступление — поступить против совести.

«Что это значит — против совести?» — спросил восьмилетний Даниил отца, когда тот приехал в отпуск из Афгана.

«Например, сынок, если ты знаешь, что так делать нельзя, а все равно делаешь».

«Это если мама говорит, что ночью под одеялом с фонариком читать нельзя, а я все равно читаю?»

Отец с матерью переглянулись и дружно засмеялись.

«Это грех небольшой. У тебя что же, худших проступков нет?» — прищурился отец.

«Ну… Я не знаю… Недавно Коле по башке дал, потому что он кошку мучил…»

«А вот это, наоборот, правильно. Слабых защищать надо. А против совести — это если ты заведомую подлость сделал. Например, ту же кошку обидел. Или младшего ребенка. Или беспомощного старика…»

Этот разговор запал в душу пацану, и он по сто раз на дню стал задавать матери вопросы на тему «Что такое хорошо и что такое плохо». Умная Татьяна Васильевна в качестве отрицательных примеров приводила поступки всем известных дворовых хулиганов, а в качестве положительных — в основном его отца, Матвея Хвостова. И годам к двенадцати в подсознании мальчишки сформировался образ отца как безупречного героя, рыцаря без страха и упрека, человека, который всегда все делает правильно и на которого надо стремиться стать похожим. А отец как раз вернулся с войны, и, выслушивая школьные разговоры о том, как наши солдаты убивали в Афганистане мирных жителей, Даниил никак не мог понять, как его отец мог в этом участвовать. Но образ героя не тускнел. И Даниил больше всего на свете боялся этому образу не соответствовать.

…Однажды в витрине антикварного магазина, мимо которого он проходил каждый день, появился настоящий, как он тогда думал, самурайский меч — катана! Стоит ли говорить, каким это было потрясением для парнишки? И стоил меч, к удивлению, недорого — откуда было Даниилу знать, что это просто ширпотребовская подделка из Польши, которыми через пару лет будут завалены все магазины…

«Его же заберут… Его прямо сейчас купят… — пронеслось в голове мальчишки. — Я даже не успею у отца денег попросить…»

…Из соседнего гастронома появилась бабка в затрапезной телогрейке, из бабкиной сумки торчал пучок зеленого лука…

…Бабка поравнялась с магазином, у витрины которого стоял Даниил, приостановилась и чихнула. Полезла в карман, достала какую-то тряпку, бывшую, видимо, когда-то носовым платком, высморкалась…

…И пошла дальше, не заметив, что из кармана вслед за платком выпал старый потертый кошелек…

…Даниил уже было открыл рот, чтобы окликнуть старуху, но внезапно какая-то сила буквально заклепала ему рот, сдвинула с места и бросила к кошельку. Старуха, наверное, получила пенсию и успела потратить совсем немного. На меч как раз хватит…

…Это было вопреки всему, но уже через несколько минут Даниил держал в руках заветное «самурайское» оружие…

…Отец и мать ничего не сказали, услышав объяснение сына: «Я накопил из карманных денег». Даниил никогда не врал, да и грошовую цену этой на вид прекрасной «катаны» они знали…

Этот меч навсегда перерубил ту нить, которая связывала Даниила Хвостова с прошлым. Он так и никогда не признался отцу в том, что совершил подлость, то есть поступил против совести. И понял, что так жить будет легче. А отца он с тех пор возненавидел… И когда отец сделал его владельцем страховой фирмы, навсегда перечеркнув его надежду стать, как его прадед, ученым-японистом, возражать не стал. Просто посмотрел на висевшую на ковре «катану», цену которой он уже хорошо знал, и согласился…

— Значит, ты отказываешься поговорить с отцом? — в упор спросил Купцов.

— Что? — переспросил углубившийся в воспоминания Даниил. — А, с отцом поговорить… Так это бесполезно, я вам уже говорил.

— Ну, пусть тогда пеняет на себя, — твердо сказал Купцов. — И ты тоже… Ничему не удивляйся…

Глава 14

Что делал посреди ночи кандидат наук бомж Савелий Неделин на Востряковском кладбище, история умалчивает. Тем не менее он прекрасно видел все, что там происходило в ночь со вторника на среду, когда трое бывших десантников помешали Лысому Лене удовлетворить законное любопытство его босса Купцова. Рано утром он позвонил Дорогину и сказал:

— Сергей? Сава беспокоит. Кое-что интересное для тебя есть. Нет, не то чтобы срочное, просто для информации. Кто-то на кладбищах беспределом занимается. У тебя же были вопросы по кладбищам? Ну, давай встретимся. Хотя бы в котельной у Спейса. Знаешь, где это? Ну, приезжай. Да, ближе к вечеру, чтобы и остограммиться заодно…

Дорогин положил трубку и вытер вспотевший от жары лоб. Впрочем, не только от жары. В последний месяц навалилось столько дел, что в прямом и переносном смысле все агентство в пот бросало.

О чем только не просили сыщиков москвичи, а то и жители далеких от столицы городов! Прослышав об успешной работе агентства, граждане ближнего и дальнего зарубежья обращались за помощью. Единственное, чем не занимались оперативники, — поиском пропавших кошек и собак, хотя им за помощь в возвращении домашних любимцев предлагали немалые суммы. Лишь раз Костя Пуговкин, лучший специалист агентства по торговым делам, со смехом рассказал такую историю. На днях к нему в открытое окно залетел большущий снежно-белый попугай и уселся прямо на монитор компьютера, за которым Костя в это время работал. Оперативник обрадовался: давно хотел подарить такого «зверя» своей подруге, большой любительнице домашней живности. Попугай почистил перья, посмотрел на Костю и хрипло заорал: «Кр-рыша едет от этой бухгалтер-рии!!! Кр-редит!!! Кр-редит!!!»

Костя чуть было не упал со стула. Посадив не оказавшего сопротивления попугая в шкаф, чтобы не улетел ненароком, он снова принялся искать в Интернете нужные ему данные. Где-то через час в дверь раздался звонок. На пороге стоял сосед, мужчина лет пятидесяти, который жил этажом ниже и работал где-то бухгалтером.

— Константин… извините, не знаю, как по батюшке… выручайте! Вы же сыщик, как мне говорили…

— Слушаю вас, — Костя пригласил соседа в гостиную и усадил на диван. — Что случилось?

— Попугай у меня пропал… Понимаете, я один живу, ни жены, ни детей, только одна живая душа в доме… И вот — не уследил… Поможете?

Костя почесал в затылке. Он уже понял, что с крылатым гостем придется расстаться, но надо же было соблюсти имидж детектива…

— Вообще-то, мы никогда этим не занимаемся, — сказал он. — Но в порядке исключения… У вашего попугая были какие-нибудь особые приметы? Ну там родинка на щеке или шрам на коленке…

Сосед вытаращил глаза:

— Вы… это… Это же попугай, птица такая!

Делая неимоверные усилия, чтобы не расхохотаться, Костя произнес:

— А как же мы его найдем без особых примет? Ну, хоть как его зовут… по паспорту? И сколько ему лет на вид? Фотография есть? Желательно анфас…

Сосед сделал было движение подняться, но Костя тяжело вздохнул и спросил:

— Ну, коль у него даже документов нет, какого он хоть цвета?

— Белого, — сумрачно произнес сосед и удалился, преисполненный сомнения в умственных способностях сыщика.

Только тогда Костя смог расхохотаться и через полчаса принес «беглеца» хозяину, который прямо на пороге чуть не упал в обморок.

— Уже… нашли?!

— Как видите, — с достоинством произнес Костя. — Фирма веников не вяжет.

— О-о, — простонал бухгалтер и обнял попугая. — Кешенька… Сколько я вам должен, дорогой мой?

— Для соседей — бесплатно, — махнул рукой Костя и откланялся.

Но через несколько дней Костя пришел на работу донельзя хмурый. Оказывается, благодарный сосед растрезвонил о «великом сыщике» кому только мог и к Косте посыпались заказы на поиск сбежавших домашних любимцев. Сперва сыщик отделывался заверениями, что сейчас он по горло занят поисками пропавших драгоценностей жены министра лесов, полей и рек, но когда к нему явилась некая старушка и в приказном порядке потребовала отыскать улетевшую канарейку, Костя взорвался и порекомендовал старушке обратиться к подполковнику Каменской из МУРа. После этого он повесил на дверях объявление: «Улетевших птиц, уползших змей, уплывших рыб и убежавших зверей не ищем. Администрация».

Таких историй случалось с оперативниками множество, и Дорогин даже поручил секретарше Леночке записывать их, чтобы потом по дешевке сбыть какому-нибудь юмористу. С того времени тетрадка, которая хранилась в столе у секретарши, изрядно «потяжелела». Но грустных историй в работе сыщиков было гораздо больше, чем веселых…

Часов в семь вечера Дорогин, оставив свою машину на стоянке неподалеку от агентства, взял такси и поехал в котельную. Зная, чем такие посиделки заканчиваются, за руль он решил не садиться, сотрудников не беспокоить и домой тоже поехать на такси.

Его уже ждали. На столе стояла пара бутылок водки, соленые огурцы, на невесть как попавшем сюда то ли мельхиоровом, а то и вовсе серебряном подносе лежала аппетитная жареная курица.

— Ну, Савелий, рассказывай, — предложил он, когда все трое — он сам, Сава и «хозяин» котельной, старый хиппи по кличке Спейс, выпили по шкалику. — Что там у тебя за очередная «кладбищенская история»? Надеюсь, на этот раз без стрельбы обошлось?

— Если бы… — махнул рукой бомж, который в этот раз явился без сопровождения Анжелы. — Была стрельба, и труп был, и милиция потом. Слушай…

Он в подробностях рассказал Дорогину то, чему был свидетелем. Спрятавшись среди могил, он слышал все, о чем говорили, и вынес свое суждение.

— Это была сплошная подстава. Этому Лысому был нужен не гроб, а то, что в гробу. Само собой, не покойник. А вот кто парней в засаду посадил — это вопрос. Темное дело…

— Ладно, можешь считать, что я себе галочку поставил, — задумчиво произнес Дорогин. — Чувствую, это мне пригодится. Спасибо… А ты-то что там делал, кстати? — спросил он.

— Я-то… А ничего особенного. О вечном размышлял. Ночью на кладбище о вечном так хорошо думается.

— Особенно под аккомпанемент стрельбы, — хмыкнул Сергей. — Ну, не хочешь говорить — не надо. Твое дело.

— Я кроме шуток… Люблю кладбища.

— Но странною любовью, — Спейс потянулся к бутылке. — Я тоже люблю на кладбищах бывать. В моем возрасте это… Как новую квартиру присматриваю.

— Да ну тебя, Спейс, — поморщился Савелий, — ты, хипарь старый, всех нас переживешь. Так что не лей воду в болото. А то, понимаешь, ты как те старички у Ильфа и Петрова, помните? «Что, дед, пора в крематорий?» — «Пора, пора в наш советский колумбарий…» Мы с Дорогиным вот вообще смерти не боимся, правда?

— Ну, загнул, — произнес Сергей. — Не помню, кто сказал: «Мы все боимся грядущего. И люди, и боги… Только идиоты не боятся того, что совершают, ибо уверены в своей непогрешимости». Идиоты даже смерти не боятся…

— Ай, да какая разница, что ТАМ будет, — сказал Савелий и, в свою очередь, процитировал наизусть: «Если тебя ждет другая жизнь, то, так как боги вездесущи, они будут и там. Если же это будет состояние бесчувственности, то тебе не придется терпеть от страданий и наслаждений и служить оболочке, которая настолько хуже того, кто у нее в плену. Ибо последний есть дух и гений, оболочка же — прах и тлен». Это Марк Аврелий. Умный был мужик.

— Тебе бы диссертации писать, — заметил Спейс, по причине старости вечно забывавший, что диссертацию Савелий Неделин написал еще лет пятнадцать назад. — А вообще, жизнь человека ограничивается ста годами, ночь занимает половину этих лет, половина оставшейся половины поглощена сопливым детством и морщинистой старостью, а остальное проходит среди болезней, расставаний, похорон близких и тому подобных горестей. Где же оно — счастье?

— Знаете, что мне это все напоминает? — Дорогин закурил сигарету, с удовольствием выпустил дым и продолжил: — Веке этак в восемнадцатом, при Петре Великом, да и позже, собирались монахи-начетчики в келье водки попить и, извиняюсь, потрындеть. В смысле, о вечном потрындеть. Знаете, чем это обычно заканчивалось?

— Да уж знаем, — кивнул Савелий, разливая остатки водки. — Напивались до свиней и начинали обсуждать «вечную проблему»: антихрист Петр Великий или не антихрист, а также бл… Екатерина Великая или нет.

— Именно. А потом являлся наряд тогдашней милиции и тащил всех в участок, — добавил Спейс.

— И на дыбу всех, на дыбу! И горящим веничком по спине… — Дорогин, порядком охмелевший, что за ним водилось весьма редко, поднял свой шкалик, лихо опрокинул его в рот и промолвил: — А теперь у нас демократия. В котельной я могу говорить, что в голову придет. Призывать к свержению существующего строя, например. Или к осквернению могилы господина… как там его… Больцмана. Или…

— Да ну на фиг, — махнул рукой Савелий, которого водка вообще не брала. — Демократия — лишь способ управления государством и сама по себе не подразумевает ни справедливости, ни честности, как ошибочно считают многие. Демократия — это сосуд, бутылка, а что в нее наливают, зависит от людей. Но глупцы, не найдя в бутылке хорошего вина, спешат расколотить эту бутылку, хотя сами наполнили ее дерьмом. Так что не костери демократию. И не призывай к осквернению могилы… Больцмана. Потому что ее еще осквернят. А может, и два раза.

— Что такое? — не понял Дорогин.

— А я умный, — ответил Сава. — Посуди сам. Имеются в наличии две группы. Одна — те, кто хотел раскопать эту могилу, вторая — те, кто не дал этого сделать. Те, кто хотел раскопать, таки раскопают, потому что им это позарез надо. А те, кто не дал раскопать… Тут могут быть два варианта. Если они знают, что там, в гробу, тогда тоже могут быть два варианта. Первый — они будут ее охранять, второй — изымут то, что там лежит. А если не знают — постараются узнать. То есть опять-таки покой господина Больцмана потревожить. Понятна моя мысль?

Осоловевший Спейс уже готов был снова произнести комплимент насчет диссертации, но Дорогин прервал его:

— Хорошо. А нам-то что до этого? Прикажешь лезть в неизвестно какие разборки? У меня на своих… попугаев… времени не хватает.

При чем тут попугаи, Сава не понял, развел руками и сказал:

— Это просто так, упражнение для мозгов…

* * *

После разговора с Даниилом Купцов прямо из машины набрал номер телефона и спросил:

— Ну?

— Они уехали на фазенду, с утра еще…

— Оба?

— Трое, сам Хвостов, его баба и внучка.

— Тогда начинайте.

…Когда вечером в воскресенье Матвей Иванович с Мариной вернулись с дачи, на которую решили съездить на выходные, они обнаружили, что квартира ограблена. Среди других пропавших вещей были спрятанные во вскрытом сейфе ноутбук с записью компрометирующих Купцова данных и фотоаппарат со снимками, на которых тот же Купцов был снят в обществе лиц, уже сидевших или только готовившихся к посадке…

После встречи с Купцовым Даниил не стал никуда звонить. Он просто напился у себя дома, не желая никого видеть и слышать. А в воскресенье, мучимый страшным похмельем, целый день бродил из угла в угол и только к вечеру выбрался погулять в парк Победы. Прихлебывая коньяк из плоской серебряной фляжки, он принял решение. Завтра он поговорит. Но не с отцом, а с Мариной.

Стоит ли говорить, каких душевных усилий стоило Даниилу набрать из своего кабинета номер Марины, а потом, услышав ее голос, не бросить трубку? Тем не менее он себя заставил.

— Марина? Это Даниил. Нам нужно поговорить… — произнес он, ожидая в ответ услышать что-то типа «Я вас не знаю».

И был очень удивлен, прямо поражен, услышав приветливое:

— Ой, Даниил! Я рада тебя слышать. Когда ты хочешь встретиться?

— Марина, ты не таишь на меня зла? — спросил он, чтобы проверить, не ослышался ли.

— Да ну, что ты! Нет, конечно. Так когда? Просто у меня человек сейчас…

— Давай сегодня вечером. А место сама назначь, я приеду.

— Тогда давай погуляем где-нибудь… Скажем, на Крымской набережной. Часов в семь. Тебя устроит?

— Вполне. Все, я тебя жду. Пока.

Положив трубку, Даниил облегченно вздохнул и подумал о том, что если бы не отец, то самая лучшая на свете женщина Марина Куницына стала бы его женой во что бы то ни стало. Эта мысль повергла его в такую пучину отчаяния, что он не смог совладать с собой и, достав из бара бутылку коньяка, присосался прямо к горлышку. Секретарша, в этот момент заглянувшая в кабинет, открыла рот от изумления: шеф одного из богатейших в Москве страховых агентств стоит у шкафа в позе горниста и глотает дорогой коньяк прямо из горла!

Впрочем, открыто показывать изумление шеф давно ее отучил, и секретарша сразу же закрыла рот, как и дверь, объяснив дожидавшемуся в приемной посетителю, что директор сегодня очень занят и просил не беспокоить.

Даниил вылакал коньяк так, как может лакать молоко давно не евшая кошка. Немного успокоившись, он сел за стол, закурил, пуская дым в вентилятор, и задумался.

…Говоря Купцову, что ему все равно, что будет с его отцом, он погрешил против истины. Причем как-то странно погрешил — ни один психолог не разберется. Разве что Марина. Марина… Если отца убьют, Марина достанется ему, теперь он это знал точно. Во всяком случае, его затуманенное алкоголем сознание говорило об этом достаточно четко. Но если, опять же, отца убьют и он не предупредит его об опасности, ему ничего другого не останется, кроме как пустить себе пулю в лоб. Или совершить харакири, что более созвучно его былому увлечению японской культурой. Вспороть себе живот той самой не настоящей, но вполне пригодной для этого катаной, которая стала когда-то причиной его ненависти к отцу. Но так ли он ненавидит отца? «Нет», — ответил он на поставленный себе вопрос. Он ненавидит самого себя. По одной простой причине: в его подсознании накрепко вбито, впаяно, что он должен быть таким, как отец.

Даниил никогда не произносил даже мысленно фразу «Я сам во всем виноват». В этом не было смысла. Вина засела в каждой клеточке его тела настолько прочно, что облекать ее в словесные или мысленные формы было незачем. Восемнадцать лет он носил в себе этот груз. Груз, который не мог разделить ни с кем.

Кроме Марины.

Сегодня должна быть поставлена последняя точка. Сегодня он сделает ей предложение, которое спасет их обоих — и его, и отца.

Без пяти минут семь Даниил остановил машину напротив входа в парк Искусств. Был понедельник, людей вокруг почти не наблюдалось, и Хвостов-младший смог сразу увидеть выходившую из такси Марину. В голове мутилось от выпитого, настроение было хуже некуда, и Даниил чуть не забыл на сиденье купленную по дороге царственную алую розу. Уже отойдя от машины навстречу Марине несколько шагов, вспомнил, вернулся, достал цветок и протянул подошедшей девушке.

— Привет, — сказала она, принимая розу. — Какая красивая…

— Как ты… Хотя что это я — ты гораздо красивее.

Марина улыбнулась:

— Что-то тебя, Даниил, на шаблонные комплименты потянуло. Пойдем, — она взяла его под руку, и они молча пошли по пустынной аллее.

— Ты давно не звонил, — сказала Марина. — Дела?

Хвостов-младший понял, что она не желает вспоминать об инциденте в кафе. Что ж, так будет легче.

— Марина, у меня к тебе очень серьезный разговор, — произнес он, понимая, что дороги назад для него нет. — Не хочу на ходу, давай присядем, вон там летнее кафе.

Они сели за легкий пластиковый столик под огромным зонтом. Сразу появился молодой парень-официант, застыл рядом вопросительным знаком. Даниил почувствовал, что без водки начать будет трудно.

— Марина, что ты будешь?

— Кофе и мартини, пожалуйста.

— А мне сто пятьдесят текилы и лимонный сок. Если нет текилы, то водки.

Говоря это, он следил за реакцией Марины. Девушка внешне ничем не выразила своего отношения к тому, что уже довольно нетрезвый ее бывший клиент перед серьезным разговором хочет выпить еще.

Официант принес заказ и исчез. Даниил залпом выпил половину водки и с места в карьер заявил:

— Как ты поняла, я знаю о твоих отношениях с моим отцом…

Он сделал паузу, ожидая какого-нибудь замечания со стороны Марины. Но та молчала, бесстрастно глядя на него зелеными кошачьими глазами.

«Вот, ведьма… Ладно…»

— И одновременно ты знаешь, что стала мне необходимой…

Девушка удивленно приподняла брови, но снова ничего не сказала.

— Тебе предстоит принять важное решение — выбрать между сыном и отцом…

— Даниил, решение я приняла давно, — все так же спокойно сказала Марина. — Гораздо раньше, чем познакомилась с тобой. Ты бы узнал об этом намного раньше, если бы не пренебрегал общением со своим отцом. Из этих отношений никто секрета не делал. Предвидя твои замечания, скажу, что, пока была жива твоя мама, между нами ничего не было.

— Возможно, тебе придется изменить свое решение, — сказал Даниил, допив водку.

— Что заставит меня это сделать? — поинтересовалась Марина, которую ситуация начинала беспокоить. Как профессиональному психологу, ей становилось ясно, что Даниил начинает терять над собой контроль. Но то, что она услышала, не лезло ни в какие рамки.

— Отца хотят убить. Я могу его спасти, если ты станешь моей.

Даниил замолчал, щелчком пальцев подозвал официанта и указал ему на пустой графинчик. Через полминуты он был заменен на полный.

Марина молчала, переваривая услышанное. То, что это не было пьяным бредом, она понимала. И то, что у Матвея много врагов, — тоже. Стоп. Кассета… Да нет, Даниил таким бы не стал заниматься. Не его тип поведения. Этот скорее напьется и сунет палец в пасть тигру (внучка Матвея взахлеб рассказывала о папиной храбрости), чем будет искать актера и снимать глупое кино…

— Кто хочет убить Матвея… Ивановича? — спросила она. Теперь спокойствие давалось ей гораздо труднее.

— Неважно кто. Важно, что я могу это предотвратить…

Даниил действительно в этот момент был уверен, что ему удастся уговорить Купцова не принимать к отцу крайних мер. О том, как он это сделает, Хвостов-младший не думал.

Марина прикрыла глаза. Ее профессиональная подготовка не давала прямого ответа на вопрос, как поступить в такой ситуации. Впрочем, можно попробовать способ, который иногда применяют для уговоров террористов, взявших заложников. Нужно успокоить взвинченного террориста, готового в любой момент спустить курок или выдернуть чеку гранаты, убедить его вступить в переговоры… После этого довольно часто бандит сам отпускает заложников. Заодно нужно вытянуть из сидевшего напротив «террориста» как можно больше информации. Тем более что он пьянеет на глазах. Но ни в коем случае нельзя давать окончательный ответ — ни положительный, ни отрицательный.

— Даниил, — тихо сказала Марина, используя интонации, которые применяют на сеансах гипноза. — Ты мне небезразличен. Но и твой отец тоже. Он любит меня…

— Он может без тебя обойтись, а я — нет, — безапелляционно заявил Даниил. — Ты единственная женщина на земле, которая может спасти меня…

— От чего? От кого?

— От меня самого… Вот видишь, даже стихами заговорил…

— Послушай, а тебе не кажется, что ты все усложняешь? Неужели на мне свет клином сошелся? У тебя же девушек знакомых — пруд пруди. Ты же красивый, видный, богатый молодой мужчина. У тебя есть выбор!

— У меня нет выбора.

Даниил замолчал и молчал довольно долго. Не зная, что сказать, Марина тихо произнесла:

— Даниил, от кого твоему отцу грозит опасность?

— Он сам знает от кого, — пробормотал сын. — Я смогу… снивелировать ситуацию.

— А если не сможешь?

— Смогу, — упрямо повторил Даниил. — Я скажу Купцову…

И тут он даже сквозь алкогольные пары понял, что проболтался. Марина же сделала вид, что ничего не слышала.

— Вот что, милый Даня, — сказала она задушевным голосом. — Давай мы с тобой так поступим. Я должна подумать. Пока я тебе не говорю «да». Но не говорю и «нет». Я думаю, что жизнь твоего отца и тебе самому не безразлична, правда?

— Знала бы ты… — пьяно протянул Даниил. — Он меня лишил будущего. И прошлого. Банзай!!! — вдруг заорал несостоявшийся самурай Хвостов-младший и, вскочив из-за стола, принялся громко и внятно читать по-японски какое-то хокку. Закончив, он опустился на место и мутным взглядом посмотрел на Марину, которая тоже вскочила, готовая бежать. Из-за стойки на них настороженно смотрел официант. Молодая пара, проходившая мимо, недоуменно переглянулась.

— Даниил… — позвала Марина.

— Поедем ко мне, — совсем уж упавшим голосом пробормотал тот. Видно, в чтении стиха он выплеснул всю оставшуюся энергию.

— Поедем. Я тебя отвезу, — Марина расплатилась и буквально потащила Даниила к машине. Впихнув его на заднее сиденье «вольво», она завела мотор и поехала в сторону Кутузовского проспекта. Дом, где живет Даниил, ей как-то показывал его отец.

…Хвостов-младший проснулся посреди ночи в машине, стоявшей во дворе его дома. Марины нигде не было.

* * *

Известный артист Василий Лаврентьев умер в ночь с воскресенья на понедельник. Его смерть не была неожиданностью для родственников — семидесятилетний актер, сыгравший на экране и на сцене десятки ролей, угасал от рака. И когда он испустил последний вздох в своей четырехкомнатной квартире на Новом Арбате, окруженный детьми и внуками, врач «скорой помощи», вызванной к остывающему телу, разрешил не везти его в морг, а все необходимые мероприятия выполнить на месте.

Подписав заключение о смерти и выйдя из квартиры, он тут же набрал номер телефона…

Доктор не знал, что, едва он вышел из машины и отправился свидетельствовать смерть, то же самое сделал и водитель его машины, знавший, к кому и по какому поводу они едут. Только номер телефона был другим…

Утром в квартиру, где родственники оплакивали покойного, позвонил молодой человек, представившийся работником похоронного бюро «Реквием». Старший сын Лаврентьева, который только что собрался звонить в уже выбранное бюро (смерти актера ждали со дня на день), удивился.

— А вы откуда знаете?

— Это наша работа, — скромно произнес молодой человек и протянул прейскурант. — Это наши расценки. Поверьте, они ниже, чем у других.

Сын покойного актера принялся знакомиться с расценками, а в это время его сестра впустила в комнату женщину, которая сразу же затарахтела:

— Примите наши соболезнования. Наше бюро похоронных услуг «Харон»…

— Простите, но у нас уже… — начал сын Лаврентьева.

— Гоните его в шею! — вытаращила глаза женщина. — У них расценки, как у бандитов!..

Короче говоря, скандал вышел приличный. А точнее, неприличный, тем более что в самый его разгар в квартиру каким-то образом проник корреспондент «Московского комсомольца», который тоже решил опередить коллег и дать репортаж в ближайший номер газеты. Пользуясь тем, что агенты похоронных бюро схватились чуть ли не врукопашную, а родственники актера (слава богу, что тело лежало в другой комнате) безуспешно пытаются выдворить обоих из квартиры, журналист успел сделать несколько фотоснимков и записать часть «дискуссии» на диктофон. После чего, уже совершенно обнаглев, проскользнул в спальню и сфотографировал лежавшее на кровати уже обмытое и обряженное тело знаменитого артиста. Оставалось только положить его в гроб и попрощаться, но, кто предоставит гроб и организует прощание, было неясно.

На следующий день в «МК» появился сенсационный репортаж о том, как возле еще не остывшего тела народного артиста чуть не подрались агенты двух похоронных бюро. К статье был подверстан комментарий начальника управления ритуальных услуг Матвея Ивановича Хвостова, в котором он открытым текстом заявлял, что кое-кто не желает ничего реформировать в работе этого сектора, потому что «кое-кому» это совершенно невыгодно. Также г-н Хвостов говорил о том, что им был разработан соответствующий проект и не по его вине воз, как говорится, и ныне там. Материал заканчивался информацией о том, что за организацию похорон взялась комиссия Союза кинематографистов…

Купцов только скрипнул зубами, прочитав этот репортаж и комментарий своего подчиненного, который стремительно выходил из подчинения. Ему не хватало еще только одной крохотной зацепочки, чтобы отдать приказ о физическом устранении «борца за кладбищенскую справедливость».

Глава 15

Василий Забарский, сын цыганского барона и сам чистокровный цыган, взял себе русскую жену и баловал ее как мог. Торговать на рынке не заставлял; приставать к прохожим с извечным «Можно вас спросить, молодой человек?» — тоже. «Позолоти ручку, погадаю» — и это было не для нее. Проще говоря, Зоя Забарская, которую муж называл «Зая», ничем не занималась. Она жила в свое удовольствие, наслаждаясь любовью мужа и той свободой, которую он ей предоставил. В известных рамках, конечно.

Зоя Забарская, в девичестве Филаретова, происходила из хорошей семьи. Правда, жили профессор Филаретов с женой очень далеко, во Владивостоке. Отправив дочь поступать в МГИМО и впоследствии очень об этом пожалев, они так никогда и не встретились со своим зятем. Зоя предлагала привезти его на «смотрины», но отец, так и не принявший выбор дочери, категорически отказался. Дочь он из жизни вычеркнул, и только с младшим братом, еще школьником, она поддерживала отношения через Интернет.

В четверг утром Зоя садилась за руль своей красной «хонды» с каким-то тревожным чувством. Ей казалось, что сегодня должно произойти что-то не совсем обычное, и притом такое, что должно повлиять на ее судьбу самым отрицательным образом. Короче говоря, у Зои с самого пробуждения было плохое предчувствие.

Казалось бы, никакого внешнего повода для него не было. Ее толстый Вася был мил и любвеобилен, впрочем, как всегда. Разговоров о наркотиках, убийствах, мести и тому подобных неприятных вещах вчера вечером не было (о том, что такие разговоры велись в доме почти ежедневно, она предпочитала не думать). «Хонда» завелась с пол-оборота, двое слуг открыли массивные стальные ворота, и машина устремилась в жаркий августовский день.

Огромный дом Герасима, в котором хватало места для всех, кто его окружал, был выстроен неподалеку от Красногорска. Архитектор, который планировал по специальному заказу барона, постарался учесть его пожелания и спроектировал строение с размахом вширь, а не ввысь. В доме было всего два этажа, зато занимал он обширную площадь. Сперва архитектор предлагал Герасиму проект испанского или латиноамериканского образца, с внутренним двориком и бассейном, но барон отказался, заявив, что родился, к сожалению, не в Испании, а в холодной России. Он так и сказал: «к сожалению», потому что больше всего на свете любил тепло и, когда наступали холодные месяцы, всегда болел, несмотря на жарко натопленные комнаты. Согласился Герасим только на бассейн, да и то потому, что сын, которому исполнилось тогда пятнадцать лет, обожал водные процедуры на открытом воздухе.

Зоя, уже два года живя в этом доме, сперва не могла привыкнуть к этой жаре, которую нагнетали разнообразные обогревательные приборы — от настоящих каминов в гостиных до раскаленных батарей в комнатах. Можно было подумать, что Герасим занялся изучением всех известных цивилизации способов обогрева жилища, применил их на практике и в этом преуспел. Но вскоре Зоя привыкла, тем более что темперамент ее мужа был гораздо более жарок, чем все обогревательные установки усадьбы его отца. Собственно, поэтому она и вышла замуж за Василия. Деньги, которыми распоряжался ее муж, значили для Зои гораздо меньше, чем возможность каждую ночь заниматься настоящим сексом, причем не со случайным человеком, от которого можно подхватить какую-нибудь гадость.

Гораздо больше, чем жара, ее угнетало отсутствие в доме привычной музыки. Здесь слушали какую-то свою музыку — странную, не похожую на привычные цыганские романсы, иногда протяжную, иногда зажигательную, сродни каким-то вывороченным наизнанку частушкам. Зоя же привыкла к той музыке, которую слушали у них дома и в общежитии МГИМО, — к русскому и зарубежному року, бардам, хорошей «попсе»… В общем, к тому, что она понимала. Цыганскую же музыку, не адаптированную к русской культуре, подобно романсу начала XX века, принять могли только те, кто рос в тысячелетней культуре цыганского «рассеяния». Впрочем, от этой культуры остались жалкие лохмотья, винегрет из южноевропейско-цыганских традиций, в которых уже не оставалось места для индийских песен и сказаний. Ведь, по мнению многих исследователей, цыгане являлись потомками низших каст Индии, в незапамятные времена расселившихся по свету. Но если, например, история еврейского рассеяния запечатлена на скрижалях истории человечества, то история цыган, едва ли не самого загадочного племени мира, возможно, так никогда и не найдет своего Геродота…

Нельзя сказать, чтобы Зоя страдала без музыки. Никто не запрещал ей слушать то, что она хотела… в одиночестве. Ее Вася, честно говоря, вообще к любой музыке относился как к сотрясению воздуха. Правда, он никогда не мешал Зое общаться с бывшими подругами по МГИМО, которые считали ее брак чем-то настолько экстравагантным, что с удовольствием принимали провинциалку в своем кругу… Но только до 22–00. После этого времени отсутствие Зои дома не допускалось. Василий был настолько занят днем, что ему было не до жены. Зато ночью… Тут уж будь добра…

…Свернув направо, Зоя нажала на газ и, постепенно увеличивая скорость, поехала вдоль разнокалиберных заборов в сторону Москвы. Узкая дорога, на которой едва могли разминуться две машины, упиралась в автобусную остановку, которую какой-то «великий ум» умудрился поставить на самом повороте на трассу, ведущую к Москве. В тот момент, когда она подъезжала к остановке, от нее как раз готовился отходить автобус, на нижнюю ступеньку которого поставила ногу какая-то бабка с двумя полиэтиленовыми пакетами. Кто-то протянул руку, втащил бабку в автобус, двери начали закрываться…

Невесть откуда выскочивший мужчина перебежал дорогу и рванулся за автобусом… И отлетел к забору, отброшенный бампером машины не успевшей затормозить невестки цыганского барона.

Автобус выплюнул струю дыма и сразу же свернул за угол на шоссе. Водитель не желал выступать свидетелем ДТП.

Зоя выскочила из машины, готовясь закричать, но… Тот, кого она считала убитым ею, вдруг пошевелился.

— Живой, господи!!! Как я испугалась…

— Я сам испугался, — поднимая голову, проговорил раненый. — Действительно, живой… Как я счастлив… А ты кто?

— Я — Зоя…

— Очень приятно… Подожди, попробую встать… Вроде все цело, — сказал мужчина, ощупывая себя. — Даже удивительно…

Зоя с облегчением вздохнула. В аварию она попадала впервые в жизни.

— Я тебя отвезу…

— Только не в больницу, я тебя умоляю… Они же меня там разложат по полочкам и потом неправильно соберут, — в глазах пострадавшего читалось явное восхищение девушкой, которая чуть не сделала его калекой, а то и не отправила в мир иной. — И не домой… Там микробы с кошку размером…

— Как тебя зовут? — спросила Зоя, помогая ему встать.

— Виктор, — ответил тот, едва сдерживая стон.

Зоя это оценила.

— Поехали. Подожди, я тебе помогу…

— Не надо… Куда?

— Тут недалеко…

Виктор, не подавая виду, как ему больно, опустился на заднее сиденье и закрыл за собой дверь машины.

Никогда еще Витя Соколов не готовился так долго и тщательно к заданию, порученному директором агентства «Ольга». Мало того что ему пришлось близко познакомиться с соседом семейства Забарских, записным алкоголиком по имени Коля, собственным однофамильцем, так еще и взять несколько уроков «карманного дела», то есть навыка чистить карманы и сумки. Дорогин не без основания рассудил, что это ремесло не вызовет у цыган отрицательных эмоций, ведь многие из цыганок промышляли на базарах тем же. Что же касается соседа, то в том состоянии, в котором он находился постоянно, выдать себя за его племянника не составило труда. Он бы поверил, что к нему забрел на огонек сам президент Медведев, лишь бы тот бутылку приволок.

— Ты где живешь-то? — спросила Зоя.

— У Коли Соколова. Я Колин племянник.

— Этого алкаша конченого?

— Его, родимого…

— А сам чем занимаешься?

— Честно?

— Только так…

— Ты не поверишь…

— Поверю, — сказала Зоя. — Если ты поверишь в то, что я невестка местного цыганского барона.

— Ни фига себе… Ну а я, понимаешь ли, щипач…

— Кто? — не поняла Зоя.

— Карманный вор, — с этими словами Виктор протянул Зое вытащенный им из ее кармана мобильник. — Убедилась?

— Класс! — произнесла Зоя. — И что, ты все что угодно можешь так стырить?

— Ну, все не может стырить никто. Все — это слишком много… А ты что, взаправду родственница барона? Мне дядька говорил, что он тут поблизости живет…

— Ну да… Я жена его сына.

— Но ты же вроде русская!

Зоя рассмеялась.

— Неужели я на цыганку не похожа?

— Знаешь, если ты цыганка, то я негр…

— Приехали, негр… Здесь мы и живем. Сейчас со свекром познакомлю. Мужа дома нет, по делам уехал.

Герасим Забарский встретил невестку и незнакомого мужчину в гостиной. Он сидел возле камина, разожженного, несмотря на летнюю жару. Он не стал поднимать из кресла свои полтора центнера, но руку подошедшему мужчине подал и указал на кресло рядом со своим. Он ясно представлял себе, что без причины его невестка чужого мужика в дом не приведет.

— Говори, — строго приказал он невестке.

— Я чуть не сбила его машиной, — честно призналась Зоя. — Он Колин племянник… Но вроде не алкаш.

— Откуда ты?

— Из Питера приехал, — ответил Виктор. — Там нынче трудно по моей специальности работать…

— Он щипач, — пояснила Зоя. — По-моему, стоящий парень.

— Щипа-ач? — протянул Герасим. — И что ты можешь?

— Он у меня мобильник вытащил, — заявила Зоя. — Настолько профессионально, что я ничего не почуяла.

— Паспорт есть у тебя? — осведомился Герасим.

Виктор достал из кармана паспорт, в котором стоял штамп о питерской прописке. Соответствующий отдел детективного агентства «Ольга» в таких штуках поднаторел.

— А что от нас хочешь?

— Алкоголизм неизлечим… Трудно с вашим соседом жить, хоть он мне и родной дядька. Может, буду вам полезным.

Герасим задумался. Соседа Колю, жившего на одной улице с ним, он знал много лет. Но не предполагал, что у него есть в Питере племянник, тем более специализировавшийся в такой специальности.

— То есть она, — он кивнул в сторону Зои, — типа тебе должна… За ущерб здоровью… — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Докажи, что щипач…

Соколов усмехнулся и достал из-под собственной задницы бумажник, вытащенный на этот раз у самого Забарского. Тот ухмыльнулся:

— Спец, однако. Ладно, поживешь пока у меня. Посмотрим в деле, на что способен… Зоя, покажи ему комнату, где покойные Саша с Пашей жили.

— Пошли, — скомандовала Зоя и повела Виктора по длинному коридору, по обеим сторонам которого виднелись массивные двери.

— Будешь жить на первом этаже, — объяснила Зоя. — В этой комнате у нас братья жили, Сашка с Пашкой. Убили их не так давно.

— Кто убил? — скорчил удивленную рожу Виктор, который прекрасно знал, кто отправил на тот свет киллеров.

— Гад один, — заявила Зоя, не испытывавшая ни малейших комплексов по отношению к деятельности своего мужа и его отца. — Какой-то сыщик, который сунул нос куда не следует. — Непосредственная Зоя решила, что стесняться карманного вора по имени Виктор не стоит.

— Поня-ятно… — протянул Соколов. — И что, глубоко этого сыщика закопали?

— Еще закопают, — пригрозила Зоя. Она считала, что безопасность семьи гораздо важнее, чем жизнь какого-то там сыщика. — Но я в эти дела стараюсь не вникать. Муж и свекор всем занимаются. Вася приедет ближе к вечеру, я вас познакомлю. Он и придумает, чем тебе заниматься. Деньги-то на первое время есть?

— Найдутся, — неопределенно сказал Виктор. — Я вчера хорошо в метро проехался. Навар порядочный поимел.

— Ну, отдыхай, — сказала Зоя, открывая дверь в самом конце коридора. — Там на кроватях белье поменяли, так что все чистое. Жаль, конечно, парней… Да, есть захочешь — иди на кухню, она в другом крыле. Скажи Илье, чтобы накормил. Пока, я поехала.

Соколов вошел в комнату. Там уже ничего не напоминало о братьях Жученко, убитых больше месяца назад. Скорее комната была похожа на гостиничный номер, при ней был даже свой небольшой санузел. Виктор осмотрелся, заглянул в пустой шкаф, приоткрыл окно, забранное решеткой. Оно выходило в большущий сад, засаженный всем, что растет в средней полосе России. Пошатал решетку — она сидела крепко. «Этим путем не сбежишь, — подумал сыщик. — Ну что ж, сходим на кухню, заодно рекогносцировку проведем…»

В коридоре он встретил хозяина, который тоже двигался в сторону кухни.

— Поесть решил? Ну и правильно. Меня тоже на пиццу потянуло. Илья отличную пиццу готовит.

«Недаром ты такой жирный», — подумал Соколов.

Пицца оказалась действительно превосходной, а повар Илья на удивление худым, как палка, черноусым мужиком. Он отвесил сыщику солидную порцию пиццы, выдал горчицу, майонез и кетчуп и указал на столик в углу. Хозяин свою пиццу куда-то унес — вероятно, не пожелал трапезничать с человеком, которого видит второй раз в жизни, либо просто привык есть у себя в апартаментах.

Сытно пообедав, Виктор вышел во двор. Сразу же к нему подбежала огромная кавказская овчарка и вопросительно уставилась на него. Агрессивных намерений она не проявляла, и Соколов понял, что собаку держали только для формы, иначе огромный зверь залаял бы на чужого мужчину, а то и бросился бы на него. Скорее всего, в доме бывало много людей, и пес привык к незнакомым.

«Он что, ничего не боится? — подумал сыщик о цыганском бароне. — В дом пробраться — нечего делать. С таким раскладом этого Герасима можно выкрасть в два счета…»

То, что это не совсем так, а точнее, совсем не так, обнаружилось уже через минуту, когда сразу с обеих сторон к Виктору подошли двое мужчин, одетых, несмотря на жару, в куртки, под которыми явно было оружие.

— Кто такой? — спросил старший из них. — Тебя Зоя привезла? У нас работать будешь?

— Как хозяин решит, — дипломатично ответил Соколов. — Пока сказал, что тут поживу.

— Живи, чего не жить, раз хозяин сказал, — охранники потеряли к сыщику всякий интерес, один отправился в дом, второй уселся на лавку у крыльца и закурил. Виктор последовал его примеру.

— Хорошо хозяин башляет? — решил осведомиться Виктор.

— Не жалуемся, — лаконично ответил охранник.

— А много у него народу работает?

— Много. Тебя как зовут-то?

— Виктор.

— Меня — Сергей. Ты вот что, вопросов поменьше задавай, это в порядке доброго совета. Тут система такая: каждый за свой участок отвечает и в чужие дела не лезет.

— Все понятно… Правильная система, — похвалил Соколов и прошел в дом. Теперь оставалось ждать. А ждать сыщик умел, хотя и очень не любил. Чтобы скрасить часы ожидания, он включил стоявший на тумбочке телевизор и принялся переключать каналы. За этим занятием и застал его приехавший домой Василий Забарский, которому отец, по-видимому, уже успел рассказать о «жертве» его любимой супруги.

— Я Василий, — представился наследник барона.

— Виктор.

— Говорят, моя благоверная тебя чуть на тот свет не отправила. Как дело было?

— А просто — я за автобусом бежал, а она меня бампером. Отделался, правда, легким испугом, да и с важными людьми познакомился. Это дорогого стоит, — польстил Виктор, пройдясь по комнате.

— Чего в Питере не сиделось?

— Горячо стало, — Виктор достал сигареты и протянул цыгану. — Я там примелькался. А тут дядька… Правда, жить у него — алкоголиком в два счета станешь. А при моей профессии руки трястись не должны.

— Это точно… Дядьку мы проверили, все подтверждает. Правда, срач у него в доме такой, что тараканам противно. А ты и у меня можешь бумажник стырить? — неожиданно спросил Василий, похлопал себя по заднему карману брюк и вдруг изменился в лице. Соколов, прищурившись, смотрел на него и наконец рассмеялся.

— Возьми, — он протянул ему бумажник. — В принципе, наука несложная, главное — глаза отвести, отвлечь человека. Тогда хоть ты с него штаны снимай — не заметит.

— Во, блин, — развел руками Василий. — Один — ноль в твою пользу. Но как же мне тебя использовать? Я ведь не тем промышляю… Использовать такого талантливого «щипача» за «шестерку» нерационально. Ладно, я подумаю. Живи пока тут.

Утро в доме цыганского барона принесло Соколову такую неожиданность, что он не знал, что и думать. Дождавшись момента, когда уедет муж, в комнату, где только что проснулся Соколов, зашла Зоя. Сыщик в эту минуту как раз стоял голый под душем. Тем не менее намерения Зои были совершенно прозрачны.

— Не бойся, глупый, — сказала она, входя в душевую и стаскивая халатик, под которым ничего не было. — В доме пусто, свекор вместе с Васей уехал.

Виктор опешил. Нельзя сказать, что он боялся женщин, даже наоборот — слыл порядочным сердцеедом, но не до такой же степени, чтобы во время выполнения задания трахать жену хозяина. Но, с другой стороны, женщина, которая не получит того, что хочет, станет злейшим врагом. И тогда быть беде.

— Иди ко мне, — прошептала Зоя.

Виктор отбросил сомнения, поднял ее на руки и отнес в комнату.

Вечером Василий позвал Соколова в гостиную, где в одиночестве пил кофе. Он довольно долго молчал, наливая себе и ему чашку за чашкой, потом, наконец, произнес:

— Ну, и как тебе моя жена?

Соколов дернулся было, чтобы вскочить и ринуться к выходу, кляня себя на чем свет стоит за проваленное задание, но Забарский-младший остановил его жестом.

— Я тебя не виню, — спокойно сказал Василий. — Ей трудно противостоять. Даже не трудно, а невозможно. У нее просто бешенство матки и жуткая энергетика. Хорошо еще, что Зойка редко ходит «налево» и выбирает случайных людей, не из нашего круга, иначе позора бы не обобрался. В общем, у меня к тебе претензий нет. Комнату я на всякий случай на прослушку поставил. А ее я отправлю во Владивосток, к родителям. На месяц-другой. Пусть проветрится. А может, и навсегда. Ты же в качестве «отработки» кое-что сделаешь. Но об этом я тебе завтра скажу.

На следующий день, в субботу, заплаканная Зоя уселась в автобус на той самой остановке, около которой так неудачно сбила Виктора. Ее даже никто не подвез до аэропорта, из которого она должна была улететь на Дальний Восток. Это не было результатом мести Василия — сама Зоя отказалась от сопровождения. Молодая женщина не понимала, что произошло, — десятки ее измен оставались безнаказанными, а тут такое… До нее никак не могло дойти, что измена с Виктором была последней каплей, переполнившей чашу терпения даже такого неортодоксального цыгана, как Василий Забарский.

В то самое время, как Зоя навсегда покидала дом Забарских, младший из них вызвал виновника ее «исхода» и сказал:

— Я тебе расскажу одну историю. У меня был дядя, звали его Григорий. Это брат моего отца. Восемь месяцев назад его убили. Поставили к стенке и расстреляли. А три месяца назад мы казнили его убийцу. Завтра ты с моим человеком должен будешь забрать его жену и привезти ее сюда. Подробности знает Сергей, охранник. Он тебе все расскажет. Для чего мне это надо — не твое дело. Выполнишь работу — получишь деньги и можешь идти на все четыре стороны.

Соколов кивнул и отправился на поиски Сергея. Вскоре он узнал, что за вдовой Кана Савинского — имя женщины охранник не назвал, но Виктор и без того все прекрасно понял — следили давно, знали, что каждое воскресенье она посещает могилу мужа, и брать ее решили прямо на кладбище. Вот только зачем это было нужно цыганам — Виктор не понял. Разве что использовать ее как приманку. Для кого? Неужели для Дорогина? Долго же они думали… Зато в том, на какие «четыре стороны» ему предстоит пойти после «дела», Виктор не сомневался. «Сторона» была одна — внизу, в двух метрах под землей.

* * *

…Ночью, оставив Даниила в машине, Марина взяла такси и отправилась домой. Матвей встретил ее обычным поцелуем и, даже когда она сообщила, что провела далеко не лучший вечер в обществе его собственного сына, остался внешне бесстрастным.

— Марина, я знаю, что наши с ним дороги окончательно разошлись, — сказал он, прихлебывая кофе, который мог пить днем и ночью. — Мало того, он связался с моими врагами…

— Ты не знаешь главного, — положила руку на его ладонь Марина. — Оказывается, он воспылал ко мне страстью, говорит, что только я могу его спасти и, если я не буду принадлежать ему, ты погибнешь. Матвей, тебя заказал Купцов. Точнее, еще не заказал, но уже к этому готов. Даниил сказал, что может тебя спасти… При условии, что…

— Я сейчас не хотел бы об этом говорить, — как-то расслабленно, необычно для него, произнес Хвостов. — То, что я в печенках у Купцова сижу, я и так знаю. А все остальное… пусть остается на его совести. Надеюсь, тебе он не угрожал?

— Мне — нет. А вот тебе, Матвей, по-моему, грозит настоящая опасность.

— Руки у него коротки, — заявил Хвостов. — И вообще, давай спать…

На следующий день Марина позвонила одной из своих подруг и узнала телефон сыскного агентства, которое в свое время очень помогло ее брату, избавив того от обнаглевших рэкетиров. По словам подруги, в агентстве работали настоящие профи, а «крышей» служила не криминальная структура и не «оборотни в погонах», а службы собственной безопасности ФСБ и МВД. Решив, что нужно действовать немедленно, она тут же набрала номер и, когда услышала в трубке приветливый женский голос, назвалась и вкратце сообщила, по какому она делу.

— Одну минуточку, — попросила секретарша и тут же кому-то передала содержание их разговора.

— Дорогин слушает, — услышала она сразу же. Это и был директор агентства, которое так хвалила подруга.

Встретиться договорились сегодня же, во вторник, в семь вечера.

Сергей Дорогин оказался приятным мужчиной лет пятидесяти. Он поднялся из-за стола, поздоровался, указал на кресло, стоявшее в простенке у журнального столика, и сказал:

— Я вас внимательно слушаю.

Марина немного помолчала, собираясь с мыслями, и начала:

— В самом начале марта моего мужа назначили заведовать московскими кладбищами…

Дорогин слушал ее не перебивая. Когда Марина показала ему кассету с записью казни и сообщила, что это — инсценировка, бывший каскадер в этом усомнился, вызвал сотрудника техотдела и велел сделать копию кассеты. Тут же он вспомнил, что кто-то недавно рассказывал ему про найденный на свалке муляж могильной плиты с именем и фамилией Хвостова. Вообще, кладбищенско-мафиозные разборки словно притягивали его еще с весны, когда произошел взрыв на могиле Кана Савинского. И вот теперь, по-видимому, кладбищами предстояло заняться всерьез.

— Марина Владимировна, можете ли вы сформулировать конкретно, что вы хотите поручить нашему агентству? Охраной как таковой мы не занимаемся…

— Выведите этого Купцова на чистую воду! Это ведь вам по силам, — промолвила Марина. — Ведь все в Москве знают, что Купцов — бандит с большой дороги…

— Допустим, — кивнул Дорогин. — А почему же сам Матвей Иванович Хвостов ко мне не пришел? Вы ведь, скорее всего, знаете далеко не все. Мне же нужна полная картина.

— Понимаете, Сергей Андреевич, у Матвея словно стержень сломался после того, как он про сына узнал. Он ничего делать не станет. Так что придется вам своими силами… За деньги не беспокойтесь, заплачу гонорар, какой скажете.

— Ну, хорошо, — согласился Дорогин. — Идите в приемную, вам Лена даст бланк договора, заполните его и приходите. Попробуем вам помочь.

Дело, предложенное Мариной Куницыной, для агентства «Ольга» было не совсем обычным. Если его сотрудники и ввязывались в такие глобальные разборки, то, как правило, когда были затронуты интересы кого-то из самих сотрудников, их родных и близких. Здесь же имелся классический чиновник-бандит, которого предстояло подвести под серьезную статью или, что более действенно, прижать так, чтобы он сам пустил себе пулю в лоб. Таких случаев в истории агентства тоже хватало.

Досье на Купцова в архиве агентства не было. Поэтому Дорогин, подписав договор, решил позвонить полковнику Кудасову из МВД, с которым они издавна вели взаимовыгодное сотрудничество.

— Приветствую, Матвей Матвеевич, — поздоровался Дорогин. — Как житье-бытье?

— Твоими молитвами, Сергей Андреевич, — отозвался тот. — Ты по делу или в баньку пригласить?

— В баньку — это само собой. Но и дело есть. Кто такой Купцов Руслан Альфонсович?

— Оп-па! Этот фрукт что, тебе на любимую мозоль наступил? Тогда я рад… — В голосе полковника сквозило почти неприкрытое злорадство. Он знал, что если уж кто-то на мозоль Дорогину наступал, то оказывался либо в местах не столь отдаленных, либо навсегда успокаивался под кладбищенскими надгробьями.

— Ты мне скажи, полковник, что это за «ху» и «ху» за ним стоит, если он так обнаглел…

— Все скажу, сыщик. Точнее, не скажу. Лови е-мейл через полчаса. Только предупреждаю: на меня не ссылаться, источник информации не разглашать, если будут звонить с самого верха — не удивляться.

— Вот черт, — пробормотал Дорогин. — Неужто с «самого»?

— Ну… почти. Хотя скажу тебе по очень большому секрету, что по этому господину давно Лефортово плачет.

Прочитав секретное досье на Купцова и поняв, кто за ним стоит, Дорогин присвистнул. Силу женщин он знал. Особенно таких настроенных на власть, как мадам Быкова, «тайный советник вождей всея России». Поэтому борьба предстояла нешуточная. Поразмыслив, Дорогин вызвал своего заместителя Леонтьева, велел ему бросить все дела, заниматься только разработкой Купцова и, чем черт не шутит, назначить пару сотрудников в охрану Хвостову. Как оказалось, он сделал это весьма своевременно.

Глава 16

— Ты куда, Витек? — вроде бы равнодушно спросил Сергей, который сидел все на той же лавке у крыльца и которому хозяин дал команду в свое отсутствие не спускать с Соколова глаз.

— К дядьке схожу, — ответил тот, проверяя содержимое бумажника. — Через магазин, само собой.

— О, так я присоединюсь… Не возражаешь? — По выражению лица охранника Виктор понял, что возражать бессмысленно. — Только в магазин идти не надо, в доме полно всего. Сколько ты хочешь бутылок?

— Этому проглоту и двух мало зараз, — будто бы в сердцах ответил Виктор. — Бери штук пять-шесть… На всякий случай. И опохмелиться ему оставим. Да, и закуски захвати.

Сергей молча кивнул и отправился на кухню, где Илья снабдил его нужным количеством спиртного. Это была водка «Абсолют», та, что все пили в этом доме. Из закуски присутствовала все та же пицца и копченая колбаса.

Дом пятидесятилетнего алкоголика Николая Соколова представлял из себя довольно прочное строение, сооруженное еще дедом нынешнего владельца и не успевшее пасть жертвой его небрежения. Известно, что, если за деревянным домом нет никакого ухода, как в этом случае и было, он может простоять десяток лет и после стать «не подлежащим восстановлению». Но после смерти жены, что послужило причиной перманентной пьянки Николая, прошло всего пять лет, и снаружи дом выглядел более-менее прилично. Зато изнутри это был настоящий вертеп…

Покойная жена Николая была учительницей русской литературы в местной школе, он же когда-то служил в этой школе завхозом и вел уроки труда. Книги, оставшиеся от умершей от рака жены, которую он любил до безумия, Коля не продал, да и, честно говоря, покупателя не нашлось бы. Кому нужны в наше время произведения Тургенева и Гончарова? Разве что школьникам, которым, впрочем, хватает для ответов на «трояк» издаваемых многочисленными частными издательствами пятидесятистраничных томов «Войны и мира» и двадцатистраничных «Преступлений и наказаний». Так и получилось, что сержант запаса Николай Соколов пропивал свою пенсию по инвалидности на фоне Толстого и Достоевского.

Приходу «племянника» и его приятеля Николай донельзя обрадовался — пенсия была пропита позавчера, денег не оставалось, а до следующего визита почтальонши можно было помереть с голоду и похмелья.

— Куда ты делся, мать твою? — напустился Николай на «племянника». — То жить у меня собирался, а то нет его три дня…

— Ладно, дядька, — прервал его Виктор. — Овощи есть какие-нибудь? А то у нас только пицца да колбаса. Короче, все, что в печи, на стол мечи… Мы не пустые.

— Сам распоряжайся, — махнул рукой «дядька». — В огороде давно не бывал?

— На кой черт тебе те овощи? — поморщился Сергей. — Витаминов захотелось? В этой пицце их не меньше, чем в луке…

— Лук есть, — радостно подтвердил Николай, почувствовав, что сегодня ему горевать не придется. — В кухне связка висит…

Те, кто никогда не участвовал в мертвой пьянке, происходящей в деревенском доме русского вдовца где-нибудь в подмосковном Павловском Посаде или Красногорске, не поймут, насколько сие действо насыщено различными нюансами.

Усевшись за прожженный многочисленными сигаретами стол, за которым много лет назад Ирина Петровна Соколова проверяла ученические тетради, Виктор вытащил из сумки три бутылки водки и сказал:

— Дядька, несись за витаминами. Серега, нарезай закуску. Пицца стынет…

Пиццу Илья имел обыкновение «давать на вынос» в огромных кусках. Вот только раскладывать их было не на чем — гора тарелок на столе и вокруг него была в таком состоянии, что даже тараканы, скорее всего, брезговали такой трапезой. Поэтому Виктор достал предварительно выпрошенные у Ильи одноразовые тарелки и подвинул к Сергею:

— Нарезай…

Сам он в это время открывал и разливал водку.

— Дядька, скорей, водка стынет! — позвал он замешкавшегося хозяина дома. — Что тебя там, тараканы съели?

— Лук чистил, — Николай появился на пороге, неся в руках кастрюлю с десятком луковиц и полдюжиной сморщенных огурцов. — Соль на столе вроде была…

Солонка, в которой крупная поваренная соль была обильно сдобрена табаком, обнаружилась в середине обшарпанного стола.

— Ладно, сойдет, — махнул рукой Виктор. — Присаживайся, дядюшка. Выпьем, а то водка скиснет.

Содержимое «маленковских» стаканов, названных так потому, что эта граненая посуда без ободка появилась в годы короткого правления Георгия Маленкова, исчезло в глотках. Соколов специально наливал почти по полному стакану, зная вкусы своего «дяди» и в расчете на то, что его собутыльники быстро окосеют. Сам он свалиться раньше времени не боялся, приняв предварительно специальную «шпионскую» таблетку, позволявшую пить водку и совершенно не пьянеть. Виктор знал, что похмелье после принятия такой таблетки способно свести человека с ума, но и этого он не страшился — химики ФСБ разработали снадобье и против похмелья. Если бы оно поступило в широкую продажу, утренние очереди у винных отделов резко упали бы, что могло негативно сказаться на поступлении налогов от продажи спиртного. А поскольку они составляли едва не главный после нефти и газа источник доходов бюджета, то и «антипохмелин» оставался недоступным широкому кругу потребителей очень «паленой», не очень «паленой» и вовсе не «паленой» водки.

Вскоре обнаружилось, что «трепаться» собутыльникам абсолютно не о чем. Сперва стали рассказывать анекдоты, но это быстро наскучило, потому что никто из славной троицы мастером-анекдотчиком не был. Потом захмелевший Коля принялся вспоминать Афганистан; но то, что вполне можно слушать часами от трезвого человека, в устах пьяного выглядит набором не связанных между собой фраз. Охранник Сергей пока помалкивал, но, когда его основательно развезло, он сделал то, что обычно происходит на таких пьянках: он запел. И, к удивлению Соколова, довольно неплохо. Во всяком случае, классическую «Степь да степь кругом» он исполнил, что называется, «с душой», вызвав у сочувствовавшего несчастному ямщику дяди Коли поток слез. Когда же под известие о том, что «бродяга Байкал переехал», опрокинули еще по стакану, он начал подпевать, безбожно путая слова.

Когда выпили четвертую, Виктор понял, что его время настало.

— Пойду поссу, — пьяным голосом произнес он. — Блин, в сральне у него воняет, как… не знаю где.

Охранник пробормотал что-то неразборчивое, «дядя Коля» вообще сидел, уставившись мутным взглядом в одну точку, находящуюся явно за пределами восприятия нормального человека.

Соколов, шатаясь и держась за стены, вышел из хаты и направился в дальний угол двора, где к забору притулился продуваемый всеми ветрами, сто лет не чищенный сортир. Постояв минут пять, чтобы убедиться, что за ним никто не идет, Виктор зашел в гудящий мухами туалет, достал мобильник и набрал номер Дорогина. Было около одиннадцати часов вечера.

— Слушай, у меня мало времени. Они хотят, чтобы я еще с одним… Или не одним, не знаю… завтра похитил на кладбище вдову Кана. Больше ничего не знаю. Как понял?

— Все понял, встретим.

— Подожди. Зато я не все понял. Полный ноль информации. Думаю, они под тебя копают. Жди звонка от барона.

— Может, что-то другое?

— Навряд ли. Они в курсе, что ты был другом Кана и занимаешься делом о его убийстве и взрывах. Все, напрягите мозги. Пока.

Соколов отключил мобильник и вернулся в дом. Оба собутыльника были в полной отключке.

* * *

Несмотря на поздний час да еще и субботний вечер, Дорогин немедленно собрал в «конторе» совещание. Прибыли Леонтьев, Ольга, опера Гена Шлеменков и Гриша Милорадович, а также специалист по подрывному делу Слава Ильенков. Все остальные были предупреждены, чтобы ждали распоряжений по телефону и ничего на завтра не планировали, а что запланировали, то отменили.

Дорогин закурил. По тому, как он это сделал, все определили, что их «железный» босс изрядно нервничает.

Изложив ситуацию, Дорогин предложил:

— Высказывайтесь, коллеги…

Никто даже рот не успел раскрыть, как высказалась Ольга:

— Я пойду вместо нее. Мы одного роста, комплекции, даже прически похожие…

Дорогин чертыхнулся и от всей души показал Ольге ядреный кукиш.

— Это ты видела? Они же за ней следили! Что, не узнают, что ли? Ты меня вообще за идиота считаешь! Актриса хренова.

И тут Ольгу прорвало:

— Самого тебя черт бы побрал, Дорогин!! Это не я тебя, это ты меня, директор хренов, за дуру неспособную держишь!! Скоро вообще в вату завернешь и около батареи положишь! Ты что, Фортунатова боишься? Чтобы что-нибудь, не дай бог, со мной не случилось? Так Граф первый тебе втык бы дал за то, что так меня… так… свинья…

И тут Ольга неожиданно для всех разревелась, как первоклассница, и выбежала из кабинета.

— Зря ты с ней так, Сергей, — укоризненно сказал Леонтьев. — Ты же знаешь, на что она способна.

— Да боюсь я за нее… Не Графа боюсь, а… Ну пойми ты, она мне так же дорога, как… как Тамара. Не могу я допустить, чтобы с ней что-то случилось. А этот «оперативный выход» — полный и бесповоротный п…ц. Ее расколют на «раз-два».

— Ты забываешь, что там Витя…

— А что он сможет сделать? Он же не один там будет…

— Сергей Андреевич, мне кажется, вы не доверяете своим сотрудникам, — произнесла вернувшаяся и осушившая слезы Ольга. — В таком случае мне придется писать заявление об уходе. И будь я проклята, если еще хоть раз переступлю порог этой конторы.

Ольга повернулась, чтобы уйти, но секретарша Лена, которая смотрела на все это из приемной через открытую дверь, увидела на ее лице не соответствующую произнесенным словам улыбку.

— Тормози, — велел Дорогин, поняв, что получил мат в три хода. — Если вы, Ольга Шевчук, столь продвинутый детектив, то изложите, будьте добры, свою версию происходящего. Если уж я сам ничего не понимаю в этих цыганских раскладках…

Ольга торжествующе посмотрела на своего любимого Дорогина и начала:

— В первую очередь на кладбище надо послать наших людей, прямо сейчас. Не исключено, что они затеяли еще один взрыв, рассчитывая, что мы придерживаемся точки зрения про снаряд, который два… точнее, уже три раза в одну воронку не падает. Они как пить дать решили снова заложить взрывчатку в могилу покойного Кана Самуиловича. Или уже заложили (тогда это нужно проверить), или заложат этой ночью. Это первое. Второе. Взорвав могилу вместе с вами, Сергей Андреевич, они убьют сразу всех зайцев — и от вас отделаются, и покажут всему миру, как опасно с ними связываться. Ну а вдруг взрывчатка не сработает? Или что-то еще непредвиденное произойдет? Что тогда?

— Ну и что тогда?

— Тогда они, прекрасно зная, что вы таки придете на место встречи, пошлют туда боевиков. А вот тут уже — кто кого переиграет.

— А… Веронику куда денут? — поинтересовался Леонтьев.

— Скорее всего, отволокут туда, где живет этот барон. Он стопроцентно захочет с ней поговорить. Российские цыгане отличаются от итальянских и американских мафиози некоторой романтичностью.

— Ты-то откуда знаешь? — угрюмо спросил Дорогин. — Да и вообще, зачем тогда такая подстава? На кой черт тебя вместо Вероники посылать?

— А на тот «черт», что я смогу и себя защитить, и вам помочь, когда вы эту хазу брать будете, а Вероника не сможет.

* * *

Операция, которую разработали люди цыганского барона Герасима Забарского и руководителя сыскного агентства «Ольга» Сергея Дорогина, ненамного уступала по сложности операции «Багратион». Так, во всяком случае шутили, сотрудники агентства. С обеих сторон были задействованы все наличные силы и средства, разве что не было авиационной и бронетанковой поддержки. Но «пехота» вышла на «поле боя» вся. И меры для сохранения секретности тоже были приняты не менее масштабные, чем в 1944 году, когда командование советских войск всеми силами старалось убедить немцев, что главный удар будет на территории Украины, а не севернее, в Белоруссии.

…Ольга вышла из квартиры, где жили Вероника и покойный Кан, около восьми утра. Именно в такое время Вероника направлялась на кладбище в знак того, что именно в это время, правда в понедельник, погиб ее муж. Ольгу с разных сторон «вели» целых три бригады. Первые две — Дорогина — охраняли ее, третья, цыганская, следила за маршрутом передвижения.

Кладбище в это время уже оцепили со всех сторон люди агентства и Забарского. И те и другие собирались в назначенное время с разных сторон войти на территорию некрополя под видом родственников усопших, решивших прибраться на могилах. Обе команды работали настолько профессионально, что до начала огневого контакта друг друга не вычислили. Правда, за несколько часов до начала операции главный «сапер» Дорогина Слава Ильенков обезвредил два фугаса с дистанционными взрывателями, один из которых был заложен прямо на могиле, а второй — на пути отступления, в полусотне метров от нее.

В восемь двадцать утра на кладбище появились Виктор Соколов и охранник по имени Сергей. Если первый был как огурчик, то второй представлял собой живое воплощение абстинентного синдрома. Водитель, то есть лицо совершенно неучтенное, остался в машине.

— Ждем, — скомандовал Сергей и, застонав, опустился на скамейку у соседнего с могилой Кана захоронения. — Ты… это… грабли достань, листву сгребай потихоньку.

Сам он достал из кармана крохотную кассету с иголками.

— Что это? — поинтересовался Соколов.

— Наркотик. Несильный. После него она очнется часа через два. Да на хрен нам надо ее убивать? Это же не она, а ее муж брата хозяина замочил… А так — доставим к хозяину без проблем, дальше уж как он скажет.

Положив кассету рядом с собой, он вытащил из кармана плоскую серебряную фляжку емкостью в пол-литра и приложился к ней.

— Хочешь? — спросил он голосом грешника, предлагавшего варящемуся в соседнем котле коллеге глоток воды.

— Не откажусь, — ответил «коллега» и, чтобы не возбудить подозрение, тоже приложился к фляжке, вернул ее владельцу и принялся сгребать мусор, накопившийся на могиле.

Когда через полчаса на дорожке появилась высокая молодая женщина в черном платке, Виктор чуть было без предупреждения не отправил своего напарника на тот свет. Он узнал Ольгу, несмотря на то что она была загримирована и походила на Веронику как две капли воды. Тем не менее он сдержался: понял, что Дорогин никогда не подставил бы Ольгу для того, чтобы с помощью Соколова «профукать» операцию в самом начале.

Едва Ольга в обличье Вероники склонилась над могилой Кана, поправляя венки, как Сергей метнулся к ней и всадил в шею иголку. Ольга тихо опустилась на землю около холмика и застыла.

— Вперед, — скомандовал Сергей, и они потащили Ольгу по направлению к машине. Со стороны казалось, что двое парней ведут потерявшую сознание от горя родственницу. Соколов заметил, что работавшие возле нескольких могил люди проводили их внимательными взглядами. Некоторых он узнал, но многие были незнакомы. Виктор понял, что операцию «те» и «эти» готовили на высшем уровне.

Посадив «родственницу» в машину и отъехав несколько кварталов, Сергей вынул мобильник, набрал номер и произнес:

— Готово, звоните этому хрену…

Дорогин ждал этого звонка. И все-таки, когда он раздался, сжал зубы, стараясь превозмочь нервную дрожь.

— Дорогин? — раздался в трубке мужской голос. — У нас жена, точнее, вдова твоего дружка. Сам небось знаешь кого…

— Кого? — спросил Дорогин, стиснув телефонную трубку так, что побелели костяшки пальцев.

— Того, кто на Троекуровском кладбище похоронен. Приходи туда часам к десяти, поговорим. Прямо на могилку и приходи. А не появишься — хана телке. Да и позабавимся с ней перед смертью. Перед ее смертью. Только приходи в облегающих штанах и майке, чтобы, упаси тебя бог, ствол не смог спрятать.

Директор сыскного агентства «Ольга» Сергей Дорогин появился на кладбище ровно в 10 утра. В ту же минуту Василий Забарский вышел из машины и направился вслед за ним. Они встретились около могилы Кана.

Многие полагают, что заговорить с врагом — значит протянуть между ним и собой незримую, но очень прочную нить, которая чаще всего делает невозможным убийство. Дорогин этого мнения не придерживался. Торговцев наркотиками он ненавидел не меньше, чем покойный Кан.

— Что ты хочешь? — глядя на Василия в упор, спросил Дорогин.

— В глаза тебе хотел посмотреть…

— В глаза? А ты хоть раз в глаза тем, у кого отнял детей, смотрел?

— Больно надо, — прищурился Забарский. — Своя рубашка ближе к телу.

— А если бы твой сын или дочь стали колоться?

— Мои бы не стали. Те, кто колются, — слабаки. Им жить не стоит.

— Тебе ли определять, кому стоит жить, кому — нет? Помнишь, у Толкиена Гэндальф говорит: «Многие из живущих достойны смерти. И многие из мертвых — жизни. Тебе дано дарить жизнь? Нет. Тогда почему ты осуждаешь на смерть?»

— Я не осуждаю. Они сами себя осуждают.

— Но ведь с твоей помощью, так?

— Не без этого. Но я с тобой философствовать не собираюсь. Ты мне мешаешь. Этот… Кан, он ведь моего дядьку убил. К стенке поставил, как маньяка какого-нибудь. Ты о моих правах говоришь. А кто ему право дал?

— Он мстил. Ему было за что мстить.

— И мне тоже есть за что.

— Допустим. Но вдова-то его при чем?

— Ни при чем, совершенно. Мне нужен был ты… Тоже, народный мститель…

Дорогин усмехнулся.

— И что же дальше? В чем смысл происходящего? Я, честно говоря, не понимаю. Ты ведь мог меня просто «заказать»… Хотя навряд ли, я человек известный, далеко не любой киллер взялся бы.

— Ты моих парней положил на этом самом кладбище…

— А ты хотел бы, чтобы они меня положили?

— Конечно, хотел бы…

— Слушай, Василий, а ты сам, часом, не на игле сидишь? — спросил Дорогин, который действительно не понимал, что от него хочет наркоторговец. Но, похоже, последний и сам этого не знал.

— Нет, я на игле не сижу. Ты когда-нибудь видел цыгана с наркоманскими наклонностями? Нет у нас таких. Но я тебя понял. Щенка этого, Витю, ты ко мне заслал?

— Какого Витю? — вытаращил глаза Дорогин.

— Ну да, скорее всего, не ты… Иначе не стал бы он мою жену трахать.

Сергей покачал головой.

— Слушай, а у тебя ведь с этим проблемы… Сходил бы ты к сексопатологу, вместо того чтобы людей губить…

— О-о-о, — протянул Василий. — Знал бы ты… Ты прав, у меня проблемы. Я могу трахаться по всем правилам Камасутры, удовлетворить взвод баб за ночь, а вот иметь детей не дано…

— А эти несчастные пацаны и девчонки, которых ты на иглу сажаешь, разве виноваты?

— Нет, не виноваты. Ладно, устал я от тебя. Прощай. Но том свете встретимся.

Василий выхватил пистолет и направил в сторону Дорогина. Но не успел он нажать на курок, как раздался приглушенный выстрел, и пуля из снайперской винтовки раздробила правое плечо Забарского-младшего. Тот застонал, мгновенно перехватил пистолет в левую руку… и опять не успел выстрелить. Дорогин, подхватив с земли валявшийся там тяжелый брус от поперечины креста, со всего размаха опустил его на голову Василия. Тот хрюкнул и как сноп свалился на дорожку между могилами.

— Дубина надежней пистолета, она не дает осечек, — пробормотал Дорогин, отбрасывая окровавленный брус. На кладбище стало одним трупом больше. — И что он от меня хотел? Просто потрындеть? Нет, тут явно дедушку Фрейда спросить надо…

Пять выстрелов прогремели одновременно. Никто из помощников наследника цыганского барона не успел даже достать оружие. Полегли все. Кроме одного — Дорогин заранее приказал оставить «языка». К одному из цыган подобрался Гриша Милорадович, выпустил ему в лицо струю слезоточивого газа и отобрал пистолет, который тот так и не успел вынуть из кармана.

Дорогин подошел к цыгану, который, постанывая, тер воспаленные глаза.

— Куда дели женщину, которую отсюда увезли? Говори быстро, останешься жив… Если нет — молись…

— Она у барона… Под Красногорском…

— Сколько у него там человек?

— Двое или трое… Я не знаю…

— Все, поехали! — отдал бывший каскадер команду по рации. — Прохор Кузьмич, этого цыгана — на первую базу. Раскрутить по полной программе. Ждать нас. Все.

Двое сотрудников агентства подхватили цыгана, запихнули его в белую «Волгу» и увезли. Остальные сыщики погрузились в микроавтобус и направились в сторону Красногорска, где располагалась усадьба Забарского.

Система сигналов, принятая в агентстве «Ольга», позволяла с помощью определенных мелодий передавать сообщения агентам, даже если те находились под контролем. С условием, конечно, что у них не отобрали сотовые телефоны. Дорогин искренне надеялся, что Соколов своей мобилки не лишился.

Так и оказалось. То ли Василий не был до конца уверен, что Соколова ему кто-то подослал, то ли что-то еще, но практически никаких мер предосторожности не принял. И когда мобильник Виктора заиграл «Турецкий марш», Соколов уже знал, что его шеф близко. Да и Ольга, к счастью, начинала приходить в себя.

Их разместили на втором этаже, в комнате по соседству со спальней самого барона. Охранник Сергей, основательно приложившийся к фляжке, которая успела опустеть, молча сидел у окна, переживая грандиозный втык от начальника охраны.

Барон не появлялся, видимо предчувствуя какую-то беду или просто не желая показываться на глаза каким-то «шестеркам».

Ольга, которой Сергей еще на кладбище воткнул дозу какого-то наркотика, потихоньку пережевывала антидот, который на удачу незаметно всунул ей в рот Соколов. Удача была с ними — Ольга действительно начинала понимать, кто она и где находится.

Оставалось ждать. Дорогин с ребятами был уже близко. И когда через десять минут после «Турецкого марша» мобильник заиграл «Полонез Огинского», Соколов подошел к охраннику и резко рубанул его ребром ладони по тому месту, где пробивался пульс. Сергей, не издав ни звука, пошатнулся и готов был уже упасть на пол, если бы его не поддержал Соколов.

— Оля, ты в порядке? — спросил он, укладывая охранника на диван.

— Угу, — пробормотала Ольга, протирая глаза. — Могло быть хуже. Это было какое-то снотворное. Где Дорогин?

— В дороге, — скаламбурил Виктор. — Едет. Сейчас будет. Одного я уже погасил, остались еще трое вроде бы и собака.

— А барон где?

— Да бог его знает…

И тут раздался третий сигнал. На этот раз это была «Катюша». Соколов, который, собственно, сам и разрабатывал последовательность сигналов, хмыкнул, достал из кармана полумертвого охранника пистолет и передернул затвор.

— «Ручка» при тебе? — спросил он Ольгу, намекая на грозное оружие, подаренное ей Дорогиным года два назад.

— А как же… — Ольга достала из специального тайника, «встроенного» в джинсы, стреляющую ручку.

— Отлично. Ну, ждем.

А ждать долго не пришлось. Буквально через десять минут во дворе послышалось несколько выстрелов; Соколов, прислушавшись, сделал знак Ольге двигаться за ним и, приоткрыв дверь и осмотрев коридор, выскользнул из комнаты.

Когда Ольга вслед за Виктором очутилась в саду, тот как раз прятал пистолет: ему пришлось отправить на тот свет последнего, невесть откуда взявшегося охранника. Рядом стоял Дорогин, тоже с пистолетом в руке. В отличие от Соколова, прятать оружие он не спешил.

— Черт, где же хозяин? — пробормотал Дорогин, без сожаления глядя на трупы охранников и с сожалением на труп собаки. — Как сквозь землю провалился…

Из беседки, скрытой среди деревьев сада, выскользнул как тень, несмотря на огромные габариты, цыганский барон. Он поднял пистолет и прицелился в спину Дорогина.

И тут как из-под земли за спиной барона появился бомж Савелий Неделин с зажатым в руке обломком водочной бутылки. Он неслышно шагнул вперед и «розочкой» полоснул цыганского барона по шее.

Герасим уронил пистолет, схватился за перерезанное горло, сделал несколько шагов по направлению к бассейну, захрипел и повалился в воду, которая тут же окрасилась в красный цвет.

Дорогин, обернувшись, сперва ничего не понял.

— Сава, как ты тут оказался? — спросил он изумленно.

— Джинн подсказал, — спокойно ответил бомж.

— Какой «джинн»?

— Мы, бомжи, не зря бутылки собираем, — сказал Сава, отбросив в сторону окровавленную «розочку» и подняв вверх палец. — Иногда джинны попадаются… — И начал заливать дальше: — Иду это я по свалке одной, вижу — бутылка джина лежит. Ну, в смысле от джина. Запечатанная. А внутри — он, бедолага…

— Кто, джинн, что ли? — переспросила Ольга, еще не отошедшая от перестрелки.

— А кто ж еще… Так вот, джинн и говорит: «Освободи меня, три желания исполню!» Ну, я его и освободил. Он: «Давай первое желание!» Я говорю: «Дай подумать» Он: «О, какое хорошее желание! Думай!» — «Твою мать, думаю, вот и желание прое…л». Думаю дальше: «А где это может быть Дорогин? Уж не цыган ли пошел мочить? Так и да…» Ноги в руки — и я здесь.

— Так у тебя еще два желания остались, — засовывая в кобуру пистолет, сказал Дорогин. — Вели ему водки из магазина принести!

— Это я и без джинна могу, — заметил Савелий и достал из сумки бутылку… джина.

Все столпились у бассейна, в котором спиной кверху плавало тело Забарского.

— За что ж его, Герасима-то? — со страданием в голосе спросила Ольга. — Шел, понимаешь, никого не трогал и тут вдруг утоп…

— За Муму, — ехидно ответил Дорогин. — Кто-то никак собачку забыть не может. Видишь, как у него горло разорвано? Словно волк постарался. Или псина огромная.

— Я знаю, кто это сделал, — загадочно сказал Соколов.

— Кто? — попалась на удочку Ольга.

— Сын Муму, — прохрипел Витя, показывая большим пальцем себе за спину, в сторону Савелия, скорчил страшную рожу и залаял.

Ольга рассмеялась.

— Ну, народные мстители, пора и честь знать, — заявил Дорогин, когда бутылка была выпита, а тела погибших аккуратно сложены на вымощенном бетонной плиткой дворе. — Мы же не хотим, чтобы сюда «маски-шоу» явились…

— Поехали, — кивнул Савелий.

Когда рассаживались в микроавтобусе, он что-то вспомнил, по привычке поднял палец и произнес:

— Кстати, о бутылках. Встретил недавно мужика, бутылки он собирал. Думаю — кто такой, почему не знаю? А он, как ни странно, писателем оказался. Я его спрашиваю: «Чего ж ты бутылки собираешь? Платят мало?» Он и говорит: «Хобби у меня такое. Одни марки собирают, другие — картины, а я вот — бутылки». — «Ни хрена себе, хобби», — говорю. А он: «Я за время сбора бутылок столько историй наслушиваюсь, что самому вовек не придумать. В реальной жизни столько всякого бывает, что ни в одной книге не прочтешь и уж тем более не придумаешь…» А вообще, — продолжил Сава, — мне их жаль.

— Кого? — удивилась Ольга.

— Да бутылки, кого же еще… Сама понимаешь, люди так их ласкали, некоторые даже в горлышко целовали… И вот они лежат, несчастные, на помойках, на обочинах…

Глава 17

На следующий день, в понедельник, Дорогин прибыл в контору ранним утром. Первый телефонный звонок застал его около восьми.

— Сергея Андреевича можно? — произнес спокойный, но какой-то потусторонний женский голос.

— Слушаю вас…

— От Бодренкова звонят, от Ивана Ивановича. Он очень просил вас приехать к нему на московскую квартиру. Срочно.

— Что случилось?

— Приезжайте, пожалуйста, — повторила женщина. — Только побыстрее. Можете не успеть…

Дорогин успел. Но всего лишь на столько времени, чтобы опуститься на колени перед кроватью, на которой лежал умирающий генерал Бодренков, и услышать подобное вздоху: «Прощай, Сережа». Прожил после этого Иван Иванович еще около часа, но ни слова больше от него никто не услышал.

За минуту до кончины Иван Иванович открыл глаза и взглянул на него.

Дорогин едва удержался от слез. Этого человека он любил так, как только может любить ученик Учителя.

Директор агентства «Ольга» так никогда не узнал, откуда Ольга узнала о том, что в нескольких кварталах от нее умирает старый генерал Бодренков, ее «милый, любимый, всегда существующий Учитель»… Это она записала в своем дневнике через год после того, как познакомилась с этим, по ее мнению, бессмертным человеком.

Когда Дорогин закрыл глаза покойного, последний раз поклонился ему и вышел в гостиную, то увидел Олю Шевчук и Таню Корчагину, стоявших рядом с невесть как оказавшимся в Москве Львом Фортунатовым, Таниным дедом Родионом Ивановичем Корчагиным и несколькими его сослуживцами, в числе которых были бывшие офицеры ГРУ Геннадий Корзун и Виктория Юдина. Рядом стояли жена Дорогина Тамара и ее подруга журналистка Варвара Белкина, которая и познакомила Дорогина с Иваном Ивановичем четыре года назад, когда он только начал создавать свое агентство…

…Дорогин был человеком принципиальным, иногда до жесткости; правда, его принципы не всегда лежали в плоскости общечеловеческих ценностей, как их понимают ханжи и лицемеры. Поэтому вошедшая в легенду принципиальность Бодренкова никоим образом его не шокировала. Стоя рядом с Ольгой, он вспоминал, как Иван Иванович рассказывал им о печальной судьбе своего племянника.

— Я его под пулю подвел, — сказал он тогда. Говорили о принципиальности, и его рассказ как раз служил примером. — Если бы не я, он, может, и пожил бы еще. Хотя как знать. А дело так было. Я начинал простым оперативником, в пятидесятом году, после юрфака. Проверяли нас тогда, при Сталине, жестко, и мне повезло, что я был записан на фамилию матери, а не отца. Иначе, несмотря на мои фронтовые заслуги, не видать бы мне ни университета, ни органов. Дело в том, что был у меня брат. Намного старше меня, очень намного. Я ведь родился, когда отец и мать пятый десяток разменяли… А брат был на двадцать лет старше, они оба с отцом в НКВД служили. Батя-то был старый большевик, Ленина знал, с Дзержинским работал. А когда Берия стал после Ежова аппарат чистить, их и убрали. Как говорится, десять лет без права переписки. Их обоих, как я потом узнал, сразу же и расстреляли.

Мне тогда было семь лет, а Сашиному сыну, то есть моему племяннику, — пять. Мы чудом уцелели, а его с матерью отправили в ссылку, в Казахстан. Мать вскоре умерла, а мальчишку определили в детдом. Какое там было в те годы «воспитание» — сами понимаете… Короче, стал он вором и в шестнадцать лет, сразу после войны, загремел за вооруженный грабеж. На большой срок.

Ну, а потом, когда после смерти Сталина, в 1953 году, Берия выпустил по амнистии всех уголовников, их тогда «отпускниками» называли, вышел и Володя. В двадцать с небольшим лет — законченный бандит, уже в авторитете, весь в наколках…

А через два года он снова сел. Ну и попал на зону, в которой давно назревал мятеж, — начальство там такое было, что самих сажать надо. Вовка, естественно, стал одним из заводил. Нам, правда, вовремя «стуканули», и меня туда «внедрили» — типа я мента по пьяни пришил. Там я с Вовкой и встретился. Столько лет прошло — а я его узнал. Навел справки — точно, он, племяш мой… А сделать было уже ничего нельзя.

Когда эти поднялись, зону сразу оцепили внутренние войска, танки по периметру, бэтээры… А эти бузят, «сук» всех передавили, кого знали, оружие у них откуда-то взялось, немного, правда, полдюжины наганов. Начальство все свалило — предупреждены были. Я предупредил. Пустая зона, заложников не взять — некого; короче, смерть. Тогда блатные, кто командовал, бежать решили, подкоп у них был. И с ними, ясное дело, Володя.

Про подкоп я не знал. Но за Вовкой следил, думаю, может, помогу чем. Как увидел, что они в дыру полезли, в мастерской, шуганул за ними. И понял, что уйдут ведь, все девять зачинщиков.

Ну не мог я дать им уйти! Хоть там и племяш мой, родная кровь… Когда они в овраге, уже за оцеплением, вылезли, я заорал: «Стой!» Они не врубились сначала, не узнали меня, подумали, просто на хвост лишний зэк сел. А я дальше ору, мол, Володя, я же батьки твоего брат, Ваня, помнишь меня? Мы ведь с ним, когда малые были, неразлейвода… И он таки узнал меня. И тут кто-то заорал: «Это ж мент переодетый!» Володя ко мне бросился, остальные не выдержали, стрелять начали — по мне… А в меня ни одна пуля не попала — все в него… Тут на выстрелы солдаты прибежали…

Дорогин спросил тогда:

— Иван Иванович, а если бы сейчас, через годы, снова это повторилось — дали бы им уйти?

— Не дал бы, — жестко сказал Бодренков.

…После выхода на пенсию, уже при Ельцине, первое лицо страны избрало Бодренкова хозяином «конспиративной квартиры», точнее, «конспиративной дачи», где они могли бы в полной тайне встречаться с нужными людьми. Борис Николаевич пользовался гостеприимством Бодренкова всего несколько раз, зато Путин — довольно часто.

Генерал-лейтенант милиции в отставке Иван Иванович Бодренков официально давно отошел от дел. Только тренированному взгляду какого-нибудь «агента 007» могло показаться, что уж слишком хорошо охраняют отставного генерала, а вокруг его дачи изредка возникает профессиональная суета, свидетельствующая о том, что в этом, в сущности, скромном домике происходят некие важные события. Но никаких «агентов» в суперэлитном дачном поселке, где жили в основном бывшие старшие офицеры и генералы МВД, появиться не могло по определению, и Бодренков тихо доживал свой век на положении одинокого пенсионера. Совсем мало людей знало о том, что на самом деле Иван Иванович является едва ли не самым осведомленным в российской криминальной ситуации человеком, особо доверенным советником уже третьего по счету Президента России.

Иван Бодренков любил людей. Не всех, конечно. В числе тех, кого он любил, были и те немногие, которые стояли нынче около его постели… А за их спинами, духовно или во плоти, стояли еще десятки и сотни… И Кан Савинский тоже. И его отец, генерал КГБ Самуил Савинский. Он только что вошел в квартиру и увидел, что его друг лежит в постели, укрытый серым клетчатым пледом.

— Ваня… Что ж это? — тихо сказал недавно потерявший единственного сына Самуил Моисеевич. — Не дождался меня…

Дорогин подошел к отцу Кана.

— Он попрощался. Со мной — за всех нас. А за Кана я отомстил.

— Не надо сейчас, — попросил генерал. — Потом расскажешь. Сережа, ведь у него никого не осталось, чтобы оплакать. Только чужие люди.

— Не чужие, — произнесла Ольга, подходя к Самуилу Моисеевичу. — Совсем не чужие…

Особое положение не мешало Бодренкову принимать у себя старых знакомых, одним из которых был Самуил Моисеевич Савинский.

Несмотря на разницу в возрасте (Бодренков был на десяток лет старше), они дружили много лет. Познакомились и прониклись симпатией друг к другу в тот период, когда Савинского перевели в аналитический отдел, а Бодренков иногда выполнял задания по координации действий милиции и Комитета госбезопасности. Оба они были слишком умны для того, чтобы свою дружбу афишировать, тем более в те времена, когда андроповский КГБ полностью подмял под себя все правоохранительные органы. Но выручали друг друга неоднократно, и уже после того, как поменяли служебные кресла на кресла-качалки, продолжали встречаться, парились в баньке, выпивали рюмку-другую, иногда даже на рыбалку ездили. Вообще же у Бодренкова было столько знакомых, что чуть ли не половина его сейфа была забита одними только записными книжками с именами, адресами и телефонами. Правда, в последние годы генерал перешел на пользование компьютерными базами данных, которые у него были защищены не хуже, чем в ЦРУ или ФСБ.

Когда Дорогин вышел покурить на лестничную площадку, там стояли несколько человек с погонами старших офицеров и с общевойсковыми эмблемами в петлицах.

— В конце концов, — услышал он, — один умный человек сказал, что бессмертен только тот, кто никогда не рождался.

— Да и пожил генерал, дай Бог каждому.

— Сколько ж ему «стукнуло»?

— Да уж под восемьдесят. Воистину, дал Бог…

— И через что прошел! Война, пацаном убежал на фронт…

— А после войны? Нам такое и не снилось…

Ольга и Таня Корчагина в сопровождении Родиона Ивановича и Фортунатова вышли из квартиры генерала.

— Его обмывают, — прошептал Родион Иванович. — Какие-то дальние родственницы покойной жены…

— Девочки, звоните в офис и всех зовите сюда, — распорядился Дорогин. — Может, помощь понадобится. Где его решили похоронить?

— На Ваганьковском, — ответил один из стоявших рядом полковников, видимо распорядитель. — Помощь не нужна, спасибо. Пусть на похороны приходят. Завтра с утра гроб в клубе министерства выставят. По идее, за его заслуги нужно было хоронить на Новодевичьем, но он сам попросил на Ваганьковском — там есть место недалеко от могил его жены и дочери с внуком. Он ведь заранее себе место зарезервировал рядом с женой, но так получилось, что дочь и внук раньше его ушли… Родион Иванович, вы несколько слов завтра скажете? Вас многие знают…

Корчагин покачал головой:

— Не могу… Нет сил для такого… экспромта.

Назавтра Дорогин, Тамара и их приемная дочь Вера отправились проводить в последний путь генерала Бодренкова. Несмотря на то что со времени его смерти прошло не больше суток (генерал сам просил не затягивать прощание), около клуба МВД стояла толпа народу. За свою долгую жизнь Бодренков успел расположить к себе огромное количество людей (правда, примерно такое же количество его ненавидело лютой ненавистью, но их уже, как правило, не было в живых)…

— Подождем, — сказал Сергей, припарковав машину и посмотрев на часы. — Скоро все наши должны подойти. Пойдем туда, станем в сторонке…

Ровно в десять на двух микроавтобусах подъехали те сотрудники агентства, которые лично знали Бодренкова. А таких было абсолютное большинство. Многих генерал сам рекомендовал Дорогину, в том числе и его заместителя Прохора Леонтьева.

Прохор Кузьмич в сопровождении сотрудников подошел к Дорогину и пожал ему руку. Тут слова были не нужны. В это время из огромного черного джипа появились Фортунатов, Ольга с матерью и Таня с дедом. В руках у всех были букеты цветов.

— Идемте, — сказал Дорогин.

Гроб, весь в цветах, стоял на возвышении; в отличие от большинства подобных похорон, около него не было стульев, на которых обычно располагались ближайшие родственники, — их у Бодренкова просто не осталось. Дальние свояки по линии жены от такой чести благоразумно отказались, понимая, что принимать соболезнования по такому человеку им неуместно. Зато все заметили, что почетный караул составляли не только офицеры МВД. Он был смешанным — милиция, ФСБ, армия и Кремлевский полк. Дорогин потом узнал, что это было сделано по личному распоряжению Президента.

…Сами похороны Дорогин помнил смутно. Была толпа народу, но пройти к самой могиле удалось немногим — она располагалась в глубине кладбища, в стороне от широких аллей, в трех десятках метров от скромных памятников на могилах его близких. Дорогину не хотелось думать о том, что и Бодренкова похоронили на месте чьей-то заброшенной могилы… Утешало то, что в этом случае все могло быть только по закону и могила была действительно заброшенной на протяжении как минимум полусотни лет.

Поминки справляли в специально снятом ресторане неподалеку от Ваганьково. Народу собралось несколько сотен человек, и Дорогин был вынужден отправить всех своих, кроме Леонтьева, в офис, сказав, что вечером все соберутся там и помянут генерала как надлежит.

Так и произошло. Это были первые поминки, которые справляли на третьем этаже старого особняка в центре Москвы. До этого никто из сотрудников не умирал и не погибал при исполнении обязанностей. Ранения были, даже тяжелые, но чтобы уйти совсем — такого в истории агентства еще не было.

…Дорогин налил в стаканы водку и встал.

— Поднимем, друзья. Это он, наш генерал, несколько лет назад произнес этот тост. От имени человека, который его придумал. Выпьем за безымянных, которые отдаляют появление наших имен на могильных плитах.

Все подняли стаканы и выпили не чокаясь.

Корчагин, сидевший рядом, знал, кого имел в виду Дорогин, говоря об авторе тоста. Этот человек два десятка лет был легендой спецназа всех силовых структур страны. «Айвенго» — такой псевдоним трудно было заслужить. Тем не менее тезка покойного генерала Иван Харламов (под таким именем он числился в списках одной из спецгрупп, настоящего его имени не знали даже в отделе кадров), как никто, соответствовал своему псевдониму. И погиб, как рыцарь. Во время операции по освобождению заложников в Нагорном Карабахе автоматная пуля прошила его бронежилет, но не достигла тела женщины с грудным ребенком…

Внезапно Соколов, сидевший у окна, грустно улыбнулся.

— Ты чего? — спросила удивленная Ольга, расположившаяся напротив.

— Да вот вспомнил, как наш шеф спросил у Ивана Ивановича, когда вьетнамскую наркомафию во главе с Драконом громили: мол, вы, Иван Иванович, все и всех знаете; что за птиц такой этот Дракон?

— Ну, и что он ответил?

— Он ответил, что Дракон не птиц, и так назидательно поднял палец, как профессор на лекции. Это, говорит, «ихний Змей Горыныч, то есть пресмыкающийся…»

Глава 18

— Во, бля… — изумленно вытаращил глаза небритый молодой человек в кожаной куртке и бейсболке. — Да тут кого-то уже похоронили!

— Точно, — почесал в затылке похожий на него парень. — А че делать будем?

— Че-че… Хрен через плечо. Полковнику будем звонить. Это же звиздец полный — у Полковника батька помер, а тут могилу заняли…

— Я тебе говорил, тогда еще надо было идти копать, когда его батьку в больницу забрали! Ясно было, что не жилец… Да и этот хрен из мэрии дал ведь согласие…

— Так тогда суббота была…

— А ты что, еврей, что ли? Это им в субботу работать нельзя. Вот тебе Полковник устроит и субботу, и воскресенье! Кого хоть тут закопали?

Парни подошли к свежей могиле, похожей на курган из венков и цветов. На временном, правда, но очень красиво сделанном обелиске была прибита табличка. Тот, что в бейсболке, прочитал:

— Бодренков Иван Иванович… Генерал-лейтенант милиции…

Парни переглянулись, переваривая информацию, и дружно заржали.

— Во, блин, прикол! На месте батьки Полковника мента похоронили, да еще генерала! Братва уссытся…

— Не говори, Зяма. Это ж так Полковнику врезать!

— Только я не понял, — сказал вдруг тот, голову которого не прикрывало ничего, кроме короткой стрижки. — А как это он в мэрии договаривался? Говорили же, что там все на мази…

— Ну, — согласно кивнул «бейсболист». — Я тоже слышал, что Полковнику кто-то очень крутой маляву подписал. Представляю, сколько Полковник за это забашлял… Ваганьково все-таки. Высоцкий похоронен… И еще куча нормальных чуваков…

— В натуре. Ну че, я как бы Полковнику звоню… Полковник? Это Зяма. Тут облом вышел. Могилка-то занята… Да, вот так и занята. Мента какого-то похоронили. Вчера… Да, вот написано… Бодренков, генерал-лейтенант… Да я врубаюсь, что вам по хер, что он генерал-лейтенант… Ну, не выкапывать же его… Нет, мы с кладбищенскими не говорили, сперва сами решили посмотреть… Нет, это то самое место, мы ж с Кастетом его тогда и нашли, даже фамилии «соседей» записали… Понял… Понял… — он отключил мобильник. — Короче говоря, он сказал на офис ехать и все в подробностях изложить. Да и могилку сфоткать надо.

Зяма сделал несколько снимков камерой мобильного телефона.

— Ну, поехали. Врубаешься, какой базар у Полковника с этим хреном из мэрии будет?

— Да уж… Полковник такой подставы не простит.

— А ты бы простил?

— А я что? Я батьку в деревне похоронил. И проблем никаких, да и сам он просился на родине его упокоить…

Родиной разбогатевшего бандита Иванова Николая Сергеевича, носившего почетное «погоняло» Полковник, была Москва. И, что совершенно естественно, родного отца он хотел похоронить в столице, причем не где-то за Кольцевой дорогой, а в месте престижном, чтобы перед людьми стыдно не было. Ну, неужели всю братву, ставшую нынче крутыми бизнесменами, везти с похоронным кортежем куда-то к черту на кулички? Нет, конечно. Стыда не оберешься. Тем более что давний партнер Купец в мэрии кладбищами занимается. Вот и состоялся у них несколько дней назад, когда отцу Полковника пришла пора помирать, такой разговор.

— Приветствую, Руслан Альфонсович! Это Иванов беспокоит.

— Здоров, здоров, Николай Сергеевич! Как жизнь молодая?

— У меня-то все в порядке. А вот отец… Короче, врачи говорят, что помрет скоро. Со дня на день. Третий инфаркт…

— Соболезную, Николай Сергеевич. Ну, так и прожил-то он — дай Бог нам столько.

— Воистину. Вот что, Руслан Альфонсович. Я место для него присмотрел, на Ваганьково. Могилка заброшенная, памятник покосился, да и похоронен там был наш однофамилец, тоже Иванов.

— Ну, на твоей фамилии вся Россия держится. Понял тебя. Разрешение дам. Сколько стоит, знаешь?

— Да я за батьку любые деньги…

— Ладно, присылай человека, бумагу я напишу…

Бумагу Купцов написал, деньги получил и про это дело забыл… Правда, очень ненадолго.

В среду у Купцова намечался тяжелый день. Предстояло заниматься не только тем, что касалось его работы в мэрии, но и решить кучу непростых вопросов по бизнесу, возможно чреватых разборками. Но то, что день начнется именно с разборки, причем совершенно неожиданной, предположить было трудно.

Переключив все телефоны на секретаршу, Купцов сидел за столом и внимательно вчитывался в какой-то мудреный текст соглашения о покупке земли для нужд столичных муниципальных служб. Он был недоволен — из соглашения не вытекало, почему мэрия должна покупать землю не по кадастровой стоимости, а по рыночной, то есть в несколько раз дороже. А поскольку по кадастровой стоимости землю продавать будет только дурак, а по рыночной покупать только идиот, следовало намять бока экспертам, которые это соглашение составляли.

— Руслан Альфонсович, вам Иванов Николай Сергеевич звонит, — заглянула в кабинет секретарша. — Говорит, очень срочно.

— Что ему надо? — недовольно поморщился Купцов. — Ладно, переключи на меня… Слушаю, Николай Сергеевич…

— Что ж это ты, Руслан Альфонсович, такие, понимаешь, гадости делаешь? Я же забашлял нехилые бабки, а ты… — в голосе давнего партнера чувствовалась невысказанная угроза.

— Да что случилось? — не врубился сперва Купцов, который все, что касалось отца Иванова и его могилки, давно выбросил из головы. Но тут же вспомнил.

— Где мне теперь батю хоронить? — спросил Полковник. — Что это за херня?

— Не понял… Я же тебе разрешение дал!

— Сраку подтереть твоим разрешением!!! — лоск, приобретенный за последние относительно спокойные годы, мигом слетел с «бизнесмена», начавшего карьеру мелким рэкетиром. — Заняли могилку! Заняли!

— Кто? Когда? — до Купцова стало доходить, что произошел столь редкий в его карьере прокол. С Полковником ссориться было не с руки, ибо человек это был крутой и очень опасный.

— А ты не знаешь? Небось перепродал место… Ну ладно, это я так. Какого-то ментовского генерала там вчера похоронили.

— Твою мать… — только и смог сказать Купцов.

— Вот тебе и «твою мать…». Так дела не делают.

Купцов вытер вспотевший лоб.

— Короче, слушай сюда. Тебе именно это место надо было?

— Ну ты же бумагу именно на него подписал… Да и место хорошее…

— Поезжай на Ваганьково, я туда перезвоню, тебе покажут несколько мест на выбор. Из моего личного резерва. Бери любое. А с тем, кто меня так подставил, я разберусь…

— Неустойка с тебя.

— Бабки верну, не вопрос.

Купцов не знал, что его «подставил» лично Президент России, давший команду похоронить генерала Бодренкова по его желанию, как можно ближе к жене, дочери и внуку. Администрация Ваганьково сообщить об этом Купцову просто не успела, а может, и забыла. А разрешение на захоронение на месте заброшенной могилы дал Матвей Хвостов.

Кто такой этот ментовский генерал, похороненный на занятом уже месте, Купцов и слыхом не слыхивал. Зато превосходно знал, кто такой Матвей Хвостов. Не будучи в курсе отношения Бодренкова с властями, он не сомневался, что этот генерал или когда-то служил вместе с Хвостовым, или просто был его знакомым. А поскольку прерогатива хоронить кого-то на закрытых кладбищах столицы принадлежала только ему (не считая мэра и тех, кто повыше), Купцов разъярился так, что раздавил в руке телефонную трубку. Кроме всего, он потерял лицо! Это было гораздо хуже, чем потеря денег.

Унижаться до того, чтобы вызывать к себе Хвостова и требовать от него каких-то объяснений? Ну уж нет! И Купцов вызвал к себе «агента для особых поручений».

— Леонид, зайди ко мне, — произнес он в микрофон селектора. Его голос был спокоен, настолько спокоен, что даже через динамик Леня Лысый ощутил ледяное бешенство своего босса.

— Звали? — спросил он, переступив порог кабинета.

— Кто такой генерал милиции Бодренков Иван Иванович? — не поднимая головы, спросил Купцов.

Леня закусил губу. На большинство внезапных вопросов своего босса он ответ находил мгновенно. На этот — нет.

— Не в курсе, Руслан Альфонсович, — пожал он плечами. — Но, если надо, узнаю.

— Узнай. Его вчера похоронили на Ваганьково, на том месте, где должен был лежать наш клиент. Мой клиент, — сделал он ударение на первом слове. — Когда что-то узнаешь, позвони.

Леня Лысый понял, что боссу в очередной раз кто-то серьезно оттоптал любимую мозоль. И он даже догадывался, кто…

Добыть информацию о милицейском генерале, который много лет назад ушел в отставку, оказалось непросто. Леня подключил все свои связи, задействовал купленных ментов, но сведений было мало. Удалось узнать только, что Бодренков дослужился до начальника управления МВД, ушел в отставку еще при Горбачеве, был награжден многими орденами и медалями, короче, только официальную информацию, которая доступна всем. Упоминание о том, что старый генерал неоднократно выезжал в командировки в Афганистан, заслуживало интереса. Но дальше этого дело не продвинулось.

Повезло ему только в конце дня, когда Леня приехал на Ваганьково и принялся выяснять, что там были за похороны и кто на них присутствовал. Кладбищенский администратор молча открыл сейф и протянул ему видеокассету с записью похорон.

— Мы иногда снимаем такие похороны… На всякий случай, — пояснил он. — Мало ли кому понадобится.

Лысенко поблагодарил и отправился к себе на Щербаковскую смотреть кассету. Просмотрев ее, он присвистнул и сразу набрал номер Купцова.

— Руслан Альфонсович? Я достал кассету с похорон… Да, интересно. Желаете посмотреть?.. Завтра?.. В двух словах? Хорошо. Там собрался весь цвет общества. Заместители министров, замдиректора ФСБ, куча генералов, представитель Администрации Президента, зампред Совмина… Для восьмидесятилетнего отставника что-то уж слишком помпезно… Нет, вот Хвостова я там не заметил. Разве что он в толпе затесался. Смотрел внимательно. Завтра вместе посмотрим, если пожелаете…

* * *

Эхо разборок с цыганами на кладбище и на территории усадьбы Забарского докатилось до журналистов и вызвало большой шум в электронных и печатных средствах массовой информации. После убийства Кана серия устранений наркодельцов прекратилась, что заставило журналистов очень сильно напрячь мозги; некоторые особо проницательные просекли, что конец террора связан со смертью руководителя антинаркотической организации «Тхе Хук» профессора Савинского. В «особо бойкой» прессе появилось несколько материалов, в которых Кан назывался организатором отстрела наркоторговцев, что и послужило причиной его убийства, а также последующих взрывов на его могиле. Правда, раздуть историю не удалось — прессе намекнули, что она явно не права… Конечно же, из уважения к отставному и очень заслуженному генералу ФСБ Савинскому… Да-да, г-н редактор, это его сын… Сами понимаете… Какое отношение он имеет к наркотикам? Его первая жена от них умерла. Так что… Совершенно верно, абсолютно законная деятельность, помощь пострадавшим от наркотиков, например в поисках спонсоров для лечения… Да, многим помогли… Правильно, именно в таком ключе и освещайте… А мы в порядке взаимной услуги поможем вам с эксклюзивной информацией…

Такого рода разговоры заставили редакторов самых читаемых изданий во избежание неприятностей заткнуть рот своим писакам. Бульварные же листки никогда погоды в общественном мнении страны не делали. Их просто читали, а потом использовали для подтирки при отсутствии пипифакса.

Теперь же, после побоища на кладбище, где был похоронен Кан Савинский, и убийства цыганского барона, который, по некоторым данным, был еще и наркобароном, интерес к делу об отстреле наркоторговцев вновь подскочил. Журналисты, которые по известным только им каналам (МВД в прессу не давало ничего) узнали о новом «акте возмездия», принялись «рыть землю». Но… ничего нового не нарыли.

Следователи же, которым поручили разбирательство по делу, получили недвусмысленное указание тщательно отработать версию о «разборке между конкурирующими криминальными структурами». Чем они, скрывая понимающую ухмылку, и занялись, в конце концов выдвинув свою версию о том, что убийство и взрывы на могиле Савинского устроила как раз группировка Забарского, решившая отомстить Кану за активную деятельность по «пропаганде здорового образа жизни без наркотиков». Именно так и выразился один из следователей на брифинге, который все-таки пришлось дать. Журналисты уже не знали, что и думать. Мысль о том, что наркодельцов «положили» сотрудники частного сыскного агентства, в голову не пришла никому. Двое же генералов и один полковник, которые об этом знали, усмехались в усы и помалкивали.

На следующий день после похорон Бодренкова Сергею Дорогину позвонил отец Кана и предложил встретиться. Дорогин пригласил его домой, позвонил Тамаре и попросил приготовить на вечер «что-нибудь этакое», как он выразился. «Этаким» оказалось мясо по-бургундски, которое Тамара готовила просто мастерски. И вечером они всей семьей (кроме Веры, которая, как обычно, гуляла с племянником Леонтьева Изяславом) отдали ему должное.

— Жаль, Верочки нету, — сказал Дорогин, прожевав последний кусок. — Она ж это любит…

— Она уже поела, — сообщила Тамара. — Ну, пусть уж погуляют, последние дни лета все-таки. В школу скоро…

— Можно подумать, они там расстанутся, — хмыкнул Сергей. Изяслав и Вера, после того как их забрали из интерната, ходили в одну школу, в один класс и сидели за одной партой, что служило темой добродушных подколок и Дорогиных и Леонтьевых. — Кстати, Самуил Моисеевич, вы же знаете, наверное, что Кан существенно помог нам в поисках похищенных девочек?

— Да, он мне рассказывал…

— Ну, прошу в кабинет, поговорим.

Савинский сердечно поблагодарил хозяйку за доставленное ему кулинарное наслаждение и вместе с Дорогиным удалился в кабинет.

Сергей указал Савинскому на диван, опустился в кресло и предложил старому генералу сигарету. Тот поблагодарил и щелкнул зажигалкой. Несколько минут в комнате царило молчание. Дым вытягивало в открытое окно — конец августа выдался погожий. Наконец Савинский сказал:

— Я к тебе, Сергей Андреевич, не просто так в гости напросился. Ты, помнится, позавчера в квартире покойного Ивана Ивановича что-то такое говорил о том, что… отомстил за Кана?

— Говорил, — утвердительно кивнул Дорогин.

Генерал молча ждал продолжения.

Сергей поднялся, достал из шкафа бутылку коньяка и фужеры, разлил коньяк и предложил генералу. Тот принялся согревать бокал в руках, как это делают подлинные знатоки французского напитка.

— Мы узнали, кто убил Кана и устроил взрывы на могиле…

— Уж не этот ли цыганский барон, про которого все газеты писали?

— Он.

— Значит, это ты их всех…

Дорогин кивнул.

Самуил Моисеевич помолчал, потом пригубил коньяк и спросил:

— Подробности можно узнать?

— Конечно… — И Дорогин рассказал генералу все как было — с того момента, когда к нему поступили данные о том, что к взрыву причастны люди Забарского, и до планируемого ими похищения вдовы Кана, которую сыграла Оля.

— Вот оно, значит, как… — тихо сказал Савинский. — И все равно же их, сволочей, меньше не становится…

— Очень большие деньги, большой соблазн… Но то, что делал Кан, я полностью поддерживал.

— Он мне про это ничего не рассказывал. Я делал вид, что мне ничего неизвестно. А первым, кто мне намекнул, что Кан этим занимается, был Ваня Бодренков. Царствие ему небесное…

Дорогин разлил коньяк, и они стоя помянули покойного Ивана Ивановича, который был другом одному и учителем другому.

— Кто еще знает? — спросил генерал.

— Кроме тех, кто с ним работал, еще два генерала в органах. Ни те, ни другие ни слова про Кана не скажут.

— Да что уж теперь… Он ведь не бомжей по подвалам отстреливал… Но пусть будет так. Мать вовсе ничего не знала. Пусть уж нам дадут помереть спокойно. Не много осталось… Спасибо тебе, Сережа.

Дорогин молча кивнул и разлил остатки коньяка.

— Давайте я кого-нибудь из наших вызову, довезут вас…

— Не надо, на такси доеду, — махнул рукой Савинский и, попрощавшись с Тамарой и только что вернувшейся Верой, вышел из квартиры.

В тот же день, когда обиженный Полковник высказывал не вполне обоснованные претензии Руслану Альфонсовичу, в кабинете Хвостова раздался телефонный звонок. Он поднял трубку, поздоровался и долго слушал не перебивая то, что ему говорили. Поблагодарив, он положил трубку, хмыкнул и покачал головой.

Матвею Ивановичу сообщили, что на месте генерала, насчет которого звонили прямо из Администрации Президента страны, должен был быть похоронен отец какого-то Полковника. Впрочем, как ему сказали, этот Полковник и ефрейтором-то никогда не был по причине прохождения воинской службы на тюремных нарах. Зато господин Купцов, по данным все того же осведомителя, работавшего на Ваганьковском кладбище, рвал и метал. Причем рвал и метал он именно в адрес Хвостова, который без его ведома подписал разрешение.

Хвостову было в корне наплевать на то, что Купцов бесновался. Ему было противно от того, насколько глубоко засела в государственном аппарате такая гнида… И не раздавишь ведь! «Ничего, сколько веревочке ни виться, а конец будет», — подумал Хвостов. Почему-то ему казалось, что конец не за горами.

Вечером он с мрачной усмешкой рассказал Марине о претензиях Полковника на место генерала. Марина восприняла это не так спокойно, как сам Хвостов. Она-то, как психолог, прекрасно понимала, что Купцов сел в лужу. И если, как говорится, «сел в лужу — главное сохранить лицо», то именно это лицо, сидя в луже, Купцов не сохранил. А значит, будет мстить.

Дождавшись, пока Матвей Иванович пойдет в душ, Марина набрала номер Леонтьева, которому Дорогин поручил дело Купцова, и рассказала ему все, что узнала. Заместитель директора сыскного агентства заинтересованно выслушал Марину, особенно когда понял, кого похоронили на «забронированном» месте отца Полковника, которого он еще по старым временам своей милицейской службы знал под настоящими именем, отчеством и фамилией. Поблагодарив за информацию, он тут же позвонил Дорогину, благо было еще не поздно.

— Сергей Андреевич? Добрый вечер! Извини, что беспокою, но тут информация такая, что хоть стой, хоть падай.

— Ну, так излагай, — сказал Дорогин, прихлебывая кофе, который Вера принесла ему в кабинет, где он работал за компьютером.

— Место, где похоронили нашего Ивана Ивановича, царствие ему небесное, оказывается, зарезервировал за своим папашей некто Полковник. И даже оплатить успел… Купцову, само собой.

— Какой полковник? — не понял Дорогин.

Леонтьев рассмеялся в трубку.

— Бизнесмен, выросший из бандитов. Иванов его фамилия. Я его сажал когда-то. А Полковником он на зоне стал. Ему кто-то на ватник полковничьи погоны пришил. Он спросонья не просек и так в строй стал. Вся зона умирала, когда «кум» с него эти погоны срывал. С тех пор и Полковник.

— Мать их… — ругнулся Дорогин. — А Хвостов при делах?

— Конечно. Это же он разрешение подписывал. Дело в том, что, судя по всему, несмотря на свою «крутизну», господин заместитель мэра не в курсе, кто такой был Бодренков и какие люди его своим другом считали. Иначе он сидел бы тише воды, ниже травы.

— Что, разборки начал?

— Вот именно, что нет. Хвостову он ни слова не сказал, зато позвонил на Ваганьково и устроил истерику. Велел этому Полковнику, точнее, его папаше новое место подыскать, причем на выбор…

— Значит, не просто забашлял ему этот Полковник. Видать, они друг с другом повязаны.

— Проверим. На этого Иванова досье в трех томах составлено, а то и больше.

— Отлично, Прохор Кузьмич, занимайся. Надо эту гниду прижать к ногтю.

Дорогин повернулся и увидел стоявшую в дверях Веру.

— Это дядя Прохор звонил? — невинно спросила она.

— Он. А ты чего подслушиваешь?

— Мы с Изяславом хотим с вами работать, — спокойно, как что-то само собой разумеющееся, сказала Вера. — Ольга ведь тоже с такого возраста у вас… служила.

Дорогин даже сперва не нашелся, что ответить. Только через минуту он преодолел смеховую кому и произнес:

— Верочка, милая, я тебя умоляю! Мне Ольги за эти годы настолько хватило, что у меня на юных сыщиц аллергия! Ну что, я тебя пошлю за неверными женами или мужьями следить? У нас же девяносто процентов такой работы! Не дурила б ты мне головы, зайчишка, а? И не обижайся, ради бога! Я ведь уверен, что Изяслав к Прохору Кузьмичу с такими предложениями не пристает, правда?

Вера надулась и вышла из кабинета. Дорогин покачал головой и снова залез в Интернет.

* * *

Просмотр кассеты с записью похорон Бодренкова Купцову пришлось отложить на вечер. Накатило столько дел, что даже это по-любому важное мероприятие не удавалось воткнуть никуда. Но вот все встречи были проведены, все бумаги подписаны, всем, кому надлежало, выписано по первое число, тем, кто заслужил, розданы премии, по большей части в форме словесных благодарностей и в меньшей степени в виде денежных купюр, и Леня Лысый наконец принес в его кабинет кассету.

— Включай, — велел Купцов.

На экране огромного телевизора, стоявшего в комнате отдыха заместителя мэра, появились шестеро офицеров, несущих на плечах гроб.

— Как они подъехали? Надеюсь, не на орудийном лафете? — сострил Купцов, имея в виду то, что в прежние времена важных генералов подвозили к кладбищу на пушечных лафетах.

— Нет, на катафалке подвезли; правда, на очень крутом…

— И то хорошо…

Гроб поднесли к вырытой могиле и установили на специальном постаменте. Оператор принялся снимать тех, кто присутствовал на похоронах. И тут Купцов насторожился. Камера то и дело выхватывала из толпы хорошо знакомые ему лица, которые по определению не должны были присутствовать на похоронах какого-то милицейского генерала. В основном это были люди, близкие к прежнему Президенту, а теперь премьер-министру Путину. Причем люди далеко не публичные, широкой публике не известные, но весьма и весьма влиятельные. Купцов знал их всех, много лет вращаясь в высших кругах московской политической элиты.

— Что они тут делают? — недоуменно пробормотал Руслан Альфонсович, замечая в толпе то советника Президента, то влиятельного политолога. — Они что, все этого генерала знали? Да из него уже, поди, песок сыпался… Что-то тут не то…

К микрофону выходили люди, что-то говорили — Купцов не прислушивался, понимая, что ничего важного о покойнике не скажут. Наконец он спросил:

— Этот… безбашенный страж справедливости… точно не появлялся?

— Точно, — сказал Леня. — Я два раза смотрел.

— Странно…

Гроб опустили в могилу, прогремел салют, толпа начала расходиться. Оператор еще несколько минут снимал, как закапывают могилу, и выключил камеру.

Купцов закурил и подошел к окну, по которому барабанил пока еще летний дождь.

— Хвостова мочить, — вдруг заявил он. — В ближайшее же время. Жопой чувствую, он откуда-то узнал про заказ Полковника и специально именно это место для генерала предложил, чтобы меня подставить. Представь себе, что бы было, если б… Ох, твою мать… — Купцов даже схватился за сердце, — если б как-то по времени сошлось, что Полковника батьку тоже в это время привезли… А там… эти похороны…

Леня Лысый вытаращил глаза: Купцов нес явный бред. Но только он открыл рот, чтобы указать ему, что такого просто не могло произойти, как тот повторил:

— Мочить его. Мочить. Нет человека — нет проблемы.

— Как прикажете, — без эмоций ответил Леня.

Глава 19

— Знаете ли вы, что наш Купцов учудил? — спросил мэра его помощник Сергей Леонидович Бондарев. — Он могилку на Ваганьково продал.

— Господи, Америку мне открыл, — поморщился мэр. — Да он место у Кремлевской стены продаст и глазом не моргнет…

— На этот раз он таки моргнул. И существенно. Дело в том, что могилку-то он продал ту самую, где Бодренкова похоронили.

— Генерала Бодренкова? — мэр поднял брови. — И как это он умудрился?

— Он, как ни странно, понятия не имел, кто такой Бодренков. И это место продал некому Иванову, бандиту бывшему, для его отца.

— Вот, холера… Кто ж его так подставил?

— Да никто, в том-то и дело, — усмехнулся Бондарев. — Сам себя наказал. Правда, на Хвостова нашего грешит, будто это он специально подстроил.

Мэр почесал лысину.

— Это что же получается? Что Купцов лишь чудом не влип в историю? Бодренков-то фигура… Представь, если бы с похоронами накладка вышла…

— Он все равно бы стрелочника нашел. Того же Хвостова… Но это ничего, главное — он потерял авторитет и прекрасно это понимает. История-то по Москве разнесется. Теперь надо ждать от него решительных действий в отношении Матвея Хвостова.

— Само собой. Надо его подстраховать.

— Подстрахуем. Как-то так получилось, что во всех своих неприятностях последнего времени он винит именно Хвостова.

— Подставили мы дружка твоего… Ну, что ж делать…

— Делать-то еще много чего надо, — покачал головой бывший полковник ГРУ. — Мы рассчитывали, что Купцов проколется с покупкой земли — ан нет, слишком он опытный, чтобы действовать нахрапом. И, черт его подери, какой иезуит, однако! Сделать своим посредником сына того же Хвостова!

— Да, это он загнул, конечно…

— По моим сведениям, подруга Хвостова, Марина Куницына, обратилась в детективное агентство «Ольга» за помощью. Купцов, оказывается, уже угрожал разделаться с Матвеем.

— Вот даже как? Этой «Ольгой», по-моему, Дорогин руководит?

— Он. Мужик исключительно серьезный. Кстати, большой друг покойного Бодренкова.

— Что ты говоришь! Что ж, тем лучше. Скоро, видать, мы с Купцовым безболезненно расстанемся. Главное, чтобы эта стерва Полина Евгеньевна не заподозрила, откуда ноги растут. Зачем нам лишние трения с Кремлем?..

…Мэр столицы, как и многие другие умные и опытные политики, мог вести мастер-класс по умению загребать жар чужими руками…

* * *

Леня Лысый в последнее время стал замечать за своим боссом некоторые странности. Нет, конечно, он не прыгал на одной ноге подобно Наполеону, не кричал петухом, сидя в туалете, и не повесил в своем кабинете портрет Муссолини вместо портрета Медведева. Купцов стал просто-напросто заговариваться.

Уже несколько месяцев Леня ловил себя на том, что Руслан Альфонсович нет-нет да и произнесет какую-нибудь совершеннейшую чушь в самом серьезном разговоре. Иногда он переставал следить за тем, что говорит, и нес такую околесицу, что собеседник начинал недоумевать. А потом, словно ничего и не было, Купцов возвращался в этот мир и продолжал разговор как ни в чем не бывало.

До поры до времени это не создавало дополнительных трудностей. Но последнее задание — устранить «кладбищенского директора» Матвея Хвостова — поставило Лысого в тупик. Перед этим-то босс нес явную околесицу! Действительно, как могли встретиться у одной могилы две похоронные процессии таких важных людей? Это же не бабок одиноких хоронили, которых и вовсе в одну могилу можно запихать (что, кстати, иногда и делалось). Генерал милиции и отец крутого бизнесмена! Это же контроль за каждой лопатой земли, выброшенной землекопами. Тем более на таком элитном кладбище… И не может ли произойти так, что организует Леня устранение Хвостова, а назавтра босс его же и спросит, причем без задней мысли: «А где, Леня, наш Матвей Иванович подевался? На работе его нет, дома его нет…» А когда скажет ему Леня, что, мол, вы сами, босс, его убрать велели, посмеется над шуткой и отправит Леню Матвея Ивановича искать…

Такая перспектива Леонида не устраивала ни в коей мере. Поэтому он решил подождать до утра, чтобы получить подтверждение приказа. И таки получил, причем весьма недвусмысленно.

— Хвостов еще жив? — буркнул заместитель мэра, вызвав к себе «агента по специальным поручениям».

— Пока жив, — сдержанно ответил тот, поняв, что босс от своей задумки не отступится.

— Как ты собираешься это сделать?

— Пристрелим, и все дела. Он завтра, как всегда, со своей бабой на дачу поедет. Там снайпера посажу…

— Никаких снайперов! Это должен быть несчастный случай, понял?

— Это сложнее. Время нужно…

— Время тебе до понедельника. В понедельник он на работу выйти не должен. Впрочем, достаточно будет, если он навсегда останется калекой. Так даже лучше… Иди готовься.

Леня Лысый долго чесал в затылке и не придумал ничего лучшего, как послать человека испортить тормоза на «фиате» Хвостова, стоявшем в гараже-ракушке во дворе дома по Можайскому шоссе, где он жил. Был у него специалист, который мог сделать так, что ни одна экспертиза не подкопается. В ракушку залезть и сигнализацию отключить — дело техники; ездил Хвостов быстро, а по дороге на его дачу было несколько крутых поворотов, на которых, если машина без тормозов, водитель должен был остаться без головы.

В самый глухой час ночи Виктор Лаевский, мастер автосервиса, иногда выполнявший «просьбы» Лени Лысого, остановил машину за квартал от дома, во дворе которого предстояла «работа». Помощник, выделенный Леней, только что позвонил и сообщил, что во дворе все чисто.

Виктор, не скрываясь, подошел к «ракушке», которую ему показали еще вечером, и достал из сумки набор отмычек. Через минуту он проник в гараж, плотно притворив за собой дверь, чтобы снаружи не виден был свет фонаря.

Частоту, на которой действовал пульт сигнализации машины Хвостова, засекли загодя. Отключить ее было делом нескольких секунд, и уже через минуту Лаевский копался под капотом «фиата». А еще через десять минут напряженной работы тормоза машины были слегка модернизированы, причем так хитро, что прекращали функционировать не сразу, а только при наборе большой скорости. Закрыв капот и поставив «фиат» на сигнализацию, Виктор позвонил помощнику, получил заверения в том, что во дворе пусто, и покинул гараж, замкнув за собой дверь.

— Прохор Кузьмич? Это Сокольский. К Хвостову в гараж проник какой-то мужик, пробыл там десять минут и свалил. Какие будут указания?

— За мужиком послал человека?

— Он уехал на машине. Номер записали. Там был еще один, видно, страховал. Брать его?

— Не надо. Пусть уходит. Посылаю к тебе Ильенкова. Как все успокоится, будите Хвостова и проверьте машину. Я уверен, что взрывчатки там нет. Тормоза испорчены, скорее всего.

Через час Хвостов отпер гараж, а еще через полчаса выяснилось, что Леонтьев был прав. Тормоза «фиата» должны были отказать, причем в самый опасный момент.

— Мастер ломал, — с ухмылкой прокомментировал Ильенков, который совмещал в агентстве должности главного сапера и главного механика по транспорту. — Повезло вам.

Хвостов молчал. Он до сих пор не знал, что находится под чьей-то охраной, и пообещал про себя очень серьезно на этот счет поговорить с Мариной. Впрочем, вскоре он остыл, понимая, что они оба могли через несколько часов оказаться на том свете.

Утром в субботу Бондареву сообщили, что люди из агентства Дорогина предотвратили покушение на Матвея Хвостова. Бывший разведчик удовлетворенно хмыкнул и сказал в трубку:

— Продолжайте наблюдение. Они на этом не остановятся. Личности покушавшихся установили?

— Само собой. «Шестерки» Лысенко.

— Понятно. Леня на этом не успокоится, так что будьте настороже. Конец связи.

Когда «фиат», в котором ехали Хвостов и Марина, остановился у ворот дачи и наблюдатель, сидевший в машине, всю дорогу сопровождавшей обреченную пару, набрал номер и сказал: «Они приехали. Ничего не случилось», Леня Лысый готов был раздавить телефонную трубку.

— Черт бы подрал этого механика гребаного…

Он тут же позвонил Виктору и покрыл его таким семиэтажным матом, который подвластен только подлинным знатокам «изящной русской словесности». Лаевский же, пораженный не менее своего «работодателя», не смог ответить ничем, кроме искренних заверений в том, что в дело вмешались потусторонние силы… Пригрозив механику всеми карами земными и небесными, Леня бросил мобильник на стол и начал наспех обдумывать новое покушение.

Теперь, по причине нехватки времени, не приходилось и мечтать о том, чтобы надежно спрятать концы в воду. Мысль о том, чтобы позвонить Купцову и попросить отсрочки, Лене даже в голову не пришла — он слишком хорошо знал, когда с боссом можно спорить, а когда лучше всего зашить рот и делать вид, что ты — робот. Сейчас был именно такой случай.

Леня включил телевизор. Иногда полезные мысли приходили к нему в те минуты, когда он наобум переключал каналы, совершенно не вникая в содержание передач. Минуты три понажимав кнопки пульта, он подключился к каналу, транслирующему репортаж о тушении какого-то грандиозного пожара. И решение пришло к нему само. «Если концы не удается спрятать в воду, то мы их сожжем», — со зловещей ухмылкой подумал Лысенко и набрал номер телефона.

И все-таки «предварительного возмездия» за нерасторопность ему избежать не удалось. Едва он назначил встречу небольшой «команде для спецопераций», как зазвонил телефон и ничего хорошего не предвещавший голос Купцова произнес:

— Ничего не говори. Я и так знаю, что он жив и здоров. Почему?!!

Купцов орал так, как никогда еще не приходилось слышать его ближайшему помощнику.

— Откуда вы знаете? — выдавил из себя Леня.

— Он ко мне приходил!!! — заорал Купцов. — К себе на дачу приглашал!!! Лысый, я тебя распну!!! Ты у меня свое мясо жрать будешь!!! В понедельник…

У Лени затряслись руки. То, что босс либо пьян, либо не может поставить на место съехавшую крышу, было очевидным.

— Не беспокойтесь, скоро он к вам приходить перестанет, — сказал он.

В трубке уже слышались гудки отбоя.

«Бл…, хоть бы он с ума не сошел, — взмолился невесть каким силам Лысенко. — А то не жди добра… И сам пропадет, и всех под монастырь подведет… А может, Хвостов действительно к нему приходил? Твою мать, у меня у самого крыша едет…»

Проглотив для успокоения души стакан водки, Леня вызвал такси и отправился на «стрелку» со своей командой.

«Если уж упал с самолета без парашюта, то падай с удовольствием и до последней минуты получай новые впечатления», — вспомнил Лысый чей-то совет, подъезжая к ресторану, в котором должна была состояться встреча. Ресторан располагался в уютном подвале и был удобен тем, что в нем предусмотрели отдельные кабинеты для уединения желающих пообщаться. Леня такой кабинет заказал еще из дому, по телефону. Трое парней, которым предстояло привести «приговор» над Хвостовым в исполнение, уже ждали его, потягивая пиво.

— Слушайте сюда. Дело предстоит серьезное. Надо спалить дачу вместе с хозяевами, причем так, чтобы это выглядело как несчастный случай.

— Как ты себе это представляешь? — спросил худой длинный парень в очках, похожий на студента и на самом деле бывший студентом политехнического института. — Без какого-нибудь бензина не обойдешься, а его следы эксперты унюхают…

— Нет, тут по-другому придется действовать, — сказал Леня. — Сперва, видать, нужно убрать хозяев, а потом изнутри и подпалить, предварительно устроив короткое замыкание или что-то в том же роде.

— Что там за хозяева? — осведомился крепкий мужик лет тридцати, носивший из-за происхождения кличку Поляк. — Надеюсь, баб не будет?

— Как раз таки одна и будет, — твердо сказал Лысый, зная о нелюбви Поляка к расправам над женщинами. — Никуда от этого не денешься.

— Хреново, — поморщился Поляк и замолчал.

— Ты, Копыто, пойдешь первым, — указал Леня пальцем на неприметного мужичка, обычно выполнявшего роль разведчика. — Там, правда, сидит наш человек, но все равно нужно на месте сориентироваться. Если они на улице, заведешь разговор и пшикнешь пару раз из баллончика. Остальное хлопцы сделают. Если в доме — постучишь и что-нибудь спросишь, типа где тут дача каких-нибудь Коломыйцевых. Дальше — то же самое. Баллончик я тебе выдам, средство страшное, смотри сам не вдохни, поэтому приготовишь мокрую тряпку. Когда затащите их в дом, нужно будет поджечь. Тут уж Студенту карты в руки.

— А что, они сразу вырубятся от этого газа? — переспросил Копыто, прозванный так из-за фамилии Копытин.

— Сразу. Я же говорю, страшное средство. Спецназ типа такого применял, когда чеченцы театр захватили. И последнее. На этот раз я сам с вами пойду. Все должно быть без сучка, без задоринки, а то босс с меня шкуру снимет, а я соответственно с вас. Выезжаем через час.

Было около трех часов дня, когда джип с поджигателями остановился у въезда в поселок, где Хвостов лет десять назад обзавелся дачей. Собственно, это была обычная подмосковная деревня, расположенная далеко от города, но коренных жителей тут осталось раз, два и обчелся. Более половины домов занимали дачники. Впрочем, практически все они решили обосноваться в тех домах, которые до них занимали помершие или переехавшие в столицу сельские жители. Новые коттеджи построили единицы, и деревня с показательным названием Ивановка в основном сохранила облик классической деревни советских времен.

Лысенко набрал номер и вызвал наблюдателя, с вечера занявшего позицию на чердаке пустой дачи напротив дома Хвостова. Через двадцать минут он уселся на заднее сиденье джипа рядом со Студентом и Поляком.

— Они дома, — доложил он. — Иногда выходят, что-то в саду делают.

— Соседи как?

— Почти никого нету. Только в трех домах от них кто-то шевелился да три-четыре машины проехали. Больше никого не было. Правда, там параллельная улица за домами, черт его знает, что там делается.

— В машине точно их было только двое? — спросил Леня.

— Вышли двое. Остальные семеро в багажнике сидят, — сострил наблюдатель. Он не знал, что не так далек от истины…

— Возвращайся на чердак. Отзвонись, тогда мы за работу возьмемся, — сказал Леня, доставая из кармана четки и отсчитывая косточки, словно монах. Этому занятию он предавался до того момента, пока не запиликал мобильник и наблюдатель доложил, что все спокойно и хозяева только что вошли в дом.

— Давай, Копыто, — приказал Лысенко. — Положишь их — сразу звони, мы будем поблизости.

Через пять минут после выхода Копыта оставшиеся трое покинули джип и направились к даче Хвостова. Начал моросить мелкий дождик, стало неуютно, и Леню Лысого передернуло от нехорошего предчувствия. Он сразу постарался задавить его, чтобы не мешало в работе. Единственное, что гвоздем засело в мозгу и никак не хотело вылезать, — это мысль о том, что перед совершением акции у него никогда не было такого предчувствия…

Они остановились у забора из металлической сетки, за которым виднелся выкрашенный зеленой краской дом с закрытыми ставнями. Около крыльца стояла будка, но собаки в ней явно не было — оборванная цепь валялась рядом.

— Их дача через дом, — сообщил Леня. — Что-то Копыто долго не звонит… Оружие на всякий случай у всех есть? А то этот Хвостов вообще-то десантник… — Оружие было у всех, Поляк продемонстрировал даже израильский автомат «узи», а студент — гранату Ф-1. — Бл…, где же Копыто?

А в это время прижатый к стене двумя крепкими парнями Копыто упорно отказывался сообщить, каким сигналом он должен был вызвать остальных. Леонтьев без лишних слов подошел к нему и коротко ударил коленом в пах. Копыто взвыл.

— Будешь говорить?

— Позвонить должен… — прохрипел он.

— Жить хочешь? Звони, — Леонтьев протянул киллеру изъятый у него же мобильник.

Услышав голос «разведчика», Леня махнул рукой и повел свою команду «на приступ» дачи. Они вошли во двор простого бревенчатого дома, окруженного с трех сторон садом. Дверь была приоткрыта.

— Молодец Копыто, — сказал Леня.

И тут, словно в ответ на его слова, из двери вывалился сам Копыто.

— Засада! — заорал он и тут же упал от вонзившейся в спину пули.

Поляк выхватил автомат и всадил очередь в открытую дверь. Оттуда тоже раздались выстрелы. Студент вырвал чеку гранаты и уже размахнулся, чтобы бросить ее в дверь, когда откуда-то прилетела пуля (этого выстрела никто не услышал) и вошла ему прямо в затылок, повалив навзничь. Граната взорвалась у него в руке, изрешетив осколками продолжавшего стрелять Поляка. Леню каким-то чудом осколки не задели, и он, стреляя на ходу из пистолета, бросился назад к джипу. Но далеко не ушел. Пуля того же стрелка, что поразил Студента, достала и его, пробив висок. Весь бой занял не более двух минут.

Наступила тишина.

Во дворе показался Леонтьев, за которым, держа наготове пистолет, двигался Костя Сокольский.

— Вроде все, — сказал Прохор Кузьмич, посчитав трупы. — Странно. Готов поспорить, что нам кто-то помог.

Во двор, держась за плечо, вышел Хвостов.

— Костя, перевяжи, — скомандовал Леонтьев. — Бинт в доме возьми, я аптечку из машины забрал.

— Я сама перевяжу, — сказала спустившаяся с чердака Марина и увела раненого мужа в дом, в дверях столкнувшись с третьим сотрудником агентства, с кислой миной массировавшим кадык.

— Вот, сука, — прохрипел он. — Кто ж знал, что этот задохлик такой прыткий…

Леонтьев недовольно посмотрел на него.

— Не хрен было ворон считать. Мог и тебе кадык сломать.

Осмотрев трупы, он удивленно произнес:

— Нет, ну интересно все-таки, кто ж нам помог?

Вопрос был риторическим. Его ребята не поняли даже, откуда раздались выстрелы, уложившие двоих из нападавших. Это Леонтьева очень насторожило.

— Матвей Иванович, вы, случаем, не догадываетесь, кто это нас так знатно подстраховал? — спросил он Хвостова, которого перевязывала Марина. Пуля из автомата Поляка засела в плече.

— Догадываюсь, — с плохо скрытым сарказмом в голосе сказал тот. — Я еще кое-кому нужен, оказывается. Добрейшей души люди!

— Не поделитесь?

— Сами можете догадаться.

Дорогин, которому Прохор Кузьмич в подробностях рассказал о «вооруженном конфликте», догадался сразу.

— Команда мэра хотела сыграть с Хвостовым втемную, — сказал он заместителю. — Но им попался крепкий орешек. Да и мы свою роль сыграли. Хотя еще не до конца. Помяни мое слово, партия еще далеко не закончена. Скорее она только начинается. Теперь Купцов будет искать другие методы давления. Так что жди сюрпризов. Неприятных сюрпризов, — подчеркнул он.

Вечером, лежа с Мариной в постели, Хвостов произнес фразу, которая запомнилась ей надолго:

— Знаешь, Марина, тут есть два варианта. Первый — меня действительно страховали. Но есть и второй. Они, ты сама знаешь кто, могли допустить, чтобы меня убрали. Доказать, что это сделали люди Купцова, труда бы не составило. Посадили бы в засаду на соседних дачах десяток спецназовцев — и все. Дождались бы, пока нас с тобой убрали, взяли бы киллеров тепленькими и раскрутили бы на полную катушку. Это ты с твоим Дорогиным нас спасла. При его людях они не решились… Видишь, помогли даже.

— По-моему, ты ошибаешься, Матвей, — сказала Марина. — Да и вообще, мне кажется, что они берут Купцова на измор. Сажать его за решетку кое-кому невыгодно, проиграть могут. Знаешь же, кто за ним стоит. Был бы мужик — одно дело. А тут — женщина…

Мэру доложили о происшедшем утром в понедельник. И доложил не кто-нибудь, а сам начальник московского ГУВД.

— Среди убитых, — сообщил он, — бывший референт вашего заместителя некто Лысенко. С ним были еще трое, эти нигде не засвечены. Если бы господина Хвостова не охраняли люди из агентства Дорогина, с которыми, кстати, его гражданской женой был заключен совершенно законный договор, вам пришлось бы искать нового начальника управления.

— А почему вы сказали «бывший референт»? — поинтересовался мэр. — Насколько я знаю, он до последнего времени с ним работал.

— Месяц назад он уволился по собственному желанию, — развел руками генерал.

— Задним числом оформил, — пробурчал градоначальник. — Поди теперь что-то докажи…

— Мы, конечно, провели беседу с Русланом Альфонсовичем, — сообщил генерал с Петровки, 38, — но, сами понимаете… Он так переживает за своего сотрудника…

— За которого? — не скрывая иронии, уточнил мэр.

— За Матвея Ивановича Хвостова, конечно, — в таком же тоне ответил главный милиционер Москвы.

* * *

— Руслан? Это я, — раздался в телефонной трубке голос Быковой. — Срочно нужно поговорить. Бросай все, встречаемся по четвертому варианту.

Это означало, что Полина Евгеньевна назначает встречу Руслану Альфонсовичу через час на одной из их конспиративных квартир в Химках.

К дому, где располагался «схрон», они подъехали одновременно, поднялись на девятый этаж и вошли в стандартную трехкомнатную квартиру, напоминавшую гостиничный номер. Таких квартир в Москве у них было несколько, за порядком в них следила дальняя родственница самой Быковой, которой можно было доверять.

Купцов, который после гибели ближайшего помощника и «беседы» со следователем чувствовал себя так, словно его душу пропустили через какую-то адскую мясорубку, налил полный стакан коньяка, запас которого всегда имелся в баре, выпил залпом, вытер выступивший на лбу холодный пот и упал в кресло. Перед Полиной притворяться всемогущим суперменом ему надобности не было. Она и так знала его как облупленного.

— Что ты творишь, Руслан? — спросила Быкова. — Ты что, совсем ориентацию потерял? На нары хочешь? Зачем ты это побоище устроил на даче Хвостова?

— Они его спалить хотели. Чтобы списать на короткое замыкание, — глухо сказал Купцов.

— Какое «короткое замыкание?» — не поняла Быкова.

— Очень короткое замыкание. Такое короткое, чтобы одни обгорелые косточки от пары влюбленных остались. А я бы на панихиде речь сказал. О силе великой любви.

— Что ты несешь? Руслан, опомнись!

— Несу, несу… Курочка снесла яичко, не простое, а золотое… Ко-ко-ко!!! — Купцов захлопал руками по бокам, в этот момент действительно похожий на курицу, снесшую яйцо и сообщающую об этом событии всему курятнику.

Первый раз в жизни Полина видела Руслана таким. Она, как и ранее покойный Леня Лысый, подумала сперва, что он пьян, но, прекрасно зная, что он может выпить цистерну и никто этого не заметит, сразу же отказалась от своего предположения. Что же оставалось? Оставалось одно: ее Руслан сошел с ума.

Но и это ужаснувшее ее предположение пришлось отбросить. Купцов вдруг заговорил совершенно адекватно.

— Полина, я сам не понимаю, что происходит. Кто-то под меня очень сильно копает. Не Хвостов — он всего лишь «шестерка». Но чья?

— Мэра, Руслан. Мэра. А Хвостов — не шестерка. Это, как минимум, валет, причем козырной. Да еще, вдобавок ко всему спрятанный в рукаве.

— Да ну, — махнул рукой Купцов. — Если бы мэр хотел меня закопать, не поручил бы покупку земли под кладбища. Сама знаешь, какие я на этом бабки отгребу. И причем так, что ни одна ищейка не подкопается.

— Дурак ты, Руслан, — поморщилась Быкова. — Земля, под кладбища, — передразнила она его. — Да если бы не я, тебя уже давно на одном из этих кладбищ закопали бы. Знал бы ты, чего мне стоит тебя прикрывать! Оба «ленинградца» — она имела в виду второго и третьего российских президентов — знают тебя как серьезного работника. А благодаря кому? Только поэтому под тебя не начали копать уже давно. Но теперь другая ситуация. Твои «друзья» решили тебя убрать каким-то хитрым способом. А ты делаешь ошибку за ошибкой! Тебе с этим Хвостовым дружить надо было, соглашаться во всем, а ты на конфронтацию пошел. Да хрен бы с ними, с этими кладбищами! Это что, твой основной доход?

— Один из основных. Жаль такой кусок терять!

— Ты можешь потерять все, Руслан, — серьезно сказала Полина Евгеньевна, положив руку на ладонь старинного друга. — Ты слишком стал заметен там, где не надо.

— Ничего, я выплыву. Я рыба… Рыба я. Рыба… — он повторил это слово еще раз пять. Потом снова налил себе стакан коньяка и выпил в два глотка.

— Не нравится мне твое состояние, — покачала головой Быкова. — Не обижайся, но не стоит ли тебе с психологом пообщаться?

— Ага. Прямо сейчас пойду и поговорю. С хвостовской бл…ю, она как раз психолог… — Купцов засмеялся дурным смехом, поднялся с кресла и подошел к окну, из которого было видно Головинское кладбище. — Я не сумасшедший, Полина. Разве что самую малость. А так бы хотелось сойти с ума по-настоящему! Прикинь, лежу я в дурдоме, у Кащенко, кайф ловлю… Наполеон я, в конце концов, или не Наполеон? — он вдруг запрыгал на одной ноге по комнате, что, по воспоминаниям современников, иногда делал великий император.

Быкова со страхом глядела на него, понимая, что с головой у Купцова точно не все в порядке.

— Ладно, что делать будем? — спросила она, борясь с желанием последовать примеру Купцова и выпить.

— А что делать? Ничего не делать. Поеду на работу, буду бумаги подписывать… Наверное, как говорили незабвенные Ильф и Петров, в этом-то и есть великая сермяжная правда…

Глава 20

— Через час у меня, — коротко приказал Купцов, дал отбой и бросил трубку на диван.

На том конце виртуального провода с трубкой обошлись куда более жестоко. Ее разбили кулаком.

— Будь ты проклят, скотина. Будь ты проклят…

Даниил сел в машину и с таким чувством, словно нажимает на рычаг гильотины, которая через мгновение упадет ему на шею, выжал акселератор.

«Еду, как на казнь, — подумал Даниил, входя в здание мэрии. — Что же он еще придумал? Едри его мать, я и нажраться не успел… Легче было бы…»

В комнате отдыха Купцова, который встретил его в кабинете, приглашающе махнул рукой и скрылся за незаметной дверью в задней стене, слева от портрета президента, Даниил получил то, чего так хотел, — стакан коньяка. Сам хозяин тоже был изрядно навеселе; глаза блестели, но не только следы опьянения увидел в них Даниил — было в глазах покровителя что-то такое, что не поддавалось анализу.

«Колоться он стал, что ли? — в недоумении подумал Даниил, который видел такие глаза разве что у знакомых наркоманов. — Хотя не похоже… Не такой человек…»

Купцов развалился на кожаном диване, держа в руке хрустальный бокал, до краев наполненный французским коньяком, стоимость бутылки которого превышала двухмесячную зарплату его секретарши. Второй такой же бокал он протянул Даниилу, указав ему на кресло напротив дивана. Начинать деловой разговор он не спешил.

Наконец Купцов произнес:

— Твой гребаный предок про…л мне все мозги. Все остальное, впрочем, он про…л мне тоже.

— При чем тут я? — спросил Даниил, поставив опустошенный бокал на стол.

— При том, что он тебя родил. Авраам родил Якова… Или как там? А твой папочка… Я не знаю, что там было, у вас на даче, но погиб мой ближайший помощник…

— Якова родил Исаак… Так, значит, ты хотел его…

— Хотел. Кто-то перешел мне дорогу. А я не люблю, когда мне переходят дорогу.

— Так что ж ты от меня хочешь? Чтобы я родного отца на тот свет отправил? Так Бог не простит.

— Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься, — с видом проповедника поднял вверх палец Купцов. — А ты что, мало отцов на тот свет отправил, страховщик хренов? Тех, кто детям мешал…

— Это чужие отцы. И отвечать за них их детям.

— Ну-ну-ну… Ты же такой знаток Священного Писания, знаешь даже, кто там кого породил… И что, ищешь оправдание крови? — Купцов усмехнулся какой-то сатанинской усмешкой и налил еще коньяка. — Так в Писании не найдешь ты такого оправдания. Я, правда, не помню, кто там кого родил: Озия Иоафама или Иоафам Озию. Но я четко помню, что тот, кто породил смерть, сам обречен на смерть. Имеется в виду не обычная смерть, с которой мы каждый день встречаемся и даже в известной степени ее не боимся, ибо привыкли, а та самая пресловутая вечная смерть, от которой никакое покаяние не спасет.

— Гореть в аду? Так мы в соседних котлах…

— Возможно, — перебил Даниила Купцов. — Только я к этому готов, а ты — нет.

— Ты… Готов к аду? — не поверил своим ушам Даниил.

— Как пионер. Всегда готов, — заместитель мэра поднял руку в пионерском салюте и запел: — Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры, дети рабочих…

Никогда еще Даниил не видел Купцова таким вдохновенным. «Плавно» перейдя от Библии к советской пионерии, единственному «ребенку» жены Ленина Надежды Константиновны Крупской, он допел до конца пионерский гимн, выпил коньяка и стал таким просветленным, что Даниилу захотелось прямо сейчас вызвать санитаров.

Купцов же не спешил переходить к делу. То, что он вызвал Даниила не для того, чтобы просто потрепаться, было очевидно. Но то, что сказал Руслан Альфонсович, стало для Хвостова-младшего еще одним доказательством того, что у его покровителя не все в порядке с головой.

— Знаешь, сын врага моего, я хотел бы снять кино о моей жизни. Сериал на три сотни серий. Не оторваться было бы. Поверишь?

Даниил кивнул.

— А ты бы хотел, само собой, выступить в роли героя-любовника… — сказал он. — И без дублирующих тебя каскадеров…

— Актерам на роли героев-любовников не положено каскадеров, — назидательно произнес Купцов. И внезапно добавил: — Я проклят. И ты проклят. Арифметику помнишь? Два плюс два… И не вздумай меня матом крыть — бесполезно…

— Чего ты хочешь? — насторожился Даниил.

— Мира. И войны.

— Так мира или войны?

— Смотря что ты предложишь…

— «И ваши боги все предложат вам…»

— «И если б мне хоть раз набраться сил…» Я тоже продвинутый меломан. Мне придется… Последний способ. «Не признаете вы мое родство»… Он признает. Твой отец признает. Это единственное его слабое место. Твоя дочь. Его внучка. Это — единственное, что его может остановить.

— Ты с ума сошел?

— Я с ума сошел.

Купцов вздернул ноги на столик. Подошвы его туфель оказались едва ли не под носом у Даниила, рядом с пустой бутылкой французского коньяка.

— Ты все равно что гусенок без стаи. Где твоя стая, Даниил? Кто твои друзья? Не было их у тебя. Ты в детстве умные книжки читал, а что до «роскоши человеческого общения…», тебе это все было по хрен.

— А тебе?

— Мне — нет. У меня, правда, был единственный друг и есть… Единственный… И будет. До конца.

Даниил понял, что речь идет о той женщине из Администрации Президента, которая, по слухам, знала Купцова чуть ли не с детства.

— А все остальные — враги либо подельники… Так? — уточнил он.

— А пусть бы и так. Тебе-то какая разница? Ты ж мне не сват, не брат, не кум…

— Пошел ты к черту, Руслан Альфонсович, — тихо сказал Даниил и налил себе стакан коньяка из второй бутылки, стоявшей на расстоянии ладони от подошв туфель так и не снявшего ног со стола Купцова… — Я и себе-то дальний родственник…

Купцов три раза хлопнул в ладоши.

— Великолепно, Даниил… Значит, ты должен понять…

— Когда-то меня учили быть человеком…

— Плохо учили, — Купцов встал, подошел к встроенному в стене шкафу и достал уже третью бутылку коньяка. — Очень тебя хреново учили, Даниил… Матвеевич. Именно поэтому ты не можешь понять простой истины: если ты не поможешь украсть собственную дочку, ее заберут другие. Если ты не дурак и любишь девочку, то сделаешь все сам. Во избежание неприятных последствий.

— А папаша-то мой крепким орешком оказался, не так ли? — прищурился Даниил.

— До героя Брюса Уиллиса он не дотягивает, — поморщился Купцов, разливая коньяк. — И вообще, у меня мало времени. Соглашаешься — операцию проведешь сам, нет — так свято место пусто не бывает.

— Я согласен, — сказал Даниил Хвостов, опрокинул в рот полный стакан коньяка и про себя проклял все, что было святого на этом свете.

В детстве Даниил читал о страхе птицы, которую после неволи выпускают из окна. Открывшийся мир кажется ей жутко громадным и полным угроз. Она рвется назад — в комнату, в привычную клетку. Так же он чувствовал себя, выйдя из мэрии на улицу. Садиться за руль в таком состоянии значило как минимум поиметь проблемы с ГИБДД и как максимум бездарно погибнуть в дорожной катастрофе, чему Даниил был бы весьма рад. Но тогда… Катька… Милая маленькая Катька, единственный на земле человечек, которого он любил…

Почему-то сейчас он вспомнил, как они с Аллой, когда еще жили вместе, купили трехлетней малышке аквариум. Тогда они еще совершенно не понимали, что аквариумные рыбы — это не просто развлечение, а большая работа. И когда на глазах у Кати начали умирать рыбки… Петушок и скалярия умерли от холода, молинезия — от грибка, улитка — неизвестно от чего… Взамен погибшим рыбкам сразу же покупались другие. Катька тогда ничего не заметила. Зато родители заметили. И именно тогда прошла между ними черта: Даниил воспринимал гибель рыбок как что-то само собой разумеющееся — ну, умерли и умерли… Алла же плакала, не понимая, как ее муж может быть таким черствым…

Так же произошло и с котенком, которого Катя подобрала во дворе дома и заставила родителей его принять. Котенок был черным, с белой грудкой и белыми лапками. Кто-то из пришедших к Хвостовым гостей, не заметив малыша, перебил ему дверью позвоночник… Котенок плакал от боли, и крохотная Катя, не понимая, что случилось, ласкала умирающего зверька, пыталась накормить его самым вкусным, что было в доме… Котенок умер, и Даниил вынужден был отвезти его в лес и похоронить под сосной… А вскоре после этого у них с Аллой произошел такой разлад, что никакой принесенный котенок не мог уже наладить отношения… А Катя, как на это ни рассчитывали отец и мать, не забыла ни про аквариум, ни про котенка.

Дед про это все знал. Слишком занятый для того, чтобы уделять внучке много времени, он только и смог сделать, что купить и подарить Кате огромный подарочный альбом, посвященный аквариумным рыбкам, после чего в их доме появился тоже купленный дедом огромный столитровый аквариум, в котором рыбки чувствовали себя как у Христа за пазухой и больше не умирали. После истории с котенком — тогда Даниил уже не жил с ними — дед предложил Кате купить ей на выставке великолепную породистую кошечку… Но Катя отказалась. Она уже понимала, что в неблагополучном доме зверюшкам не может быть места. Хватило бы места ей самой, девчонке, которую любили и отец, и мать, и дед, но которая, по большому счету, была лишь напоминанием о любви, но не ее подтверждением.

Самым главным зверем в ее жизни был именно дед — и игрушкой, и защитником, и покровителем… Отец, которого Катя тоже любила, оставался для нее просто Большим Человеком из какого-то внешнего мира. Мама же была просто мамой, без условий и обстоятельств. Те мужчины, которые изредка приходили к ним в гости и, может быть, даже оставались ночевать, были просто мамиными друзьями, такими же, как и ее собственные друзья и будущие одноклассники Витя и Миша.

Сентябрь этого года для Кати стал месяцем вхождения в новую жизнь. И первый же день месяца, первый ее школьный день, ознаменовался потасовкой между ее друзьями: учительница посадила ее с Витей, а Миша разревелся и бросился в драку, крича, что они будут сидеть втроем. Оба пацана были детьми довольно известных и богатых людей, да и школа, куда зачислили всех троих, считалась элитной, поэтому учительница не удивилась и… велела бросить монетку: по жребию сидеть с Катей все-таки выпало Вите.

Миша выбежал из класса и побежал домой… Мать, которая через пару часов привела его обратно в школу, улыбалась: она знала, что ее шестилетний сын любит Катю так, как может детсадовский пацан любить свою ровесницу. Но ведь и Витя любил ее так же сильно… Поэтому — такое в этой школе было возможно — на деньги Катиной мамы, которую щедро снабжал отец, к тому времени уже давно с ними не живший, — быстро изготовили парту на троих… и усадили за нее Катю, которая сидела посредине, Витю и Мишу. К удивлению учительницы, эта троица стала самой дисциплинированной компанией в классе.

С первого дня мальчишки взялись провожать подружку до дома, благо все жили недалеко от школы, и встречать их на родительских «мерседесах» и «СААБах» надобности не было. Поэтому и Алла, и родители пацанов — молодые бизнесмены — не беспокоились за своих потомков.

Тем не менее малыши не удивились, увидев у ворот школы серебристый «вольво», за рулем которого сидел Катин отец.

— А не поехать ли нам мороженого покушать? — с улыбкой осведомился Даниил.

Дети переглянулись.

— Даниил Матвеевич, а можно позвонить маме? — спросил Витя, доставая из кармана мобильник.

— Конечно, Виктор, — кивнул Даниил. — Зачем ты спрашиваешь? Скажи, что мы скоро приедем…

На следующем перекрестке под неработающим светофором стоял регулировщик в форме ГИБДД. Он поднял жезл перед машиной Даниила и указал на обочину. Хвостов затормозил и свернул к тротуару, доставая документы.

Инспектор подошел вплотную, наклонился, отдал, как полагается, честь и брызнул чем-то из баллончика в открытое окно кабины. Взрослый и трое малышей мгновенно заснули, даже не поняв, что произошло.

— Что случилось? — спросил капитан милиции, видимо главный в подъехавшей бригаде, вызванной Аллой Хвостовой.

— Даниил мне по телефону сказал, что везет детей в кафе, — плача, прошептала Алла. — Я видела машину… Ее милиционер остановил. И тут кто-то подъехал на микроавтобусе, Катьку посадили туда и увезли. Она была… как мертвая. Я закричала… Люди от меня шарахнулись…

— А куда делся этот милиционер?

— В машину моего бывшего мужа сел… За руль. Даниила отпихнул… Я не успела… Я только подбежала, а он…

— Уехал? И что, вы его лица не запомнили?

— Нет…

«Вольво» Хвостова нашли за Кольцевой дорогой. Двое парнишек и Даниил все еще спали, отравленные каким-то газом. Их доставили в больницу имени Склифосовского и спустя несколько часов сообщили родителям пацанов, Матвею Ивановичу и Алле, что их жизни ничего не угрожает.

Показания очнувшихся друзей похищенной девочки сводились к тому, что к школе подъехал папа их одноклассницы, которого они прекрасно знали, и увез их в кафе есть мороженое. А потом какой-то милиционер остановил их на перекрестке… Больше они ничего не помнили…

* * *

…Катя проснулась в мягкой и теплой постели. На огромной кровати рядом с ней лежал незнакомый ей огромный плюшевый тигр, около кровати стоял столик, уставленный всякими вкусными вещами. Девочка совершенно не помнила, что было после того, как машину ее папы остановил какой-то дядька в милицейской форме, и, подойдя к машине, просунул руку в открытое окно. Побаливала голова, в комнате стоял странный запах, но все, в общем-то, было в порядке вещей… Кроме того, что ее никто не будил вставать в школу.

— Мама! — позвала девочка.

Открылась дверь, и в комнату вошла какая-то толстая симпатичная тетка, одетая в махровый халат.

— Проснулась, малышка? — улыбнувшись, спросила она — Меня зовут тетя Ира. Ничего не бойся. В школу тебе сегодня идти не нужно…

— А я хочу!! — вскрикнула Катя, вскакивая с постели. — Где мама?

— Мама за тобой придет, — сказала тетка. — А я тебя попрошу успокоиться, Катенька. Ты сможешь поговорить с папой…

— Меня похитили, да? — внезапно спросила девочка. — Папа богатый, а дед…

Толстая женщина расхохоталась.

— Где твой дед работает, я знаю. Катя, это дела взрослых. Понимаешь?

— Понимаю. А где папа?

— Ты, по-моему, хотела мороженого? Получи…

«Получи, фашист, гранату», — вспомнила Катя однажды услышанную от отца фразу. И сказала:

— Я вам не верю.

— А если я сейчас позвоню папе и он тебе сам скажет…

— Звоните…

Тетка набрала номер и протянула трубку Кате.

— Папа, это ты?

— Я, Катя. Прошу тебя, Котенок, во всем слушайся тетю Иру.

— А ты скоро за мной приедешь?

— Скоро, родная моя. Целую тебя. Только никогда не говори никому, что с тобой была тетя Ира…

— Я никому не скажу, — заверила девочка. — Только ты меня быстрей забери отсюда. Я хочу к маме!

— Потерпи, Катенька. Скоро…

Вспотевший Даниил положил трубку.

— Ну? — Голос Купцова был сух, как песок в пустыне. — Ты сделал то, что нужно?

— Сделал… Теперь твоя очередь. Звони отцу!

— Своему отцу ты будешь звонить сам. Скажешь, что я ему назначаю встречу завтра в семь вечера в Измайловском парке, на Лебедянском пруду. Там, где из него речушка вытекает. И смотри мне, никакой самодеятельности, понял? Чтоб ты знал: ему и другие будут звонить. Угрожать, понимаешь, будут. Тебе угрожать. И шантажировать. Тебя. Так, чтобы он на нас с тобой не думал… Хотя разведчик, мать его, все равно подумает. Значит, так: просто звони и скажи, что я назначаю встречу. Вот и все.

— Нет, не все. При чем тут я? Откуда ты меня знаешь?

— Дурак… Я же в мэрии и страховой бизнес курирую, а ты в Москве видный страховщик. Скажешь, что я узнал о похищении, соболезную и хочу с твоим отцом помириться. Во! Умный я, правда?

— Ты сумасшедший, — сказал Даниил. Он даже не представлял, насколько был близок к истине.

— Повторяю для особо тупых: твою дочь похитили, шантажируя тебя, а не его. Я же готов помочь малышку вернуть, если он пойдет на некоторые уступки мне.

Даниил считал, что умирал уже два раза.

Первый — когда купил «японский» клинок за неправедные деньги. Он почувствовал это сразу после выхода из магазина.

Второй — когда согласился на предложение отца возглавить страховую фирму. Правда, это он понял уже потом, когда распорядился убрать первого старика.

Ныне настал третий и последний раз. Зомби — непогребенный труп — больше не должен переступать дорогу живым.

Перед тем как набрать номер отца, он выжрал стакан водки и достал из шкафа диск Владимира Высоцкого.

«Средь оплывших свечей и вечерних молитв…» — раздался из динамика неповторимый голос барда…

Даниил вытащил из того же шкафа витую свечу и зажег ее, вставив в антикварный серебряный канделябр.

По иронии судьбы этот огромный канделябр, стоявший, вероятно, много лет назад на столе какого-то судьи, изображал богиню правосудия Фемиду, только из чаш весов, призванных взвешивать прегрешения против Закона и вину подсудимого, вырастали по три штырька, на которые следовало надевать свечи. Седьмой штырек торчал из навершия меча, который богиня держала в правой руке. Канделябр достался Даниилу в качестве взятки от одного из клиентов.

«Разберись, кто ты, трус иль избранник судьбы… — пел Владимир Семенович. — И изведай на вкус настоящей борьбы…»

«Да будь я проклят…» — прошептал про себя Даниил. И случайно нажал на другую кнопку. Из динамика донеслось: «И в этом бою как из крана вино, и я пьяный убит под звездою давно…»

Даниил схватился за грудь и побежал в ванную. Его тошнило.

Первый раз за много лет его тошнило.

Даниила рвало так, как в семнадцать лет, когда он первый раз в жизни, на выпускном вечере в школе, нажрался дешевого кубинского рома.

Чтобы жить, человек должен любить. Даниил с самого детства знал это, воспринимал как истину, впитал в свое сознание… Он любил свою дочь, но предал ее. Он знал, что за это должен ответить. В первую очередь перед самим собой.

Но преступление нужно было довести до конца. Таков закон.

— Отец? Ты уже знаешь?

— Да, сынок. Алла звонила. Сразу, как все произошло. Как ты себя чувствуешь, Данька? Эта отрава…

Даниил молча завыл.

— Никак не чувствую, — ответил он настолько мертвым голосом, что сам испугался.

— Я к тебе приеду сейчас… — донесся до него голос отца.

— Не надо, папа… Прошу тебя… Съезди лучше к Алле. Я никого не могу видеть.

Матвей Иванович помолчал минуту, потом сказал:

— С Катей ничего плохого не случится. Я чувствую.

— Я знаю… С ней ничего не может случиться по определению. Она все равно попадет в рай. Случится с нами.

— Что ты несешь?

— Отец, мне звонил Купцов, приносил соболезнования. Он хочет с тобой помириться… — И, пробивая словами тяжелое молчание в телефонной трубке, добавил: — Он хочет с тобой встретиться. Завтра, в Измайлово, на пруду-

— Значит, все-таки это он… — после минутного молчания произнес Хвостов.

— Нет, отец, это не он. Он бы не стал так… со мной. Не забывай, что я с ним тоже работаю.

— Я знаю, Даниил. Тебе звонили?

«Вот так… Уже не «Данька», как в детстве. Что же ты знаешь, папа?..»

— Пока нет… Это не он, отец, это другие… — повторил Даниил, с трудом сдержавшись, чтобы не добавить: «Это я».

— Хорошо, я там буду, — сказал Матвей Иванович. — Держись, сынок.

Ему позвонили поздно вечером, через час после разговора с сыном. Вежливый мужской голос, попросивший к телефону Матвея Ивановича Хвостова, произнес:

— Ваша внучка у нас. Даниил Матвеевич задолжал нам некоторую сумму…

— Какую? — спросил бывший разведчик.

— Сопоставимую с ценой жизни девочки.

— Подробнее…

— Это, в общем-то, не ваша бухгалтерия, — холодно произнес голос в трубке. — Даниил Матвеевич не желает с нами сотрудничать, будто бы ему не дорога дочь. Зато, может быть, вы решите спасти внучку? Правда, это дорого стоит…

— Сколько?

— Много. Он должен нам два миллиона долларов.

— Не смешите меня, он за всю жизнь столько не заработал, — сказал Матвей Иванович.

— Поверьте, он заработал гораздо больше.

— Хорошо. Что от меня требуется? Вы же сами понимаете, таких денег у меня нет и быть не может.

— Это не наши проблемы, — сухо сказал мужчина. — Девочка чувствует себя хорошо. За это не беспокойтесь. Пока не беспокойтесь, — подчеркнул он. — А завтра в это же время мы вам позвоним…

Номер, с которого звонили Хвостову, не удалось определить ни одной из спецслужб, поднятых на ноги Матвеем Ивановичем и Мариной. Бывший разведчик, конечно, сразу же задействовал старые связи в ГРУ и ФСБ, где до сих пор в немалых чинах служили его однополчане, а Марина позвонила Дорогину и дословно передала ему содержание обоих разговоров — отца с сыном и его же с похитителями.

— Сергей Андреевич, тут что-то не так, — заявила она.

— Сам вижу, — коротко ответил Дорогин. — Не могли бы вы завтра с утра встретиться с Даниилом Матвеевичем? Понимаете зачем?

— Понимаю, — со вздохом ответила Марина. — Я с ним встречусь. Завтра утром.

Утром в четверг Марина проснулась рано, встала, накинула на ночную рубашку халат, посмотрела в окно и увидела за стеклом дома серое незавидное утро. Матвей, до рассвета дежуривший на телефоне, спал. Марина сходила в душ, долго стояла под жесткой струей едва теплой воды, вытерлась махровым полотенцем, набросила халат, на кухне сварила кофе и позвонила Даниилу.

— Привет. Это я.

— Я понял, — ответил Даниил голосом человека, который ждал этого звонка.

— Прости, что я тебя так в тот раз бросила…

— Да ну, что ты… Я же напился до беспамятства. Что ты должна была со мною делать? Таскать на себе? Марина, прости меня.

— Перестань. Ты хочешь, чтобы я приехала?

— Утешать?

— А ты против?

— Конечно нет. Приезжай ко мне домой. Я сегодня на работу не иду. Жду звонков… От этих…

— Жди, я через час приеду.

В десять утра Марина Куницына попросила водителя такси остановиться у знакомого ей дома Даниила.

Он встретил ее на пороге квартиры, одетый в свой любимый шелковый халат.

— Мой отец двинулся последнее время на своем кладбищенском деле, — сказал Даниил. — У меня такое чувство, что я живу среди могил. Он все время только о них и говорит. Даже про Катьку и то… как-то мало… Впрочем, я знаю, что с ней ничего не случится. Но он-то откуда знает? Спокоен, как слон…

Даниил даже не понял, что проговорился.

Марина закрыла глаза и процитировала:

— «Помнишь, как мы с тобой прыгали ночью по надгробьям, а из леса с моноклем в глазу вышел призрак заблудившегося немецкого офицера и грустно спросил, как дойти до Франкфурта, чтобы успеть на книжную ярмарку?»

— Я не смогу больше так жить, Маринка, — сказал Даниил. — Они меня со всех сторон…

— А кого-нибудь из нас со всех сторон не… делали?

— Тебя — явно нет…

— Меня — нет.

— Почему?

— Потому, что я знаю, из-за чего меня так можно делать. И этого не допускаю. И твой отец тоже.

Даниил стал вдруг такой беспомощный и жалкий, что Марине захотелось дать ему копеечку.

— Не стоит уповать на сильных мира сего, Даня, — сказала она. — Они никогда не сделают счастливыми ни тебя, ни себя. Они просто отработают свою гнусную должность, отоспят на своих шелковых простынях, а потом уйдут, и памятью о них станут лишь черные вонючие шпалы дорог, которые они, впрочем, так и не смогли пройти.

Глава 21

Ночью со среды на четверг Дорогину приснился странный сон. Они с Тамарой будто бы стояли на каком-то бесконечном эскалаторе, ведущем не на станцию метро, а куда-то глубоко в недра земли. Стены тоннеля были покрыты могильными плитами. И на каждой из них было вырезано одно имя: «Даниил Хвостов. 1978–2008». Эскалатор двигался вниз со все возрастающей скоростью, плиты мелькали все быстрее и быстрее, а Тамара сказала: «Не жилец он на белом свете, этот Даниил. Но мне жаль его».

«Черт, — подумал Сергей, просыпаясь в холодном поту, — в кои-то веки сон увидел, и тот вещий…»

Тамара, лежавшая на спине, повернулась к нему и спросила:

— Что, дурной сон приснился?

— Да пошли они все, — раздраженно ответил Дорогин. — Уже и во сне не дают покоя… И ты туда же…

Он имел в виду фразу Тамары, сказанную в его сне, но та не поняла.

— Ну, так переквалифицируйся в управдомы, — заявила жена бывшего каскадера, которая проснулась гораздо раньше мужа. — Правда, они получают меньше… Зато и сны им такие не снятся.

— Том, не дури головы, — попросил Дорогин. — Сварила бы кофе…

Тамара усмехнулась, поцеловала мужа и отправилась на кухню, набросив на плечи купленный во время недавней поездки в Китай шелковый халат.

И сразу же раздался телефонный звонок.

— Да, — сказал Дорогин, стряхивая остатки сна.

— Сергей Андреевич, Леонтьев на проводе. Ты просил подготовить досье на Даниила Хвостова. Ну, у которого дочку украли. Я поговорил кое с кем… Хазанов его фамилия. Ну, человек в страховом бизнесе разбирается, даже за махинации со страховкой срок отбывал. Так он говорит, что на этом Данииле клейма ставить негде…

— Подожди, Прохор Кузьмич, — поморщился Дорогин. — Это все хорошо, но я о другом просил. Все места, где он бывает, знакомые, связи, квартиры, дачи…

— Работаем, — коротко ответил Леонтьев. На их языке это означало именно то, что над этой темой работают, и ничего другого. — Но тут другое вырисовывается. Ты в курсе, кто курирует в столице страховой бизнес?

— В курсе. Купцов, вице-мэр.

— То есть ты связь подрубаешь…

— Конечно. Отец — враг босса собственного сына, который к тому же и его непосредственный начальник.

— Ситуация, а?

— Не говори. Ладно, я скоро приеду. Работайте по его «хазам и малинам».

Усевшись за столом в своем кабинете, Дорогин закурил, придвинул к себе лист бумаги и нарисовал на нем квадрат, в который вписал фамилию «Купцов». Потом изобразил ниже два овала, в которые вписал имена отца и сына Хвостовых. Выше нарисовал звездочку и написал «Мэр». Соединил все стрелками. Усмехнулся, представив, насколько тривиально это выглядело бы в кино, отложил лист в сторону и набрал номер телефона, которым пользовался в самых крайних случаях.

— Приветствую, Лев Анатольевич. Дорогин на связи.

— Здоров, здоров, Сергей Андреевич. Ты извини, у меня тут люди, мог бы перезвонить через полчасика?

— Конечно.

— Нет, подожди, у тебя что-то важное?

— По работе. Большая игра намечается.

— Тогда жди, я сам тебе перезвоню, как освобожусь.

Лев Фортунатов был для Дорогина тем козырем, который держат до последнего, до того момента, когда выясняется, что, если не пустить его в ход, игра будет проиграна. Сергей понимал, что с Купцовым, за спиной которого стояла весьма мощная (если можно так говорить о женщине) фигура, ему не справиться. Сожрут с потрохами, и никакие старые заслуги перед Россией не спасут. Конъюнктуру на закулисном политическом Олимпе страны директору сыскного агентства пришлось изучить досконально, без этого, занимая такую должность, в Москве не прожить. Поэтому Дорогин прекрасно понимал, что, влезая в борьбу не просто между сильными мира сего, но и обладающими влиянием на Первое Лицо, он рискует многим, если не всем. Доказательства вины всегда меркнут перед симпатией со стороны того, кто может эту вину превратить в заслугу…

Звонок из Екатеринбурга по особому, закрытому для прослушки каналу раздался ровно через час.

— Сергей Андреевич, Фортунатов. Что у вас случилось?

— Назревает большая разборка, Лев Анатольевич. Центральный персонаж — вице-мэр Купцов. На него у меня почти все есть. Но не для суда, — Дорогин вкратце обрисовал подробности последних происшествий. — Таким образом, я пришел к выводу, что все это затевается, чтобы его свалить. Но доказательств нет.

— Поня-ятно, — протянул Фортунатов, в определенных кругах более известный под именем Граф. — Чтоб ты знал: этого «мелкого ворюгу» Купцова давно уже можно было убрать…

— Да, если бы не…

— Именно, если бы не. Нет, черт побери, ну как московский мэр умеет работать! У него и поучиться не вредно.

— То есть это его… разработка?

— Очевидно. Он сам этой… мадам не хочет на мозоль наступать. Самое странное, что, кроме связи с «купчиком», за ней ничего нет! Она действительно профессионал, советник Первых Лиц, что называется, от Бога. Но… Бывает и на старуху проруха. Придется решить вопрос так, чтобы и ее не задеть, и этого всем надоевшего Купцова устранить. Значит, так. Мне показалось, что ты считаешь младшего Хвостова причастным к истории с его дочерью?

— Да, — ответил Дорогин. — Такие случаи были…

— Хорошо. Во-первых, задницу твою я прикрою, если что. Во-вторых, через два часа лови файл с досье на всех фигурантов. И в-третьих… будь сам осторожен. И Ольку не подставляй… Как с этими цыганами. Не подставляй, как бы она тебя ни насиловала, знаю я ее.

— Вы что, в курсе? — поразился Дорогин, который был уверен, что Ольга никогда не «сдаст» его своему дяде.

— Не был бы я Графом, если бы не знал о проделках своих баронов, — в трубке раздался приятный смешок и запищали гудки отбоя.

Дорогин покачал головой, в очередной раз отдавая должное осведомленности своего «сеньора»…

Около двух часов дня Дорогин получил файл, в котором содержались все результаты оперативных разработок ФСБ в отношении Купцова, а также отца и сына Хвостовых. Изучив их, сыщик еще раз убедился в том, что Матвея Хвостова, а теперь и его самого избрали для того, чтобы убрать с проезжей дороги мешающее им бревно… И при этом не потревожить заснувшую под ним гадюку…

* * *

Матвей Иванович Хвостов ехал в Измайлово в полной уверенности, что Купцов предложит ему вариант освобождения внучки в обмен на лояльность к его деятельности и, как максимум, предложит уйти. Старый разведчик не ошибся.

Купцов, одетый в строгий темно-синий костюм, стоял на берегу пруда, созерцая водную гладь, и, казалось, не замечал приближавшегося к нему человека. Он был так сосредоточен на чем-то, что какой-нибудь адепт восточных философий подумал бы, что Купцов погружен в медитацию.

Наконец заместитель мэра слегка повернул голову и, не подавая руки и не здороваясь, сказал подошедшему в этот момент Хвостову:

— Примите мои соболезнования, Матвей Иванович.

Тот в ответ молча кивнул и стал ждать продолжения.

— Сволочи какие! Красть детей — последнее дело, — сказал Купцов тоном старичка на лавочке, обсуждавшего с соседом очередную газетную публикацию о киднепинге. — Вы, конечно же, всех своих старых соратников на ноги подняли… И правильно, — с нажимом заявил он, даже не дожидаясь подтверждения. — Этих гадов я бы к стенке ставил… Надеюсь, искренне надеюсь, что с малышкой ничего не случится. Это ж надо, чуть ли не в первый школьный день — и такое…

«Пожалел волк кобылу…» — подумал Хвостов, а вслух произнес:

— Благодарю за сочувствие.

— Вы уже знаете, какие требования предъявляют похитители? — спросил Купцов.

— Знаю.

— И где ваш сын такие деньги найдет — просто ума не приложу… Впрочем, я могу поспособствовать…

«Ну, началось», — подумал Матвей Иванович.

— Чему вы можете поспособствовать? — спросил он.

Купцов отвернулся и снова уставился куда-то на тот берег пруда. Поднялся легкий ветерок, деревья Измайловского парка зашелестели листьями, по воде прошла рябь.

— Мы с вами серьезные люди, — сказал Купцов. — Поэтому и разговор будет серьезный. Видите ли, уважаемый Матвей Иванович, я вполне допускаю, что у вашего сына могли возникнуть проблемы. Очень большие проблемы. Дело в том, что он, мягко скажем, был не совсем чист на руку.

— Что вы имеете в виду? — спросил Хвостов. — С тех пор как я отдал Даниилу фирму, я не лез в его дела…

— Вот и зря вы в его дела не лезли… Хотя я понимаю, конечно, у вас и своих дел хватало. Справедливости ради скажу, что вы не только ими занимались… Но это к слову. В общем, накуролесил ваш потомок в страховом бизнесе столько, что впору ему быстренько куда-нибудь эмигрировать… сменив фамилию. Но речь даже не об этом…

— Что конкретно он натворил? — спросил Хвостов.

— Хотите конкретики? Пожалуйста. Например, месяц назад он предложил увязшему в карточных долгах внуку смертельно больного адмирала Галактионова застраховать жизнь деда на огромную сумму, из которой двадцать процентов следовало внуку, а остальное — ему самому. Справка о том, что Галактионов совершенно здоров, стоила несколько тысяч долларов. А поскольку адмирал пока не собирался умирать — врачи обещали ему как минимум полгода-год, а деньги внуку были нужны срочно, — этот процесс за дополнительную плату ускорили, «уговорив» медсестру больницы, в которой лежал Галактионов, прекратить мучения старичка с помощью средства, которое при его болезни, мягко говоря, противопоказано. Адмирала с почестями похоронили, деньги разделили и обо всем забыли… Дальше. Застраховать домик-развалюху на полмиллиона баксов, купив справку о том, что это не домик, а дворец, потом устроить в нем пожар, пять «штук» бросить владельцу, а все остальное — прикарманить — это в порядке вещей… И таких примеров я вам могу привести очень много. Документальные доказательства нужны?

— Это серьезные обвинения, — произнес Хвостов. — И проверить их достаточно сложно…

— Ну, Матвей Иванович, — укоризненно произнес Купцов, — вы же умный человек и прекрасно понимаете, что, ежели прокуратура займется деятельностью вашего сына, ему не поздоровится. Я вообще не понимаю, как он столько лет умудрялся дурить голову акционерам своей страховой компании, которые вложили огромные деньги, а дивидендов получали копейки. Скорее всего, это кто-то из акционеров на Даниила и наехал.

«А ведь все это правда, — подумал Хвостов. — Даниил мой на такое способен… Только зачем Купцову его передо мной топить? Ну да, он же не знает, что я в курсе их более чем доверительных отношений…»

— Я принял к сведению, — сказал Матвей Иванович. — Что дальше?

— Дальше? — растерялся Купцов. — Дальше на вашем месте я бы думал, как девочку спасать! С моей помощью, — прищурился заместитель мэра.

— А вам-то в этом какой интерес, Руслан Альфонсович? — не сдержался Хвостов. — И чем вы можете помочь?

— Какой интерес? Прямой, — Купцов докурил сигарету и бросил окурок в пруд. — Вот я вам анекдот расскажу, чтобы вы поняли. «Приходит в контору кладбищенский рабочий. Просит расчета. “Что случилось?” — “Да обидно мне. Иду по кладбищу и читаю: “Тут лежит…”, “Тут покоится…”, “Тут спит…”. Один я работаю! Обидно!”» Вот мне кажется, что вам хватит уже на кладбище работать. Ведь поди рано «лежать, покоиться, спать»… Правда? А то видите, до чего дошло — внучку украли, на самого покушались… Написали бы вы «по собственному…» А? А я денег дам, внучку вашу выкупить. Два «лимона» — это ведь не шутка…

Повисло молчание. Точки над «i» были расставлены.

«Сломал он меня, — думал Хвостов, отрешенно созерцая благодатный пейзаж Измайловского парка, места, где так любили отдыхать душой русские цари и царицы. — Эх, Даниил, Даниил… Что же я не так сделал? Где упустил сына? Не надо было мне в его судьбу вмешиваться. Пусть бы становился тем, кем хотел стать… Японию изучал или детей учил…»

Купцов стоял рядом, не прерывая его размышлений, и курил сигарету за сигаретой. У его ног в воде скопился небольшой островок сигаретных окурков.

«Поднимай белый флаг, вояка, — думал заместитель мэра. — На этот раз не отвертишься. Все козыри у меня. Только бы эта размазня Даниил не подвел. Нет, надо было самому эту девчонку забирать, на него не надеяться. Может, пока не поздно, перевезти ее на какую-нибудь из моих баз? А то нажрется водки, размякнет, того и гляди, выкинет что-нибудь… Ладно, пока спешить не буду».

О том, что не стоит спешить, подумал в этот момент и дедушка похищенной внучки. И старый солдат сделал ответный выпад.

— Не слишком ли сложная комбинация? — произнес он, глядя прямо в глаза повернувшемуся к нему Купцову. — Сначала вы меня несколько раз хотели убить, а теперь предлагаете спасти мою внучку?

— Вы дикий человек, Матвей Иванович, — поморщился Купцов. — Какой такой оракул нагадал вам, что именно я на вас покушался? У вас что, врагов мало? Да и, честно говоря, если бы я поставил перед собой такую цель, вас бы уже на свете не было.

— Не думаю, — усмехнулся Хвостов. — Мы тоже кое-что можем.

— Можете, можете… А вот внучку защитить не можете.

— Еще не вечер…

— Уже как раз вечер. Давайте прекратим «дружескую пикировку» и все-таки примем решение. Исходить будем из следующих постулатов. Первое. Я на вас не покушался. Второе. Я вашу внучку не крал. Третье. Ваш сын — преступник. Четвертое. Вы мне мешаете. И пятое. Шестилетняя девочка, ваша внучка, в руках неизвестно кого. Для вас же свет клином на этой работе не сошелся. Уйдя с должности, вы поможете своей семье. Вернете внучку… И не забывайте, что я вас предупредил насчет сына. Ему действительно стоит собирать манатки, потому что им вот-вот заинтересуется прокуратура. А ваши принципы заткните себе в задницу.

Последнее Купцов сказал зря. Матвей Иванович стряхнул пелену отчаяния, которая постепенно начала обволакивать его мозг, и рубанул в ответ:

— Знаете, Купцов, не надо из меня дурачка делать. Ваши постулаты вы можете заткнуть себе туда же, куда хотели заткнуть мои принципы. Только себе в задницу. Естественно, ради внучки я сделаю все, что в моих силах. Даже напишу заявление об увольнении. Но вам это ни малейшей пользы не принесет. Вы сами ходите по краю пропасти и с завидным упорством делаете все, чтобы в нее свалиться. Тут вас уже никакая Быкова не спасет…

— Что? — фальцетом вскрикнул Купцов. — Быкова? Быкова, значит…

Так же как слово «принципы» послужило неким кодовым словом, ключом для того, чтобы пробудить у Хвостова способности к отпору, фамилия его подруги и покровительницы переключила в мозгу противника какой-то тумблер. Его взгляд прямо на глазах удивленного такой метаморфозой Матвея Ивановича расфокусировался, Купцов покраснел, затем побледнел, как покойник, и удивительно спокойным голосом, тихо, с выражением произнес:

— Есть в графском парке черный пруд. Там лилии цветут. Вы не находите, Матвей Иванович, что в этом пруду очень не хватает лилий?

— Каких лилий? — огорошенно спросил Хвостов.

— Белых. Белых лилий. Один раз мы ездили купаться, и я приволок ей целую охапку лилий… Так о чем это мы с вами говорили? Вроде вы собрались от нас уходить? Жаль, искренне жаль… Вы таким хорошим работником были, что прямо жаль с вами расставаться.

Ничего не понимающий Хвостов смотрел на заместителя мэра как на привидение.

«Помешался или прикидывается? — думал он, глядя, как Купцов сорвал травинку под ногами и внимательно разглядывал ее. — Что-то невероятное творится. Неужели на него так фамилия «Быкова» подействовала?»

Тем временем Купцов закончил лицезрение травинки и произнес:

— Ну, значит, договорились. До свидания, Матвей Иванович. А с Катей я помогу.

…И только следующим утром, анализируя разговор с Хвостовым, Купцов поймал себя на мысли, что не помнит, чем этот разговор закончился да и вообще как прошел вчерашний вечер. И тогда он испугался. Первый раз в жизни.

…Хвостову же никто на предмет выкупа больше не звонил.

* * *

За последние сутки сотрудники Дорогина проделали грандиозную работу. Они буквально землю рыли, стремясь выяснить все подробности жизни Даниила Хвостова. Но если к утру пятницы о его «страховой деятельности» было известно очень многое (пришлось перекупить одного из сотрудников компании «Щит»), то о личной жизни — гораздо меньше. И тут Марина, с которой решил посоветоваться директор агентства, предложила свою помощь. Она могла поговорить с его бывшей женой, с которой, с подачи Матвея, поддерживала неплохие отношения. Сами сыщики не могли этого сделать, не вызвав подозрения Аллы, которая невольно могла выдать их интерес бывшему мужу.

Разговор состоялся в пятницу вечером, когда Алла, изведшаяся от неизвестности, встретилась с Мариной в небольшом кафе на Остоженке.

— Никаких новостей? — спросила Марина. Алла только отрицательно покачала головой, глядя прямо перед собой. — Я бы на твоем месте выпила чего-нибудь крепкого…

Алла так же молча кивнула. Марина подозвала официанта и заказала водки. Когда на столе оказался графинчик, Марина налила Алле полную рюмку и заставила ее выпить. Отдышавшись, Алла прошептала:

— Спасибо, Марина. Это все так страшно…

— А как Даниил? Он у тебя не появлялся?

— Нет. И дома его нет…

— Отцу он нужен, — начала Марина «разведку боем». — Телефон не отвечает… Где он может быть, ты, случайно, не знаешь?

— Он много где может быть, — ответила молодая женщина (они с Мариной были ровесницами). — У него две квартиры в городе, кроме той, где он живет постоянно, и дом в Подмосковье… Да и баб у него, наверное, навалом. Я не интересовалась…

— Понимаешь, Аллочка, дело в том, что это у него деньги требуют. А самого найти не могут. Тебе ведь тоже звонили?

— Никто мне не звонил, — махнула рукой Алла, у которой из глаз потекли слезы. — У меня его даже не искали.

«Значит, я была права, — подумала Марина. — Даниил замешан…»

— Даже странно, — сказала она вслух. — Ты адреса квартир и дачи знаешь?

— Знаю, — кивнула женщина. — Записывай…

Через час на столе у Дорогина лежал список «хаз и малин» младшего Хвостова.

— Вам не кажется, Марина, что Катю где-то там и надо искать? — спросил Дорогин, который уже знал, что «похитители» Аллу Хвостову не беспокоили. — Смотрите, какая интересная схема вырисовывается, — он пододвинул к себе лист бумаги. — Все заверчено вокруг Купцова. Так? Так. Даниил, мошенничая со страховками, находится под его крышей, то есть он от Купцова полностью зависим. Матвей Иванович становится непримиримым врагом Купцова, и тот использует Даниила и Катю в качестве рычага давления. То, о чем вы мне рассказывали, в смысле про разговор на берегу пруда, все это подтверждает. Значит, пускаем людей по адресам. Так?

— Так, — согласилась Марина. — Только Матвей мне сегодня утром еще кое-что досказал. Знаете, ему показалось, что у Купцова, как нынче принято говорить, «крыша поехала».

— Странно слышать такое от профессионального психолога, — усмехнулся Дорогин. — Другой на вашем месте сказал бы слово «синдром» и прибавил полдюжины латинских терминов.

— Что не изменило бы сути дела. А суть эта в том, что у господина заместителя мэра, по всей видимости, развивается какой-то психоз. У меня совсем мало данных, чтобы определить более конкретно, но… Матвей мне очень подробно все рассказал, чуть ли не дословно. У него начался «сдвиг по фазе», когда Матвей в запале упомянул про Быкову.

— Про Быкову, говорите? — насторожился Дорогин. — Это уже интересно. Знать бы, что их связывало с самого начала…

— Это скорее мне должно быть интересно, как психологу, чем вам, как сыщику.

— Тоже верно, — согласился Дорогин. — Все эти фрейдовские «отчего да почему» — ваша епархия. А наша — что из этого последовало и на сколько лет потянет.

Марина поежилась.

— И все-таки неужели он своего отца и свою дочь готов был за деньги продать? — сказала Марина. — Ужас… Не могу в это поверить…

— Готов, не готов… Шантажировал его этот заместитель мэра — вот и все. История стара, как мир. «Я видел, как ты в идола нашего племени дротиком запустил. Все колдуну расскажу! И тебя убьют и съедят. А не хочешь, чтобы съели, — поймай медведя и принеси мне…»

— «А я скажу, что это я поймал!» — с грустной улыбкой добавила Марина. — Да, так все и начиналось. Ладно… Что вы собираетесь делать дальше?

— Прямо сейчас пошлю людей на эти «объекты», чтобы присмотрелись. Они там всю ночь будут сидеть и дежурному докладывать. А завтра утром в соответствии с докладами и поступим. Если девочка где-то в одном из трех его «схронов», на что я очень надеюсь, — забирать ее оттуда пока не станем, просто установим там наружное наблюдение, чтобы не перевезли в другое место. Сами понимаете, если это Даниил — ничего с ней не случится. Подождем развития событий…

— А если ее там нет?

— Сплюньте, — посоветовал Дорогин и сам трижды сплюнул через левое плечо.

Глава 22

В субботу ранним утром Дорогин устроил в конторе оперативное совещание, на котором присутствовало много народу. За ночь от «наружников», наблюдавших за квартирами и дачей Даниила Хвостова, никаких новых известий не поступило. Движение было замечено в обеих квартирах и на даче, где, очевидно, отсиживался сам Хвостов. Кто мог находиться в квартирах, оставалось непонятным. Поэтому Дорогин, введя оперативников в курс дела, приказал готовить операцию по высшему классу, то есть, как он говорил, «с переодеванием».

— На даче девочки, скорее всего, нет, — сказал он. — Хвостов не дурак прятать ее рядом с собой. Если я не ошибся в своих предположениях, ее держат в одной из квартир и присматривает за ней какая-то знакомая Даниила. Действительно, не стал бы он сажать туда мордоворота-охранника, правда? Девочка и так шокирована. Так что будем работать тонко. В ту квартиру, что на улице Декабристов, пойдет группа Гриши Милорадовича, на Фабрициуса — Вити Соколова. Идите готовьтесь.

Около десяти часов утра в двухкомнатную квартиру на пятом этаже девятиэтажки, расположенной в Отрадном, позвонили двое работников санстанции.

— Жильцы снизу жалуются, что от вас к ним тараканы перебегают, — буркнул небритый дядька в униформе, вооруженный агрегатом для травли насекомых, с ранцем за плечами. — Надо проверить.

Открывший им молодой мужик, явно только что поднятый с постели и спросонья слабо понимающий, что происходит, заявил:

— Хозяина нет. Без хозяина не пущу.

— Сейчас участкового позову, — пригрозил дядька. — Так что давай-ка не выделывайся.

Парень, выругавшись, посторонился и сказал:

— Нет здесь никаких тараканов. Я тут уже месяц живу, ни одного не видел.

— Ну, не видел, значит, травить не будем, — покладисто согласился «работник санстанции», проходя на кухню. Его напарник с таким же ранцем с «химическим оружием» за плечами проследовал через пустую гостиную прямо в спальню. На широченной кровати, занимавшей почти всю площадь комнаты, сладко потягивалась укрытая простыней упитанная блондинка. «Санитар» заглянул под кровать, открыл зачем-то стенной шкаф и, провожаемый удивленным взглядом блондинки, удалился.

Заглянув для очистки совести в ванную и туалет, напарник присоединился к «бригадиру», рыскавшему в поисках тараканов по всем углам и заглядывавшему во все щели кухни.

— Нету?

— Нету, — со вздохом произнес «бригадир». — Нету у вас «блаттоптеров» — повторил он парню, успевшему натянуть штаны. — Спите дальше.

— А кто такие эти… как вы сказали?

— «Блаттоптера» — по-латыни «таракан», — с умным видом ответил «бригадир». — Эх, темнота…

С этими словами бригада «сотрудников санстанции» покинула квартиру на улице Декабристов.

— У нас чисто, — усевшись в машину и бросив ранец на заднее сиденье, произнес Милорадович в трубку телефона. — В квартире «сладкая парочка» трахается, видать знакомые Хвостова. Или он эту хату сдает. И никаких следов девочки.

— Понятно, — ответил Дорогин, исполнявший обязанности диспетчера и сидевший в машине, которая находилась в Тушино, ближе ко второй квартире Хвостова. — Виктор еще не отзвонился. Вы двое свободны, сегодня больше не понадобитесь.

Команда Соколова состояла из трех человек, в числе которых было двое сердитых водопроводчиков и молоденькая работница ЖЭСа.

— Откройте немедленно! Вы соседей залили! — в ответ на вопрос «Кто там?» раздался у дверей шестнадцатиэтажки по улице Фабрициуса раздраженный женский голос. — Это работники ЖЭСа!

Испуганная женщина средних лет открыла дверь и пропустила двоих злющих на вид небритых мужиков и симпатичную молодую девушку, державшую в руках папку с какими-то бумагами.

— Простите, но… Мы никого не заливали… Я только девочку в ванне помыла… — залепетала женщина. — Ничего у нас не текло…

— Какую девочку? Какую девочку? — на повышенных тонах заговорила «работница жилищно-эксплуатационной службы». — Вы посмотрите, что у соседей делается! Кто хозяин квартиры? Вы?

— Н-нет, не я… Мы снимаем…

— А договор где? Или хозяин, как всегда, налоги не платит?

— Есть договор, — с облегчением в голосе проговорила женщина. — Пройдите, пожалуйста, я сейчас вам покажу…

Тем временем «сантехники» вовсю орудовали в ванной огромными ключами, будто бы старались напрочь извлечь из стен всю канализацию. «Инспектор ЖЭСа» прошла в комнату и увидела сидевшую на диване завернутую в огромную махровую простыню девочку лет шести. На глазах подобрев, она присела рядом с ней, улыбнулась и спросила:

— Как тебя зовут, малышка?

— Катя, — ответила девочка, копия той фотографии, что была в кармане Ольги Шевчук. — А вы на тетю Иру ругаетесь? Не надо, она хорошая…

«Тетя Ира» появилась из спальни с тоненькой папкой:

— Вот договор… Я работаю у хозяина квартиры в фирме.

— Понятно, Желудева Ирина Анатольевна… А девочка вам кто?

— Дочка подруги. Попросила присмотреть…

Ольга прочитала договор, положила его в папку и поднялась.

— Пойду посмотрю, что там сантехники наворотили. А то их не остановишь — они всю систему поменяют.

Виктор, показавшийся из ванной и по лицу Ольги понявший, что задание выполнено, сделал зверское лицо и голосом пропившего последний гаечный ключ слесаря заявил:

— Так и менять надо… Систему. А то с такой системой… Прокладки поменяли. Больше течь не будет.

— Все, что ли? Так быстро? — тоном стервы бригадирши произнесла Ольга.

— А че… Мы быстро…

Напарник Соколова со слесарным ящиком вышел из ванной и сказал:

— Больше не заливайте, хозяйка… А то придется акт составлять, соседям ремонт делать…

Через полчаса оперативники расселись в машине Дорогина, который уже знал, что девочка нашлась. Ольга в лицах изображала, что было дальше.

— Подумали мы, что эта Желудева вниз побежит, к соседям. Опередить бы надо. Мы в квартиру снизу заходим, Витя говорит, хрипло так: «Вас соседи залили!» — «Никто меня не заливал, — бабка говорит. — Проходите, посмотрите…» Заходим в ванную. Бабка: «А е… их мать! А чтоб они провалились!!!» На потолке-то пятно неслабое. Витя: «Смотреть надо самой! Слесарей-то ваша соседка и вызвала, она не виновата, что в доме трубы гнилые». Бабка: «Платить заставлю!» Тут я вмешалась: «В понедельник в ЖЭС приходите, там вам все скажут!»

Дорогин с огромным удовольствием выслушал такой отчет и спросил:

— Так, а пятно-то откуда?

— Так мы ж и постарались, — скромно сказал Соколов. — Делов-то…

— Молодцы, — одобрил Дорогин и сказал: — А я вот что подумал. Наверное, стоит девочку оттуда забрать. Мало ли что…

— Не рано ли? — подала голос Ольга. — Насколько я в курсе, вы хотели с ее помощью кое-кого основательно прижать. Если же девочка исчезнет, эти «фигуранты» резко уйдут на дно.

— Или, наоборот, со дна поднимутся. Откуда они будут знать, кто Катю увел?

— А эту куда… Ирину Анатольевну? В принципе, на ее показаниях можно обвинение построить…

— Кому обвинение? Даниилу? Ну, Оля, что ты несешь? Он же ее родной отец! Скажет, деда и жену разыграть хотел. Как докажешь? Вот именно, никак.

— Ну, так куда ее?

— Подумать надо… — Дорогин связался с «наружниками», которых оставил на улице Фабрициуса, проинструктировал их и велел водителю ехать в офис.

Усевшись за стол и прикурив от зажигалки в форме старинного пистолета, копии того, которым стрелялся Пушкин на дуэли с Дантесом, Дорогин откинулся в кресле и задумался. Ольга тихонько присела в уголке на свое постоянное место и молчала, думая о чем-то своем. Может, вспоминала погибшего отца, может, перебирала в памяти приключения, которых немало выпало на ее долю за последние годы. Наконец Дорогин сказал:

— Да, девочку будем забирать. Ирину… как ее…

— Желудеву, — подсказала Ольга.

— …Желудеву, — повторил сыщик, — спрячем на одной их наших баз. Придется, конечно, обо всем проинформировать наших друзей из органов. Они в курсе, что мы влезли в это дело, и мешать не будут, наоборот, прикроют. А потом разработаем комбинацию и… дадим ему мат в три хода.

— Купцову? — уточнила девушка.

— Нет, Карлу Марксу, — усмехнулся Дорогин. — Есть у меня задумка одна, как его на решительные действия спровоцировать. Но это — потом. Сейчас, Оля, позови Виктора и остальных «сантехников», кто там у нас есть… Поедем на улицу Фабрициуса.

— Сергей, а… Марину не захватим? — уже с порога спросила Ольга. — Она все-таки психолог…

Дорогин почесал переносицу.

— Н-нет… Нет, Оля. Она не удержится и все расскажет Матвею.

— Ты уверен?

— На девяносто пять процентов. Нет, Оля, поедем без нее.

— А девочку куда?

— Ко мне девочку. Тамара с Верой ею займутся. И ты…

Около двух часов пополудни микроавтобус с «группой быстрого реагирования» остановился напротив дома, где Хвостов спрятал дочку. По сценарию, разработанному Дорогиным, первую скрипку снова должна была сыграть Ольга, которую «стражница» Желудева уже знала.

— Это опять я по вашу душу, — сказала девушка, когда Ирина приоткрыла дверь на длину цепочки. — Подпишите акт…

Когда дверь открылась и в прихожей, кроме Ольги, невесть каким образом оказались трое мужчин, Ирина поняла, что это действительно «по ее душу». Но совершенно не испугалась, будучи уверенной, что ее босс Даниил Матвеевич решил с помощью «похищения» дочки воздействовать на свою супругу, упорно не желавшую к нему возвращаться. Во всяком случае, он именно так объяснил ей недельный высокооплачиваемый «отпуск по уходу за его ребенком». Точнее, она испугалась, но не за себя, а за девочку, которая в этой суматохе могла испугаться до беспамятства. Она загородила дверь своим мощным телом и прошипела:

— Сейчас милицию вызову!

— Не стоит, — сказал прошедший вперед Дорогин и предъявил удостоверение частного сыщика, подписанное большим милицейским генералом. — Катя Хвостова числится в розыске по причине ее похищения. Вы задержаны по подозрению в соучастии. Статью и срок называть?

— Какое похищение? — вытаращила глаза Желудева. — Ее же сюда родной отец привез… Ну, не сам, один сотрудник наш…

— То есть побыть с Катей вас попросил Даниил Матвеевич Хвостов? — переспросил Дорогин, зная, что Соколов, стоявший сзади, ведет оперативную съемку.

— Конечно!

— Вполне возможно, — сказал Дорогин. — А вот ее мать, Алла Борисовна, поручила нам дочь разыскать, что мы и сделали. Собирайтесь, поедете с нами. И, если не хотите больших неприятностей, никаких резких движений. Понятно?

Ирина на глазах сникла и отправилась собирать Катю, которая выбежала на шум и во все глаза смотрела на незнакомых дядей. А вот Ольгу она узнала сразу.

— Вы опять тетю Иру ругаете? — непосредственно спросила она. — А кто эти дяди?

— Это хорошие дяди, Катюша, — улыбнулась Ольга и, подав знак остальным выйти, подхватила девочку на руки. — На самом деле мы от мамы приехали. Она попросила нас тебя найти. Вот мы и искали.

— Так меня все-таки похитили, — с замиранием сердца прошептала девочка. — Почему тогда со мной папа по телефону разговаривал?

— Катя, никто тебя не похитил! Это просто мама с папой так по-глупому между собой разбираются. Вообще, взрослые все глупые, правда?

— Дед не глупый, — ответила Катя. — А вы меня к нему отвезете?

— Скоро ты его увидишь, — уклончиво ответила Ольга. — А пока мы к нам поедем и подождем, пока эти взрослые между собой разберутся. Иди, зайчишка, одевайся.

— А вы там будете, куда мы поедем? — жалобно спросила девочка.

— Ну конечно, Катя. И там еще будут тетя Тамара и Вера.

— А Вера тоже девочка?

— Да, малыш, но она постарше тебя. Ей уже четырнадцать лет.

— Ну, ты прямо я не знаю… — прошептал Дорогин, стоявший на лестничной площадке и слышавший весь разговор. — Педагог, елки-палки…

— Да ладно… — покраснела Ольга, так и не понявшая, похвалил ее Дорогин или отругал.

«Группа захвата», которую на всякий случай привез Дорогин, не понадобилась. «Наружников», что не только вели наблюдение за квартирой, но и отслеживали возможных наблюдателей со стороны «похитителя», он пока оставил. Девочку же отвезли прямо на квартиру к Дорогину, расположенную в тихом районе недалеко от центра, и оставили на попечение Тамары и приемной дочери Дорогиных Веры Вознесенской. Ольга, совершенно серьезным тоном отпросившись у Кати, поехала домой, пообещав приехать через пару часов. Дорогин с Соколовым отправились на работу — надо было решить еще несколько вопросов.

— Да, «попал» этот Данила-мастер крепко, — сказал директор, когда они уже подъезжали к зданию, в котором находился офис агентства.

Соколов внезапно хихикнул.

— Ты чего? — спросил Дорогин.

— Анекдот вспомнил. Новый русский на пикнике. Зовет «братка»: «Гриша, разведи костер!» Гриша подходит к костру: «Костер, в натуре ты попал!»

Дорогин расхохотался. Этого анекдота он не слышал.

* * *

В субботу ближе к вечеру Даниил не утерпел и позвонил «тете Ире», которую уже к тому времени успела дважды «отругать» «инспектор ЖЭСа» Ольга Шевчук. К его удивлению, ни один телефон — ни сотовый Ирины, ни домашний — не отвечал. Причем мобильник не был отключен и не сообщал милым, но безапелляционным женским голосом, что абонент посылает вас подальше, а просто издавал длинные гудки, будто его потеряли где-нибудь посреди заброшенного парка…

Десяток раз повторив вызов, Даниил скрипнул зубами и бросил трубку на диван. Настроение было такое, что впору живым ложиться в гроб. Он поднялся, подошел к бару, налил себе полный стакан текилы и в три глотка выпил. Отдышался, подождал, пока «самогонка из кактуса» достигнет дна желудка, и вышел во двор дачи. Несмотря на то что утром он звонил Ирине и все было в порядке, в сердце пробралось смутное беспокойство.

Это была не шикарная «фазенда» из тех, которые строили прежние «новые русские», ставшие потом олигархами или просто «состоятельными кротами», как называл их персонаж из мультфильма «Дюймовочка». Скорее это был большой, крепкий, надежный деревенский дом, расположенный в поселке по Минскому шоссе, правда двухэтажный, и начинка его была вполне современной, если не считать русской печи, которую, повинуясь заложенному в генах инстинкту (прадеды Хвостовых вышли из глухой сибирской деревни), он велел выложить в обширном холле. Печника нашел «с рекомендациями», и заплатил ему очень прилично, чтобы, не дай бог, не замуровал в печи бутылку, — Даниил слышал, что так печники мстят скупым хозяевам: тяга заставляет бутылку издавать зловещий вой.

Двор был засажен травой, и только к воротам вела выложенная бетонными плитами дорожка. Даниил прошел до калитки и вышел на улицу.

Начинало темнеть. Наступившая осень еще не тронула желтизной листья огромной старой березы, росшей около забора, но было прохладно. Из трубы дома напротив вился дымок — хозяин, известный рок-музыкант, топил камин. Как ни странно, машин около дома не было — в субботу чаще всего у хозяина была куча гостей.

Даниил подышал полной грудью и собрался пройтись до околицы, где начинался лес, но тут в кармане куртки зазвонил мобильный телефон, номер которого знали лишь несколько человек — отец, Алла, Катя, которая уже умела пользоваться связью, и две женщины, с которыми он давно поддерживал «отношения».

— Слушаю…

— Это я, Даниил, — послышался голос отца. — Думаю, нам надо поговорить. Не возражаешь, если я приеду?

— Приезжай, — со вздохом ответил Даниил, понимая, что разговора в любом случае не избежать. Так пусть он лучше состоится здесь, в лесу, чем в каменном городе, который последнее время все больше давил на него.

— Жди, — сказал отец и отключился.

«Волга», на которой приехал Матвей Иванович, была служебной, но за рулем сидел он сам.

— Свою в автосервисе оставил, — пояснил он. — Сцепление барахлит. Ну, пошли, что ли…

В ожидании отца Даниил разжег камин — сооружение того же печника. Камин был небольшим и предназначался не для обогрева, как и русская печь, — в доме стоял газовый котел. Подождав, пока отец усядется в кресло, Даниил спросил:

— Заночуешь, папа?

— Возможно, — кивнул Матвей Иванович.

— Тогда я что-то типа ужина соображу…

На столике появилась бутылка текилы, хрустальные стопки и немудреная закуска. Даниил принес антикварные серебряные вилки и тарелки с вензелем Екатерины Второй, купленные им за бешеные деньги на аукционе в прошлом году. Этого «богатства» Матвей Иванович еще не видел.

— По-царски живешь, — подколол он сына. — С этих тарелок небось сам Потемкин едал.

— А-а, — махнул рукой Даниил, — не бьются — и ладно…

Матвей Иванович усмехнулся:

— Так ты только из таких соображений императорское серебро покупаешь?

Даниил ответил смущенной улыбкой и промолчал.

— Ну, давай за то, чтобы Катенька нашлась, — поднял рюмку Матвей Иванович. — Дай Господь, чтобы вернулась к нам живая и здоровая.

— С ней все будет хорошо, отец, я чувствую, — заверил его Даниил, и они, чокнувшись, выпили.

Отец и сын долго молчали, глядя в пламя камина. Матвей Иванович встал, подбросил в огонь березовое полено и сказал:

— У меня был разговор с Купцовым…

И снова замолчал.

— И… что? — наконец спросил Даниил.

— Откровенный был разговор. Расставили точки над «i». Он предложил дать денег на выкуп Кати, если я уйду с должности.

Больше всего на свете Матвею Ивановичу не хотелось хитрить с сыном; он намеревался прямо выложить все как есть — и то, что он знает про махинации Даниила, и то, что уверен: Катю похитил именно Купцов… Но состоявшийся несколько часов назад разговор с Мариной заставил его отказаться от этого намерения. Она, профессиональный психолог, настаивала на том, чтобы профессиональный разведчик — правда, несколько иного профиля, чем ученики спецшкол КГБ, — прощупал сына, а не лез в лобовую атаку, после чего Даниил, естественно, запрется во всем. Матвей Иванович согласился и теперь ходил вокруг да около, презирая самого себя за эту, как он считал, нечестную игру с собственным сыном. В разведке он привык пробираться по крутым горным тропинкам, рискуя каждую минуту собственной жизнью, и, если нужно было допросить захваченного врага, не церемонился. Здесь же…

В мирной жизни почти все происходит постепенно. Даже смерть, в отличие от мгновенной гибели в бою от пули, попавшей в сердце, приходит не сразу, а медленно и печально, сняв в прихожей башмаки, оставив у вешалки сверкающую косу и принося соболезнования родственникам будущего покойника. Но иногда даже самая мирная жизнь самого невоенного человека в самый неподходящий момент взрывается, подобно брошенной малолетним хулиганом под ноги случайному прохожему петарде. Именно так произошло и с Даниилом, который сидел рядом с отцом и размышлял о сволочной судьбе, заставившей кого-то выбрать на такую должность его родного отца. Если бы он знал, кто это сделал, он проклял бы его от всей души…

— Что ты собираешься делать, отец? — спросил Даниил, закуривая сигарету.

Матвей Иванович заметил, что у сына слегка трясутся руки.

— А что мне остается? — устало произнес Хвостов. — Ты напортачил где-то, а отвечать пришлось всем нам.

— Не стоило тебе сбивать меня с пути, — сделал опасный выпад Даниил.

Выпад достиг цели. Противник пошатнулся, но шпагу не выпустил.

— А я тебя заставлял? Не заставлял ведь, согласись.

— Я послушный сын… — сделал Даниил шаг назад и тут же ударил снова: — Но ты ведь знал, к чему у меня душа лежала.

— Если бы она у тебя действительно к филологии лежала, ты бы никогда с пути не свернул, — парировал отец. — Но я тебя оправдываю. Тогда время было такое, что выбирать не приходилось. И ты посчитал, что быть нищим филологом — хуже, чем богатым бизнесменом.

— Все так, — опустил шпагу Даниил. — Мне тебя винить не приходится. Но получилось так, как получилось. История не знает сослагательного наклонения. А Купцов и со мной говорил. Признайся честно, ты думаешь, что это он… с Катей…

— Да.

Снова повисло молчание.

— Ее ищут, сынок, очень упорно ищут. Но, видать, так спрятали, что… Короче говоря, что бы ни было, в понедельник я пишу заявление об уходе. Можешь сообщить этим… что деньги будут. Ты уже знаешь, куда и кому их передать?

— Пока нет… Они сказали, что, когда будут деньги, тогда и разговор будет. Звонят мне каждый день…

— Понятно… Выиграл, значит, Купцов эту партию. Но ведь матч еще не окончен!

Матвей Иванович налил обоим текилы и сказал:

— Я сейчас длинный тост произнесу. Это даже не тост, а история целая. Ты уж выслушай, не обессудь…

— Выслушаю, отец. Только давай выпьем сначала, а потом ты историю расскажешь.

Они выпили, и Матвей Иванович вновь перенесся в горы Афганистана, на окраину крохотного аула, где, по данным агентуры, скрывался известный полевой командир Масуд.

— В восемьдесят седьмом году нашу дивизию перебросили под Кандагар, в самое пекло. Тогда же знаешь, как было: днем афганцы в царандое ходят (это у них милиция так называлась, которая типа нам помогала), а ночью — чалму на голову и «Аллах акбар!». Где тут отличишь своего от чужого? Строго говоря, «своих» там мало было. В основном жители городов, те, кого новая власть пригрела. А горцы… Они нас ненавидели. Причем совсем по-восточному ненавидели — днем он тебе кланяется, а ночью пулю в спину пускает… Наша разведрота стояла в небольшом городке, я даже не помню уж, как он назывался на пушту, а в переводе это звучало как «Большой арык». И вот повадились в этом городке по ночам наших солдат красть. Несколько патрульных и часовых вот так забрали, кое-кого убили. Ну, само собой, у нас среди афганцев агентура была — в основном среди узбеков и таджиков, пуштуны слишком гордый народ, чтобы на своих стучать. Сообщили, что всем заправляет некий Масуд, человек в прошлом известный, но на год-два куда-то исчезнувший. Говорили даже, что убили его. Но — нет, ранен был, в Пакистане отлежался и назад вернулся. Банды у него большой не было, человек тридцать всего, зато население его полностью поддерживало. Очень авторитетный командир был.

Нам дали задание его захватить. Можно было, конечно, аул сравнять с землей ракетами, но командование женщин и детей не хотело уничтожать. Все-таки тогда уже Горбачев был у власти, и такие операции почти не проводились. Нас было около сотни человек; к селу подобрались, как нам казалось, незаметно. С нами шел проводник из местных, его семья была в заложниках. Наше начальство его предупредило: не найдем Масуда — больше их не увидишь. Удивились, что караулов не выставлено, — не в обычае душманов так поступать. Окружили село. Проводник показал, в каком доме скрывался Масуд… Не было Масуда в доме. Был парнишка лет четырнадцати и старик. Не успели уйти. Или не захотели — там старуха еще еле живая лежала.

Все село обыскали — нету. Ни Масуда, вообще никого нету. В горы ушли; видно, там у них схрон был. Кто предупредил — так и не узнали.

Тут проводник — он немного по-русски говорил — показывает на парнишку и старика, мол, они должны знать, где все остальные.

А у нас специалист один был, ну… палач, одним словом. Прапорщик. И получилось так, что его племянник у нас тоже служил, срочную. И племянника этого прямо с поста уволокли. Буквально прошлой ночью. Так что прапор злой был как собака. Да и все мы не добрее — что это такое, чуть не полвзвода солдат исчезло! И наших разведчиков, и из других подразделений… Короче, не стал я этому прапорщику мешать. Он парнишку к дереву привязал… Ну, не стоит о том, что он с ним делал. Они с нашими еще не то вытворяли. И пацан стал говорить.

Отец его в это время рядом стоял, никто его не охранял и не обыскивал — совсем древний старик был. Плакал, глядя на все это. Молча плакал. И вот, когда сын его начал говорить и уже почти сказал, где их схрон, этот старик бросился на него… Кинжал он в рукаве прятал… И — одним ударом. Прямо в сердце. Мы и охнуть не успели… Убил сына, чтобы тот не умер предателем.

Хвостов налил в рюмки текилу и, не дожидаясь сына, выпил. Тот последовал его примеру.

Даниил первым нарушил долгое молчание. Он все прекрасно понял, но сдаваться не собирался. На этот раз желание пожить победило.

— Это, папа, ты мне сюжет «Верескового меда» рассказал, — грустно заметил он. — «Не верил я в стойкость юных, не бреющих бороды…». Или «Тараса Бульбы». «Чем я тебя породил, тем я тебя и убью», — съерничал он. — А вообще, я тебя прекрасно понял.

— Ну и хорошо, что понял, — тихо сказал Матвей Иванович. — Я все знаю, Даниил.

— Ну, и что ты знаешь?

— Купцов мне про твои дела со страховкой рассказал… В том числе про то, как ты больным, которых застраховал, умирать помогаешь.

Даниил побледнел. Такого поворота он не ожидал.

— Нет…

— Да, сынок.

— И ты в это поверил?

— Он бы не стал врать, это все ведь можно проверить.

— А ты бы стал проверять? Отец, он тебя на понт брал! Он ведь знал, что ты шума не захочешь поднимать, проверяя, вот и наплел тебе с три короба!

— Он знает мои возможности. Я бы так проверил, что никакого шума бы не возникло… Ладно, Даниил. Мне не нужно, чтобы ты признавался, каялся — все равно прощения тебе нет. Последуй совету Купцова и уезжай за границу. Если бы не Катя…

С этими словами Матвей Иванович встал и вышел из дома. Через несколько минут Даниил услышал шум мотора машины, на которой уехал его отец.

Катя уже давно спала, уткнувшись в бок Веры, с которой изменила Ольге, к немалой обиде последней. Взрослые же, в том числе приехавшая вместе с Ольгой ее мать Светлана Георгиевна, сотрудник Управления по делам несовершеннолетних МВД, сидели на кухне и пили чай.

Дорогин нацепил очки (делал он это очень редко и только при своих), а Ольга уже не первый раз подумала, что обычно, если человек снимает очки, взгляд его делается беспомощным, а у Дорогина глаза становились твердыми, как у мастера по стрельбе из лука или пистолета.

Он рассказывал неизвестные подробности дела Хвостовых.

— И самое интересное, что этот Даниил по уши влюблен в Марину…

— Как сказал один мой знакомый, история любви в любом случае заканчивается созерцанием кафеля в абортарии, — ляпнула Ольга.

— Оля, что ты несешь?! — возмутилась Светлана Георгиевна. — Неужели тебя Сергей Андреевич такому учит?

Дорогин, который сам офигел от такого демарша, фыркнул и ляпнул в ответ:

— Нет, я ее учу только снимать порнографические открытки для клиентов…

Светлана Георгиевна взялась за голову, но, не выдержав, рассмеялась.

Тамара налила желающим чаю. Разговор повернул на историю спецслужб, о том, какими путями шли первые «государственные» разведчики.

— И великие писатели, кстати, организовывали спецслужбы, — заявила Ольга. — Английскую разведку, например, создал Джонатан Свифт. Прикиньте, приключения Гулливера — и разведка…

— Ты его спутала с Даниэлем Дефо, — поправил Дорогин.

— Да? Ну и что? Тем более. Робинзон Крузо — и разведка… Ой… — Ольга прикрыла ладошкой рот, поняв, что облажалась. Дорогин прикусил губу. Покрасневшая Ольга была настолько красивой, что у него самого кровь поневоле прилила к лицу.

— Ну, мы поедем, — поднялась Светлана Георгиевна. — Завтра, я так поняла, у вас с Ольгой тоже рабочий день, воскресник как бы, так что невредно будет и выспаться.

Глава 23

— Не сидится вам дома, Сергей Андреевич, — проворчал пожилой охранник старого купеческого особняка, третий этаж которого занимало сыскное агентство «Ольга». — Вон, смотрите, бизнесмены-то наши в выходные сюда и носа не кажут… А вы — что ни день — на ремень…

— Работа такая, Геннадий Степанович, — развел руками Дорогин. — Можете считать, что вы мне объявили пять нарядов вне очереди.

— Ну, пять нарядов я и в армии объявлять не мог. Три — другое дело…

Охранник здания, где, кроме конторы Дорогина, помещались еще две солидные фирмы, в прошлом служил старшиной роты армейского спецназа.

В кабинете директора агентства в это воскресенье собрались только самые доверенные сотрудники. Его заместитель Прохор Леонтьев, Виктор Соколов и Ольга Шевчук расселись кто где привык. Обстановка была, как ни странно, приподнятой. То, что удалось найти Катюшу, было настоящей удачей. Все остальное, по большому счету, оставалось делом техники. Предстояло решить, как провести заключительный этап борьбы с Купцовым.

— Мне звонил Лев Анатольевич, — сообщил Дорогин. — В том, что мы делаем, заинтересованы, как оказалось, многие высокопоставленные лица, и, если мы достигнем успеха, агентству будет огромный плюс.

— А как все странно начиналось, да? — поднял брови Леонтьев. — Пришла женщина, заявила, что на мужа наезжают…

— Ты имеешь в виду Марину Куницину? — уточнил Дорогин. — Нет, Прохор Кузьмич, началось это, вероятно, гораздо раньше, со смерти Кана Савинского и взрыва на его могиле. А потом «Вечный свет» был… Вечная ему память. Помнишь, Оля, мы тогда в обществе Савелия на кладбище «яйца блядуна ели»?

— Какие яйца? — вытаращил глаза Леонтьев, не знавший этой истории.

— Блядуна, — спокойно пояснила Ольга. — Птица такая, у нее очень большие яйца.

— И вкусные, надо сказать, — дополнил Дорогин совершенно серьезно.

Ничего не понимающий Леонтьев переводил взгляд с Ольги на директора и обратно. Наконец Ольга, не выдержав, прыснула.

— Это Сава, ну, бомж тот, который социолог, достает где-то индюшиные яйца. У него прикол такой. Я сама попалась…

— Тьфу на вас, — Прохор Кузьмич тоже засмеялся и спросил: — Это когда на вас цыгане напали?

— Тогда. Ну, а потом уже Марина пришла. Ладно, давайте от истории перейдем к оперативному планированию. Что нам предстоит? Надо сделать так, чтобы Купцов исчез с горизонта. Совсем исчез. Так исчез, — повторил Дорогин, — чтобы никакая «крыша» в образе мадам советницы Быковой его не спасла. Что мы этим достигаем? Во-первых, выполняем заказ Куницыной. Во-вторых, зарабатываем дивиденды на будущее. И в-третьих, наказываем чиновного бандюгу. Прошу высказываться.

Наступило молчание. Все понимали, что дело предстоит нешуточное. С одной стороны, все знали, что на Купцове клейма негде ставить, но как это доказать? Тем более что директор ясно дал понять: желательно устранить его нетрадиционным способом, не доводя дело до суда, но тем не менее совершенно законно. Ну, действительно, не киллера же нанимать? Вот такую задачу со многими известными и неизвестными предстояло нынче решить.

— Его нужно как-то спровоцировать, — подал голос Соколов. — Вот только как?

— Ежу понятно, — согласился Леонтьев, закуривая предложенную Дорогиным сигарету. — Но — хитер, гад, никак к нему не подступиться…

— Кого мы имеем в фигурантах, — принялась перечислять Ольга. — Во-первых, сам Купцов. Во-вторых, оба Хвостовых, старший и младший…

— Стоп, Оля, младший Хвостов, похититель собственной дочери… Этот вариант как-нибудь проходит? Ну, чтобы к Купцову подступиться… Как вы думаете?

— Нет, Прохор Кузьмич, навряд ли, — сказал Дорогин. — Если уж Купцов его родному папаше сдал, как мне Марина рассказывала, то… Мы, как говорил незабвенный Владимир Ильич, пойдем другим путем. Мы начнем передел сфер влияния.

— То есть? — не поняла Ольга.

— То есть мы начнем отвоевывать у него кладбища.

— Поясни, Сергей Андреевич, непонятно что-то… — поднял глаза Леонтьев.

— Слушайте, что я придумал…

И Дорогин начал излагать своим соратникам сюжет, как они сперва подумали, детективного телесериала.

— Судя по тому, как Купцов держится за кладбища, это огромный кусок, которым он, само собой, делиться ни с кем не намерен. И тут появляется крутой мафиози…

— Сергей Андреевич, какой мафиози? Да их перестреляли всех! — заметил Леонтьев.

— Ты не понял, Прохор Кузьмич! Оказывается, «лучший враг» Купцова господин Хвостов нанял некого «крутого, круче чем крутое яйцо», чтобы тот перехватил у него кладбищенский «кусок». Или вы хотите сказать, что в Москве таких нет?

— Если только тесно связанный с властью…

— Именно, Прохор Кузьмич. Обычный уголовный авторитет тут «поцелует пробой и пойдет домой». Тут нужен действительно крутой мафиози.

— Ладно, а дальше что?

— Этот… назовем его Крутой, посылает бригаду на одно кладбище за другим, в одну погребальную контору за другой и всех обкладывает данью. Явочным порядком. Не дашь — будет больно и обидно за бесцельно прожитые годы. Дело в том, что все жалобы — как в вату, ни одна контора, от милиции до ФСБ, не среагирует. Это я могу обеспечить. Что, спрашивается, делает изумленный Купцов? Естественно, затевает разборку с Крутым, за спиной у которого еще более крутые. А поскольку он сам крутой…

— Можно подумать, он сам лично явится на эту разборку…

— Вот и надо сделать так, чтобы явился. Но до разборки на высшем уровне он должен устроить разборку на уровне «бригад». Хорошая перестрелка на кладбище, после которой пара-тройка людей Купцова ляжет в больницу, станет, как говорят политики, хорошим стимулом для дальнейшего выведения Купцова из себя. В общем, мы пойдем тем же путем, что и он сам в отношении Хвостова.

— Что, и закапывать его живьем будем? — сыронизировал Леонтьев, которому план директора не нравился. — А что, снимем на видео, пошлем в мэрию…

— Не бузи, Прохор Кузьмич, — остановил его директор. — У тебя есть какие-то замечания по сути?

— По сути… Да скинуть ФСБ чемодан компромата на него — и все дела! Тут генпрокурор слетел только за то, что его в бане с бабами сняли. Да и то, неизвестно, его или не его…

— Во-первых, где ты возьмешь чемодан задокументированного компромата? У Хвостова было кое-что, так и то не уберег. Кроме того, в России есть некоторое количество «неприкосновенных», которые, что бы ни делали, им все сойдет. Купцов из их числа. В конце концов, почему бы мэру просто не уволить этого Купцова? Он ведь заместитель, даже не первый заместитель… А мэр и еще кое-кто нашими да Хвостова руками захотели его скинуть. Доходит почему?

— С Кремлем не хотят ссориться, — произнесла Ольга таким тоном, будто бы каждый день занималась анализом тонкостей взаимоотношений Очень Больших Чиновников.

Дорогин улыбнулся:

— Именно, товарищ политтехнолог. Поэтому и операция должна быть нестандартная, с сумасшедшинкой, что ли. На первый взгляд то, что я предложил, выглядит, прямо скажем, несерьезно. А на второй — вполне выполнимо. Нам главное щипать этого Купцова, не давать ему покоя. Тогда он какую-нибудь ошибку, глядишь, и совершит. И тогда уж мы в него вцепимся. А уж если удастся его вытянуть на разборку, тогда просто блеск. Раскрутим по полной программе и такое кино снимем — Спилберг позавидует.

— Ты же сам говорил, что никакой компромат против него не пройдет…

— А Интернет на что? — поддержала Ольга своего шефа. — Запустим в Паутину, он никуда и не денется. Видео — это вам не бумажки…

— Истину глаголешь, — согласился Дорогин.

— Ну и кто будет этим «крутым мафиози»? — скептически спросил Леонтьев.

— Я, — скромно ответил Дорогин. — Я буду этим самым Крутым, которого Хвостов нанял для того, чтобы отобрать у Купцова кладбища. А за мной, это проверить нетрудно, стоят довольно крупные фигуры из силовых структур. Так что Купцов поверит и будет играть со мной на равных. А мэр — фигура мощная, практически непотопляемая, но тоже не желающая лишних хлопот — займет нейтральную позицию. Передаст же Купцову информацию о том, кто хочет подмять похоронный бизнес, Сережа Гнутов…

— А при чем тут Гнутов? — вытаращила глаза Ольга, которая еще не знала, что в ее родном агентстве вычислили «крота».

— Купцов его запугал, а потом купил…

— Откуда известно? Может, поклеп? — Молодой интеллигентный оперативник Сережа Гнутов, который работал у них всего полтора месяца, был ей симпатичен.

— Честно говоря, стало известно совершенно случайно. После истории с «Вечным светом» Купцов захотел иметь у нас в команде своего человека, потому что, видать, разузнал о нашей репутации и понял, что мы с него не слезем. Я такую возможность предвидел и поэтому велел нашей «службе внутренней безопасности», — при этих словах Соколов поднялся и поклонился обалдевшим Леонтьеву и Ольге, — проверить оперсостав на «вшивость»…

— Ты даже мне ничего не сказал… — с плохо скрытым укором произнес Леонтьев. — Не понимаю… И меня что, тоже проверяли? И Ольгу?

Дорогин поморщился.

— Вас, само собой, не проверяли. Тех, кого рекомендовал покойный Бодренков, — тоже. Но вы же знаете, сколько за последние год-полтора пришло новых людей. Наше агентство по личному составу сравнимо с нормальным райотделом милиции… Так что не обижайтесь, дорогие мои, вам я доверяю как самому себе.

— Ладно, проехали, — буркнул Леонтьев.

— Так вот, Витя с помощью троих ребят, которые у нас с самого начала работают, принялся шерстить остальных. Вроде все чистые, на криминал никто не работает. Тогда стали изучать слабости людей, не явные, а скрытые. Особенно тех, кто у нас без году неделя. И что же? Оказалось, что Сережа-то у нас «голубой», причем из тех, кого тянет на очень молоденьких мальчиков. На детей, одним словом. Но и со взрослыми он не прочь, если на пацанов похожи. Дальше — больше… Витя, может, сам расскажешь?

— Короче, нашел я парнишку, тоже «голубого», который был не прочь подзаработать. Не только этим местом, понятно, — извинился он перед Ольгой. — Так вот, я его подставил Гнутову. Денис так ему понравился, что… Ну, понравился, короче. И все очень просто получилось. Геи ведь народ несдержанный на язык; Денис его подпоил изрядно, зашла речь о прошлом, и тут Гнутов наш признается, что чуть было за решетку не угодил, потому что малолетнего пацана… ну, это. И попался каким-то образом. А один очень влиятельный дядя его вызволил, отмазал. И на работу хорошую устроил, чтобы тот снабжал его информацией. Что за дядя? Может, мне пригодится? — это Денис так ему говорит. Тот и раскололся по полной программе. В мэрии, мол, дядя работает. Чуть ли не первым после мэра… Вот так.

— Круто! — покачала головой Ольга. — То-то я удивлялась, что Гнутова держат подальше от поисков Кати…

— На это время, как вы знаете, — сказал Дорогин, — я его в командировку отправил. А тех, кто был прямо задействован в операции, предупредил под страхом смертной казни, чтобы никому, даже своим, лишнего не трындели. С дисциплиной у нас, слава богу, все в порядке.

— Так что, хочешь допустить «утечку»?

— Именно. Пусть «голубенький» Гнутов побежит к «натуралу» Купцову и все ему расскажет. Только после того, как мы совершим «наезд» на несколько кладбищ и похоронных бюро.

— А нас за такой «передел-беспредел» не закроют? — осведомился Леонтьев.

— Не закроют. Если мы придем к решению этот «сценарий» запускать в производство, как говорят киношники, я согласую там, — он показал вверх большим пальцем. — Фортунатов, например, предварительные прикидки одобрил. Ну так что, будем «снимать кино»?

— A-а, где наша не пропадала! — махнул рукой Леонтьев. — Один только вопрос: Хвостов Матвей Иванович. Какова будет его роль?

— Он будет «голосом за кадром», — сказал Дорогин. — Правда, он об этом еще не знает. Предлагаю призвать его пред наши светлы очи. Сегодня утром я говорил с Мариной… Кстати, он вчера общался с сыном, ездил к нему на дачу.

— И что? — с неподдельным интересом спросила Ольга. Ее всегда интересовали тонкости человеческих взаимоотношений.

— Выложил он Даниилу все, что думает. Слава богу, что Марина ему ничего о ее подозрениях насчет самого Даниила не сказала, в смысле, что он сам организовал похищение Кати. Видишь, Оля, хорошо, что мы ее не поставили в известность, что Катя у нас, а то бы, глядишь, и не выдержала, рассказала мужу. Зато теперь мы с полным правом можем просить счастливого дедушку сыграть в нашем кино небольшую роль… И еще на одно я надеюсь. Только на что — не скажу.

— И сколько времени ты отводишь на операцию? Мы ведь не можем долго девочку держать. Купцов поймет, что дело нечисто…

— Именно поэтому надо все провести буквально за два-три дня. А папе, мать его… вечером, когда Катя будет типа спать в соседней комнате, позвонит «тетя Ира» и успокоит. Скажет, что Катька мобильник куда-то засунула и забыла куда. А он на «вибро» стоял, поэтому сигнала не было слышно. Домашний же телефон пришлось отключить, чтобы та же Катька не додумалась маме позвонить.

— Дорогин, ты мудр…

— Спасибо, Ольга.

* * *

— Марина? Дорогин говорит. Да, новости есть. Хорошие. Приезжайте прямо сейчас к нам в офис. Не по телефону, Марина. Все, мы ждем…

— Едут? — спросила Ольга в предвкушении интересного разговора.

— Через час будут, — сообщил Дорогин. — А я пока поговорю кое с кем… Холера, воскресенье сегодня, вот что плохо. С другой стороны, и не совсем плохо — завтра можно будет начинать операцию. Прямо с утра, — и Дорогин, за спиной которого маячила грозная тень Фортунатова и его покровителей из высших эшелонов Госбезопасности, принялся отрывать от воскресного отдыха генералов и полковников силовых ведомств.

— Все в ажуре, — сказал он через час. — Всемерная помощь будет нам оказана. А вот и Матвей Иванович… Приветствую. Марина, мое почтение. Присаживайтесь, — он указал на массивный кожаный диван. — Оленька, не в службу, а в дружбу, сделай, пожалуйста, кофе.

Хвостов явно чувствовал себя не в своей тарелке, но старался не подавать виду — чувствовалась школа военного разведчика.

— Не тяните, — попросил он только.

И Дорогин не стал тянуть.

— Катю мы нашли. Она у меня дома. С моей женой и дочкой. Да, — спохватился он, — по этому поводу можно выпить. Не возражаете?

Возражений не последовало; Соколов по знаку шефа открыл бар, достал оттуда сперва бутылку шампанского, но, наткнувшись на укоризненный взгляд Дорогина, поставил ее на место и вытащил бутылку коллекционного коньяка.

— За Катю! — поднял фужер Дорогин.

Все шестеро выпили.

— Расскажите, как было, — попросил Хвостов.

Дорогин, ничего не скрывая, поведал Катиному деду историю похищения и возвращения внучки.

— Честно говоря, мы действовали по наитию, — признался он. — Если бы не Марина с ее психологическими выкладками, мы бы до сих пор проверяли всех акционеров «Щита», которых он обманывал. Это был самый реальный вариант, на который, кстати, Купцов и хотел вас натолкнуть. Хитро, вообще-то, было задумано. Но мы оказались хитрее.

«Эх, Даниил, Даниил…» — в который уже раз подумал Хвостов и удивился самому себе: известие о том, что сын перешел все границы, не вызвало у него священного отцовского негодования. Видимо, подсознательно он давно считал сына «отрезанным ломтем». Что ж, приходилось винить в этом только себя. Кого же еще?

— И что теперь? — спросил Матвей Иванович.

— Теперь будем «доставать» вашего Купцова, — ответил Дорогин.

— Он не мой, — автоматически заметил Хвостов, закуривая сигарету. Предупредительный Соколов пододвинул к нему пепельницу. — У вас уже есть план?

— Есть. Силы будут задействованы немалые…

— Нет, слушайте, это же нонсенс какой-то! — подал голос Леонтьев. — Чтобы скинуть какого-то задрипанного чиновника, приходится разрабатывать операцию на таком уровне!

— Купцов — не «задрипанный» чиновник, — возразил ему Матвей Иванович. — Это очень мощная фигура с глубоко эшелонированной обороной, если можно так выразиться, и с козырным тузом в рукаве.

— Быкову имеете в виду? — уточнил Дорогин.

— Ее, родимую. Против нее лично вы ничего не накопали?

— И задачи такой не ставили, — махнул рукой Дорогин. — С Кремлем не только мэр не хочет ссориться, но и мы, как ни странно, тоже. Будем давить на самого Купцова, чтобы вызвать его на откровенность…

И Дорогин поведал бывшему разведчику детали задуманной им операции.

Хвостов надолго задумался. Молчания никто не прерывал.

Наконец Матвей Иванович произнес:

— Недурственно. План совершенно сумасшедший, но что-то мне подсказывает, что он сработает. Только… Какими методами вы собираетесь совершать эти… «наезды»?

— Самыми что ни наесть грубыми. Поэтому вы, Матвей Иванович, составите мне прямо сейчас список прихлебателей Купцова в системе ритуальных услуг. Директоров похоронных контор и кладбищ. Чтобы, если придется, извините, морды бить, так за дело.

— Круто берете, Сергей Андреевич, — покачал головой Хвостов. — Отвечать не придется?

— Не придется, — уверенно сказал Дорогин. — У нас, по существу, карт-бланш.

— Какая помощь требуется от меня? Кроме списка.

— Вы напишите заявление об уходе, приложите к нему записку с угрозами в адрес Купцова и передадите с кем-нибудь секретарше или кому-нибудь из помощников Купцова. И потом исчезаете.

— К родственникам уеду. В Сибирь.

— Да нет, я не то имел в виду. Для Купцова исчезаете. А так — будете рядом со мной. И еще. Как с сыном думаете поступить?

«Как Тарас Бульба, не иначе», — подумала Ольга. Но оказалась не права.

— Он сам после такого жить не будет, — пророчески произнес Хвостов. — Я бы на его месте повесился.

С этими словами они с Мариной встали и откланялись.

Дорогин снова сел за стол, закурил и сказал:

— А операцию мы назовем…

— «Заброшенная могила», — подсказала Ольга.

— Отлично. Пусть так и будет.

В понедельник в самом начале рабочего дня в офис погребальной конторы «Реквием» вошли пятеро крепких парней и направились прямо в кабинет директора. Охранник, сидевший в приемной, не успел и пальцем пошевелить, как оказался на полу без сознания.

Посетителей в конторе не было. Директор, пожилой обрюзгший мужчина в золотых очках, сидел за столом, лениво перебирая какие-то ведомости.

— Ты директор? — резко спросил один из вошедших парней, коротко стриженный амбал, на груди которого буквально лопалась кожаная куртка.

Тот сразу понял, что «гости» пришли не заказывать похороны любимой тетушки, умершей от несварения желудка. Впрочем, старый пройдоха не испугался — слишком влиятельный человек за ним стоял.

— Что вам нужно? Заказ похорон напротив…

— Сейчас мы твои похороны закажем, — зароготал стриженый. — Сегодня 10 сентября. Так вот, каждый месяц десятого числа будет приходить человек и получать долю. Ту же, что ты платил Купцову. Как понял?

— Ребята, откуда вы такие деловые взялись? — устало спросил директор. — Вы хоть знаете, кто такой Купцов?

— Хер с маком твой Купцов, — сплюнул на пол предводитель рэкетиров. — А чтобы ты лучше понял, мы тут у тебя порядок наведем. Давай, Киса, — скомандовал он.

Длинный парень в джинсах и такой же куртке, как у стриженого, вытащил монтировку и принялся со звоном бить стекла в окнах обширного кабинета и шкафах, которыми были заставлены стены. Остальные перевернули сейф, стол в приемной и перешли в другую комнату, из которой сразу же раздался женский визг, а затем грохот уничтожаемой мебели.

Директор сидел ни жив ни мертв. На его памяти это был всего лишь второй «наезд» на фирму за ее довольно долгую историю. Первый совершили люди Купцова, когда тот подгребал под себя весь похоронный бизнес…

Когда рэкетиры, еще раз пригрозив всеми карами, ушли, директор трясущейся рукой набрал номер и попросил соединить его с Русланом Альфонсовичем.

Примерно в это же время на одном из самых больших кладбищ столицы его управляющий висел у себя в конторе на веревке, пропущенной через сковывавшие запястья наручники и закрепленной на крюке, вбитом в потолок. Наручники, веревку, крюк и молоток принесли с собой пятеро парней, которые, предварительно «отключив» троих охранников и двоих рабочих, занялись управляющим.

С ним церемониться не стали, сразу подвесили и принялись избивать. Устав, главарь, рослый детина бандитского вида, сказал:

— Через месяц мы придем за бабками. Будешь башлять столько же, сколько Купцу. Понял?

— По-понял, — прохрипел бедолага, пребывая в уверенности, что этой пятерке к вечеру точно так же придется висеть перед Купцовым, как сейчас он висел перед ними.

Вымогатели уехали, так и оставив управляющего висеть, и только через полчаса пришедший в себя охранник освободил своего босса и по его просьбе набрал номер — затекшие руки управляющего отказались повиноваться.

— Руслан Альфонсович? — проблеял он в трубку. — На нас «наехали»…

Получив за час шесть абсолютно одинаковых звонков, различающихся только деталями нападений, Купцов пришел в ярость. Позвонив новому «бригадиру», командовавшему его охраной, он велел связаться с подчиненными группировками и выслать дополнительную охрану по всем адресам, где могли появиться эти, как он их назвал, «самоубийцы». Купцов действовал автоматически, до него не могло дойти, кто мог покуситься на его вотчину, тем более в то время, когда силовые разборки из Москвы переместились на Кавказ. И когда раздался очередной звонок по телефону, номер которого он давал только своим доверенным агентам, он, собственно, не был готов к тому, что услышит.

— Шеф, это Гнутов. Я быстро, нет времени. Хвостов нанял Дорогина и затеял передел. За ними стоят очень крупные фигуры. Все…

Соколов и Милорадович, стоявшие за углом дома, во двор которого, пользуясь тем, что коллеги решили зайти в кафетерий попить кофе, заскочил Гнутов, переглянулись.

Соколов спрятал в кейс портативное устройство, позволявшее слышать голос человека с большого расстояния и вне пределов прямой видимости.

— Ну что, сейчас его прижмем? — спросил Гриша.

— Не думаю, может, еще пригодится, — ответил Виктор. — Шеф пока трогать его не велел… Хотя главную задачу свою этот «голубой» выполнил. Ну, да и хрен с ним.

Купцов, услышав по меньшей мере странную новость, матюгнулся, будучи уверенным, что его агент нажрался вдребодан, но, подумав, нажал кнопку селектора:

— Где Хвостов?! Немедленно найдите!

Пока искали Хвостова, он созвонился с начальником Московского ГОВД и начальственным тоном осведомился, куда смотрит милиция, позволяющая неким отморозкам нападать на работников сферы ритуальных услуг. Милицейский генерал совершенно спокойно пообещал разобраться. Несмотря ни на что, Купцов пока не верил в серьезность происходящего.

Через час ему пришлось в корне изменить свое отношение к возникшей проблеме. Запищал мобильник, и срывающийся голос нового начальника охраны сообщил:

— Шеф, у нас трое в реанимации. Я чудом уцелел. На Востряковском кладбище… Их было пятеро…

— Стрельба? — коротко осведомился Купцов.

— Не было… Они нас голыми руками… Я среди могил спрятался…

— Приезжай сюда…

Купцов положил трубку и вытер со лба проступивший пот. До него наконец-то дошло, что кто-то уже снял дерн с места, где будет выкопана его могила.

— Где Хвостов? — спросил он вошедшего референта.

— Нет нигде, не можем найти… Только заявление об уходе какой-то человек вашей секретарше передал. И записку…

— Давай сюда…

Купцов надел очки и принялся читать записку:

«Господин Купцов.

Я считаю, что вам не следует больше заниматься ритуальным бизнесом, и поэтому беру на себя управление им. Причем не в качестве не имеющего влияния чиновника, а настоящего хозяина. Не рекомендую, во избежание больших неприятностей для вас, мешать мне. Хвостов».

Заместитель мэра едва не задохнулся от ярости:

— Он что, сука, себе думает? Это же беспредел! Падла!!!

Купцов, не попадая пальцем в кнопки и матерясь, набрал номер Даниила и прохрипел в трубку:

— Быстро сюда!!! Чтобы через полчаса был у меня!!

…За эти тридцать минут ему поступило еще несколько звонков с известиями о конфликтах между «беспредельщиками» и его людьми на кладбищах и в фирмах, занимающихся погребением почивших москвичей. И когда на пороге кабинета возник ничего не понимающий Даниил, Купцов был уже на грани буйного помешательства.

— Твой сучий папаша устроил погром на кладбищах и в ритуальных конторах. Ищи его где хочешь, но чтобы он это прекратил. Передай ему, что иначе он… лишится внучки. Мои люди уже поехали туда, на квартиру, где ты ее держишь. Заберут вместе с этой твоей бл…ю ко мне на базу. Так что смотри мне, не только он внучки, ты сам дочки можешь лишиться. Понял? Если его не найдешь, свяжись с директором агентства «Ольга» Дорогиным, он это все организовал. Проси, молись, делай что хочешь… но чтобы это прекратилось! Понял?

Даниил пробкой вылетел из кабинета Купцова.

Отдышавшись, тот набрал номер Быковой.

— Полина, происходит что-то странное. Я ничего не понимаю…

— Что случилось, Руслан? — непонимающе спросила та. — Объясни толком!

— Хвостов нанял одного сыщика, Дорогина, чтобы тот организовал «передел» кладбищ. Мне уже все телефоны оборвали… На кладбищах и в конторах калечат моих людей. Это какая-то война…

— Что за бред? — не поверила Быкова. — Ты в каком году живешь? Кто может осмелиться развязать в Москве такую войну? Ты… с ума сошел? Стоп… Как ты сказал? Дорогин? Руслан… Срочно собирайся и уезжай. Это ловушка… Они ждут, что ты устроишь разборку, и на этом тебя заметут. За Дорогиным стоят все силовые структуры.

— Херня, Полина. Я им жопу подставлять не собираюсь. Где сядут, там и слезут… Все равно меня на Донском кладбище похоронят…

— Ну да. Как маршала Кулика. Закопают и памятника не поставят.

— Зато кладбище-то какое… И вообще, что ты делаешь сегодня вечером? Давай в кино сходим. В «Пионере» идет «В моей смерти прошу винить Клаву К.». Классный фильм!

— Что???

— Ну, Поль, давай сходим, правда!

Быкова медленно положила трубку и долго сидела, уставившись перед собой невидящими глазами…

* * *

Даниил сбежал по ступенькам со второго этажа мэрии и мимо удивленного милиционера пулей выскочил на крыльцо. «Наверное, втык от начальника получил», — сочувственно подумал лейтенант и навсегда забыл о существовании Даниила.

Усевшись в машину, Хвостов-младший принялся судорожно набирать все известные ему номера телефонов, по которым мог быть отец. Но ни на работе, ни дома его не было. Оба мобильника тоже не отвечали. Тогда Даниил, в голове которого не осталось ровным счетом ни одной мысли, на полном автомате позвонил в справочную и узнал номер телефона сыскного агентства «Ольга». Все остальное он тоже делал автоматически, подчинившись внушенному Купцовым приказу «прекратить безобразия на кладбищах» и где-то в глубине сознания спрятав страх за дочь, которую, может быть, в этот момент уже увозили куда-то в «схрон» Купцова. Он даже звонить Ирине не стал — настолько был уверен в том, что трубку никто не снимет.

— Агентство «Ольга» слушает, — приятный голос молодой женщины словно старался внушить потенциальному клиенту, что сыщики разом избавят его от всех прошлых, настоящих и будущих проблем.

— Дорогина мне…

— Кто спрашивает?

— Даниил Хвостов…

— Одну минуточку…

— Дорогин слушает.

— Надо поговорить. Вы знаете, где отец?

— Я знаю. Берите Купцова и приезжайте… — Дорогин назвал адрес одного из подмосковных поселков, в котором стоял принадлежавший агентству дом, иногда используемый для оперативных целей. — Ждем вас.

— Руслан Альфонсович… Они вас хотят видеть, — пробормотал в трубке голос Даниила.

Купцов, в это время рисовавший в блокноте чертиков, пожал плечами и сказал:

— Хотят — так увидят. Подожди меня, я только схожу в туалет.

Через десять минут Купцов, на ходу застегивая ширинку, появился на крыльце и направился к машине Даниила. С ним никого не было.

«Он что, без охраны поедет? — ужаснулся Даниил. — Точно, крыша поехала…»

Спустя полтора часа «вольво» Даниила остановился около ворот, ведущих во двор двухэтажного дома, окруженного высокими старыми яблонями. Даниил посигналил. Какой-то человек открыл ворота и махнул рукой — заезжайте, мол.

— Я в машине посижу, — сказал Купцов. — Черт, как мороженого хочется…

Даниил дико взглянул на него и вылез из машины.

— Ты на это надеялся? — тихо спросила Ольга, глядя на монитор наблюдения, на котором появился приближавшийся к дому Даниил. — В смысле, что он Даниила пришлет?

— Именно. Сейчас мы его… гада… Господи, как жаль, что Бодренкова нет! Иван Иванович их бы живо раскрутил… Я видел, как он допрашивать умеет. Мы ему в подметки не годимся.

— У нас козырь, не забывай, — напомнила Ольга.

— Ну да, козырный туз… Все, собрались, как говорят знатоки из «Что? Где? Когда?». Хорошо, что он Купцова в машине оставил.

Даниил вошел в дом и, повинуясь знаку сопровождавшего человека, поднялся на второй этаж. Там его встретил Дорогин. Один. И спросил:

— Какие у вас ко мне вопросы, господин Хвостов?

— Э-э… Мой босс, Руслан Альфонсович… — пробормотал Даниил. — Короче, он просил меня поговорить с отцом. Или с вами.

— О чем поговорить?

— Чтобы вы прекратили беспредел…

— А… какой беспредел? — прикинулся удивленным Дорогин. — О чем вообще речь идет?

— Слушайте, — Даниилу наконец удалось стряхнуть оцепенение. — Давайте не будем ходить вокруг да около. Купцов, чтоб ему ни дна ни покрышки, похитил мою дочь для того, чтобы шантажировать отца. Отец ему поперек дороги встал.

— В чем это выражалось?

— А то вы не знаете…

— Представьте на миг, что не знаю.

— Купцов получал с кладбищ бешеные деньги… Да черт подери, вы же сами сейчас будете их получать!

— Вот и поделитесь со мной информацией. Схемы, каналы, методы… Ну!

— Да я не в курсе… Я с ним по страховке работал. Помогите вернуть дочь, я вас умоляю! Тогда все расскажу… что знаю…

Дорогин подошел к столу (до этого они оба стояли посреди комнаты), нажал на какую-то кнопку… Отворилась дверь, и на пороге появился Матвей Иванович, державший на руках Катю.

* * *

…Через час уставший ждать Купцов, не дожидаясь приглашения, вошел в дом. Его никто не задерживал, и он без помех добрался до второго этажа, где Даниил заканчивал свою исповедь, фиксируемую аппаратурой сидевших в соседней комнате оперативников ФСБ и МВД. Даниил наговорил столько, что хватило бы на три пожизненных заключения и для него, и для его «работодателя». Бесстрастный Дорогин задавал наводящие вопросы, покрытый потом Даниил вспоминал все новые подробности — оказалось, он знал о делах Купцова значительно больше того, на что Дорогин мог рассчитывать. Когда Купцов вошел в комнату, Даниил как раз излагал схемы покупки земли под кладбища на территории Московской области. Память у него была прекрасной, детали заключенных по хитроумным схемам сделок должны были занять не один том уголовного дела. Генерал МВД Матвей Матвеевич Кудасов, буквально на днях с повышением перешедший из Управления собственной безопасности на должность заместителя министра, довольно потирал руки…

Купцов остановился на пороге и оглядел комнату, в которой по-прежнему находились только Дорогин и Даниил.

— Чего ж меня не зовете? — с обидой в голосе произнес он. — Я из-за вас в кино опоздаю.

Дорогину еле удалось сохранить невозмутимое выражение лица. Он посмотрел на Даниила, который только развел руками — мол, вот мой босс, разбирайтесь с ним сами.

— Присаживайтесь, — пригласил заместителя мэра директор агентства. — И что ж за кино?

— «В моей смерти прошу винить Клаву К.». Я уже билеты взял. В кинотеатр «Пионер».

— Разрешите, я в туалет… — сказал Хвостов.

— Пожалуйста, на первом этаже, в холле двери, там найдете.

Даниил вышел, а Дорогин спросил Купцова:

— Вы один в кино идете?

— Да нет, с Полей Быковой…

«Это что, намек на его «крышу» в президентской администрации? — недоумевающе подумал Дорогин, до сознания которого не мог дойти тот факт, что его визави сошел с ума. — Что это за бред про кино?»

— Вы хотели со мной поговорить, если я не ошибаюсь…

— Да нет, это вы меня позвали. Говорите, что хотели, и я пошел.

— Я хотел бы поговорить с вами про кладбища, — начал Дорогин.

— Это не ко мне. Этим Хвостов Матвей Иванович занимается.

— Так он же написал заявление…

— Да? А, точно… Даже не знаю… Так что там про кладбища?

За стенкой озадаченно переглядывались офицеры спецслужб. Марина, которую привлекли в качестве психолога, выразительно покрутила пальцем у виска и прошептала:

— Он не играет. У него действительно отклонения в психике. И они, судя по всему, прогрессируют.

— Что будем делать? Брать? — спросил полковник ФСБ Дранчук.

— Подождем, — решил генерал Кудасов.

Тем временем Дорогин, который не ожидал такого развития событий, был в растерянности. С сумасшедшими ему работать не приходилось.

— Вы в курсе, что больше не будете зарабатывать на ритуальных услугах? — ляпнул он первое, что пришло в голову.

По лицу Купцова стало заметно, что он изо всех сил пытается что-то вспомнить.

— А почему? — спросил он, так и не вспомнив того, что хотел. — По-моему, там все было нормально… A-а, это то, что мне сегодня говорили… Так надо милицию вызвать, она разберется.

— В чем разберется?

— Ну, там же кто-то на кого-то напал…

В этот момент в комнату заглянул Соколов.

— Можно вас?..

— Что случилось? — спросил Дорогин, выходя в коридор.

— Даниил Хвостов повесился. На батарее. Снял ремень и… Не уследили.

Через месяц после того, как сошедшего с ума Купцова (это подтвердила психиатрическая экспертиза) поместили в специальное заведение для умалишенных преступников, не подлежащих ответственности, Дорогин и Матвей Иванович пришли к могиле покойного генерала Бодренкова. Сергей, положив на гору еще не убранных венков две розы — белую и красную, — постоял молча несколько минут и, повернувшись к Хвостову, сказал:

— Он был бы нами доволен. А каков конец у этой истории? Я, знаете, как-то из виду выпустил…

— Разгребаю авгиевы конюшни. После Купцова такая грязь осталась… Уже то хорошо, что после вашего «наезда» половина управляющих кладбищами уволилась, да и руководство ритуальных контор почти полностью сменилось. Сейчас прорабатываем новый проект закона «О погребении и похоронном деле в городе Москве». Мэр только «за». Он вам от всей души благодарен. Кстати, он мне предложил должность своего заместителя. Я согласился… Все остальные купцовские «подвиги» тоже выплыли наружу, куча народу под следствием. Ну а что Купцов в психушке, вы знаете. Рассказывали, что он все время Полину Быкову в кино зовет и чертиков рисует. Честно говоря, даже жалко мне его.

— Как так?

— А вот так. Быкова-то к нему приходила, оказывается.

— И что?

— Он ее не узнал…

Content

Андрей Воронин
Муму. Заброшенная могила

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23