Андрей Воронин

Муму. Бездна Кавказа

Глава 1

С улицы в разбитое окно тянуло свежими запахами мокрой листвы и прибитой недавним дождем пыли. Это был мирный, сугубо городской запах, и, если закрыть глаза, можно было вообразить, будто там, за окном, все осталось по-прежнему, и сквозняк проникает в квартиру не через выбитое взрывной волной, оскалившееся кривыми клыками грязного закопченного стекла окно, а через открытую форточку или, скажем, балконную дверь.

Закрыть глаза и представить, что все вокруг осталось прежним, — это было искушение, с которым генерал госбезопасности Грузии Ираклий Мтбевари справился без особого труда. Он не привык тешить себя иллюзиями, да и торчать посреди разгромленной, оставленной жильцами квартиры было бы глупо как минимум по двум причинам. Во-первых, генерал Мтбевари был здесь не один, и его собеседник, чья проницательность давно стала притчей во языцех, наверняка счел бы подобное поведение проявлением слабости. Во-вторых же, закрывать глаза было бесполезно: проникавший в комнату неистребимый запах гари никуда не денется, даже если глаза не закрыть, а выколоть, да и картина, открывающаяся из окна, так крепко врезалась в память, что ее оттуда уже не вытравишь.

Хрустя битым стеклом и осыпавшейся штукатуркой, генерал подошел к окну. Потревоженная носком его ботинка россыпь стреляных автоматных гильз отозвалась мелодичным перезвоном. Исковерканный пулями оконный проем ощетинился острыми щепками, кривые стеклянные клыки наводили на мысль о предсмертном оскале; окно напоминало пасть, по которой с нечеловеческой силой ударили железным ломом. Генерал не знал, кто держал оборону в этой брошенной бежавшими в панике жильцами квартире, друг это был или враг, но об участи стрелка красноречиво свидетельствовало огромное темное пятно на полу и бурые помазки на облупленных железных ребрах радиатора парового отопления — там, где пробитое тело сползало вниз, из последних сил цепляясь за жизнь.

Выглянув в окно, Ираклий Самсонович увидел знакомую картину. С высоты четвертого этажа открывался вид на заваленную битым кирпичом и ломаным бетоном, окруженную развалинами, утыканную истерзанными ураганным огнем деревьями площадь. На противоположной стороне улицы, частично погребенный под остатками рухнувшей стены, виднелся подбитый танк. Впрочем, слово «подбитый» описывало ситуацию далеко не исчерпывающим образом: танк был не подбит, а уничтожен и напоминал не выведенную из строя современную боевую машину, а жестяную детскую игрушку, на которую спьяну наступил кованым башмаком двухметровый амбал. Сорванная с основания башня сползла набок, искривленный ствол зарылся в груду битого кирпича; обе гусеницы были перебиты и мертвыми змеями распластались поверх обломков, катки с левой стороны торчали под углом к корпусу, как будто на танк и впрямь наступили ногой. Он был буквально раздавлен, и при мысли о той чудовищной силе, которая для этого понадобилась, даже видавшему виды генералу Мтбевари становилось не по себе. Ираклий Самсонович, как и многие его коллеги, не верил, что эта сила будет выпущена на волю; по крайней мере, они на это надеялись, потому что им не оставили выбора. На гигантской шахматной доске мировой политики Грузии отводилась незавидная, хотя и почетная роль проходной пешки; хитроумные комбинации противников множились, громоздясь одна на другую, напряжение росло, пока не прорвалось в эту короткую войну, похожую на кулачный бой с мчащимся во весь опор тепловозом. И сейчас, когда город, из которого их выбили, все еще пах гарью пожарищ и смердел разлагающимися под завалами телами убитых, генерал грузинской госбезопасности Ираклий Самсонович Мтбевари чувствовал себя так, словно раздавленный танк на противоположной стороне улицы был не уничтоженной боевой машиной, а его собственным отражением в зеркале.

— Возможно, не стоило выпускать джинна из бутылки только затем, чтобы убедиться, что он по-прежнему силен, — словно подслушав его мысли, произнес собеседник.

Генерал резко обернулся, стиснув зубы, чтобы не вспылить. Внизу, за окном, сердито рыча дизелями и хрустя битым кирпичом, прополз бронетранспортер с эмблемой российских миротворческих сил на борту. На броне, настороженно поглядывая по сторонам из-под низко надвинутых стальных касок, сидело несколько солдат в полной боевой выкладке. Бросив в ту сторону короткий взгляд через плечо, Ираклий Самсонович отошел от окна, чтобы его не заметили с улицы.

Его собеседник сидел почти в самом центре комнаты на чудом уцелевшем стуле, забросив ногу на ногу, и лениво курил, стряхивая пепел на замусоренный пол. У Мтбевари вдруг возникло твердое убеждение, что он поставил бы стул точно в геометрическом центре помещения, если бы не опасался, что криво висящая под потолком, держащаяся на честном слове люстра ненароком сорвется и упадет на голову. Одежда на собеседнике была полувоенная — практичная, немаркая, местами даже камуфляжная, она, тем не менее, прямо указывала на то, что ее обладатель человек штатский, мирный, и что, прежде чем спустить курок, у него следует хотя бы проверить документы. На левой стороне груди болталась закатанная в прозрачный пластик карточка с фотографией и броской аббревиатурой «ОБСЕ». Согласно этому удостоверению, собеседник генерала Мтбевари являлся действительным членом миссии данной уважаемой организации на Северном Кавказе. На деле, как не без оснований подозревал генерал, этот тип имел к ОБСЕ такое же отношение, как сам Ираклий Самсонович — к балетной труппе Большого театра. Так называемые права человека являлись для него не более чем одним из инструментов политического давления на противника, и вспоминал он о них только тогда, когда в этом возникала необходимость. А может быть, и вовсе не вспоминал: квалифицированных, высокооплачиваемых специалистов по ведению информационной войны хватало, так что он вполне мог не забивать себе голову подобными мелочами. Зато удостоверение комиссара ОБСЕ, хоть и не открывало перед ним все шлагбаумы в зоне недавнего военного конфликта (к чему он, кстати, вовсе и не стремился), служило надежной защитой от военных, которые скорее дали бы пристрелить себя, чем причинили вред важной шишке из Брюсселя, вызвав тем самым громкий международный скандал и неизбежные санкции политического и, главное, экономического характера.

— Не играйте желваками, генерал, — лениво растирая окурок подошвой американского солдатского ботинка, произнес он. — Вы прекрасно знаете, что я прав.

— Тот, кто напоминает собеседнику о недавно пережитом горе, говорит правду, это бесспорно, — не удержавшись, возразил Ираклий Самсонович. — Но прав ли он?

— Горе горю рознь, — пожал плечами липовый сотрудник ОБСЕ. — Когда ваш дом сгорает от удара молнии, это действительно горе, которому не посочувствует только тот, у кого вместо сердца камень. Но тот, кто сначала дразнит медведя, а потом с плачем жалуется, что его помяли, — просто дурак, к которому я не испытываю ни сочувствия, ни уважения. Разумеется, я не имею в виду лично вас. Но ваше высшее руководство, на мой взгляд, выбрало себе плохих советчиков.

— Да уж, советчиков, — вынимая из кармана сигареты, сердито проворчал генерал.

— Заметьте, я не сказал: хозяев.

— Разумеется, исключительно в силу свойственной вам деликатности.

— Конечно.

Привстав, собеседник чиркнул колесиком зажигалки и дал генералу прикурить. У него были тонкие черты лица, точеный нос с характерным вырезом ноздрей и большие, очень выразительные восточные глаза, опушенные длинными ресницами. Кожа у него, несмотря на происхождение, была даже светлее, чем у генерала Мтбевари, и Ираклию Самсоновичу вдруг захотелось спросить, отбеливал он ее специально, как Майкл Джексон, или этот не совсем характерный цвет лица достался ему в наследство от бабушки, согрешившей с каким-нибудь белым миссионером или, скажем, инженером-нефтяником. Он сдержался, поскольку был заинтересован в этой встрече гораздо больше, чем собеседник, и приложил огромные усилия к тому, чтобы она состоялась.

— Не будем ссориться, генерал, — примирительным тоном произнес араб, снова опускаясь на стул, который негромко скрипнул под тяжестью его крепко сбитого тела. Он со звонким щелчком закрыл крышечку зажигалки, погасив пламя, и спрятал ее в карман. — Мы оба проделали длинный и нелегкий путь, чтобы встретиться здесь. Наше время стоит дорого, и нам ни к чему тратить его на пустые препирательства.

— Согласен, — кивнул Мтбевари, окутываясь дымом дорогой американской сигареты. — Но я хотел бы заметить, что в свое время половина ваших шейхов и военачальников прошла обучение не где-нибудь, а именно в Соединенных Штатах. Как и вы сами, уважаемый.

— Верно, — подтвердил араб. — А вы, в свою очередь, учились в России. Ну и о чем это говорит?

— Пожалуй, только о том, что мы с вами оба являемся неплохими специалистами в своей области, — хмыкнул Мтбевари, кладя конец так и не состоявшейся размолвке.

— Отлично сказано! — сверкнул белозубой улыбкой араб. — Вы абсолютно правы. Я собаку съел на защите прав человека, а вы… э…

Генерал Мтбевари со скрипом потер ладонью заросший густой трехдневной щетиной подбородок. На нем были просторные серо-зеленые брюки со множеством накладных карманов, заправленные в высокие берцы на толстой рубчатой подошве, линялая серая футболка, потертый кожаный жилет и матерчатая шляпа с обвисшими полями. В сочетании с побитыми сединой усами, щетиной и выпирающим между полами жилета брюшком все это придавало ему вид деревенского жителя, явившегося в разбомбленный город в тщетной надежде продать перекупщику урожай мандаринов.

— Инженер-строитель из Москвы, — представился он. — Здешний уроженец. Приехал помочь землякам снова наладить нормальную жизнь.

— Весьма похвально, — ухмыльнулся араб. — Надо же, какое совпадение! По документам мы с вами оба являемся специалистами как раз в тех областях, в которых никогда не работали. Мне кажется, вы больше привыкли взрывать и жечь, чем строить…

— А вы — нарушать права человека, чем следить за их соблюдением, — подхватил генерал. — Не понимаю, что вас удивляет. Чтобы грамотно взорвать здание, нужно знать, как оно построено. То же относится и к людям: чтобы вышибить человеку мозги, надо, помимо всего прочего, знать, где они находятся.

— Что же нужно московскому инженеру-строителю от правозащитника из Брюсселя? — осведомился араб. — Неужели кто-то дерзнул нарушить ваши права?

— Более того, — сказал Ираклий Самсонович. — Попрано мое человеческое достоинство, унижена моя честь… ну, и так далее. Мы проиграли войну, как вы, наверное, знаете.

— Об этом знают все, — кивнул араб. — А вы что, рассчитывали ее выиграть? Или вы думали, что Россия не посмеет вмешаться, испугавшись мирового общественного мнения? Напрасно. Они и так слишком долго прислушивались к этому пресловутому мнению, которое на деле является голосом Белого дома. И не говорите мне о территориальной целостности! Если бы в свое время Советский Союз в Тбилиси защищал свою территориальную целостность не саперными лопатками, а танками и ракетными снарядами, ваш российский паспорт сейчас был бы не фальшивым, а самым настоящим, а на обложке вашего служебного удостоверения красовалась бы совсем другая надпись — «ФСБ», а то и, чего доброго, «КГБ СССР».

— Я пришел сюда не за нравоучениями, — раздраженно отшвырнув сигарету, напомнил Ираклий Самсонович. — Кроме того, вы обращаетесь не по адресу. Я просто выполнял приказ, хотя и понимал, что это авантюра. Провокация, и притом не самая умная. Вообще, в наше время территориальные государства не должны затевать войны. Государство — это четко обозначенное на всех географических картах пятно, в которое при нынешнем уровне развития истребительной техники ничего не стоит вколотить столько ракет, сколько вам вздумается. Любой осел знает, где расположены Москва и Вашингтон, но где столица «Аль-Каиды»? Палестина как государство не воюет с Израилем, но легче ли от этого израильтянам?

— Я всегда знал, что вы умный человек, — медленно кивнул араб. — Но ваши речи… Мне странно слышать их из уст генерала, состоящего на службе у государства, проводящего откровенно проамериканскую политику. А главное, кому вы все это говорите? Вам не кажется, что сам факт нашей встречи, если о нем станет известно, крайне негативно скажется не только на вашей карьере, но и на взаимоотношениях Тбилиси и Вашингтона?

Ираклий Самсонович тяжело, невесело усмехнулся.

— Какое влияние на международные отношения может оказать встреча двух частных лиц? — сказал он. — А я, да будет вам известно, ныне пребываю именно в таком статусе. Разжалован, уволен и лишен каких бы то ни было официальных полномочий.

— Это все меняет, — слегка оживился араб. — Значит, дело действительно серьезное.

— Более чем, — кивнул Мтбевари. — У вас солидная организация с мировым именем…

Араб усмехнулся, отдавая должное этому двусмысленному комплименту, и, порывшись в многочисленных кармашках своего пятнистого охотничьего жилета, сунул в зубы новую сигарету.

— …И у вас хватает специалистов, способных профессионально решить мою проблему. Подчеркиваю: мою личную, частную проблему, не имеющую ничего общего с интересами официального Тбилиси.

— Наши специалисты недешево берут, — прикуривая от зажигалки, невнятно заметил араб.

— А я достаточно обеспеченное частное лицо, чтобы не экономить на качестве оказываемых мне услуг, — заявил Ираклий Самсонович. — Считайте, что я нашел на своем дачном участке нефть. Много нефти.

— Сочувствую, — хмыкнул араб. — Не боитесь, вернувшись домой, обнаружить у себя на газоне танк «Абрамс», а посреди клумбы — пулеметное гнездо с парочкой морских пехотинцев?

— Не настолько много, — успокоил его Мтбевари, — чтобы это заинтересовало американский конгресс, но вполне достаточно, чтобы оплатить некоторые свои… ну, скажем так, капризы.

— И каковы же ваши капризы?

Генерал — бывший, как он утверждал, и, согласно официальным документам, действительно бывший, — подошел к собеседнику, склонился над ним, опершись о спинку стула, и зашептал на ухо. Араб слушал, держа дымящуюся сигарету немного на отлете; его брови и уголки красиво очерченных губ постепенно поднимались, придавая лицу выражение веселого изумления.

— Да бросьте! — как-то совсем по-русски воскликнул он, дослушав до конца. — Неужто вы такой горячий патриот?

— Неужто вам это и впрямь интересно? — в тон ему откликнулся Мтбевари. — И потом, при чем тут патриотизм? Может быть, он мне просто не нравится.

— Да, это возможно, — согласился араб. — Только должен вам заметить, что на такие мишени у наших специалистов совсем другие расценки. Не всякая скважина даст столько нефти, чтобы сполна расплатиться за один хороший выстрел.

— Моя даст, — заверил его Ираклий Самсонович. — Кроме того, я всю жизнь откладывал из жалованья.

— Ха! — воскликнул араб.

— Вот вам и «ха», уважаемый. Не надо сомневаться в моей платежеспособности. Я же не сомневаюсь в квалификации ваших людей! Хотя должен, в свою очередь, заметить, что вашим чеченским друзьям уже давно пора хоть как-то проявить себя. Что-то они совсем затихли, словно мыши под веником. Как будто известное вам лицо и впрямь выполнило свое обещание…

— Какое именно?

— Перемочить их в сортире! Не мешало бы напомнить всему миру, что это не так.

— А заодно загрести жар чужими руками, — как бы между прочим вставил араб.

— Маленькое территориальное государство не может воевать с большим, — напомнил Ираклий Самсонович. — А такая организация, как ваша, может. Ее основная задача — держать весь мир в страхе. Так покажите всем, на что способны! Захватывать школы и больницы — это, по-вашему, высокий профессионализм? Да это может сделать любой дурак! Обвяжи кусок хозяйственного мыла бечевкой, скажи, что это тол, и дело в шляпе…

— Все это довольно спорно, — вздохнул араб, — и вообще звучит как-то по-обывательски…

— А я и есть обыватель, — перебил его Ираклий Самсонович. — Недурно обеспеченный безработный обыватель, который просит оказать ему маленькую услугу и готов за нее заплатить.

— Заманчиво, — сказал араб. — Я говорю, разумеется, не о деньгах.

— Ну, разумеется. Деньги — просто инструмент.

— Совершенно верно. Универсальный инструмент, который должен быть под рукой, когда в нем возникает нужда.

— Об этом можете не беспокоиться. Вся сумма будет переведена по первому требованию. Ведь мы оба — солидные деловые люди, не так ли? Мы привыкли выполнять обещания и хорошо знаем, что бывает в нашем бизнесе с теми, кто не умеет держать слово.

— Приятно поговорить с умным человеком, — сказал араб и встал. — И мне вдвойне приятно, что наши давние разногласия если не забыты, то хотя бы на время отодвинуты в сторону ради общего дела. Конечно, с куда большим удовольствием я занялся бы такой работой где-нибудь на территории Соединенных Штатов…

— Почему бы и нет? — пожал плечами Мтбевари. — Займитесь. И людей, и денег у вас предостаточно, а акция могла бы получиться весьма впечатляющая.

— Мы думаем об этом, — признался араб. — Что ж, выполнение вашей просьбы при желании можно рассматривать как своего рода тренировку.

— Отлично, — сказал Ираклий Самсонович.

— Отлично, — эхом откликнулся араб. — Думаю, детали мы обсудим позже.

Через открытое окно с улицы донесся едва слышный хлопок. На него легко было не обратить внимания; его вообще можно было не услышать, но чуткие уши двух матерых разведчиков и диверсантов уловили этот слабый звук и безошибочно идентифицировали как выстрел из оснащенного глушителем пистолета. Так называемые миротворцы глушителями не пользовались; собеседники переглянулись, и лица у обоих вдруг сделались одинаково непроницаемыми.

— Я вижу, вы пришли не один, — заметил араб.

— Можно подумать, вы явились сюда в одиночестве, — не остался в долгу грузин. — Но мне кажется, если бы наши люди чего-то не поделили, одним выстрелом дело бы не ограничилось.

— Это верно, — согласился араб. — Как и то, что нам пора расходиться. Я свяжусь с вами, когда будет принято решение.

— Жду с нетерпением, — ответил Ираклий Самсонович. — Только не забывайте: я — частное лицо, имя и национальная принадлежность которого нигде не должны упоминаться.

Араб понимающе усмехнулся, не прощаясь, шагнул за дверь и словно растворился в сумраке заваленной оборванными обоями и осыпавшейся штукатуркой прихожей. Не было слышно ни стука, ни шороха, как будто человек в полувоенной одежде и со значком миссии ОБСЕ на груди действительно растаял в воздухе, словно облачко сигаретного дыма.

Выжидая положенные по правилам конспирации пять минут, Мтбевари выкурил сигарету. При этом он гадал, кто и, главное, в кого стрелял на улице. Снаружи опять прогрохотал бронетранспортер армейского патруля. Когда рев мощного дизельного движка затих в отдалении, Ираклий Самсонович затоптал окурок и вышел из квартиры, стараясь двигаться так же бесшумно, как его недавний собеседник. Из этого, увы, ничего не получилось: уже на третьем или четвертом шаге под подошвой его ботинка с отчетливым щелчком лопнул осколок стекла. Вздрогнув от этого звука, Мтбевари задел плечом свисавший со стены клок обоев, и те громко зашуршали. Ираклий Самсонович выругался по-грузински и, бросив валять дурака, своей обычной походкой вышел из квартиры.

* * *

Напевая себе под нос популярный мотивчик, Михаил Шахов вышел из лифта. Извлеченная из кармана пальто связка ключей издала негромкий мелодичный звон. Спохватившись, Шахов снял шапку, отряхнул ее, оставив на сухом кафеле лестничной площадки полосу темных влажных пятнышек, нахлобучил обратно на голову и зажатыми в кулаке перчатками, как мог, сбил с плеч тающий снег. На улице мело уже вторые сутки, за ночь снега навалило столько, что поутру гараж пришлось откапывать, словно жили они не в Москве, а на таежной заимке. Езда по городу, которая и в хорошую погоду была сущим наказанием, теперь превратилась в изощренную пытку, и Михаил был рад, что долгий рабочий день наконец-то остался позади. Он с наслаждением предвкушал тихий вечер, проведенный в тепле и уюте обжитой квартиры — на диване, один на один с телевизором, с банкой пива в одной руке и сигаретой — в другой. Жена и дочь уехали в Вязьму проведать захворавшую тещу, и вечерок обещал быть по-настоящему тихим.

Михаил Шахов искренне любил жену и души не чаял в своей десятилетней дочери; более того, он ничего не имел даже против тещи, особенно до тех пор, пока та сидела дома, в Вязьме и давала о себе знать только телефонными звонками. На работе и вообще вне дома он казался твердым, как скала, но это касалось только посторонних; переступив порог квартиры, он становился мягким и уступчивым. Женившись на стерве, норовящей всегда и во всем оставить за собой последнее слово и ничего вокруг не замечающей, кроме собственного отражения в зеркале, он стал бы несчастным человеком. Но Ольга Шахова стервой не была и умела по достоинству ценить то сокровище, которое ей досталось — алмаз не алмаз, но весьма недурной камешек, который после умелой огранки (а огранщиком Ольга, как показало время, была отменным) засиял мягким, теплым, не предназначенным для посторонних взглядов блеском. Они прожили уже пятнадцать лет в любви и согласии, но в данный момент это не мешало Михаилу радоваться тому, что дома его никто не ждет. Каждому человеку время от времени необходим отдых от всех, даже от самых любимых и близких.

За дверью соседней квартиры надрывно, истерично лаяла собака — видимо, тоже осталась дома одна, но, в отличие от Михаила, была этому совсем не рада. Шахов сочувственно усмехнулся: ну, еще бы! Ни тебе телик включить, ни пивка дернуть, ни в холодильник залезть… И не приласкает никто. Запертая в бетонной коробке городской квартиры, собака не может сама о себе позаботиться и полностью зависит от человека. Она это понимает, а если даже и не понимает, то чувствует, вот и надрывается, зовет хозяев… А хозяева, небось, в театр подались или, скажем, в кино, на премьеру «Обитаемого острова». Или в ресторан…

Выбирая из связки нужный ключ, Шахов с некоторым трудом припомнил, кто живет в этой квартире. Жил там здоровенный амбал с бритой макушкой и такими габаритами, что в дверь ему приходилось протискиваться боком — жил, понятно, не один, а с женой. Детей у них не было; чем занимается сосед, Михаил не знал и не интересовался, и амбал платил ему взаимностью: при встречах они здоровались, и только. Дочь Михаила, десятилетняя Анюта, называла соседа Громозекой. Шахов знал, что это из Кира Булычева — книжка со смешными фантастическими рассказами для детей стояла на полке, да и снятый по ней мультфильм он помнил едва ли не с детства, — но в применении к соседу это имя, казалось, звучало как-то иначе. Прежде всего в нем обращала на себя внимание вторая половина — «зека», — которая, как представлялось Михаилу Шахову, исчерпывающим образом описывала как недавнее прошлое, так и ближайшее будущее соседа. Так что хозяева бедной псины, надо полагать, в данный момент веселились в ресторане или в казино. Какой уж тут, в самом деле, театр…

Стоя на коврике перед дверью своей квартиры, Михаил протянул руку с ключом к замочной скважине и замер, расширившимися глазами глядя на изуродованный косяк. Сердце бешено заколотилось в груди, тело стало легким, почти невесомым от мощного выброса адреналина. Между дверным полотном и исковерканным фомкой косяком зияла темная щель шириной в палец, из которой ощутимо тянуло теплом и знакомым, домашним запахом.

Шахов осторожно, чтобы не звякнули, сжал ключи в кулаке и бесшумно опустил их в карман пальто. Рука скользнула за левый лацкан, вернувшись оттуда с пистолетом. Михаил взвел курок, и затвор семнадцатизарядного «Ярыгина» негромко клацнул, дослав в патронник то, что, с учетом владевшего Шаховым в данный момент настроения и его высокого профессионального мастерства, обещало стать чьей-то верной смертью. «Перебью, как собак», — подумал он, бесшумно приоткрывая дверь и тенью проскальзывая в неосвещенную прихожую.

Он сразу же шагнул вправо, чтобы его силуэт перестал быть завидной мишенью на фоне освещенного дверного проема, и прижался лопатками к стене рядом с выключателем, прислушиваясь не столько к царившей в квартире тишине, сколько к собственным ощущениям. В туалете чуть слышно журчал подтекающий смывной бачок, со стороны кухни доносилось сонное бормотание холодильника. На лестничной площадке по-прежнему раздавалось приглушенное двойной дверью гавканье соседской дворняги. Этажом ниже работал телевизор; Шахов слышал невнятную скороговорку комментатора и накатывающийся волнами рев трибун — хоккейный матч, который он мечтал посмотреть, уже начался, и это обстоятельство отнюдь не способствовало улучшению владевшего Михаилом дурного настроения.

Усилием воли он подавил эмоции и еще раз тщательно проанализировал свои ощущения. Похоже было на то, что в квартире никого нет; Шахов чувствовал себя довольно глупо, стоя в собственной прихожей с заряженным пистолетом наготове, но жизнь давным-давно научила его не делать исключений из правила, гласящего, что лучше быть смешным, чем мертвым. Поэтому, вместо того чтобы включить свет, он, не глядя, протянул руку, взял с полки над вешалкой электрический фонарик и крадучись двинулся в обход квартиры.

Квартира у Шаховых была небольшая — стандартная «трешка» жилой площадью чуть более сорока квадратных метров, — и осмотр ее не занял много времени. По окончании этой процедуры Михаил зажег свет в гостиной, поднял с пола перевернутое кресло, уселся в него и, положив на колено пистолет, обвел тяжелым взглядом картину царившего здесь разгрома.

Вся квартира была буквально перевернута вверх дном. Сброшенные с полок книги грудами валялись на полу вперемешку с постельным бельем и прочим содержимым ящиков комода. Поверх всего этого лежала опрокинутая новогодняя елка, и осколки растоптанных игрушек поблескивали в ярком электрическом свете, как вкрапления слюды в горной породе. На месте купленного две недели назад в качестве новогоднего подарка всей семье домашнего кинотеатра зияла пустота; музыкальный центр тоже исчез, не говоря уже о деньгах на домашние расходы, без затей хранившихся в верхнем ящике комода под стопкой чистых полотенец. Воры зачем-то оборвали карниз, на котором висели шторы. Он косо повис на одном гвозде, правой стороной почти касаясь пола, и некоторое время Шахов с тупым изумлением разглядывал его, пытаясь угадать, чем он помешал взломщикам.

Потянувшись за сигаретами, Михаил обнаружил, что все еще держит в руке пистолет, осторожно спустил курок, поставил оружие на предохранитель и убрал в наплечную кобуру, что привычно висела под пиджаком на левом боку. Достав из кармана пачку «L&М», к которым привык еще в армии, он зажег сигарету и стал курить длинными, глубокими затяжками, изо всех сил стараясь подавить вспыхнувшее бешенство. Какого дьявола?! Что, на нем свет клином сошелся?

В конце ноября, когда дачный сезон уже завершился, и в поселке не осталось никого, кроме старика-сторожа и его глупой, как еловый пень, собаки, в одну из ясных холодных ночей сгорела дача Шаховых. Пожарным удалось спасти соседние дома, но от крепкого бревенчатого пятистенка, перевезенного Михаилом из соседней деревни, остался один фундамент. Осматривавшие место происшествия специалисты из МЧС высказали предположение, что причиной возгорания могло стать короткое замыкание, но, поскольку проводка сгорела вместе со стенами, это предположение так предположением и осталось, и Шахов, сколько ни бился, не смог получить вразумительного ответа на вопрос, откуда оно взялось. Собственно, все было ясно и без дополнительных разъяснений: грозы в ту ночь не было, следов поджога в виде пустой канистры из-под бензина на пепелище не обнаружили; видимых оснований для возбуждения уголовного дела пожарники не нашли, искать невидимые следы никому не хотелось, и, наконец, надо было хоть что-то написать в протоколе!

К счастью, эта запись в протоколе не оставила лазейки агенту, который составлял акт о наступлении страхового случая. Деньги со страховой компании Шахов получил на удивление быстро, и это послужило им — в основном, жене, поскольку сам Михаил относился к подобным вещам с философским спокойствием: бог дал, бог и взял, — хоть каким-то утешением. Всю сумму страховой выплаты он поместил на свой банковский счет, где хранились семейные сбережения. Сбережения эти были невелики, особенно по московским меркам, но Шаховы привыкли дорожить тем, что имели, и никогда не роптали на судьбу. На образование дочери этих денег должно было хватить; что до излишков, которых не было и пока что не предвиделось, то Ольга Шахова, большая поклонница покойной прорицательницы Ванги, без них не горевала. Ванга говорила, что денег должно быть ровно столько, чтобы хватало на жизнь, и не больше, и жена Михаила свято придерживалась этого правила, тем более что нарушить его им с мужем было бы, мягко говоря, затруднительно. Выплачивать кредит, взятый на покупку квартиры, предстояло еще долго, и казалось чудом, что им вообще удается хоть что-то откладывать.

Итак, страховка за сгоревшую дачу была получена и помещена в банк седьмого декабря. А уже через неделю, пятнадцатого, попытавшись расплатиться в супермаркете кредитной карточкой, Михаил Шахов обнаружил, что его банковский счет пуст — на нем осталась какая-то мелочь, которой в обрез хватало на то, чтобы счет не закрыли. Персонал банка только разводил руками, сетуя на хакеров, которые в последнее время совершенно обнаглели. Естественно, возвращать исчезнувшие со счета деньги никто не собирался, поскольку сам факт совершения преступления был недоказуем.

Это уже был удар, по сравнению с которым сгоревшая дача казалась сущим пустяком. Впрочем, Шахов оправился от него довольно быстро. Они с женой были здоровы, неплохо зарабатывали и имели крышу над головой, и это, по его мнению, было главное. Внушить свою точку зрения жене оказалось труднее: понимая, что Михаил, в принципе, прав, она, тем не менее, тяжело переживала потерю.

Жена еще продолжала вздыхать по украденным деньгам, когда буквально за три дня до Нового года фирма, в которой она работала, неожиданно для всех закрылась, и Ольга вместе с другими сотрудниками оказалась на улице с выходным пособием на руках и с выражением полнейшей растерянности на лице, при виде которого у Михаила болезненно сжималось сердце. В тот момент ему показалось, что они дошли до края, и хуже быть уже не может. Увы, как теперь выяснилось, он глубоко заблуждался.

Дымя сигаретой и невидящим взглядом уставившись в голую стену, на которой еще сегодня утром висел новенький плазменный телевизор с метровой диагональю, Шахов пытался понять, в чем причина свалившейся на них полосы неудач. Сгоревшая от короткого замыкания дача, очищенный каким-то ловкачом банковский счет и увольнение жены выглядели разрозненными, никак не связанными между собой событиями. Обворованная квартира стала очередным звеном в цепочке горьких и нелепых случайностей, которые шли друг за другом так густо, что это поневоле наводило на мысль о некой закономерности. Однако Михаил, как ни старался, не мог увидеть в происходящем никакой логики. Не хакеры спалили дачу, и деньги со счета пропали не в результате короткого замыкания. Фирму, где работала Ольга, закрыли не квартирные воры, и вовсе не мировой финансовый кризис обокрал их квартиру, по-дилетантски взломав дверь фомкой и перевернув все вверх дном. Врагов, которые стали бы мстить ему таким манером, Михаил не имел; следовательно, все эти события не были связаны между собой ничем, кроме проклятого невезения. Видимо, Петр Фомич был прав, когда говорил, что удача — палка о двух концах и что, если где-то прибавилось, в другом месте непременно отнимется…

Петр Фомич был прежним начальником Михаила Шахова, и, когда случайное везение (а может быть, зоркий глаз, развитая интуиция и добросовестное отношение к своим должностным обязанностям) нежданно-негаданно продвинуло его по служебной лестнице, напутствовал подчиненного приведенными выше словами: дескать, гляди в оба, не оступись, с высоты падать больнее…

Михаилу тогда, грешным делом, показалось, что старый служака завидует его успеху. Сейчас эта мысль вернулась, и Шахов задумался: уж не Фомич ли это чудит, вымещая досаду? Профессионал он крепкий, и провернуть все это, включая и фокус с кредитной картой, ему раз плюнуть…

Он немедленно отогнал эту мысль. Во-первых, устроить все это мог любой из его коллег, как бывших, так и нынешних, а во-вторых, настоящий профессионал — это не просто дворовый охламон, овладевший определенным набором навыков, а человек с устойчивой психикой и твердыми жизненными принципами, не позволяющими ему опускаться до мелких пакостей. Мало ли, кто что может! Михаил и сам способен запросто убить человека одним пальцем, но это вовсе не значит, что он бродит по улицам и мочит народ направо и налево — кто не понравился, того и укокошил…

Сигарета, догорев до самого фильтра, обожгла пальцы. Шахов завертел головой, отыскивая взглядом пепельницу — несмотря на царивший в квартире кавардак, бросать окурок на ковер не хотелось, все-таки это был его дом, а не конюшня и даже не гостиница. Вспомнив, что пепельницы здесь нет и быть не может, он встал и, перешагивая через разбросанные вещи, направился на кухню. Окурок с наросшим на нем длинным кривым столбиком пепла он держал над сложенной ковшиком ладонью, как будто щепотка пепла могла хоть что-нибудь добавить к общей неприглядной картине. По дороге пепел все-таки обломился и упал в ладонь; осознав, что валяет дурака, Михаил стряхнул его под ноги и включил на кухне свет.

Воры похозяйничали и здесь, вывернув на пол содержимое шкафчиков и обильно припорошив все мукой, крупами и вермишелью, высыпанными из банок, — видимо, искали припрятанные деньги, которых тут отродясь не было. Кухонный стол, как ни странно, был чист — на нем стояла только пепельница, под которую кто-то подсунул довольно большой конверт из плотной желтой бумаги.

При виде этого конверта успокоившееся было сердце опять тревожно забилось, а рука сама потянулась к пистолету, который в сложившейся ситуации, увы, ничем не мог помочь. Конверт был незнакомый, и то, как он лежал — не валялся, как все остальные вещи в квартире, а именно лежал там, куда его специально положили, — наводило на весьма неприятные размышления. Кто-то, разгромив весь дом, позаботился о том, чтобы очистить кухонный стол и пристроить посреди него этот конверт. А сверху этот кто-то поставил пепельницу — предмет, который с высокой степенью вероятности мог в первую очередь понадобиться курящему мужчине, который, вернувшись домой, обнаружил, что его нагло обокрали.

Тот, кто положил конверт на стол, для надежности придавив пепельницей, очень хотел, чтобы Шахов заглянул внутрь. Сам Михаил такого желания вовсе не испытывал; желтый конверт вызывал у него страх, словно перед ним находилось взрывное устройство неизвестной конструкции, готовое сработать от малейшего прикосновения.

Не без труда преодолев искушение сунуть конверт в мусорное ведро и сделать вид, что его здесь никогда не было, Михаил присел к столу, пододвинул к себе пепельницу, закурил еще одну сигарету и, наконец, взял конверт в руки. Он был увесистый, плотный, словно внутри лежала какая-то брошюра. Шахов отогнул клапан и, запустив пальцы в конверт, вынул то, что лежало внутри.

Одного беглого взгляда хватило, чтобы понять: время мелких неприятностей прошло. Теперь Михаилу предстояло вспоминать о нем, как о днях безоблачного счастья, поскольку то, что лежало в желтом конверте, уже нельзя было отнести к разряду неприятностей. Это была настоящая катастрофа, и Шахов, хоть убей, не понимал, что ему теперь со всем этим делать.

Он все еще разглядывал содержимое конверта, щурясь от разъедающего глаза сигаретного дыма, когда где-то рядом зазвонил телефон. Михаил вздрогнул, едва не выронив то, что держал в руках, и сквозь зубы помянул бабу в штанах. Беспроводная трубка обнаружилась здесь же, в кухне, на подоконнике — там, где ей быть не полагалось. Шахов взял ее, нажал клавишу соединения и, стараясь говорить, как ни в чем не бывало (ведь это могла звонить жена, а он еще не придумал, как ей обо всем этом рассказать, и стоит ли рассказывать вообще), произнес в микрофон:

— Да, слушаю.

Трубка молчала, в ней слышался только слабый шум и потрескивание статического электричества.

— Говорите, я слушаю! Алло, вас не слышно!

Трубка молчала, и Михаил понимал, что ему не ответят. За последние три недели это был уже пятый или шестой подобный звонок. Но, если раньше он приписывал эти странные звонки неисправностям на линии, ошибкам при наборе номера или простым детским шалостям (когда твоя дочь начинает превращаться из ребенка в девушку, следует быть готовым еще и не к таким проявлениям внимания со стороны мальчишек), то теперь, после получения этого проклятого конверта, все встало на свои места, в том числе и слежка, которая время от времени чудилась ему на протяжении этих злосчастных трех недель.

Чтобы не закричать, он стиснул трубку так, что побелели пальцы, и сдавленным от ярости голосом произнес в микрофон:

— Слушай меня, подонок. Тебе это даром не пройдет. Я тебя из-под земли достану. Я…

В трубке зачастили короткие гудки отбоя. Шахова охватило почти непреодолимое желание со всего маху хватить трубкой о стену, чтобы брызнули пластмассовые осколки, но он сдержался. Эмоции — плохой советчик, особенно в острых ситуациях. А нынешняя ситуация была такой, что острее некуда. Кроме того, телефон еще мог пригодиться — например, чтобы позвонить в милицию. Толку от этого звонка, конечно же, не будет никакого, но и не позвонить нельзя — если оставить все, как есть, его никто не поймет, и в первую очередь жена…

Он с силой провел ладонью по лицу, думая, какими словами станет рассказывать обо всем Ольге, и тут в прихожей негромко стукнула дверь, а затем послышались осторожные, крадущиеся шаги.

Без стука положив на стол телефонную трубку, Михаил Шахов вынул из наплечной кобуры пистолет, встал из-за стола и, хищно сгорбившись, на полусогнутых ногах беззвучно заскользил навстречу неизвестности. Его большой палец осторожно взвел курок, указательный, скользнув под предохранительную скобу, нежно обвил спусковой крючок, и поднятое кверху вороненое дуло медленно опустилось, отыскивая цель своим пустым девятимиллиметровым зрачком.

Глава 2

Миновав узкое жерло низкой прямоугольной арки, во двор медленно, осторожно вполз мощный американский внедорожник. Высокие колеса с шорохом и треском давили смерзшийся грязными буграми снег, включенные по случаю ненастной погоды фары мрачно поблескивали сквозь слой налипшей на них грязи. Забрызганные борта были покрыты белесыми разводами соли, неутомимые «дворники» редкими взмахами удаляли с ветрового стекла сеющуюся с низкого серого неба снежную крупу. Описав широкую дугу по исчерченному глубокими колеями двору, машина остановилась возле прилепившегося к стене кирпичного крылечка, на которое выходила железная дверь. Дверь была черная, основательно облупленная, со сделанной наискосок аэрозольным баллончиком надписью. Буквы надписи были латинские и складывались в нечто неудобочитаемое и, скорее всего, непереводимое. Правее двери виднелась стеклянная табличка — тоже с надписью, но уже на русском языке. «Частное сыскное агентство “Доберман и Ко”», — было написано там. Под стекло было подсунуто написанное от руки объявление, гласившее: «Прием посетителей производится ТОЛЬКО по предварительной записи».

— Доберман, — прочтя табличку, с неудовольствием произнес сидевший за рулем полноприводного «доджа» смуглый брюнет с крупным носом и густой жесткой щетиной, которая покрывала его щеки почти до самых глаз. — Еврей, что ли?

Его пассажир, шатен лет тридцати, черты и цвет лица которого были чуть более европейскими, одежда — более приличной, а манеры — более светскими, чем у водителя, едва заметно усмехнулся, беря с передней панели тонкую кожаную папку на «молнии».

— Доберман — это не фамилия, а порода собак, — сообщил он. — С хорошим нюхом, острым слухом и большими зубами. Отличные ищейки и сторожа.

— А зачем Руслану ищейка? — удивился водитель.

— А ты сам у него спроси, если такой любопытный, — посоветовал пассажир, поправляя выглядывающий из-под модного полупальто шарф. — Ищейка… Кто тебе сказал, что за этой дверью сидит ищейка?

— Ты, — с легкой обидой напомнил водитель. — И на табличке написано, что это сыскное агентство.

— На сарае тоже много чего написано. А там дрова.

— Э, — сказал небритый водитель тоном человека, утомленного беспредметным спором, и полез в карман за сигаретами.

Его спутник снова усмехнулся, сунул папку под мышку и выбрался из машины, немедленно поскользнувшись на бугристой наледи. «Ледниковый период», — восстановив равновесие, сердито буркнул он и стал осторожно подниматься по скользким ступенькам крыльца. Благополучно очутившись наверху, он подергал ручку. Дверь была заперта, и молодой человек нажал кнопку на панели домофона.

Внутри тесноватого, скудно и убого обставленного кабинета с зарешеченным, сто лет не мытым окошком раздался мелодичный сигнал. Сидевший за захламленным письменным столом невзрачный, неопределенного возраста человек в когда-то дорогом, но основательно выношенном, растянутом на локтях пиджаке перевел взгляд на монитор камеры наружного видеонаблюдения, что примостился на консоли в углу кабинета. На экране виднелось гладко выбритое молодое лицо с немного восточными чертами, слегка напоминавшее знакомую всей России физиономию одного чеченца, ставшего популярным телеведущим. Откинувшись назад и неестественно вывернув шею, хозяин кабинета посмотрел в окно. Сквозь рябое от осенних дождей стекло виднелся стоящий среди ледяных надолбов у крыльца огромный ярко-красный джип с тонированными стеклами и далеко выдающимся вперед хромированным «кенгурятником».

Человек за столом бросил быстрый взгляд на настенные электрические часы. Клиент, как и было оговорено по телефону, явился один и в строго назначенное время — разумеется, если это был именно клиент, а не очередной охотник за головой Бориса Олеговича Лесневского. Типов, которые спали и видели прибитую к своим дверям дряблую шкуру Бориса Олеговича во все времена было хоть отбавляй, и осторожность всегда и во всем давно стала неотъемлемой частью его натуры.

Выдвинув средний ящик стола, Борис Олегович достал оттуда тяжелую «беретту», оттянул ствол, досылая патрон, и положил взведенный пистолет на место, оставив ящик выдвинутым. Он вовсе не принадлежал к той разновидности homo sapiens, которые повсюду таскают с собой пистолет и тычут им в кого попало. Не являлся он и коллекционером, ловящим кайф от солидной тяжести огнестрельного оружия. Свойственные орудиям убийства скрытая мощь и хищная, смертоносная красота оставляли Бориса Лесневского равнодушным; для него пистолет был просто удобным, эффективным инструментом, призванным охлаждать пыл некоторых не в меру бойких посетителей.

Закончив приготовления, он нажатием кнопки открыл электрический замок входной двери, откинулся на спинку старого вертящегося стула с массивной стальной станиной и скрипучим дерматиновым сиденьем и придал своей одутловатой физиономии выражение вежливого ожидания.

Ждать пришлось недолго. В прихожей клацнул электромагнит замка, и стало слышно, как посетитель топает, сбивая с подошв налипший снег. Вскоре он появился на пороге кабинета — высокий, широкоплечий, со спортивной фигурой и гладким самоуверенным лицом. В руке у него была тонкая кожаная папка на «молнии», на лацканах короткого модного пальто таяли снежинки. По случаю пасмурного дня в кабинете горел свет, и мелкие капельки талой воды сверкали в темных волосах посетителя, как карнавальные блестки. Темные глаза смотрели холодно и внимательно, и на какой-то миг Борис Олегович вдруг преисполнился уверенности, что этот человек видит лежащий в ящике стола пистолет — видит, но не придает этой детали никакого значения, как будто заряженный ствол пугает его не больше, чем канцелярский дырокол.

— Господин Лесневский? — осведомился посетитель тем слегка пренебрежительным тоном, каким добившиеся успеха выскочки разговаривают с теми, кого относят к разряду обслуги. — Вас должны были предупредить о моем визите.

— Конечно, — улыбнулся Борис Олегович. — Присаживайтесь, господин… э…

Проигнорировав намек на то, что было бы недурно назвать себя, молодой человек уселся на стул для посетителей, непринужденно забросил ногу на ногу и положил на колено папку. Ботинки у него были модные и отменно вычищенные; с того, который в данный момент висел в воздухе, капала, собираясь в грязноватую лужицу, талая вода.

— Чай, кофе? — любезно предложил Лесневский. То, что посетитель не пожелал представиться, его не обескуражило: клиенты частенько предпочитали сохранять инкогнито.

— Не стоит затрудняться, — с едва уловимым акцентом отказался молодой человек. — Давайте перейдем к делу. А у вас небогато, — заметил он, окинув цепким взглядом обтрепанные, выцветшие обои, потолок с желтоватыми разводами и дряхлые стеллажи, захламленные картонными папками, разрозненными мятыми листами бумаги и иной макулатурой, которой с виду было самое место на помойке.

— Скромность украшает, — с любезной улыбкой ответил Борис Олегович, — а в разгар мирового финансового кризиса она еще и весьма полезна. Не все то золото, что блестит. К делу так к делу. Какого рода услуга от меня требуется? Вы подозреваете свою жену в неверности? Утратили доверие к деловому партнеру? Можете быть со мной вполне откровенны. Частный сыщик, как и врач, обязан свято хранить профессиональную тайну.

— Вы забыли упомянуть адвоката, — нейтральным тоном заметил посетитель.

Борис Олегович поиграл бровями, кашлянул в кулак.

— Навести обо мне справки — дело нехитрое, — сказал он наконец. — Тем более что охотников бросить в человека ком грязи во все времена было сколько угодно. Вот похвалить — это сложнее, на это не у каждого хватит духу. Стало быть, вы более или менее в курсе некоторых подробностей моей биографии. Что ж, мне стыдиться нечего. Я просто, как мог, помогал своим клиентам…

— Некоторые из них утверждают, что лучше вскрыть себе вены осколком бутылки, чем откровенничать с вами, — сообщил посетитель. — Поэтому давайте лучше оставим разговор о профессиональной этике и прочих страшных вещах.

— Вы навели обо мне справки, — со значением повторил Лесневский, — и, судя по вашему тону, не испытываете ко мне уважения. И, тем не менее, явились именно сюда. Сказать, почему?

— Некоторые вещи лучше не произносить вслух, — сказал посетитель. — Язык — он ведь не только до Киева может довести. Я предлагаю вам необременительную и вместе с тем хорошо оплачиваемую работу — вот все, что вам следует знать обо мне и моих мотивах. Вы просто встретитесь с одним человеком, скажете ему буквально несколько слов, и на этом ваша миссия будет окончена.

— Хороши, наверное, слова, раз вам для этого разговора нужен посредник, — проворчал Борис Олегович.

— Слова самые обыкновенные, — заверил посетитель, расстегивая папку. — Скажете примерно то же, что я сейчас говорю вам: что ему предлагают работу — нетрудную, но очень хорошо оплачиваемую. Подробности ему сообщат позднее, ваше дело — получить принципиальное согласие.

— Или по морде, — задумчиво добавил Лесневский.

— Это вряд ли, — успокоил его посетитель. — С ним провели кое-какую предварительную работу, так что…

— Стоп, — выставив перед собой ладонь, решительно объявил Борис Олегович. — Похоже, подробности мне действительно ни к чему. А что будет, если он откажется?

— На размер вашего гонорара это не повлияет. Делайте свое дело, остальное — не ваша забота. Вот инструкции.

Он положил на стол перед сыщиком (Борис Олегович не любил иностранное слово «детектив» и всегда именовал себя его русским синонимом «сыщик») лист бумаги, на котором было всего несколько строк, отпечатанных на бытовом принтере. Лесневский пробежал написанное глазами, и его брови удивленно приподнялись.

— Ого, — сказал он. — Два миллиона евро в оффшорном банке и гарантированный выезд в любую страну по выбору клиента — это впечатляет! А я для вашей работы не сгожусь?

— Не сгодитесь, — ответил посетитель.

— Я почему-то так и думал. Более того, я этому даже рад. Сдается мне, что эта работа крайне вредна для здоровья.

— Неумение держать язык за зубами может оказаться еще вреднее.

Борис Олегович понимающе усмехнулся.

— Ну, разумеется… Только, знаете ли, молчание — золото.

— Разумеется, — в тон ему согласился посетитель. — Ваш гонорар составит…

Взяв со стола чистый листок бумаги и ручку, он попытался что-то написать, но тщетно — в ручке пересох стержень. Борис Олегович с готовностью выхватил из внутреннего кармана пиджака другую, щелкнул кнопкой и протянул ее посетителю. Тот бросил на него короткий взгляд, как бы удивляясь тому, что в наше время кто-то еще ухитряется вести дела подобным образом и при этом оставаться на плаву, быстро написал на бумаге сумму с четырьмя нулями и показал написанное Лесневскому. Тот немного подумал, демонстративно уставившись в потолок, а потом отобрал у посетителя бумагу и ручку и аккуратно подрисовал к пятизначному числу округлый, пузатенький, как он сам, нолик.

— Так будет надежнее, — сказал он, возвращая листок посетителю.

— А заворот кишок не случится? — утратив при виде такой наглости часть своего светского лоска, поинтересовался тот, изучив внесенные Борисом Олеговичем поправки.

— У меня отменное пищеварение, — заверил его Лесневский. — Ведь вам нужны гарантии конфиденциальности, верно? Вот и мне хочется себя как-то обезопасить. Или хотя бы знать, что я рискую не напрасно. А вдруг эта ваша предварительная работа даст совсем не тот результат, на который вы рассчитывали? Я явлюсь на встречу с клиентом, а меня там возьмут за штаны. И что, по-вашему, за те жалкие гроши, которые вы мне предлагаете, я стану молчать? Правда, рассказать, в случае чего, я смогу немногое, но ведь нашим органам дай только ниточку! Поверьте, в них работают не одни дураки.

— Вы меня разочаровываете, — с ноткой угрозы сообщил посетитель. — Работать еще не начали, а уже пытаетесь шантажировать.

— Это вы меня разочаровываете, — живо возразил сыщик. — Какой шантаж?! Это еще надо разобраться, кто здесь кого шантажирует. Смотрите, что получается. Вы ведете с кем-то так называемую «предварительную работу» — то есть, как я понимаю, прессуете человека, рассчитывая получить от него нечто, чего он вам по своей воле не отдаст. Вступать с ним в переговоры сами вы не хотите — боитесь быть пойманным, не иначе, — и нанимаете для этого меня. Следовательно, дело в высшей степени незаконное и, судя по указанной в вашей инструкции сумме, достаточно серьезное, чтобы у меня были основания опасаться за свою шкуру. Это, в свою очередь, предполагает серьезный гонорар, а вы мне суете подачку, значительно хмурите брови и намекаете, что можете сделать мне больно. Или мы будем разговаривать, как серьезные люди, или наймите мальчишку, который моет ветровые стекла на перекрестке. Ведь вам нужен умелый посредник и надежный курьер, верно? Человек, который, в случае чего, сумеет заговорить зубы не только клиенту, но и ментам, и судебным органам, и вообще кому угодно… Верно? Так вот, я перед вами, и лучшего вам не найти. Прикончите меня — окажетесь в довольно щекотливом положении человека, совершившего тяжкое, а главное, решительно бесполезное преступление. Ну, так как же?

— А вы рвач, — с оттенком уважения заметил посетитель.

— А кто в наш меркантильный век не рвач? — пожал плечами сыщик.

— Будь по-вашему, — вздохнул клиент и, порывшись в папке, выложил на стол фотографию человека лет тридцати пяти или сорока, со скуластым лицом, квадратным подбородком и короткой темной челкой. — Вот тот, с кем вам предстоит встретиться.

Борис Олегович задумчиво вгляделся в фотографию.

— А он выглядит твердым орешком. Скажите, а какова вероятность того, что он захочет пересчитать мне ребра?

— Такая вероятность невысока, — сказал посетитель.

— Но она есть, — полувопросительно добавил Лесневский.

— Вы запросили очень приличную сумму, — напомнил посетитель. — Подумаешь, ребра!

— Вы молодой, — вздохнул Лесневский, — вам этого не понять. Впрочем, вы правы, дело того стоит.

— Кроме того, целость ваших ребер зависит только от вас. Вы же мастер ведения переговоров! — польстил хозяину молодой человек, думая при этом, что господин Лесневский напрасно назвал свое агентство «Доберман и К^0». На добермана он ничуть не походил; если он кого и напоминал, так это старого, разжиревшего хорька — правда, с бульдожьей хваткой.

Разумеется, говорить этого вслух молодой человек не стал, как и сам Борис Олегович, который тоже был о посетителе не слишком высокого мнения. Этот лощеный кавказец в модной одежде был не более чем шестеркой, действующей по приказу хозяина. Конструкция вырисовывалась сложная, многоступенчатая; от нее очень дурно пахло, и частный сыщик Лесневский, который обладал отменным нюхом на неприятности, испытывал огромное искушение отказаться от участия в этом деле. Но с деньгами у него было туго — так туго, как не бывало уже давненько. Агентство, единственным сотрудником которого являлся сам Борис Олегович, стояло на грани финансового краха, и он, подавив вздох, решил, что в разгар мирового финансового кризиса такими суммами, как та, что была написана на лежащей с краю стола бумажке, не бросаются.

— Так мы договорились? — осведомился посетитель.

Борис Олегович вздохнул и несильно хлопнул ладонью по крышке стола.

— Да, — сказал он решительно, — договорились. Я возьмусь за ваше дело. Надо же, до чего я докатился — на старости лет стал мальчиком на побегушках!

— Хороши побегушки, — усмехнулся молодой человек, снова принимаясь рыться в папке. Глаза у Лесневского замаслились, но вместо ожидаемого конверта с деньгами из папки появился дешевый мобильный телефон. — Вот, — сказал посетитель, кладя телефон на стол, — отдадите ему это.

— Зачем?

— Для связи, разумеется. Не задавайте глупых вопросов!

— То есть, предполагается, что его телефон прослушивают, — сообразил сыщик, снова подумав, что дело пахнет керосином.

— Не исключено. Это что-нибудь меняет?

Борис Олегович невесело усмехнулся. Тот факт, что телефонные разговоры потенциального клиента прослушивались либо милицией, либо спецслужбами, был всего лишь второстепенной деталью, как и все то немногое, что носатый посетитель счел нужным ему сообщить. По сравнению с предлагаемой клиенту суммой это был сущий пустячок, который действительно ничего не менял. «К черту, — подумал Лесневский, — чего я боюсь? В конце концов, с меня взятки гладки. Я действительно ничего не знаю. Меня попросили кое-что передать человеку на словах и заплатили за услугу — сколько именно, никого не касается, это мое личное дело, не подпадающее ни под одну из статей уголовно-процессуального кодекса. Пугать и требовать у него денег я не стану, да меня об этом никто и не просит, а стало быть, ничего противозаконного в моих действиях не будет…»

— Ничего, — согласился он, рассеянно подбрасывая на ладони дешевый аппарат с монохромным подслеповатым дисплеем. — Это действительно ничего не меняет.

— Вот и отлично, — кивнул молодой человек, вслед за телефоном наконец-то извлекая из папки вожделенный конверт. — Это аванс.

Приняв конверт, Лесневский без стеснения заглянул под клапан, наугад вытащил одну купюру и придирчиво изучил ее с обеих сторон, а потом, выдвинув верхний ящик стола, проверил в ультрафиолете. С виду купюра была подлинная, но Борис Олегович дал себе слово не далее как сегодня зайти в банк и проверить всю сумму, бумажку за бумажкой, всеми мыслимыми способами.

Судя по размерам аванса, гонорар ему изначально предполагалось выплатить куда более высокий, чем тот, которым пытался отделаться от него сидевший на стуле для посетителей проходимец. Высказываться по этому поводу Борис Олегович не стал: в данный момент ему было достаточно того, что он не дал обвести себя вокруг пальца. А дальше будет видно. Любое дело, за которое ты берешься — это дорога, а дорога, как верно подметил писатель Толкиен, имеет свойство уводить все дальше и дальше — порой гораздо дальше и совсем не туда, куда ты изначально намеревался попасть. Возможно, кривая тропка, на которую только что ступил Борис Лесневский, приведет его к хозяину этого лощеного сопляка, и тогда ему представится случай разом отыграться за все — и за неуважение к старшим, и за попытку кинуть на деньги… Впрочем, по зрелом размышлении Борис Олегович пришел к выводу, что встречаться с этим таинственным хозяином ему не резон — бог с ними, с мелкими обидами, жизнь дороже.

— Все в порядке? — с легкой насмешкой осведомился посетитель, искоса наблюдавший за его манипуляциями с купюрой.

— Это я еще проверю, — сообщил ему Лесневский. — Простите, конечно, но я не настолько богат, чтобы работать даром.

— Можете не затрудняться, — сказал посетитель, вставая и беря под мышку папку. — Деньги настоящие.

— Дай-то бог, — сказал Борис Олегович.

— До свидания, господин Лесневский. Думаю, предупреждение о недопустимости двойной игры было бы излишним.

— Я тоже так думаю. Всего вам доброго.

Когда за посетителем закрылась дверь, владелец и единственный сотрудник частного сыскного агентства «Доберман и Ко» Борис Олегович Лесневский бросил взгляд на изображение его удаляющейся спины на мониторе камеры наружного наблюдения, а потом, встав из-за стола, выглянул в окно. Красный «додж» завелся и, хрустя смерзшимся снегом, волоча за собой длинный шлейф белого пара из выхлопной трубы, покатился к арке, что вела на улицу. Борис Олегович смотрел ему вслед, пока машина не скрылась из вида, а затем, вернувшись к столу, записал на листке бумаги регистрационный номер.

После этого он заварил себе стакан крепкого чая и стал, шумно прихлебывая, внимательно разглядывать фотографию человека, с которым ему предстояло встретиться.

* * *

Михаил Шахов стоял, прижавшись лопатками к стене, за углом прихожей, с пистолетом в руке и с холодной решимостью без раздумий пустить его в дело. Он был спокоен — ровно настолько, насколько вообще можно быть спокойным в подобной ситуации. Ему доводилось стрелять в людей, это было частью его работы — не самой любимой, но привычной и не слишком обременительной. Те люди, двое или трое, которых он застрелил после того, как вернулся из Чечни, не сделали ему лично ничего плохого — в отличие от того, кто в данный момент шаркал подошвами и трещал рассохшимся паркетом в двух шагах от входной двери. Правда, тех людей он убил по приказу, что автоматически слагало с него всякую ответственность, а этого собирался продырявить по собственной инициативе — только в том случае, естественно, если ему дадут для этого повод. Наилучшим поводом стал бы пистолет в руке взломщика или что-нибудь, хотя бы отдаленно на него похожее, но на худой конец сошло бы и просто плохое поведение — резкое движение, например, или грубое слово. А остальное — дело техники. Четверть часа ходьбы или три минуты на машине до гаража, забрать из тайника незарегистрированный «кольт», снятый когда-то с тела арабского наемника. Потом еще столько же на обратную дорогу. Тщательно удалить с «кольта» отпечатки своих пальцев, вложить его в ладонь убитого взломщика, и дело в шляпе: убийство совершено в пределах необходимой самообороны. Дело закрыть за отсутствием состава преступления, тело предать земле…

Правда, это будет незаконно, но что с того? А грабить чужие квартиры законно? А шантажировать людей, доводя до самого края — законно? Э, да что там! Бывают ситуации, когда закон побоку, и счастлив тот, кому не довелось прочувствовать это на собственной шкуре.

Он понял, что ищет оправдание убийству, которое замыслил, и тихонько заскрипел зубами. Самоконтроль, будь он неладен! Это все равно что ездить на машине с затянутым стояночным тормозом: расход топлива громадный, износ ходовой части страшный, рева и дыма много, а толку чуть. Ну, хочешь убить — убей, если тебе так уж невтерпеж. А если сомневаешься, лучше не берись за оружие, не то, пока будешь взвешивать «за» и «против», его у тебя отнимут и пристрелят тебя из твоего же ствола…

Михаил вспомнил желтый конверт, что все еще лежал на столе в кухне, и даже зажмурился от накатившей слабости. Времена, когда он мог делать выбор, остались позади; теперь выбирали за него, и любое проявление свободы воли с его стороны могло закончиться катастрофой. Тут ему подумалось, что выстрел, который ему так хочется сделать, тоже может привести к крайне нежелательным последствиям. Его загнали в угол, обложили со всех сторон; ему дали понять, что он находится в чужой власти, но чья это власть и что нужно этому человеку от Михаила Шахова, его проинформировать не удосужились. Так, может быть, тот, кто сейчас топчется в прихожей, за этим и пришел?

— Эй, хозяева! — подтверждая его догадку, позвал мужской голос. — Есть кто дома?

Михаил одним стремительным и плавным движением переместился на середину прихожей, наведя пистолет в лоб человеку, который стоял в метре от распахнутой настежь входной двери.

— Опаньки, — сказал человек, поднимая руки.

На плече у него висела объемистая спортивная сумка, и в первый момент Михаил решил, что это один из воров вернулся забрать что-то забытое — телефон, например, или еще что-нибудь, — и что в сумке у него лежит награбленное. Он тут же отверг это предположение как совершенно абсурдное, а в следующее мгновение узнал человека, в которого целился. Это был его сосед по лестничной площадке — тот самый стриженый амбал, которого Анюта прозвала Громозекой.

Впрочем, откровенно бандитская физиономия Громозеки и вульгарная кража со взломом монтировались друг с другом так, что лучше не придумаешь.

— Без фокусов, — предупредил Шахов. — Пристрелю, как собаку. В сумке что? Показывай!

Сосед пожал широченными плечами, опустил руки и снял с плеча ремень сумки. Он выглядел спокойным — то ли потому, что не имел отношения к краже, то ли зрелище направленного в лоб пистолета его не пугало. Бывают такие люди, в силу врожденной недалекости уверенные, что с ними лично ничего плохого произойти не может. А самое странное, что с ними, как правило, действительно никогда ничего не происходит.

Держа сумку за уголок, Громозека раздернул «молнию» и вытряхнул содержимое на пол. На паркет упало несколько мятых тряпок, среди которых Михаил разглядел скомканные носки. Поверх тряпок шлепнулись сильно поношенные кеды; по прихожей начал распространяться густой, удушливый запах застарелого пота. Разведя края перевернутой сумки в стороны, Громозека пару раз сильно ее тряхнул, но больше оттуда ничего не выпало.

— Ты откуда здесь? — спросил Михаил, продолжая держать соседа под прицелом.

— Откуда, откуда… С площадки, — вполне логично ответил тот, разглядывая пистолет. — Ух ты, «Ярыгин»! Настоящий? Дай поглядеть!

— А может, сразу попробовать? — предложил Шахов. — Учти, стреляю я неплохо.

— Ну-ну, ты чего? — заволновался Громозека. — Я ж по-соседски! Вернулись с тренировки, глядим — дверь открыта и, вроде, взломана. Я жену домой отправил, а сам к тебе — мало ли…

— С какой еще тренировки?

— Да из фитнес-клуба! Мы там тренерами — я по железу, она по аэробике всякой…

Шахов посмотрел на разбросанные по полу, насквозь пропотевшие тряпки. Фитнес-клуб — это было алиби. «Железное», — подумал он, невесело усмехнувшись невольному каламбуру. Громозека наверняка говорил правду. Если он участвовал в краже, такая бездарная, легко поддающаяся проверке ложь не имела смысла, а если не участвовал, то и лгать ему было незачем.

Да и лицо у него, если присмотреться, было вовсе не бандитское — вернее, такое же бандитское, как у самого Михаила и у половины его коллег. Это была самая обыкновенная физиономия — круглая, простодушная, сероглазая и слегка конопатая. А что не обезображена печатью интеллекта, так это вполне простительно — все-таки тренер по фитнесу, а не аспирант…

— Ясно, — сказал Михаил, поставил пистолет на предохранитель и сунул в кобуру. — Извини. Нервишки что-то расшалились.

— Понимаю, — с любопытством зеваки заглядывая в гостиную, протянул сосед. — Вот суки! Много взяли?

— Для меня — много.

— Понимаю, — повторил Громозека и, присев на корточки, начал как попало запихивать в сумку свое спортивное барахло. — Сначала мы были бедные, а потом нас обокрали… Да, знакомая история.

— А тебя тоже обворовывали? — с вялым интересом спросил Шахов.

— Да с полгода назад клуб обнесли. Оргтехника, личные вещи, сейф обчистили… Не столько того убытка, сколько противно — пришли какие-то уроды, натоптали, нагадили и ушли. А менты только руками разводят: где ж, мол, их теперь искать? А может, это вы сами — ну, типа, чтобы страховку получить?

— Так и не нашли?

— Нет, почему же, нашли… В конечном итоге.

Громозека с ненужной силой задернул «молнию» и поднялся с корточек, держа сумку за ремень. На его широкой добродушной физиономии были написаны сочувствие и досада. Глядя на него, Михаил испытал странную смесь противоречивых чувств облегчения и разочарования. Было приятно, что сосед оказался вполне приличным человеком, тренером по бодибилдингу, а вовсе не бандитом. А с другой стороны, Шахову от этого легче не становилось: появление в квартире Громозеки с его набитой пропотевшим тряпьем сумкой ничего не проясняло. С таким же успехом сюда мог забрести кто-то другой. Разговор, который должен был расставить все по своим местам, откладывался на неопределенное время. Михаил Шахов не хотел и боялся этого разговора, однако оставаться в неведении еще хуже. К тому же, было предельно ясно, что остаться в неведении ему не дадут; ситуация катилась под уклон, как пущенный с горки железнодорожный состав, и остановить события, спрятав голову в песок, Михаил не мог. Оставалось только ждать следующего хода противника; это напоминало отложенный визит к дантисту, когда ожидание неприятной процедуры становится хуже зубной боли.

— Ты вот что… — сказал Громозека, перекладывая сумку из руки в руку. — Тебя как звать-то?

— Михаил, — представился Шахов.

— А я Алексей. Леха, значит. Ну, будем знакомы.

— Будем.

Они пожали друг другу руки. Никто не сказал «очень приятно», поскольку в сложившейся ситуации это прозвучало бы странно. Громозека вынул пачку сигарет, угостил Шахова, и они дружно задымили. Михаил поглядывал на соседа, гадая, почему тот не уходит. Отброшенные было подозрения в его адрес вернулись: Громозека явно хотел что-то сказать, но почему-то медлил. Уж не потому ли, что опасался реакции Шахова на свои слова? Пистолет-то он видел, вот и колеблется…

— Слушай, — сказал Алексей-Громозека, — ты только не обижайся…

— Мне-то чего обижаться? — удивился Шахов. — Это ж не в меня за здорово живешь стволом тыкали…

— Да я не об этом, — отмахнулся сосед. — Я спросить хотел: ты, часом, не мент?

«Не совсем», — хотел ответить Михаил, но привычно прикусил язык, ограничившись тем, что отрицательно покачал головой.

— А то я гляжу, ствол у тебя под мышкой…

— Не мент и не бандит, — успокоил его Шахов. — И ствол у меня газовый. А что?

Они прошли на кухню, где осталась пепельница. Здесь Михаил первым делом переложил со стола на подоконник желтый конверт, постаравшись сделать это как можно непринужденнее. Начатая бутылка водки в холодильнике осталась нетронутой ворами; Шахов отыскал рюмки, наполнил их и подвинул одну Громозеке.

— Я, вообще-то, не употребляю, — неуверенно сообщил тот. — Хотя ради такого случая — за знакомство и вообще…

— Угу, — поднимая свою рюмку, промычал Шахов сквозь зубы, в которых был зажат окурок. — И вообще. Надо помянуть мое личное имущество. Светлая ему память!

— Аминь, — сказал Громозека и выпил залпом. — Я почему тебя насчет работы-то спросил… Ты им звонить будешь?

— Ментам? Да надо, наверное. Вроде, порядок такой: обокрали тебя — вызывай милицию. Хотя толку от этого, по-моему, не будет.

— И мне так кажется, — кивнул Громозека, ввинчивая в донышко пепельницы окурок. — Позвонить, конечно, надо, но на твоем месте я бы на них не рассчитывал.

— Ты-то что против них имеешь? — спросил Михаил, снова наполняя рюмки. — Сам же говоришь, они вашу оргтехнику нашли, когда клуб обворовали…

— Держи карман шире — они! — пренебрежительно махнул широкой, как лопата, ладонью Громозека. — Они дорогу в сортир не найдут, когда по большому приспичит, а ты — оргтехника… Я потому и спросил, не мент ли ты часом, что могу наводку дать на… как бы это сказать… в общем, на одну конкурирующую организацию.

— Мне с братвой связываться должность не позволяет, — сказал Шахов. — Пронюхают — в два счета с работы вылечу. Так что извини, оставь свою наводку при себе.

— Да при чем тут братва? — Громозека расстегнул свою теплую спортивную куртку, выставив напоказ широченную, выпуклую, как наковальня, грудь, туго обтянутую вязаным свитером. — Частное сыскное агентство, понял? Так четко ребята работают, что я, не поверишь, залюбовался. В два счета этого гада вычислили. Свой же навел, менеджер. Менты, заметь, его тоже крутили, да ничего не выкрутили, а эти — раз-два, и готово. Приперли к стенке, как миленького, все вещи вернули и ментам его передали со всей доказухой и с чистосердечным признанием. А те даже спасибо не сказали. Зачем, говорят, под ногами у органов путаетесь? Мешаете только…

— Угу, — повторил Шахов, салютуя ему рюмкой.

Он и сам относился ко всякого рода частным детективам с предубеждением: все они представлялись ему специалистами по слежке за людьми, всегда готовыми за деньги рыться в чужом грязном белье. Но сейчас в словах соседа чудился кое-какой резон. Звонок в милицию означал попадание его имени в сводку происшествий по городу; это вряд ли могло понравиться его начальству, не говоря о тех людях, которые уже не первую неделю с неизвестной целью давили на него со всех сторон.

Он почувствовал, что начинает путаться в своих рассуждениях, и разозлился: такая нерешительность была ему несвойственна. Но, с другой стороны, раньше в острых ситуациях он действовал по приказу, согласно инструкции и, если уж говорить высоким стилем, по велению долга. А сейчас он остался один на один с неизвестным противником, не зная, с какой стороны ждать следующего удара. Тут поневоле растеряешься…

Громозека уже копался в бумажнике, перебирая хранившиеся в боковом отделении визитки. Достав одну, он протянул ее Михаилу со словами:

— Вот, позвони им. Они помогут. В любом случае, хуже не будет.

— Да уж, хуже некуда, — вздохнул Шахов, разглядывая картонный прямоугольник визитки. — Хм, знакомая фамилия, да и имя тоже… Был у меня такой приятель. Правда, давненько.

— Так это ж еще лучше! — обрадовался Громозека. — Глядишь, по старой дружбе цену скостит, а то их услуги, знаешь, кусаются…

— Это вряд ли, — снова вздохнул Михаил. — Тот парень давно умер. Погиб.

— Жалко, — сказал Громозека. — Ну, земля ему пухом.

Они выпили, и Алексей засобирался домой, говоря, что жена, наверное, уже начала волноваться и наверняка устроит ему головомойку за то, что, заглянув на минутку к соседу, он застрял на добрых полчаса, да еще и ухитрился заложить за воротник. Напоследок он вызвался быть свидетелем, когда приедет милиция. Михаил спросил, какие, собственно, показания он намерен дать, и Громозека, не найдя ответа, промямлил только: «Ну, так, вообще…» Похоже, «вообще» было его любимым словом, вставляемым чуть ли не в каждую фразу.

Проводив соседа, Михаил выкурил сигарету, задумчиво вертя в руках оставленную им визитку. За окном окончательно стемнело; ночь была вдоль и поперек прошита рядами освещенных окон и цепочками уличных фонарей. Автомобильные фары кромсали ее на куски, но темнота снова смыкалась, лениво проглатывая красные точки габаритных огней. Лежащие на полу, припорошенные мукой стенные часы продолжали размеренно тикать, отсчитывая секунды. Стрелки показывали начало девятого. «Попытка не пытка», — подумал Михаил. По московским меркам восемь вечера — время не позднее. Правда, в офисах в это время, как правило, уже никого нет, но что он потеряет, если попробует это проверить?

Желтый конверт не влезал ни в один карман, и Михаилу пришлось, расстегнув рубашку, сунуть его за пазуху. Он неприятно кололся уголками, все время напоминая о себе. Застегнувшись на все пуговицы, Михаил нахлобучил шапку и вышел из квартиры, даже не взглянув на оставшийся лежать на подоконнике радиотелефон.

Глава 3

Выключив компьютер, Сергей Дорогин встал из-за стола и с наслаждением потянулся всем телом — так, что хрустнули суставы, а по затекшим от долгого бездействия мышцам прошла приятная судорога. В пустом офисе стояла ватная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, сквозь матерчатые планки вертикальных жалюзи в кабинет заглядывала незаметно сгустившаяся темнота. Заключенный в матовый колпак фонарь на противоположной стороне улицы сиял во мраке, как полная луна, и сыплющийся с невидимого неба мелкий сухой снег создавал вокруг него туманный мельтешащий ореол.

Дорогин покосился на молчащие телефоны и, не устояв перед искушением, скорчил им рожу. Уборщица уже ушла, о ее недавнем присутствии напоминали только влажные разводы на девственно чистом полу да непривычный порядок, какого никогда не увидишь в офисе в разгар рабочего дня.

Часы показывали четверть девятого. Можно было надеяться, что дорожные пробки в центре уже рассосались, а значит, ничто не мешало Дорогину обесточить помещение, запереть дверь и, включив охранную сигнализацию, отправиться к родным пенатам. Впрочем, с таким же успехом к пенатам можно было и не отправляться, поскольку там его сегодня никто не ждал: Тамара уехала на старый Новый год к какой-то пожилой родственнице, обитавшей в небольшом поволжском городишке. Этот визит, по поводу которого Сергей накануне отъезда произнес довольно пространную и эмоциональную речь, являлся чем-то вроде превентивного удара. Решение было принято после того, как упомянутая родственница второй раз за две недели позвонила Тамаре, жалуясь, что соскучилась. Сие означало, что над семейством Дорогиных сгущаются тучи, и Тамара, как верная жена, добровольно вызвалась закрыть эту амбразуру своим телом — в конце концов, родственница была ее, и все красноречие Дорогина, возражавшего против этой поездки, разбилось об один коротенький, заданный самым кротким и невинным тоном вопрос: «Ты что, хочешь, чтобы она приехала сюда?»

После этого Сергею осталось только «выбросить белый флаг» и отвезти жену на вокзал. Он ходил в холостяках уже третьи сутки, и ему это успело порядком надоесть. Тамара звонила ежедневно; сегодня утром она объявила, что устала от родственного общения, как ломовая лошадь, и что принесенная ею на алтарь семейного благополучия жертва требует вознаграждения. «Я все придумала, — заявила она не терпящим возражений тоном. — Вот вернусь, и мы сразу закатимся в круиз по Нилу».

Дорогин уклонился от прямого ответа, за что был обозван старым сундуком. Впрочем, по голосу чувствовалось, что Тамара не сердится, и он знал, почему. За годы совместной жизни она успела неплохо изучить мужа, что давало ей возможность умело им манипулировать. Как всякий человек, в силу обстоятельств вынужденный проявлять повышенную активность, Сергей Дорогин со временем стал тяжел на подъем, и вытащить его из дома не по работе, а забавы ради было очень нелегко. Мир он повидал, полученных впечатлений ему хватало с избытком (и едва ли не каждый рабочий день приносил новые), так что к активному отдыху он вовсе не стремился. Что же до лежания на пляже, то он неоднократно заявлял, что лежать на диване и мягче, и удобнее, и безопаснее, а главное — дешевле. А если захотелось искупаться, ванна всегда под боком — полезай в нее и мокни, сколько угодно. Что? Море? Ах, да, конечно! Действительно, прежде чем лезть в ванну, туда надо высыпать пакет морской соли…

Тамара с этими его заявлениями не спорила, понимая, что ему нужно время на переваривание ее очередной идеи. Она просто ждала, и в подавляющем большинстве случаев ее ожидание было не напрасным: сказав решительное «нет», Дорогин уже через полчаса начинал об этом жалеть. Потом ему приходило в голову, что было бы недурно сменить обстановку, временно сделаться недосягаемым для клиентов и сотрудников, врагов и друзей — словом, для всех, кроме любимой женщины, которая, помимо всего прочего, проводит в его обществе меньше времени, чем любой из оперативников сыскного агентства «Ольга». Эта мысль мигом пускала в сознании корни, разрасталась, крепла, и самое большее через неделю после первого разговора Дорогин являлся к Тамаре с повинной головой и с двумя путевками в кармане.

Так, судя по всему, должно было случиться и на этот раз. На протяжении дня воспоминание об утреннем телефоном разговоре с женой то и дело всплывало в памяти, и постепенно эта идея — потеряться недельки на две, отключить телефоны и выбросить из головы все заботы — начала казаться заманчивой.

Дорогин закурил и, присев на краешек стола, попытался спокойно все обдумать. В отпуске он не был уже давненько, ничего экстраординарного в агентстве пока что не происходило, а если бы вдруг и произошло, что с того? Плох тот начальник, который не может положиться на своих подчиненных и волочет всю работу на своем горбу.

Он потушил сигарету в чистой пепельнице и потянул со спинки стула пиджак. Надо было собираться домой. Или не надо? Может, в самом деле, не ездить? Чего он не видал в пустой квартире? Диван и телевизор имеются и здесь, в офисе; в баре полно выпивки на любой вкус, припасенной для клиентов, а в холодильнике найдется, что перекусить. А если перекус на скорую руку кого-то не устраивает, можно прогуляться за угол и поужинать в кафе, а то и закатиться в ресторан…

Эта идея пришлась ему по вкусу, тем более что, заночевав здесь, он будет избавлен от необходимости с утра пораньше отправляться на работу, а значит, сэкономит и время, и бензин, и нервные клетки, которые в противном случае были бы потрачены на то, чтобы прорваться к офису через многочисленные пробки. А ужинать так или иначе придется вне дома — готовить лень, да и не из чего, а перекусывать всухомятку надоело…

Приняв решение, Дорогин повеселел и стал натягивать пиджак с твердым намерением отправиться в кафе и плотно наесться на ночь. Мало ли, что врачи не рекомендуют! Покажите мне человека, который правильно питается, и это почти наверняка окажется бездельник, которому нечем заняться, кроме своего драгоценного здоровья. И потом, некоторые — не диетологи, а просто умные и, что характерно, совершенно здоровые люди, — утверждают, что есть надо только то и только тогда, когда и чего тебе хочется. Потому что все наши болезни не от еды, а от нервов…

Он открыл стенной шкаф и потянулся за пальто, и тут у него за спиной зазвонил один из телефонов. Дорогин вздрогнул, как от выстрела, и обернулся. Телефон продолжал звонить; судя по звуку, это был старый черно-красный аппарат с дисковым набором.

— Дудки, — сказал он вслух в тишине пустого офиса. — Райком закрыт, все ушли на фронт. И я ушел. Нет меня! Был, да весь вышел.

Телефон не внял, продолжая упорно звонить, как будто человек на том конце провода твердо вознамерился уличить Дорогина в только что произнесенной им лжи. Осененный внезапной догадкой, Сергей вынул из кармана мобильник и хлопнул себя по лбу: ну, так и есть! Батарейка села, телефон выключился, а на проводе наверняка Тамара — время-то нерабочее, клиенты в такое время сюда не звонят. Мобильный отключен, дома никто не отвечает, вот она и решила позвонить в офис… «Ох, и вломят мне сейчас!» — подумал Дорогин, поспешно снимая трубку.

— Алло, это «Ольга»? — спросил в трубке мужской голос.

— Нет, это Сергей, — не удержался от невеселой шутки Дорогин и тут же, взяв себя в руки, сказал: — Простите. Агентство «Ольга», Дорогин у телефона.

— Не думал, что застану вас на месте, — сказал голос в трубке.

— А зачем тогда звонили? — спросил Муму. У него хватало причин для раздражения; помимо всего прочего, ему не нравилось, когда люди пренебрегали простой вежливостью и не только не называли себя, но даже и не здоровались.

— На всякий случай, — ответил собеседник. — Дело спешное, вот я и решил, что попытка — не пытка.

— А подождать до завтра ваше дело не может? Здесь уже никого нет, да и меня вы застали буквально в дверях.

— До завтра может многое произойти, — сказал мужчина, и Дорогину послышался вздох. — Мне нужно быстро принять правильное решение, а вводных уже и без того чересчур много. Если к утру еще что-нибудь стрясется, я окончательно запутаюсь. А речь идет о жизни и смерти.

Дорогин беззвучно зевнул в ладонь. Собеседник явно темнил; они разговаривали уже целую минуту, а этот тип до сих пор не сказал ничего конкретного. Его спешка, скорее всего, объяснялась простым нетерпением, которое могло быть вызвано тысячей причин. А что до жизни и смерти, так за этим расхожим словесным штампом чаще всего скрывается какая-нибудь ерунда, не стоящая выеденного яйца.

— Хорошо, — сказал он, — я вас слушаю.

— Это не телефонный разговор, — немедленно послышалось в ответ.

— Что ж, — сдерживаясь, сказал Сергей, — тогда приходите завтра к нам в офис. Мы работаем с десяти. Продиктовать адрес?

— Предпочитаю встречу на нейтральной территории, — ответил голос в трубке. — И немедленно.

Дорогин хмыкнул.

— А я предпочитаю по ночам отдыхать в своей постели, а не встречаться неизвестно где с людьми, которые даже не считают нужным представиться.

Он понимал, что откровенно хамит, отбивая у потенциального клиента — судя по приказному тону, которым тот разговаривал, далеко не бедного, — всякую охоту воспользоваться услугами агентства. Впрочем, работы у «Ольги» хватало; за время существования агентства Сергей сумел наладить дело так, что сам мог выбирать клиентов. Да и клиент ли это был? Нечасто, но случалось, что люди, наткнувшись в разделе объявлений какой-нибудь газеты на рекламу «Ольги», от нечего делать решали пошутить и донимали сотрудников дурацкими телефонными звонками. Разнообразием эти шутки не отличались, и то, что предлагал Дорогину его собеседник, здорово смахивало на один из коронных номеров телефонных хулиганов. Пару-тройку раз сотрудникам агентства назначали встречи (причем, как правило, в местах, куда бесплатно никого не пускают), на которые клиенты не являлись. Сам Дорогин в такой ситуации оказался впервые, и ему, увы, некого было в этом винить: никто не заставлял его задерживаться в офисе допоздна.

— У меня есть для этого причины, — сказал собеседник.

— Не сомневаюсь, — поддакнул Сергей.

— Я звоню из уличного таксофона. Это не наводит вас ни на какие мысли?

— Почему же, наводит. Пока у меня только два варианта: либо у вас украли мобильник, либо вы не хотите, чтобы я вычислил вас по номеру и привлек к ответственности за телефонное хулиганство.

— И все?

— Все.

На самом деле это было далеко не все. Существовала еще по крайней мере одна причина, по которой незнакомец мог звонить из уличного телефона-автомата: возможно, он боялся, что его домашний телефон прослушивается. Но Дорогин нарочно не стал озвучивать этот вариант, чтобы не затягивать представлявшийся ему бесполезным разговор.

Если на том конце провода находится психически здоровый человек, телефон которого действительно прослушивается, речь, скорее всего, идет о конфликте с законом. Вмешиваться в игры спецслужб или, того хуже, помогать преступнику уйти от ответственности — слуга покорный! Самое лучшее из того, чем это может кончиться, — лишение лицензии. И хорошо, если уведомление о закрытии сыскного агентства «Ольга» отдадут тебе в руки или пришлют по почте, а не положат на крышку гроба.

«А я старею», — подумал Муму, поймав себя на том, что не хочет ввязываться в очередную историю. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: если регулярно переедать перца, то со временем даже он начнет казаться пресным.

— Извините, — будто подслушав его мысли, сказал собеседник. — Наверное, вы правы, мне не стоило вам звонить. Боюсь, это дело находится за пределами вашей компетенции.

Голос его теперь звучал устало и тускло, приказного тона как не бывало, и Дорогин вдруг почувствовал, что разговаривает с человеком, который действительно остро нуждается в помощи. Если у парня проблемы с законом, послать его подальше всегда успеется. А если нет? В конце концов, прослушивать чужие телефоны нынче умеют не только силовые структуры. Если человека прессует криминал или кто-то из новоявленных хозяев жизни (что, в принципе, одно и то же), будет чертовски обидно упустить случай сделать московский воздух хоть чуточку чище.

— Постойте, — сказал Сергей, — не кладите трубку. Где вы находитесь?

Собеседник ответил. Место, из которого он звонил, находилось не то чтобы рядом, но и не на краю света: при отсутствии пробок добраться оттуда можно было за десять-пятнадцать минут.

— Прекрасно, — сказал Дорогин. — Вы ужинали? Нет? Я тоже. Предлагаю сделать это вместе. Как выражался один литературный герой, основа любого мероприятия — сытый желудок.

Незнакомец помолчал, обдумывая предложение.

— У меня… — начал он, но тут же оборвал себя. — А впрочем, это уже не имеет значения. Согласен. Когда и где?

Дорогин назначил ему встречу в кафе за углом. Кормили там хорошо и сравнительно недорого, а вышколенный персонал умел держать язык за зубами и беречь постоянную клиентуру. Это место не раз использовалось сотрудниками «Ольги» для переговоров с клиентами, и, уже положив трубку, Сергей снова подумал, что обрастает мхом, становясь предсказуемым. Времена, когда он скрывался от всего белого света, остались в прошлом, и теперь, сделавшись солидным столичным бизнесменом, он мог позволить себе иметь любимую забегаловку, где его хорошо знали и всегда встречали с улыбкой.

В кафе он отправился пешком. На улице стоял легкий морозец, с неба по-прежнему сыпался мелкий снег. Ветра не было, и снег приятно щекотал щеки. Дорогин шел, с удовольствием вдыхая холодный воздух, который после проведенного в офисе дня казался особенно свежим, подняв кверху лицо и, как в детстве, ловя губами снежинки. Потом он поскользнулся, с трудом сохранив равновесие, ругнулся вполголоса и стал смотреть под ноги, снова думая о том, что круиз по Нилу посреди зимы — не такая уж плохая идея.

* * *

Михаил повесил трубку и, все еще стоя под пластиковым колпаком уличного таксофона, сунул в зубы сигарету. Снег тихо шуршал по мутноватому от старости плексигласу; на округлой макушке колпака он лежал толстым слоем, затеняя свет уличного фонаря. Закурив, Шахов рассеянно выдернул из щели аппарата магнитную карточку «Ростелекома», купленную в газетном киоске на углу. Он попытался вспомнить, когда последний раз пользовался телефоном-автоматом, и не смог — это было давно, в прошлой жизни, которая теперь, по прошествии времени, казалась простой и счастливой прямо-таки до умиления. Отец, оператор «Мосфильма», бывало, брал его на студию, а иногда и в командировки, на съемки очередного фильма — в Крым, в Прибалтику, а однажды даже на Камчатку…

Михаил выбросил недокуренную сигарету в припорошенный свежим пушистым снегом, смерзшийся до каменной твердости грязный сугроб, сунул руки в карманы пальто и пошел к машине, гадая, с чего это его вдруг потянуло на воспоминания в самый неподходящий момент. Потом до него дошло: ну, конечно, во всем виноват этот хамоватый частный сыщик, которому откровенно не хотелось вникать в суть его проблем. Его звали Сергеем Дорогиным, как и того каскадера, с которым Мишка Шахов подружился в свое последнее лето перед уходом в армию, когда подрабатывал на студии помощником осветителя. Потом, отслужив срочную, он узнал, что Дорогина посадили в тюрьму, а еще через пару-тройку лет до него окольным путем дошла весточка, что бывший каскадер Дорогин погиб — утонул, свалившись в реку с моста. Поговаривали, что дело тут нечисто — будто бы и сел он без вины, и с моста упал не без посторонней помощи. Михаил тогда был курсантом, стоя на самой нижней ступеньке лестницы, что вела, как ему тогда казалось, наверх, к благополучию и всеобщему уважению, а привела вот в эту телефонную будку, затерявшуюся в недрах заснеженного спального района. В ту пору несправедливость еще не перестала его ранить, и он предпринял несколько неуклюжих, по-детски наивных попыток разобраться в этой истории. Но в чем мог разобраться курсант-второгодок, загруженный так, что едва оставалось время на сон? Дорогин умер, жизнь шла своим чередом, и в ней не было места для призраков прошлого. Образ бывшего каскадера, когда-то научившего Мишку Шахова делать на перекладине подъем переворотом и не бояться высоты, мало-помалу потускнел, отошел на задний план, оттесненный новыми впечатлениями, и, казалось, окончательно растаял. Шахов не вспоминал о нем уже много лет, и вот теперь случайное сочетание не таких уж редких имени и фамилии нежданно-негаданно напомнило об ушедшей юности, добавив еще немного горечи в чашу, которую, судя по всему, Михаилу предстояло осушить до самого дна.

Оглядываясь на ту историю с высоты прожитых лет, он почти не сомневался, что Дорогина действительно подставили и убили. Он уже достаточно хорошо изучил мир, в котором жил, чтобы усвоить: если беда может случиться, она, как правило, случается, и из сотен предположений наиболее близким к истине чаще всего оказывается самое скверное. И что толку ворошить прошлое, если в настоящем тебя самого крепко схватили за глотку и вот-вот придушат, как слепого щенка?

Открывая дверцу своей «десятки», он бросил косой взгляд на белую «вольво», что стояла поодаль с выключенными фарами. Пока он говорил по телефону и курил в будке, предаваясь воспоминаниям, ветровое стекло этой изрядно потрепанной гордости шведского автомобилестроения уже занесло тонким слоем снега. Номерной знак был густо залеплен серой слякотью, но регистрационный номер иномарки Михаила не интересовал: он и так видел, что это тот самый автомобиль, который стоял у подъезда, когда он вышел из дома, чтобы отправиться на поиски таксофона. Длинная антенна радиотелефона, небольшая вмятина на крыле, пузыри отставшей тонирующей пленки на стекле заднего бокового окошка — все эти мигом ухваченные наметанным глазом мелкие приметы на сто процентов исключали возможность ошибки. Машина, вне всякого сомнения, была именно та. Шахову пришлось изрядно поколесить по району, прежде чем он отыскал исправный таксофон. Случайно повторить этот кружной путь, снова оказавшись с ним в одной точке пространства, белая «вольво» просто не могла.

Запуская двигатель, Михаил бросил взгляд в зеркало заднего вида. Фары «вольво» по-прежнему не горели, зато «дворники» вдруг ожили, плавным взмахом сметя снег с ветрового стекла. Шахов стиснул зубы от бессильной ярости: эти подонки даже не скрывались — видимо, не считали это нужным.

Он плавно выжал сцепление и тронул машину с места. Сомнения в целесообразности встречи с частным сыщиком крепли с каждой секундой. Чем мог помочь специалист по слежке за неверными женами в этой сложной, запутанной и крайне опасной ситуации? Лежащий за пазухой конверт снова напомнил о себе, твердым уголком уколов кожу. Ощущение было, как при игре в шахматы, когда видишь, что тебя уже загнали в угол и буквально на следующем ходу поставят мат. Но сейчас, пока противник обдумывал последний ход, у Михаила была небольшая передышка, во время которой он мог располагать собой по собственному усмотрению: выпить чаю или водки, поглазеть за неимением телевизора в окно, навести порядок в разгромленной квартире, вызвать милицию для составления бесполезного протокола или поговорить с частным детективом, который носил имя и фамилию давно умершего человека. Шахов не знал, будет ли польза от этого разговора, но и вреда для себя не предвидел: ситуация была настолько скверная, что никакое постороннее вмешательство уже не могло ее ухудшить. Скоро ему предъявят ультиматум — конверт за пазухой говорил об этом прямо и недвусмысленно, — но, пока шантажисты не выдвинули никаких требований, Михаил мог делать все, что заблагорассудится.

Он мрачно усмехнулся, сворачивая за угол. Шантажисты допустили ошибку, подарив ему этот вечер. Видимо, они предполагали, что он будет парализован свалившимся неведомо откуда ужасом и станет, сидя в разоренной квартире, покорно ждать своей участи. Отчасти они были правы; Михаилу оставалось только гадать, что бы он сейчас делал, если бы к нему не заглянул Громозека. Возможно, сделанный им по совету соседа ход был не самым разумным, зато для противника он наверняка явился полной неожиданностью. Пожалуй, это был единственный путь к спасению; действуя в полном соответствии с логикой, здравым смыслом и должностными инструкциями, становишься предсказуемым, а следовательно, уязвимым: каждый твой шаг легко просчитать заранее и, просчитав, расставить на твоем пути ловушки, в одну из которых ты непременно угодишь.

Он снова посмотрел в зеркало. Позади, метрах в пятидесяти, сквозь пелену летящего снега мрачно поблескивали чьи-то фары. Уличный фонарь осветил длинный капот и угловатый кузов белого универсала — «вольво» продолжала следовать за ним по пятам, по-прежнему не особенно скрываясь, словно говоря: не дури, парень, ты прочно сидишь на крючке, так к чему эти судороги и шлепки хвостом по воде?

— Я тебе шлепну, — мрачно пообещал Михаил, плавно увеличивая скорость. — Я тебя шлепну, урод.

Он свернул направо, затем налево, потом снова направо. За окном проплыли и растаяли во мраке, превратившись в россыпь ярких огоньков, четыре стоящие в ряд шестнадцатиэтажных башни. Дорога пошла петлять, повторяя выступы и впадины бесконечно длинного бетонного забора, которым была обнесена территория какого-то завода. «Вольво» неотступно маячила позади, напоминая привязанную к собачьему хвосту консервную банку — сколько ни бегай, все равно не отстанет. Продолжая скалить зубы в невеселой, многообещающей улыбке, Шахов снова вывернул руль и съехал с асфальта на обледеневшую грунтовку, такую ухабистую, словно она расположилась в окрестностях таежного леспромхоза, а не в десяти минутах езды от Белорусского вокзала. Место было знакомое: когда-то его отец имел здесь гараж, в котором хранил свой ушастый «запорожец». Стихийно возникший на заре восьмидесятых кооператив давно расформировали, ржавые железные гаражи, которые даже с очень большой натяжкой не могли считаться украшением городского пейзажа, определили под снос, но руки до них у правительства Москвы почему-то до сих пор не дошли, и ряды старых жестянок продолжали уныло ржаветь на берегу крошечного ручейка, который брал начало где-то поблизости — уж не в городском ли водопроводе? Кое-кто продолжал по старой памяти загонять сюда на ночь машины, но охраны, как и электричества, здесь не было уже лет пять.

Михаил въехал на ничем не огороженную территорию прекратившего свое существование кооператива и сразу остановился — дальше дороги не было, все пространство между рядами гаражей представляло собой девственно чистую снежную целину, в которой его «десятка» обещала увязнуть по самое не балуй. Собственно, ехать дальше было незачем — место, где Шахов остановил машину, подходило для того, что он задумал, не хуже и не лучше любого другого глухого, безлюдного угла.

Он выбрался из салона и, вспарывая ногами снежную целину, побежал к ближайшей щели между гаражами. Снега здесь намело почти по колено, и за Шаховым оставалась глубокая борозда. Прежде чем втиснуться в узкое пространство между двумя шершавыми от ржавчины железными стенками, Михаил обернулся. Его машина сиротливо стояла на обочине с распахнутой дверцей, и ее задние габаритные огни бросали на снег кроваво-красные отсветы. Подсвеченный лампочками номерной знак был наполовину залеплен снегом, заднее стекло заметало прямо на глазах; словом, вид у машины был покинутый, особенно в сочетании с глубокой бороздой в снегу, что протянулась от распахнутой дверцы к тому месту, где стоял Михаил.

— Отлично, — пробормотал он. — Просто превосходно. Поглядим, как вам это понравится.

В щели между гаражами оказалось полным-полно заметенного снегом хлама — ломаных кирпичей, бутылок, гнилых досок и прочей дряни, которая имеет свойство скапливаться в подобных местах. Рискуя переломать себе ноги, Шахов перебрался через этот завал и уперся в сколоченную из досок и листового железа, перевитую поверху ржавой колючей проволокой загородку, когда-то сооруженную хозяевами соседствующих друг с другом гаражей — надо полагать, затем, чтобы другие соседи не использовали пространство между их владениями в качестве нужника. Помянув черта, Михаил ударил ногой; изъеденная ржавчиной жесть прорвалась, как мокрый картон, полетели трухлявые щепки, и загородка завалилась с гнилым треском, открыв его взору заснеженный, поросший голым кустарником склон, что полого спускался к ручью.

В овраг Шахов не полез — это было ни к чему. Время шло; конечно, сыщик мог подождать (Михаил заметил, что даже мысленно избегает называть его Сергеем Дорогиным), но злоупотреблять его терпением не следовало: еще, чего доброго, и впрямь решит, что над ним глупо подшутили, плюнет и уйдет. В офис он сегодня уже не вернется, номера мобильного телефона на визитке нет, а значит, раньше завтрашнего утра его не разыщешь. А завтра утром, судя по всему, встречаться с ним будет уже поздно — стальные челюсти капкана сомкнутся, и Михаил утратит даже ту иллюзию свободы, которой располагает в данный момент.

Он обогнул гараж по периметру, вернувшись к дороге как раз вовремя, чтобы услышать, как шумит двигатель приближающегося автомобиля. Свет фар, вынырнув из-за поворота, мазнул по сугробам и отразился в задних фонарях стоящей на обочине «десятки», заставив их ярко вспыхнуть, как будто кто-то, сидя внутри, нажал на тормоз. Белый универсал «вольво» приблизился к брошенной машине и не проехал мимо, как, по всей видимости, планировалось, а резко остановился: те, кто в нем сидел, увидели открытую дверцу и уводящую к гаражам борозду в снегу. Это наспех приготовленное для них Шаховым зрелище, судя по всему, получилось вполне убедительным. Картина была ясна: объект слежки заметил за собой хвост, оторвался, свернул за угол и, уйдя из поля зрения наблюдателей, подался в бега пешим порядком.

Обе передние дверцы «вольво» распахнулись настежь, и из них поспешно выбрались двое — просто темные безликие фигуры, вроде мишеней в тире. Вспомнив о мишенях, Михаил с трудом поборол искушение оставить в этой глухомани парочку трупов. Вряд ли число его противников ограничивалось этими двумя; открыв сейчас огонь на поражение, он мог спровоцировать оппонентов на ответные действия по принципу «око за око», что в его положении было недопустимо.

Преследователи, как пара гончих псов, устремились в погоню по оставленной им борозде в снегу, расширяя и углубляя ее. Снег разлетался в стороны под их ногами; передний мел сугробы полами длинного, как кавалерийская шинель, черного пальто, задний на бегу все время поправлял сваливающийся с непокрытой, обритой наголо головы отороченный мехом капюшон «аляски». Оружия Михаил не заметил; впрочем, это не означало, что его на самом деле нет.

Как только преследователи исчезли из вида, скрывшись за углом гаража, Михаил покинул укрытие и со всех ног бросился бежать к своей машине — напрямик, по целине, вздымая волны снега и чувствуя, как утекают драгоценные секунды. Он боком упал за руль и повернул ключ зажигания. Не успевший остыть двигатель завелся с пол-оборота; не закрывая дверцу, Шахов включил заднюю передачу и дал газ, резко затормозив, когда «десятка» поравнялась с «вольво». Два выстрела из «Ярыгина» разорвали тишину безветренного зимнего вечера. Воздух со свистом устремился наружу из простреленных шин, грязно-белый универсал тяжело и неуклюже осел на правый борт, напоминая при этом торпедированный линкор.

Со стороны гаражей послышались невнятные, полные ярости и возмущения вопли обманутых преследователей, которые прошли по следу беглеца и вернулись к месту событий как раз вовремя, чтобы увидеть, как ловко их обвели вокруг пальца. Размахивая руками, они бежали к машинам. Шахов выстрелил еще дважды; снег взметнулся едва заметными в темноте фонтанчиками, и преследователи замерли, балансируя в неловких позах и выделяясь расплывчатыми темными силуэтами на фоне снежной целины.

Потом один из них сделал характерное движение, и сквозь ровное урчание работающего мотора Михаил расслышал дробный перестук оснащенного глушителем пистолета-пулемета. Цепочка фонтанчиков пробежала по укатанной колее дороги в опасной близости от переднего колеса «десятки», набросав Михаилу в лицо и на одежду твердых комочков спрессованного снега. Не дожидаясь продолжения, он захлопнул дверь и задним ходом погнал машину прочь от этого места. Новая очередь выбила на крыле его трехлетней «Лады» короткую жестяную дробь, и Шахов порадовался, что в руках у стрелка не «Калашников», который прошил бы машину насквозь, как картонную коробку.

Отчаянно газуя, он ехал задним ходом, глядя на дорогу через плечо и время от времени оборачиваясь, чтобы бросить короткий взгляд на преследователей, которые упрямо бежали за ним, будто и впрямь рассчитывали догнать. Их освещенные фарами лица и одежда постепенно утрачивали четкость очертаний, вновь сливаясь с темнотой по мере того, как расстояние между ними и машиной увеличивалось. Потом человек в длинном пальто остановился, осознав, по всей видимости, тщетность своих усилий, и дал вдогонку длинную очередь. Это был жест отчаяния: «десятка» уже находилась за пределами досягаемости предназначенного для ближнего боя штурмового пистолета, и с таким же успехом он теперь мог швыряться в Михаила снежками. Его товарищ в «аляске» с отороченным мехом капюшоном, добежав, остановился рядом и с досады плюнул себе под ноги.

Развернув машину и вернувшись на асфальтированную дорогу, Михаил остановился. Он обладал относительной свободой действий до тех пор, пока шантажисты не выдвинули свои условия. Его выходка с простреленными шинами могла значительно ускорить процесс, а ему требовалось время, чтобы хорошенько все обдумать и решить, наконец, как быть. Он был неуязвим, пока с ним не вступили в переговоры; после той огромной подготовительной работы, которую провели шантажисты, им теперь полагалось сдувать с него пылинки. Правда, в него только что стреляли — да, стреляли, но ведь не попали же! Он был нужен им живым и невредимым, чтобы выполнить все условия еще не предъявленного ультиматума. Следовательно, его предъявление нужно было по возможности оттянуть.

Михаил отключил мобильный телефон, а потом, подумав, извлек из него батарею и засунул в другой карман пальто. Это было грубое нарушение должностной инструкции, согласно которой ему полагалось круглосуточно находиться на связи, но в данный момент Шахову было не до инструкций: он чувствовал, что в ближайшее время его вынудят пойти еще и не на такие нарушения. Этого ему показалось мало; включив потолочный плафон, он бегло осмотрел корпус аппарата и горько покивал головой, обнаружив подтверждение самых мрачных своих подозрений: внутри, прилепившись к пластмассе, поблескивала плоская, почти незаметная таблетка электронного маячка. Шахов опустил стекло слева от себя и выбросил маячок в сугроб, сделав это так энергично и зло, словно стряхивал с ладони кусачее насекомое.

— Твари, — пробормотал он, закрыл окно и поехал в кафе, где его дожидался частный сыщик Дорогин.

Глава 4

Углы просторного, отделанного темными дубовыми панелями кабинета тонули в густом сумраке. Из темноты, поблескивая позолотой массивной рамы, выступал портрет какого-то человека. Черты его лица были неразличимы в потемках, но, судя по трехцветному фону (а более всего по месту, где висела картина), это был портрет действующего президента. На углу массивного, просторного, как взлетная полоса военного аэродрома, обтянутого зеленым сукном стола стоял бюст Дзержинского: хозяин кабинета не единожды во всеуслышание называл себя консерватором, заявляя, что, если принципы человека меняются вместе с политическим курсом страны, это не принципы, а собачье дерьмо.

На столе горела лампа на гибкой ноге под старомодным зеленым абажуром — еще одно напоминание о принципах, а вернее, о верности застарелым привычкам и склонности окружать себя сделанными на века вещами, появившимися на свет в те времена, когда мир еще не заполонили дешевые поделки родом из Китая. Правда, архаичный зеленый абажур скрывал галогенную лампу, такую мощную, что лежавший на столе лист бумаги, казалось, светился собственным светом. Бумага была девственно чистой; на краю ее лежала наготове чернильная авторучка с золотым пером и выгравированной на колпачке дарственной надписью. Современный жидкокристаллический монитор мощного компьютера скромно прятался за пределами отбрасываемого лампой светового круга, напоминая о себе лишь сонным помаргиванием желтого контрольного светодиода. В кабинете пахло дымом хорошего трубочного табака. Хозяин кабинета стоял у окна и, раскуривая трубку, смотрел, как снаружи идет снег. На нем был темно-серый деловой костюм обманчиво скромного покроя, ладно облегавший его слегка погрузневшую, но крепкую, спортивную фигуру. На обрамленной остатками посеребренных волос лысине лежал неподвижный зеленоватый блик от абажура. Табачный дым ленивыми клубами поднимался над его плечом, льнул к холодному стеклу, расползался по нему серыми, змеящимися струйками и таял, собираясь под потолком в невидимое облако. Вдоль пустой улицы, мигая оранжевым проблесковым маячком, проползла снегоуборочная машина. Глядя на нее, генерал-лейтенанту Кирюшину было трудно отделаться от мысли, что она не просто сгребает с дороги снег, а заметает оставленный бронированным «мерседесом» след.

Опустившись в массивное кресло с высокой прямой спинкой, генерал неторопливо положил в пепельницу погасшую трубку, придвинул к себе лежавший под лампой лист бумаги, с солидной медлительностью свинтил с авторучки гравированный колпачок и записал две только что сочиненные строчки. Черные чернила поблескивали в свете галогенной лампы, подсыхая прямо на глазах. Половина строфы была готова; генерал Кирюшин подумал минуты две, рассеянно постукивая колпачком ручки по вставным зубам, а потом быстро написал еще две строчки. Почерк у него был куриный, прямо как у опытного врача, и вряд ли хоть кто-нибудь, помимо самого Андрея Андреевича Кирюшина, смог бы прочесть написанное им.

Отложив ручку, генерал-лейтенант перечел свежую строфу. У него получилось следующее:

«Когда ты войдешь в заколдованный лес,

Над миром закатное знамя взовьется,

И горькое время жестоких чудес

Уйдет навсегда и уже не вернется».

Андрей Андреевич вздохнул и, отодвинув лист, занялся сложным процессом набивания трубки: выбил пепел в пепельницу, поковырялся внутри специальным металлическим стерженьком, достал из ящика пакет табака, наполнил чашечку и старательно умял большим пальцем. Он до сих пор, если выдавалась свободная минутка, грешил сочинительством — как пристрастился к этому делу в ранней юности, так по сей день и не отвык. Рифмовал он легко, не напрягаясь; творчество было для него не мукой, а наслаждением, лучшим из существующих видов отдыха (потому, наверное, что в жизни своей Андрей Андреевич не получил за него ни копейки). Но всегда, как в юности, так и теперь, в весьма зрелом возрасте, у него получалось одно и то же, а именно чепуха на постном масле. Всякий раз, накропав стихотворение и прочтя то, что вышло из-под пера, он преисполнялся уверенности, что создал нечто значительное, качественное — ну, никак не хуже того, что печатается в современных поэтических сборниках, не говоря уже о кое-как зарифмованной белиберде, коей потчуют публику поэты-песенники. И каждый раз, по прошествии какого-то времени заглянув в свои так называемые поэтические тетради, обнаруживал, что перечитывание собственных стихов не приносит ничего, кроме неловкости и досады.

Вот и теперь только что занесенная на бумагу строфа ему нравилась, и при этом он знал, что стихи плохие. Что именно с ними не так, он не понимал, но точно знал, что это никуда не годится.

На столе ожил, мигая оранжевой лампочкой и издавая приглушенное электронное курлыканье, архаичный аппарат селекторной связи. Генерал Кирюшин все так же неторопливо выдвинул верхний ящик стола, спрятал в него лист бумаги с четырьмя нацарапанными куриным почерком строчками и задвинул ящик; затем выдвинул средний, убрал в него коробку с табаком, задвинул; взял со стола специально сконструированную для разжигания трубок зажигалку, щелкнул ею, закурил, окутавшись облаком медвяного дыма, и только после этого, придавив желтоватую, как слоновая кость, клавишу громкой связи, негромко произнес:

— Слушаю.

— К вам полковник Семенов, товарищ генерал-лейтенант, — прошелестел из динамика голос референта.

— Пусть зайдет, — разрешил Кирюшин и выключил селектор.

В дверь постучали — деликатно, но твердо, будто намекая, что беспокоят высокое начальство не из прихоти, а по важному делу, — и в кабинет, не дожидаясь повторного приглашения, вошел полковник Семенов. Внешность у полковника была самая невзрачная и в то же время такая, что к ней невозможно было придраться — не высокий и не низкий, не толстый и не худой, не слишком густоволосый, но и не лысый, не красавец и не урод. Полковник Семенов одевался хорошо, но в то же время без лоска, наводящего на мысль о нескромности или желании как-то выделиться. Разговаривал он негромко, предпочитая, если была такая возможность, вообще ничего не говорить. Никто никогда не слышал, чтобы он повысил голос или сказал кому-нибудь грубое слово, не говоря уже об употреблении ненормативной лексики, которая, казалось, находилась за пределами его понимания. При этом подчиненные боялись его до судорог, а начальство, с одной стороны, ценило как отличного специалиста, а с другой — слегка опасалось, поскольку никогда нельзя было догадаться, что у него на уме — уж не подсиживает ли, не роет ли своему непосредственному начальнику хитроумно замаскированную волчью яму? Из-за этой излишней даже для офицера спецслужб непроницаемой закрытости Семенов до сих пор ходил в полковниках, хотя по талантам и заслугам ему уже давно полагалось бы носить на плечах генеральские звезды. А если уж совсем не кривить душой, так не Семенову бы ходить на доклад к Андрею Андреевичу, а наоборот. Ну и поделом ему. Будет знать, как начальство смущать! Ишь, стоит — морда, как из литого чугуна, не человек, а какой-то каменный истукан в пиджаке, а в черепушке наверняка опять что-то варится…

Кирюшин молча указал полковнику на стул, разглядывая его сквозь клубы дыма, как капитан линкора, наблюдающий сквозь дымовую завесу за приближающимся торпедным катером без флага и опознавательных знаков — не поймешь, свой или чужой. Ошибка в решении этого важного вопроса могла стоить генерал-лейтенанту Кирюшину карьеры, а то и жизни, не говоря уже о таком пустяке, как свобода.

— Докладывай, — приказал генерал, когда полковник уселся.

— Сообщение от группы Старого, товарищ генерал-лейтенант, — сказал Семенов.

Сердце у генерала екнуло и тревожно забилось, но он не подал виду, что взволнован, а лишь уплотнил плавающую над столом дымовую завесу.

— Что-то не припомню, чем они нынче занимаются, — рассеянным тоном солгал он.

— Наружное наблюдение за объектом «Шах», — напомнил полковник.

— Странное дело, — доверительно произнес Кирюшин. — Почему это на нашем сленге принято называть живого человека объектом, когда на самом деле он субъект? Объектом он становится, когда перестает дышать…

— Не могу знать, товарищ генерал-лейтенант, — признался полковник Семенов. Тон у него был, как всегда, нейтральный, а лицо — непроницаемое.

— Ну-ну, — сказал Кирюшин, — не увлекайся, не на плацу. Так что там с Шахом?

Спрашивать, кто такой Шах, он не стал — это был бы уже перебор, в результате которого Семенов заподозрил бы его либо во лжи, либо в маразме.

— События начались, Андрей Андреевич, — сообщил полковник. — И Шах сразу повел себя неадекватно.

— Неадекватно? И что он сделал — убил кого-нибудь? Напился и танцевал голый на столе?

— Хуже, товарищ генерал. Он ушел от Старого.

— Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел. А от тебя, Старый, и подавно уйду… — проворчал генерал Кирюшин, посасывая трубку и выпуская дым из уголка рта. — Не тяни кота за хвост, полковник, — добавил он с внезапно прорвавшимся раздражением, — докладывай по порядку!

— Есть докладывать по порядку, — снова преисполняясь уставной деревянности, произнес Семенов. Взгляд у него сделался пустым, как у рыбины, сосредоточившись где-то над левым плечом Кирюшина, невзрачная физиономия утратила какое бы то ни было выражение, превратившись в подобие гипсовой посмертной маски. — Докладываю. Объект «Шах» вернулся домой в девятнадцать двадцать семь. В квартире у себя пробыл около получаса. Приблизительно в девятнадцать сорок ему позвонили на домашний телефон. Как удалось установить, звонок поступил с уличного телефона-автомата, расположенного на Белорусском вокзале. Звонивший, по обыкновению, молчал…

Он говорил без шпаргалки, по памяти; собственно, никакой шпаргалки при нем и не было, он вошел в кабинет с пустыми руками. Другой на его месте непременно прихватил бы с собой какую-нибудь папку — просто так, для солидности, чтобы не нарушать заведенного порядка, — и поглядывал бы в нее время от времени, дабы начальство, которое во все времена больше доверяло бумаге, чем живому человеку, не усомнилось в точности доклада. А этот всем своим поведением словно говорит: да наплевать мне, гражданин начальник, усомнишься ты во мне или нет. Сомневаешься — проверь; ты уже тысячу раз убеждался, что мне можно доверять, так убедись еще раз, тебе это не повредит.

«А это неплохой рэкет, — подумал генерал Кирюшин. — И он, в конце концов, начинает приносить плоды, как всякий долго и тщательно возделываемый огород. Ведь к этому делу я привлек не кого-нибудь, а Семенова. Ни в ком нельзя быть уверенным до конца, но ему я доверяю все-таки больше, чем всем остальным, вместе взятым…»

— …открыл огонь, — продолжал полковник Семенов, — двумя выстрелами прострелив два колеса.

— Ну и правильно сделал, — проворчал генерал и принялся выбивать трубку, стуча ею о край пепельницы. — А вы чего ждали? Это все-таки офицер, а не воспитательница из детского сада! Старому сто раз было сказано, чтобы вел себя осторожнее…

— Виноват, товарищ генерал, — сказал Семенов, — мы с вами это уже обсуждали. Дестабилизация объекта входила в наши планы, и одним из способов ее достижения являлось демонстративное поведение Старого…

— Это еще разобраться надо, кто кого дестабилизировал, — хмыкнул Кирюшин, откладывая в сторону трубку. — Шах, как я понимаю, спокойно уехал в неизвестном направлении, а твой Старый остался с голой ж… на морозе. Удивляюсь только, как это Шах его не скрутил и не отволок в какой-нибудь подвал для интимного, доверительного разговора.

— Старый предотвратил такую угрозу, открыв ответный огонь, — доложил Семенов.

— Они что, совсем обалдели?! — возмутился Кирюшин. — А если бы попали?

— Это Старый, — напомнил Семенов. — Он попадает только туда, куда целится. Кроме того, это было необходимо для достоверности.

— Ох, не заиграться бы, — вздохнул генерал. — Ну, и какие у тебя по этому поводу соображения?

— Объект звонил кому-то из уличного таксофона. Подозреваю, что он уже получил инструкции и действовал в строгом соответствии с ними.

— То-то, что подозреваешь, — сказал генерал. — А по замыслу должен бы знать. Твой хваленый Старый не имел права так подставляться! Его, как мальчишку, обвели вокруг пальца, а объект, за которым он наблюдал, теперь болтается неизвестно где и занимается бог весть чем.

— Прикажете объявить розыск? — осведомился Семенов.

— Ты дурачка-то из себя не строй, — буркнул Кирюшин. — И из начальства дурака не делай. Какой еще, к дьяволу, розыск? На службу-то он явится, как миленький, потому что вне службы ему грош цена, вне службы он никому не нужен.

— Так точно, — сказал Семенов, и генерал дорого бы дал за то, чтобы узнать, о чем он на самом деле думает в данный момент.

Андрей Андреевич представил, как все это происходило — там, в заброшенном гаражном кооперативе, по колено в снегу, в темноте. Будто наяву, он увидел Старого в его любимом, давно вышедшем из моды, длинном черном пальто, под которым так удобно прятать тупорылый уродливый «аграм» с глушителем; увидел, как он бежит, проваливаясь по колено в снег, метя сугробы полами пальто, и стреляет на бегу, и горячие, дымящиеся гильзы, кувыркаясь, веером летят в снег, проплавляя в сугробе глубокие червоточины… Генерал с трудом подавил завистливый вздох. Ему нравилась оперативная работа — нравилась всегда, но лишь теперь, когда возраст, звание, должность и связанная с нею гигантская ответственность окончательно приковали его к креслу в кабинете, он осознал, как сильно любил связанный с этой работой риск и то огромное удовлетворение, которое испытываешь, в очередной раз пройдясь по самому краю и вернувшись с победой.

Правда, теперь он рисковал еще сильнее, и цена одержанных побед возросла многократно, но удовольствие было уже не то. Генерал напоминал самому себе чемпиона мира по шахматам, завидующего мальчишкам, которые играют в лапту. Ведь, если хорошенько разобраться, дело не в лапте, не в шахматах, не в оперативной работе с пальбой и погонями, а в молодости, которая всегда вызывает у стариков легкую зависть: эх, мне бы ваши годы!..

— Неумехи, — ворчливо констатировал он. — За такие ляпы с меня бы в молодости семь шкур спустили. Дестабилизаторы… Объявится — глаз с него не спускать! Негласно, с безопасного расстояния… Хватит уже этой вашей дестабилизации! А Старому передай: еще один такой прокол, и он у меня отправится на Таймыре уличное движение регулировать.

— Есть, — невозмутимо ответил Семенов.

Разумеется, он, как и Андрей Андреевич, понимал, что Старый ни в чем не виноват. Просто Шах оказался на удивление решительным и хорошо подготовленным парнем, что лишний раз свидетельствовало об умении Семенова разбираться в людях. Ведь это он выбрал Шаха на роль проходной пешки в большой игре, которую они затеяли. Лучшей кандидатуры, наверное, и впрямь было не найти, и генерал Кирюшин испытал укол сожаления: со временем из Шаха мог бы выйти толк. А впрочем, лучшие всегда погибают первыми, и задача командира заключается в том, чтобы неизбежные жертвы не оказались напрасными…

— У тебя все? — спросил он, выдвигая ящик и неторопливо водружая на стол коробку с трубочным табаком, от которой по кабинету немедленно начал распространяться вкусный медвяный дух.

— Так точно, товарищ генерал, — вставая, подтвердил Семенов.

— Тогда ступай. И подключи информационную линию. По-моему, сейчас для этого самое подходящее время.

— Есть.

— Да, и еще одно. Сколько, говоришь, Шах прострелил колес — два?

— Так точно.

— Стоимость ремонта вычесть из премии Старого. А если премию не заработает, удержать из жалованья. За порчу казенного, пропади оно пропадом, имущества. Что? — спросил он сердито, когда Семенов деликатно кашлянул в кулак.

— Боюсь, если Старый не заработает премию, вычитать стоимость новых зимних покрышек будет не из кого…

— И некому. Ты это хотел сказать? Так я это и без тебя знаю. Вот и позаботься о том, чтобы с его премией все было в порядке.

Когда за полковником закрылась дверь, Андрей Андреевич неторопливо набил и раскурил трубку, вынул из верхнего ящика стола листок со стихами и свинтил колпачок с именного «паркера». Некоторое время он старательно марал бумагу, безжалостно зачеркивая написанное и начиная все сначала, а потом, отчаявшись, скомкал лист, сунул его в пепельницу и щелкнул зажигалкой. Острый треугольный язычок пламени с тихим гудением коснулся края бумаги, и та занялась, на глазах оторачиваясь неровной траурной каемкой. Огонь лизнул написанные неразборчивым «докторским» почерком строчки. По мере того как бумага чернела, на ней снова проступали сероватые буквы с металлическим отливом. Когда огонь погас, оставив после себя только извилистую струйку отчаянно воняющего горелой бумагой дыма, генерал старательно перемешал пепел колпачком ручки и высыпал его в корзину для бумаг. Сделал он это без малейшего сожаления. Ему хотелось написать стихотворение о покое и забытьи — не столько о самом покое, сколько о том, как жаждет его усталая душа. Полчаса назад, когда сочинил первую строфу, он ясно видел внутренним взором замшелые, увитые лианами могучие тысячелетние деревья заколдованного леса, слышал журчание струящегося в вечном сумраке ручья, чувствовал, как пружинит под ногами толстый ковер прелой листвы. А теперь, после доклада Семенова, эта картинка стала неживой, плоской, как грубо намалеванная декорация к любительскому спектаклю, и начала разваливаться на куски, которые бесследно растворялись в темноте. Настроение изменилось, вдохновение ушло, и то, что сгорело, представляло собой просто испорченный, ни на что не годный лист бумаги.

Заново раскурив потухшую трубку, генерал-лейтенант Кирюшин выбрался из-за стола, подошел к окну и, отодвинув портьеру, стал смотреть, как снаружи идет снег.

* * *

Огромный полноприводной «додж» вызывающе красного цвета, скаля хромированные клыки радиаторной решетки, стоял в тихом переулке, почти не выделяясь из длинного ряда припаркованных вдоль бордюра машин. Фары его не горели, окна замело снегом, но из выхлопной трубы толчками выбивался белый пар, а из салона, основательно приглушенная плотно закрытыми окнами, доносилась зажигательная кавказская мелодия. Небритый водитель, откинувшись на кожаную спинку сиденья, ладонями выбивал на обтянутом губчатой резиной ободе рулевого колеса дробный такт лезгинки, едва заметно пританцовывая на месте с закрытыми глазами. Работающий кондиционер гнал в салон сухой теплый воздух, панель дорогой магнитолы переливалась цветными огнями. Скапливающийся на ветровом стекле снег подтаивал от шедшего изнутри тепла и медленно сползал вниз сочащимися талой водой пластами.

Сидевший рядом горбоносый шатен, недавний собеседник частного сыщика Лесневского, держал на коленях включенный ноутбук, на экране которого виднелась путаница расходящихся веером белых линий и разноцветных четырехугольников, зачастую имевших неправильную форму. По схеме, размеренно мигая, двигалась крупная красная точка. Вот она с выводящей из душевного равновесия медлительностью обогнула острый угол трапеции, обозначавшей городской квартал, совершив левый поворот. За левым поворотом последовал правый, за правым — опять левый.

— Что делает, э?! — негромко воскликнул шатен, наблюдая за бессмысленными маневрами мигающей точки.

Водитель приоткрыл глаза, покосился на экран и пожал плечами, заставив свою кожаную куртку тихонько скрипнуть.

— Нервы лечит, — сказал он. — Я тоже, если что не так, сажусь за руль и по улицам гоняю, пока не успокоюсь. Подумай, что бы ты на его месте делал, дорогой?

— Нервы, — с явным сомнением повторил шатен. — Людей с нервами на такую работу не берут.

— А людей без нервов не бывает, — снова закрывая глаза и откидываясь на спинку сиденья, возразил водитель. — Бывают нервы крепкие, бывают слабые. У него крепкие, но и прижали его крепко, слушай! Железо тоже ломается. Даже алмаз можно распилить, а это не алмаз — живой человек! Слушай, — оживился он, опять открыв глаза и подавшись к пассажиру, — а может, он бежать решил?

— Бежать ему некуда, — возразил шатен, озабоченно вглядываясь в экран, бросавший на его твердое, гладко выбритое лицо мертвенный голубоватый отсвет. — Надо быть последним ишаком, чтобы на его месте спасаться бегством.

— А зачем тогда мы здесь торчим? — задал резонный вопрос небритый водитель. — Не бежит — значит, просто катается. Ищет подходящий кабак, чтобы горе залить.

— Вот, — по-прежнему озабоченно сказал шатен, — опять остановился. Интересно, кому он звонил?

— Жене, — предположил водитель и, подавшись вправо, вгляделся в экран. — Да, стоит. Я же говорю, ищет кабак. Вернее, уже нашел.

— Какой кабак, э?! — отмахнулся шатен. — У тебя все время кабак на уме! Там пустырь, слушай! Заводи, поехали!

— Зачем заводи, почему заводи? — демонстративно изумился водитель. — Все работает, дорогой!

— Поехали, поехали! — торопил обеспокоенный странным поведением красной точки на экране ноутбука шатен.

— Не шуми, уважаемый, уже едем!

Громоздкий внедорожник задним ходом выбрался со стоянки. Вспыхнули мощные фары, протянув вдоль улицы два конуса яркого света, в которых мельтешили снежинки, «дворники» с негромким шорохом смахнули с ветрового стекла серую снеговую кашицу. Водитель переключил передачу и плавно дал газ, потом притормозил перед выездом из переулка и снова утопил педаль. Руководствуясь указаниями следившего за схемой на экране ноутбука пассажира, он кратчайшим путем погнал «додж» к тому месту, где, мигая, замерла красная точка. Справа в темном небе проплыли, подобно большим океанским лайнерам, четыре стоящие в ряд шестнадцатиэтажные башни, слева протянулся казавшийся бесконечным бетонный, заплетенный поверху колючей проволокой забор какой-то промышленной зоны.

— Не гони, — сказал шатен. — Он тронулся, едет нам навстречу.

Водитель завертел головой, выискивая, куда бы свернуть во избежание нежелательной встречи.

— Опять стал, — прервал его поиски пассажир. — Что он там делает, слушай?!

— Может, машина глохнет, — предположил водитель, снова включая третью, а затем и четвертую передачу. — Это же не машина, а корыто с болтами!

Несмотря на напряженность ситуации, шатен иронически хмыкнул.

— Когда себе такое же корыто покупал, кричал: вах, какая машина! Не машина — ласточка! А теперь говоришь — корыто…

— Потому и говорю, что знаю, — проворчал водитель.

— Не переживай, дорогой, — посочувствовал ему пассажир. — Так всегда бывает: тратишь деньги на машину, а покупаешь опыт. А что может быть дороже опыта?

— Только хорошая машина, — сказал водитель. — Ну, что он там?

— Стоит. Постой, не гони, мы уже совсем рядом…

Водитель притормозил. В следующее мгновение из-за угла прямо в глаза ему ударил свет включенных на полную мощность фар, и небритый кавказец издал гортанный возглас — явно ругательный, хотя хамская манера ездить с дальним светом была в полной мере присуща и ему.

— Что делаешь, шакал?! — ничего не видя, кроме двух нестерпимо ярких пятен слепящего света, закричал он водителю встречной машины, как будто тот мог его слышать. — Чтоб ты совсем ослеп, как я, только навсегда!

Машина с шумом промчалась мимо. Небритый водитель яростно потряс головой, словно это могло помочь ему избавиться от плававших перед глазами зеленоватых фосфоресцирующих пятен, и выровнял «додж», который тем временем вознамерился съехать на заснеженную обочину.

— Потихоньку, — предостерег его пассажир. — Он где-то рядом.

— А это не он? — спросил водитель, ткнув большим пальцем за спину, туда, где скрылась ослепившая его машина. — Какая тачка, ты не видел? Не «десятка»?

— Он стоит на месте, — с оттенком нетерпения сказал шатен и пощелкал ногтем указательного пальца по экрану ноутбука. — Видишь? Странно, где же он? Смотри внимательно!

— Смотрю, — сквозь зубы ответил водитель, переключаясь на первую передачу. — Я, дорогой, с закрытыми глазами ездить не умею и не хочу — машину жалко, мне Мустафа за нее голову оторвет и собакам бросит.

— Помолчи! — резко бросил пассажир. — Ничего не понимаю…

Красная точка продолжала размеренно мигать почти в самом центре экрана. Она по-прежнему не двигалась. Другая точка, синяя, обозначавшая их машину, приблизилась к ней вплотную; на мгновение синяя точка закрыла красную, как Луна заслоняет солнечный диск во время затмения, а потом спокойно поползла дальше, оставив красную точку все так же мерно мигать там, где, как утверждали глаза сидевших в «додже» кавказцев, не было ничего, кроме занесенного снегом пустыря и разъезженной обледенелой колеи.

— Стой, — осознав, наконец, что дело неладно, приказал пассажир. — Давай потихоньку назад. Скажи, дорогой, что ты видишь?

— Ничего, — лаконично ответил водитель, по тону своего спутника понявший, что сейчас лучше воздержаться от пространных высказываний.

— И я ничего, — растерянно признался шатен. — А компьютер утверждает… Стой!

Машина остановилась. Справа от них расстилался бугристый, заметенный снегом пустырь, обрамленный цепочками далеких городских огней. Из снега торчали какие-то перекрученные ржавые железяки, бесформенные глыбы бетона и мертвые стебли прошлогоднего бурьяна. Слева все так же тянулся разрисованный непонятными надписями и пиктограммами бетонный забор, над которым на фоне неба маячил остов мостового крана. Снежная целина по обеим сторонам дороги была нетронутой.

Из встроенных в обшивку салона динамиков по-прежнему дробным горохом сыпалась лезгинка. Шатен протянул руку и выключил магнитолу.

— А компьютер утверждает, — повторил он в наступившей тишине, — что наш клиент прямо здесь — рядом с машиной, в машине или, может быть, под ней. Ты никого не переехал?

— Э! — со смесью возмущения и обиды воскликнул водитель. — Постучи по своему компьютеру. У него в мозгах что-то заело, клянусь!

Синяя точка неподвижно замерла на экране. Второй точки не было видно, лишь мигающий красный ореол то появлялся, то исчезал вокруг синего кружка на схеме городских улиц.

— Лучше я постучу по твоей голове, — упавшим голосом сказал шатен. — А ты постучи по моей. А потом поедем к Мустафе, и он постучит нашими головами друг о друга, и будет стучать до тех пор, пока они не треснут, как пара гнилых орехов. Мы его упустили, Ваха. Это он проехал мимо нас, клянусь аллахом!

— Э? — небритый Ваха снова ткнул большим пальцем через плечо, в ту сторону, где две минуты назад скрылась ослепившая его машина. — А это?

Корявый, как сучок, палец с желтым от никотина ногтем ткнул в экран ноутбука, где все оставалось без изменений.

— Что — это?! — зло воскликнул шатен, с треском захлопнув крышку компьютера. — Это, это… Он просто потерял свой мобильник! Или выбросил. А, шайтан! Разворачивайся, надо догонять!

— Как же мы его догоним без маячка? — резонно возразил водитель, но, наткнувшись на яростный взгляд напарника, замолчал и принялся энергично крутить баранку, разворачивая громоздкий автомобиль на узкой скользкой дороге, зажатой между стенами высоких сугробов.

Глава 5

Примерно в двух кварталах от кафе Шахов загнал машину в темный двор и вышел. Заперев центральный замок, он подошел к заднему крылу и провел кончиками пальцев по холодному, чуть шероховатому от налипшей грязи металлу, ощутив цепочку округлых вмятин. Было ясно, что, если удастся дожить до утра (а он подозревал, что удастся, и не испытывал по этому поводу прилива положительных эмоций), на работу придется добираться общественным транспортом — сначала на троллейбусе, а потом на метро. Потому что, если на службе увидят, во что превратилась за один вечер его машина, это вызовет массу вопросов…

Без разбора молотя ботинками коричневато-серую снеговую кашу, он выбрался на кое-как расчищенный тротуар и зашагал в сторону кафе, где была назначена встреча с частным сыщиком. Снегопад усилился, пушистые хлопья сыпались, как пух из распоротой подушки, оседая на плечах и непокрытой голове. По вискам заскользили капли талой воды, и только тогда Михаил спохватился, что идет без шапки, которая, скорее всего, осталась в машине. Впрочем, с таким же успехом она могла потеряться — там, возле гаражей, пока он бегал, протискивался, снова бегал и стрелял.

На ходу он закурил сигарету и выкурил ее в четыре длинные, жадные затяжки. Впереди на заметаемом снегом тротуаре заиграли цветные отсветы неоновой вывески, вдоль улицы потянуло вкусным запахом чего-то жареного, и Шахов вдруг ощутил зверский голод. «Основа любого мероприятия — сытый желудок», — вспомнилось ему, и он невесело усмехнулся. Бывают же совпадения! Именно эту фразу любил повторять покойный тезка частного сыщика Дорогина, усаживаясь за импровизированный стол во время обеденного перерыва на съемочной площадке. Впрочем, фразочка была расхожая; книгу, на которую в разговоре с ним сослался сыщик, Михаил прочел лет в шестнадцать. Книга была хорошая, и ничего удивительного, что другие ее тоже читали…

Кафе, по счастью, оказалось дешевой забегаловкой — ни тебе вечерней музыкальной программы, ни молодежной дискотеки, ни мордоворота на входе, осуществляющего сортировку посетителей по одному ему ведомым признакам. Особого наплыва упомянутых посетителей также не наблюдалось, хотя обеденный зал не пустовал: свободные места в нем имелись, а вот свободных столиков не было ни одного. Из зала доносилась какая-то попсовая мелодия, незатейливая пошлость которой отчасти искупалась тем, что музыка играла негромко, в половину мощности установленного за стойкой бытового музыкального центра. Михаил сдал пальто немолодой угрюмой гардеробщице, пригладил перед зеркалом влажные волосы, проверил, не слишком ли заметно выпирает из-под пиджака рукоятка «Ярыгина», и шагнул в интимный полумрак, где мягко сияли настольные лампы и бра, невнятно гудели людские голоса, звенели ножи и вилки, а запахи табачного дыма и пищи приятно щекотали ноздри.

Он направился прямиком к стойке бара, над которой перемигивались огни цветомузыкальной установки, попеременно окрашивая во все цвета радуги шеренги разнокалиберных бутылок с броскими этикетками. На фоне этого греховного великолепия скучал молодой бармен в белой рубашке, винно-красном жилете и галстуке-бабочке. Михаил предполагал, что брюки и обувь на нем также имеются, но их не было видно из-за стойки, так что с уверенностью утверждать, что молодой человек одет полностью, было нельзя.

При виде посетителя бармен слегка оживился, приготовившись обслужить прилично одетого клиента, но Шахов отказался от предложенной выпивки.

— У меня здесь встреча, — сообщил он. — Не подскажете, где найти господина Дорогина?

— Да вон, — бармен указал на столик в углу зала, за которым сидел какой-то человек в темном костюме и черной водолазке, — за угловым столиком.

Михаил поблагодарил и, оставив снова заскучавшего бармена перетирать и без того чистые бокалы, зашагал, лавируя между столиками, в указанном направлении.

Частный сыщик Дорогин читал газету, заслонившись ею, как ширмой. Над верхним краем газеты виднелась только его темно-русая макушка. Освещение в кафе было не самое подходящее для такого занятия, и Михаил заподозрил, что господин частный детектив ведет за ним наблюдение. Он пригляделся к газете, но дырок, прорезанных для глаз, не увидел, а если бы увидел, то сразу развернулся бы на сто восемьдесят градусов и ушел: ко всем его неприятностям ему не хватало только идиота с замашками кинематографического доктора Ватсона.

— Господин Дорогин? Это я вам звонил, — сказал Михаил, проглотив вертевшееся на кончике языка колкое замечание.

— Присаживайтесь. — Рука с тонкой полоской обручального кольца на безымянном пальце указала на свободный стул. Сыщик опустил газету, но от этого мало что изменилось: его лицо пряталось в тени абажура настольной лампы. — Итак?

— Я не представился по телефону, — усаживаясь, сказал Михаил. — Позвольте…

— В этом нет необходимости, — перебил сыщик. Он отложил на край стола свернутую газету и подался вперед, к свету. — Коман са ва, Мишель?

Даже пребывая в состоянии полного ошеломления, Шахов отметил, что сцена была разыграна с присущим Сергею Дорогину артистизмом. Эффект был тщательно рассчитан; Дорогин учел все, начиная от освещения и кончая тем обстоятельством, что в то лето, когда они виделись в последний раз, на «Мосфильме» снималась экранизация Дюма, и, хотя в кадре актеры разговаривали по-русски, вся съемочная группа перебрасывалась французскими словечками — «для создания атмосферы», как говорил режиссер. Картина так и не вышла на экраны, но сам съемочный процесс Михаилу запомнился крепко — наверное, потому, что это было последнее лето его детства. Взрослеть ему пришлось в Чечне, и по сравнению с той кровавой мясорубкой проведенные на съемочной площадке месяцы вспоминались, как добрая сказка. Лихой каскадер Дорогин был частью этой сказки, и, наверное, отчасти именно поэтому Михаил не сразу его узнал — идеализированный воображением образ с годами утратил мелкие конкретные детали, свойственные живому человеку.

— Как же так? — сказал Михаил, когда процесс рукопожатий, объятий и хлопков по плечам и спинам подошел к концу, и они снова уселись за столик. — Я слышал, что ты погиб!

— О, — усмехнулся Дорогин, — это был, пожалуй, самый сложный из моих трюков.

— Правда? А мне казалось, что после таких трюков люди меняют имя, а иногда даже внешность…

— Это было ни к чему. К тому времени, как я воскрес, все, кого этот факт мог бы заинтересовать, уже умерли. Такая вот, понимаешь ли, цепь трагических случайностей.

— Однако… Честное слово, мне тебя сам бог послал!

Произнеся эту фразу, Михаил Шахов немедленно задумался о том, насколько она соответствует действительности. Между молодым каскадером в кожаном колете и ботфортах, что лихо фехтовал на шпагах и прыгал с зубчатых стен в крепостные рвы, и владельцем частного сыскного агентства «Ольга» пролегла пропасть. И кто знает, какие тайны догнивали на ее дне? Вряд ли упоминание о «цепи трагических случайностей» было хвастливым враньем с целью набить себе цену; скорее всего, у Дорогина и впрямь имелось персональное кладбище, которому позавидовал бы любой практикующий хирург. Следовательно, отношения с законом у него, мягко говоря, натянутые — в прошлом были наверняка, а возможно, остались таковыми и по сей день. В конце концов, он ведь сидел, а зона — это такой университет, из стен которого мало кто выходит прежним, не изменившимся. Михаилу он запомнился как хороший человек, но большинство из нас хороши до тех пор, пока это выгодно. Времена тогда были совсем другие, да и как мог семнадцатилетний мальчишка понять, что в действительности скрывается за веселым дружелюбием взрослого человека, да к тому же каскадера, окруженного героическим ореолом своей мужественной профессии?

Словом, от того, что частный сыщик Дорогин оказался тем самым Сергеем Дорогиным, что некогда был для Михаила Шахова чуть ли не кумиром, мало что менялось — ну, разве что, как предположил Громозека, цена на его услуги, да и то вряд ли. А вот вопрос о том, насколько можно доверять частному сыщику, так и остался нерешенным.

Дорогин разглядывал его, думая примерно о том же. Ему помнился ясноглазый паренек — неплохо воспитанный, остроумный, в меру независимый, а главное, умеющий добиваться поставленной цели. С тех пор сын кинооператора Шахова вырос и возмужал. Судя по одежде и манере держаться, дела у него шли неплохо. Впрочем, для выросшего в интеллигентной семье коренного москвича материальное благополучие является скорее нормой, чем исключением из общего правила; надо быть клиническим дебилом или уж очень невезучим человеком, чтобы, имея такое преимущество на старте, оказаться среди аутсайдеров.

Другое дело, что упомянутое благополучие достигается, сохраняется и укрепляется очень разными методами и способами. Вряд ли, конечно, Мишка Шахов скопил начальный капитал, раздевая прохожих в темных подворотнях. Но существует множество разновидностей легального и полулегального бизнеса, которые хуже открытого, честного грабежа. И оттого, что Сергей Дорогин когда-то знавал сидевшего перед ним человека, практически ничего не менялось: это был почти такой же незнакомец, как любой случайный посетитель, и факт их давнего знакомства никоим образом не прояснял сути проблем, которые его одолевали.

Кроме того, Сергея беспокоило очень характерное вздутие, которое наблюдалось под пиджаком Михаила на левом боку. Судя по размерам, там, под пиджаком, висело кое-что посолиднее старикашки «Макарова». Сотрудник милиции или, не к ночи будь помянута, ФСБ вряд ли станет обращаться за помощью к частному сыщику. Криминал? Но у криминальных структур системы розыска и безопасности налажены не хуже, а может быть, и лучше, чем у государства… Дорогин подавил вздох: приходилось признать, что наличие у Шахова под пиджаком чего-то, похожего на пистолет, тоже мало что проясняет.

Подошедшая официантка приветливо поздоровалась с Дорогиным, которого хорошо знала, и скользнула заинтересованным взглядом по симпатичному открытому лицу и ладной фигуре Шахова. Михаил полез в меню, но Дорогин отобрал у него папку.

— Насколько ты голоден? — спросил он.

— Как волк, — честно признался Михаил.

— Волка, насколько мне известно, полагается кормить мясом, — сказал Дорогин. — Значит, так, Танечка…

Он продиктовал довольно пространный заказ. Михаил с неловкостью кашлянул в кулак.

— Честно говоря, на такую сумму я как-то не рассчитывал…

— Замолчи, мальчишка! Дядя угощает.

— Дядя кормит на убой всех своих клиентов?

— Дядя не занимается благотворительностью, а ты, пока не заговорил о деле, для меня не клиент, а сын моего давнего знакомого. Кстати, как отец?

— Родители умерли, — сказал Михаил. — Ты извини меня, пожалуйста, но мне сейчас не до застольных разговоров. Кажется, у меня очень мало времени. Я почти слышу, как стрекочет таймер…

Дорогин сунул в зубы сигарету и чиркнул зажигалкой.

— Таймер, говоришь? А бомба где?

— Судя по всему, прямо у меня в… Ну, ты понимаешь.

— Знакомое ощущение… — Дорогин со щелчком опустил крышечку зажигалки, погасив пламя, и выпустил струю дыма, который, постепенно рассасываясь, заклубился в конусе света настольной лампы. — Значит, вечер воспоминаний придется отложить. Тогда рассказывай.

Михаил смешался.

— Что, прямо так и рассказывать?

— А как? Учти, действуя втемную, без информации, я вряд ли смогу тебе помочь. Кроме того, информация нужна, чтобы решить, могу ли я оказаться тебе полезным, или это вне моей компетенции.

— То есть захочешь ли ты за это взяться?

— Не «то есть». Но в том числе и это. Извини за прямоту, но сбором компромата и сокрытием уголовных преступлений я не занимаюсь. Кстати, на твоем месте я бы немного опустил кобуру.

— Знаю, выпирает, — спокойно ответил Михаил. — Ремешок коротковат — оторвался. Не волнуйся, ствол зарегистрирован.

— Мне-то что об этом волноваться? — пожал плечами Дорогин. — Ну, так что еще интересного в твоей жизни, помимо зарегистрированного ствола?

— Интересного хоть отбавляй. Честно говоря, хотелось бы, чтобы его было поменьше. Мы с тобой тогда, наверное, не встретились бы, и все-таки…

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — с пониманием кивнул Дорогин. — Ты давай, выкладывай по порядку, если еще не передумал.

— Даже не знаю, — сказал Михаил. — Скажи, это твое агентство — серьезная фирма? Какого рода делами вы занимаетесь?

— Я уже говорил, что мы не подглядываем в окна и не торгуем грязными фотографиями. Специалистов такого рода хватает и без нас. Исключи это, да еще, пожалуй, заказные убийства, и все, что останется, будет нашим огородом.

— Вплоть до проблем национальной безопасности?

— Надеюсь, это шутка, — сказал Дорогин.

— Я тоже на это надеюсь, — вздохнул Шахов. — Как и на то, что ты и твои люди умеете держать язык за зубами.

— Без этого умения в нашем бизнесе долго не продержишься, — заверил его Дорогин. — Шантажисты, как и болтуны, долго не живут.

— Твои бы слова, да богу в уши, — снова вздохнул Михаил.

Вернувшаяся официантка расставила на столе закуски, пожелала им приятного аппетита и ушла.

— Ты сказал, что у тебя мало времени, — придвигая к себе тарелку, напомнил Дорогин. — А сам ходишь вокруг да около.

Михаил кивнул, соглашаясь. Нужно было на что-то решаться. Рассказывать постороннему, в сущности, человеку то, что он собирался рассказать, было рискованно во всех отношениях. Но, с другой стороны, миг, когда все это перестанет иметь значение, был уже недалек, и Михаил буквально кожей чувствовал его приближение. Проще всего в его положении было застрелиться; возможно, это был единственный выход, но прибегнуть к нему, даже не попытавшись найти другой путь, означало бы предать жену и дочь.

— Началось с того, что у меня сгорела дача, — сказал Михаил и почувствовал облегчение, во многом сходное с тем, которое испытывает человек, успевший вовремя добежать до унитаза.

* * *

Полковник Семенов шел длинным, совершенно пустым коридором. Стук подошв о каменные плиты пола эхом отдавался под высоким сводчатым потолком. Слева тянулся бесконечный ряд узких, забранных прочными решетками и оснащенных жестяными «намордниками» окон, а справа проплывали железные двери со смотровыми глазками и прочными запорами. В руках полковник держал видеокамеру в черном матерчатом чехле. Шагавший следом прапорщик внутренних войск, вооруженный резиновой дубинкой и бренчащей связкой ключей, подозрительно косился на нее, но помалкивал, зная, что этот посетитель из тех, на кого не распространяется большинство писаных и неписаных законов.

За окнами стояла непроглядная тьма, хотя швейцарский хронометр на запястье полковника показывал всего половину десятого. До середины выкрашенные зеленой масляной краской толстые стены навевали глухую чугунную тоску, решетки на окнах вызывали клаустрофобию и желание как можно скорее убраться из этого места.

Добравшись до нужной камеры, полковник остановился. Вертухай вышел вперед, заглянул в глазок, отпер тяжелую дверь, еще раз заглянул в глазок и отступил в сторонку. Семенов вошел в камеру, и дверь закрылась за ним с глухим металлическим лязгом.

Из мебели в камере имелись только стол, стул, привинченный к полу табурет да полочка, на которой стоял телефонный аппарат без диска. Семенов уселся, отодвинул от себя алюминиевую пепельницу, выложил на стол пачку сигарет и зажигалку и расчехлил камеру. Через несколько минут дверь снова открылась, и через порог шагнул человек в мятых джинсах и растянутом, грязном свитере. Черные с проседью волосы на его голове торчали во все стороны неопрятными космами, щеки и подбородок заросли жесткой щетиной. Человек прижимал ладонь к левой стороне лица, и Семенов заметил, что пальцы у него в крови.

— Что за беспредел, уважаемый? — с сильным кавказским акцентом возмущенно воскликнул арестант. — Ваш вертухай мне только что чуть глаз не выбил! Ни за что ни про что дубинкой по лицу — это правильно, нет?

— Это нужно для дела, — спокойно сказал полковник. — Что же, ради вас гримера с киностудии вызывать? Садитесь, Кикнадзе. Можете курить.

Арестант не заставил себя долго уговаривать. Он уселся на табурет, вытряхнул из пачки полковника сигарету, чиркнул зажигалкой и с видимым удовольствием закурил, хлюпая разбитым носом и растирая кровь по небритой физиономии рукавом свитера.

— Уговор наш помните? — спросил Семенов.

— Я-то помню, — сказал Кикнадзе. — Главное, чтоб вы не забыли, гражданин начальник.

— Я говорил со следователем, — сообщил Семенов. — Он согласен переквалифицировать ваше дело по статье непредумышленное убийство. Если сыграете убедительно, можете получить условный срок.

— Век за вас молиться буду, — пообещал Кикнадзе.

— Вряд ли ваши молитвы как-то повлияют на мою судьбу, — сухо сказал полковник и, вынув из внутреннего кармана пиджака лист бумаги, расправил его на столе. — Вот текст. Прочтите и запомните. Запомните хорошенько, подглядывать в шпаргалку не придется.

Кикнадзе взял бумагу, запачкав уголок листа кровью, и стал читать, время от времени хмыкая и озадаченно шевеля мохнатыми, сросшимися на переносице бровями.

— Моим землякам это не понравится, — сказал он, дочитав до конца. — Сильно не понравится.

— Ваши земляки об этом не узнают, если я им не скажу. А вы думали, я отмажу вас от пожизненного даром? Зверское изнасилование и двойное убийство — это, по-вашему, новогодняя шутка? Читайте, Кикнадзе, читайте, я не собираюсь торчать здесь с вами до утра!

Кавказец вздохнул, шмыгнул носом, втянув в себя кровавые сопли, и стал читать с самого начала. Не прерывая чтения, он потушил в пепельнице коротенький окурок и сейчас же закурил снова. Некурящий полковник поморщился — он терпеть не мог запах табачного дыма, а на работе вдыхать его приходилось частенько. Один только генерал Кирюшин с его трубкой чего стоил! Просто удивительно, насколько наплевательски некоторые, казалось бы, умные люди относятся к собственному здоровью, а главное, к здоровью окружающих…

— Готовы? — спросил он, когда арестованный, трижды прочтя текст, положил бумагу на край стола.

Кикнадзе кивнул и потушил сигарету.

— Я буду задавать вопросы, — сказал Семенов, убирая бумагу туда, где она не могла попасть в поле зрения камеры, — а вы старайтесь держаться естественно. Не надо играть, мы не в театре. Просто отвечайте, как отвечали следователю на допросе. Все ясно?

— Ясно, начальник.

— Тогда поехали. — Семенов включил камеру и навел объектив на разбитую физиономию кавказца. — Ваше имя и воинское звание?

— Габуния Зураб Вахтангович, полковник государственной безопасности Грузии, — без запинки ответил Кикнадзе.

— С какой целью пытались пересечь государственную границу Российской Федерации?

— Для выполнения задания руководства.

— Расскажите о задании.

Кикнадзе начал рассказывать. Семенов снимал, время от времени задавая наводящие вопросы и внимательно вслушиваясь в ответы, чтобы прервать съемку, как только его «актер» собьется или понесет отсебятину. Впрочем, нужды в этом так и не возникло: этот торгаш с рынка, в пьяном виде изнасиловавший женщину и зарезавший ее вместе с трехлетней дочерью, когда-то, видимо, получил неплохое образование и обладал хорошей памятью, так что текст он заучил едва ли не до последней запятой и воспроизводил с завидной точностью.

Когда последний вопрос был задан и ответ на него получен, полковник просмотрел запись. Кикнадзе тем временем закурил. Вид у него был довольный, прямо как у актера, только что вернувшегося за кулисы со сцены, где он с блеском сыграл трудную роль. Сыграно и впрямь было недурно. Семенов подумал, что, если бы получил эту запись из чьих-то рук, да еще и с соответствующими комментариями, она наверняка произвела бы на него впечатление. Конечно, в силу профессиональной привычки он заподозрил бы подделку, но как это проверить? Следов монтажа и каких-либо компьютерных фокусов на записи нет, она подлинная, и это единственный ее параметр, который поддается проверке. Сомнения после такой проверки все равно останутся, но это и к лучшему, потому что запись сделана именно для того, чтобы заставить кое-кого сомневаться во всем на свете…

Выключив камеру, полковник спрятал ее в чехол, а потом снял телефонную трубку и вызвал охранника. Тот вернулся, гремя ключами, и дал арестованному команду на выход. Кикнадзе шагнул в коридор, привычно заложив руки за спину. Прапорщик посторонился, пропуская его, и, прежде чем закрыть дверь, взглянул на Семенова. Полковник едва заметно кивнул, и прапорщик кивнул ему в ответ. Потом дверь закрылась, и стало слышно, как в коридоре охранник лающим голосом профессионального вертухая подает арестованному команды.

Они шли бесконечными коридорами — арестованный с заложенными за спину руками, радующийся, как ловко ему удалось скостить срок, обещавший стать пожизненным, и охранник, весьма довольный подвернувшемуся приработку, который, помимо всего прочего, был ему очень по душе. Дойдя до своей камеры, кавказец привычно замедлил шаг, готовясь стать лицом к стене, но вместо ожидаемой команды послышалась другая:

— Вперед.

— Куда идем, начальник? — удивился Кикнадзе, обернувшись через плечо.

— Разговорчики! — Прапорщик ткнул его в спину концом резиновой дубинки, а затем, неожиданно смягчившись, добавил: — В другую хату тебя приказано перевести. Другая статья — другие соседи, понял?

— А мои вещи?

— Поговори у меня! Будут тебе и вещи, и баба на ночь в оригинальной упаковке…

Миновав решетчатую стальную перегородку, разделявшую секции следственного изолятора, они стали спускаться вниз по громыхающей железной лестнице, пролеты которой были забраны густой металлической сеткой. Это было сделано, чтобы предотвратить возможные самоубийства, и Кикнадзе при виде этой сетки, как обычно, стало не по себе. Сетка красноречиво свидетельствовала о том, что даже те, кто строил это здание, понимали: жизнь здесь может показаться хуже смерти. Ему же оставалось только порадоваться, что его пребывание здесь надолго не затянется. Нет, бывает же на свете такое везение! А всего-то и понадобилось, что повторить в объектив камеры ту чепуху, что была написана на бумажке. Полковник госбезопасности… Ха! Да кто, находясь в здравом уме, поверит, что Реваз Кикнадзе имеет хоть какое-то отношение к спецслужбам?

Они миновали еще одну стальную решетку и оказались в узком сводчатом коридоре, освещенном редкими лампами, что через равные промежутки висели под темным от сырости, покрытым грязными разводами плесени потолком. По сырым неоштукатуренным стенам тянулись пучки силовых кабелей и изъеденные ржавчиной трубы — судя по их толщине, канализационные. Во впадинах неровного цементного пола поблескивали лужи, откуда-то доносился мерный стук капающей воды. Окон не было; заметив их отсутствие, Кикнадзе осознал, что находится в подвале, и слегка забеспокоился: ему как-то не доводилось слышать, что в подвале тоже есть камеры. А если и есть, то условия в них, должно быть, еще те… Ничего себе, заработал послабление!

Его беспокойство усилилось, когда он услышал у себя за спиной характерный скользящий металлический щелчок. Этот звук был похож на то, о чем арестованному Кикнадзе даже думать не хотелось.

— В чем дело, начальник? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Не оборачиваться! Прямо! — отрывисто пролаял прапорщик.

Кикнадзе покорно поплелся вперед, по горькому опыту зная, что спорить с вертухаем — дело не только безнадежное, но еще и очень вредное для здоровья. Прапорщик за ним не пошел. Остановившись, он поднял на уровень глаз пистолет, тускло блеснувший вороненым стволом в желтушном свете пыльной лампочки, тщательно прицелился и спустил курок. Ему уже очень давно не доводилось приводить в исполнение смертный приговор, и он успел соскучиться по этому приятному делу.

Кикнадзе упал, как подкошенный, пачкая кровью сырой цементный пол. Подойдя к нему вплотную, прапорщик наклонился и пощупал пульс, хотя и так видел, что контрольный выстрел не нужен — пуля вошла точно в середину затылка. Убитый лежал на животе со свернутой набок головой, и прапорщику были видны его испачканная кровью щека и широко открытый глаз.

— Собаке собачья смерть, — негромко произнес прапорщик, убирая в кобуру пистолет.

Прапорщик Козлов был ярым противником отмены смертной казни, а введение моратория считал чудовищной ошибкой, допущенной руководством страны в подобострастном стремлении угодить Западу. Поэтому в том, что он только что совершил, прапорщик не видел ничего предосудительного — напротив, он считал, что правильнее поступить было нельзя. Другое дело, что лежащий на полу насильник и убийца был расстрелян не по приговору народного суда, а по просьбе одного хорошего человека, которому прапорщик не мог отказать. Это могло обернуться массой неприятных проблем, и, чтобы их избежать, следовало принять кое-какие меры.

Прапорщик вынул из кармана острую заточку, старательно стер с нее отпечатки пальцев и, обернув рукоятку носовым платком, полоснул себя по левой руке. Камуфляжная ткань разошлась без единого звука, из неглубокого пореза хлынула кровь. Козлов вложил заточку в руку убитого кавказца и, зажимая рану носовым платком, торопливо зашагал к лестнице.

Глава 6

— Это похоже на банальное сведение счетов, — выслушав Михаила, сказал Дорогин.

Он придвинул к себе только что принесенную официанткой тарелку с горячим и стал аккуратно резать мясо. Михаил тоже отрезал кусочек, пожевал и кивнул:

— Есть можно. Ты знаешь, до сегодняшнего вечера я тоже так думал. И все голову ломал: кому же это я мог так насолить? А сегодня прихожу домой, а из квартиры все ценное какие-то сволочи вынесли. Дверь, само собой, взломана, а на столе в кухне — вот это.

Расстегнув рубашку, он швырнул на стол слегка помявшийся желтый конверт. Пока он приводил в порядок одежду, Дорогин успел открыть конверт. В конверте лежало десятка полтора фотографий — цветных, очень качественных. Знавший толк в скрытом фотографировании Дорогин сразу сообразил, что снимки делали с приличного расстояния и с большим увеличением, что, с учетом современного уровня развития техники, сегодня мог сделать любой дурак, у которого хватило денег на приличную цифровую камеру.

На всех фотографиях были изображены миловидная молодая женщина и симпатичная девчушка лет десяти-одиннадцати. Снимки были сделаны в разных местах — на улице, на детской площадке, в парке, во дворе со снеговиком, а один даже в кафе, где девочка, несмотря на зимнее время, с удовольствием уплетала мороженое, а женщина тянула через соломинку нечто, похожее на молочный коктейль.

— Твои? — поинтересовался Дорогин, один за другим переворачивая снимки, чтобы посмотреть, нет ли надписей на обороте. Надписей не было, если не считать таковыми оттиснутое на бумаге название фирмы — производителя фотографических принадлежностей.

— Мои, — кивнул Шахов.

— У тебя хороший вкус, — похвалил Дорогин. — А дочка — просто красавица. Будет очень обидно, если с ней произойдет что-нибудь плохое.

— Обидно? — переспросил Михаил таким тоном, словно впервые слышал это слово и даже не догадывался об его значении. Занятый собственными переживаниями, он не заметил, какое лицо сделалось у Дорогина при виде фотографий. Впрочем, выражение внезапно прорвавшейся наружу боли исчезло, едва успев появиться, и лицо Дорогина снова приобрело обычный вид. — Обидно… Да если их хотя бы пальцем тронут, я этих сволочей из-под земли достану и обратно в землю вобью! По самые, мать их, ноздри!

— Не кричи, люди оглядываются, — сказал Дорогин. — И поверь моему опыту: никакая месть не может воскресить мертвых. Поэтому лучше беречь живых. С твоего позволения, я оставлю снимки себе.

— Зачем? — устало спросил Шахов.

— Для работы. Стало быть, мы имеем дело с шантажом. Чего от тебя требуют?

— Пока ничего. Это похоже не столько на шантаж, сколько на предупреждение: готовься, парень, неприятности вот-вот начнутся.

— Странный способ шантажировать человека, давая ему время на подготовку контрмер…

— Да в том-то и дело, — с горечью воскликнул Михаил, — что никаких контрмер я подготовить не могу! И зря я тебе позвонил, и ты зря согласился со мной встретиться. Только неприятности наживешь, и ничего больше.

— Платок тебе дать? — спросил Дорогин, отрезая очередной кусочек отбивной.

— Зачем?

— Сопли вытереть.

— Ничего-то ты не понимаешь, — вздохнул Михаил.

— Конечно, не понимаю, — спокойно согласился Дорогин. — Откуда взяться пониманию, если ты только заламываешь руки и ничего толком не объясняешь? Насколько я смог уяснить, денег они у тебя не требовали…

— Все, что можно было у меня потребовать, они уже преспокойно украли, — напомнил Шахов. — Кстати, я как-то не подумал, чем стану с тобой расплачиваться. Денег-то у меня в обрез, от получки до получки, а твоих детективов, поди, кормить надо.

Дорогин небрежно отмахнулся вилкой.

— Одно из двух, — сказал он. — Или мы прижмем этих затейников к стенке и, помимо всего прочего, вернем твои деньги, или нам обломают рога, и деньги перестанут нас волновать. Не знаю, как тебе, а мне первый вариант нравится больше.

— Странно, — нашел в себе силы съязвить Михаил.

Наблюдая за тем, как Дорогин спокойно уплетает мясо и между делом говорит о поимке неизвестных шантажистов и возврате украденных денег (о чем сам Михаил, по правде говоря, даже и не думал), Шахов почувствовал, что к нему понемногу начинает возвращаться если не спокойствие, то хотя бы надежда на то, что его проблема разрешима. Правда, Дорогин знал еще далеко не все. «Поглядим, что ты запоешь, когда поймешь, с чем придется столкнуться», — с горечью подумал Михаил.

— Значит, они хотят не денег, — констатировал Сергей, глотнув минеральной воды. — Что же их может интересовать? Кстати, если бы ты сказал, чем занимаешься в рабочее время, мне было бы легче строить предположения.

— Тут-то собака и зарыта, — признался Михаил. — Мне даже думать не хочется о том, что это может быть как-то связано с моей работой. А других вариантов я, признаться, не вижу. Понимаешь, какая история…

Он опасливо огляделся по сторонам, а потом, вынув из внутреннего кармана пиджака, положил на стол и, накрыв ладонью, подвинул к Дорогину маленькую книжечку в красном коленкоровом переплете. С переплета на Сергея, грозно расправив крылья, глядел тисненый золотом двуглавый орел. Дорогин прочел то, что было написано ниже герба, неопределенно дернул щекой и, развернув корочки, заглянул внутрь.

— Майор, — прочел он вслух. — Да-а, брат, удружил так удружил! Эк тебя угораздило! Действительно, и обратиться не к кому. Какие уж тут контрмеры! А я голову ломаю: и чего, думаю, он темнит, чего крутится, как намыленный? Небось, о краже даже в милицию не заявил?

— Не заявил, — кивнул Шахов, пряча в карман удостоверение майора Федеральной службы охраны. — Начальство, может, само милицейские сводки происшествий не читает, но где-нибудь обязательно сидит этакий очкастый червячок в капитанских, а может, и в майорских погонах, который получает зарплату именно за то, что внимательно их изучает и докладывает наверх, если в них обнаруживается что-то любопытное. Начальство глянет в его докладную записочку, а там — ба! — личный телохранитель…

— Чей же это? — поинтересовался Дорогин.

Вместо ответа Михаил просто поднял кверху указательный палец, а потом скроил постную мину: дескать, вот такие невеселые дела.

— Вот те на, — расстроился Сергей. — Значит, насчет национальной безопасности ты не шутил… Как же тебя, семейного, взяли на такую работу?

— По личному распоряжению самого, — невесело усмехнулся Шахов. — В сентябре, в самом начале — считай, сразу после пятидневной войны… Я тогда во внешней охране работал — ну, обычная караульная служба, только на посту кемарить нельзя. Ну, и вот… В летней резиденции было дело…

— Это в Бочаровой Ручье?

— Тише ты! — Шахов нервно оглянулся, но на них никто не смотрел, да и разговаривал Дорогин совсем тихо, так что услышать его слова со стороны можно было только при помощи специальной техники, мысль о наличии которой здесь, в кафе, выглядела как проявление паранойи. — Да, там. В общем, за день до приезда самого при осмотре территории я обнаружил замаскированный лаз под периметром. Случайно обнаружил — просто наступил на ровное место и чуть не провалился, еле успел отскочить. Ну, доложил, начали искать… А нашел опять я. Протиснулся в этот лаз, огляделся по сторонам — где, думаю, самая удобная позиция? Приметил подходящее местечко, проверил — так и есть. На высотке стрелковая ячейка, а внутри — винтовка с оптикой. Дальнобойная, с глушителем.

— Так просто? — усомнился Дорогин.

— А что? Можно подумать, президенты из другого теста вылеплены, и их обычная пуля не берет. Конечно, просто. По-моему, в таких делах, чем проще, тем лучше. Вон, Кеннеди подстрелили с чердака, из винтовки двадцать второго калибра, из мелкашки фактически, а весь мир до сих пор головы ломает, спорит, чьих рук это дело… Все гениальное просто!

— Ладно, допустим. Дальше валяй.

— Ну, а что дальше? Доложили самому, он заинтересовался: кто ж это, стало быть, у него в охране такой шустрый, что, пока остальные бока чесали, ухитрился в одиночку покушение предотвратить? Глянул личное дело, а там и Чечня, и мастер спорта, и поощрения всякие… Ну, и все. Был капитан, стал майор. И место службы поменял. Только обживаться на новом месте начал, как на тебе — дача полыхнула… Ну, дальше я тебе уже рассказывал.

— Рассказывал, рассказывал… А того, кто ячейку рыл, нашли?

Шахов рассеянно отправил в рот кусок мяса и отрицательно покачал головой.

— Насиделись в засаде за здорово живешь, всю округу вверх дном перевернули, да где там! Засек, наверное, суету на объекте и рванул, куда глаза глядят…

— М-да, — неопределенно обронил Дорогин.

Рассказанная Шаховым история выглядела довольно-таки странной, а хуже всего то, что Сергей Дорогин заведомо не мог ее проверить. Частное сыскное агентство — совсем не та структура, которой позволят совать нос в такие государственные секреты, как организация охраны президента. Расспрашивать об этом Шахова бесполезно: он и без того уже наговорил столько, что это граничит с нарушением служебного долга. Больше он на эту тему разговаривать не захочет, а если захочет, выглядеть это будет весьма подозрительно.

Его вдруг окатило волной ледяного холода, как будто потянуло сквознячком из приоткрытого могильного склепа. Дорогин вдруг осознал, что собирается ввязаться — да нет, уже фактически ввязался — в дело, находящееся далеко за пределами его компетенции. Уже сам факт его встречи с Шаховым мог послужить кое для кого достаточно веским основанием для принятия решения о ликвидации — просто так, на всякий случай, во избежание нежелательной утечки информации. Да, системы слежки и контроля где-то, несомненно, кончаются, но кто его видел, этот конец? И потом, что значит — несомненно? Почему, собственно, несомненно? Земля — она ведь круглая, а в наше время еще и довольно маленькая, и опутать ее всю целиком сетями тотального наблюдения не так уж трудно…

— Да, — сказал он вслух, рассеянно играя зубочисткой, — тебе не позавидуешь. Такой карьерный взлет, и вдруг со всего маху… Действительно, если начальство проведает, что на тебя давят, разбираться не станут — отстранят от работы, уволят, а то и под следствие отдадут: а вдруг ты уже сломался и давным-давно работаешь на албанскую разведку?

Шахов вздрогнул, как от пощечины. Это непроизвольное движение не укрылось от взгляда Дорогина, который внимательно наблюдал за ним из-под полуопущенных век. Реакция правильная, спора нет. Вот только кто поручится, что она не была старательно разыграна? Потому что семнадцатилетний Мишка Шахов и вот этот загнанный в угол майор ФСО — это, как говорят в Одессе, две большие разницы…

— Я знал, что ты не захочешь с этим связываться, — сказал Шахов. Он произнес это спокойно, но Дорогин догадывался, чего ему это стоило. — То есть я, конечно, не знал, что это окажешься именно ты, но… Ну, словом, в данном случае наше знакомство мало что меняет.

Сергей сдержал невеселую улыбку, которая так и норовила искривить губы. В этом переменчивом мире все-таки встречаются вещи, которые не меняются с годами. Вот и Мишель, несмотря на возраст, ответственную должность и свалившиеся на его голову неприятности, похоже, так и не избавился от привычки быстро сравнивать счет. Ты ему: что, мол, страшновато с работы вылететь? А он в ответ: понимаю, это дельце тебе не потянуть, да и вообще, своя рубашка ближе к телу… Так-то, господин частный сыщик!

— Давай начистоту, — предложил он. — Чего, собственно, ты от меня хочешь? Чтобы я по старой дружбе и из уважения к памяти твоего отца присвоил себе полномочия ФСО, ФСБ и бог знает чьи еще и полез раскрывать террористический заговор? Да от меня со всем моим агентством места мокрого не останется, как только я сделаю первый шаг в этом направлении!

— Понимаю, понимаю, — вяло покивал Шахов. — Конверт верни.

— Не спеши, — сказал Дорогин. — Я же просил: давай начистоту. Пойми, чтобы решить, в деле я или нет, мне нужно очень четко представлять, чего ты хочешь. Если твоя цель — сохранить работу, получить повышение и звезду Героя России за спасение жизни известного нам лица, я вряд ли смогу тебе помочь. И даже не потому, что не захочу рисковать, а просто потому, что эта задачка действительно мне не по зубам. А если…

— Плевал я на работу, — перебил его Шахов. — Речь идет о конверте, и ни о чем больше.

— Это меняет дело, — сказал Сергей. — Если ты хочешь сделать так, словно этого конверта никогда не было, — что ж, можно рискнуть и попробовать кое-что предпринять. Только имей в виду, я не чудотворец и ничего не могу твердо обещать. Твоя контора, мягко говоря, сильный противник, да и структуру, которая рискнула себя ей противопоставить, слабой не назовешь. О ком бы на деле ни шла речь, это не одиночка, а организация, причем очень серьезная. Нас могут запросто стереть в порошок, причем раньше, чем мы хотя бы успеем понять, откуда ветер дует.

— Я должен попытаться, — сказал Шахов. — Обязан. И я попытаюсь, с тобой или без тебя.

«Господи, что я делаю?» — мысленно ужаснулся Дорогин. Он представил, что сказала бы Тамара, узнав об этой истории, и содрогнулся. Э, да что Тамара! Что сказал бы его заместитель, а вместе с ним и весь коллектив, узнав, во что собирается их втравить любимый шеф? А втравить их придется, потому что это как раз тот случай, когда один в поле не воин…

— Со мной, со мной, — сказал он таким тоном, словно речь шла о предложении махнуть в выходной на рыбалку. — Теперь так. Жена с дочкой где?

— В Вязьме, у тещи. Еще с недельку пробудут.

— Надеюсь, этого хватит. Адрес диктуй. Для начала возьмем их под охрану и поглядим, что из этого получится.

— Под охрану?! Да она с ума сойдет!

— Негласно. Не волнуйся, мозолить ей глаза никто не станет, и, если все пройдет гладко, она даже не узнает, что кто-то целую неделю ходил за ней по пятам. Ну?

Он щелкнул кнопкой шариковой ручки и выжидательно уставился на Михаила. Крякнув, Шахов продиктовал адрес тещи; Дорогин записал его на клапане желтого конверта и спрятал конверт в портфель, который все это время, оказывается, стоял под столом.

— Дальше, — продолжал он. — О наших делах по телефону ни слова. Захочешь позвонить мне, воспользуйся, как сегодня, таксофоном.

— Ясно даже и ежу, — криво усмехнулся Шахов.

— Позаботься о том, чтобы всегда иметь при себе хороший диктофон. С тобой вот-вот свяжутся, и мне хотелось бы знать каждое слово этого исторического разговора. Если хочешь, я дам тебе свой, у меня есть лишний. Да, и еще. Постарайся впредь воздерживаться от пальбы. За тобой станут присматривать мои люди, и мне бы не хотелось, чтобы ты ненароком понаделал в них дырок.

— А вот это своевременное предупреждение, — заметил Михаил.

— Ну, еще бы! Когда речь идет о человеке с твоими навыками и рефлексами, поневоле задумаешься о страховке. Так, что еще? Вот тебе номер моего мобильного. — Он быстро записал номер на салфетке и отдал ее Михаилу. Шахов несколько секунд смотрел на салфетку, а потом скомкал ее, положил в пепельницу и поджег. Дорогин одобрительно кивнул и издалека сделал успокаивающий жест в сторону насторожившейся при виде заплясавших посередине столика языков пламени официантки. — Встретимся завтра вечером — здесь же, в это же время. Думаю, к тому моменту у нас обоих будет уже достаточно новостей, чтобы вечерок получился веселый и познавательный.

Он плеснул в дымящуюся пепельницу минеральной воды из бокала и старательно перемешал черную кашицу черенком вилки.

— Кстати, — сказал он, спохватившись, — я знаю одну неплохую мастерскую. Хозяин передо мной в долгу, я его однажды выручил. За пару дней заштопают твою машину так, что будет, как новенькая. Позвонить им? Отгонишь ее прямо сейчас, а то, если я тебя правильно понял, это теперь не машина, а прямая улика.

— Ну, ты даешь, — сказал Шахов. — У меня голова кругом, а он про машину…

— Помирать собирайся, а хлеб сей, — изрек Дорогин таким утрированно назидательным тоном, что Михаил невольно фыркнул, и, вынув из кармана пиджака телефон, стал звонить в мастерскую.

* * *

Ближе к полудню следующего дня возле небольшой фотомастерской «Кодак», ютившейся в тесном помещении на первом этаже жилого дома в Измайлово, остановилась бежевая «Лада», забрызганная грязью так основательно, будто только что вернулась с загородного ралли по бездорожью. Под утро на Москву неслышно опустилось сырое одеяло оттепельного тумана, и город с неприятным удивлением обнаружил, что под ногами хлюпает, в обуви чавкает, с неба то сеется липкий мокрый снег, то льет настоящий дождь, а грязная вода из-под колес так и летит коричневыми фонтанами, окатывая осевшие ноздреватые сугробы на газонах и периодически долетая до тротуара к неудовольствию многочисленных прохожих. Посему бежевая «девяносто девятая», в данный момент больше напоминавшая вылепленное из грязи скульптурное изображение автомобиля, чем собранное на конвейере Волжского автозавода изделие, мало чем выделялась из заполонивших московские улицы моторизованных орд — сегодня все машины в городе были на одно лицо.

Из машины выбрался молодой человек лет тридцати в теплой куртке спортивного покроя, вид которой свидетельствовал о том, что ее владелец следит за модой, не переходя, впрочем, той зыбкой границы, что отделяет обычного мужчину от так называемого метросексуала. Молодой человек был среднего роста, недурен собой, и в каждом его движении сквозила разбитная бойкость завсегдатая веселых вечеринок и молодежных дискотек. В руке у него была черная дерматиновая папка, с которой он обращался, как школяр со своим ранцем — перебрасывал из руки в руку, похлопывал себя ею по бедру, использовал вместо зонтика и вообще проявлял полное пренебрежение к этому традиционному вместилищу важных документов.

Скучавшая за стеклянной стойкой фотомастерской Лена Курасова наблюдала за молодым человеком через залепленную рекламными наклейками витрину. Лена была молоденькая, с неплохой фигуркой и смазливым кукольным личиком. Сходство с куклой Барби усиливалось копной высоко взбитых, обесцвеченных перекисью водорода волос, которые с виду, да и на ощупь тоже, казались пережженными, неживыми и жесткими, как мочало. Густо накрашенные пухлые губки были сложены сердечком, форма которого красноречиво свидетельствовала о недавно постигшем девушку разочаровании — возможно, в каком-нибудь ветреном юноше, а может быть, и в жизни вообще. Разочарование в жизни и разочарование в ветреном юноше у молоденьких девушек сплошь и рядом идут рука об руку, и первое, как правило, естественным образом вытекает из второго, приводя к столь любимому женщинами определенного сорта обобщению: «Все мужики — сволочи». Лена Курасова недавно рассталась со своим ухажером, который, уходя, прихватил на память о ней ее колечко и золотые сережки, и с тех пор вворачивала приведенную выше фразу насчет моральных качеств представителей сильного пола при каждом удобном случае. Бойкий молодой человек на бежевой «девяносто девятой» показался Лене весьма привлекательным, более того, перспективным, а поскольку в данный момент она была в торговом зале одна, обзывать симпатичного парня сволочью не имело никакого смысла.

Поэтому Лена лишь тихонько вздохнула, про себя позавидовав той счастливице, которой повезло окрутить такого ладного, веселого и явно преуспевающего мужчину. А что машина у него так себе, так это дело наживное — со временем, даст бог, заработает на хорошую. Как говорится, тише едешь — дальше будешь; пусть лучше твой парень в начале карьеры ездит на дребезжащей «Ладе», чем окажется аферистом и растворится с твоими сережками и колечком, а то и сядет за какие-нибудь махинации…

Молодой человек, судя по всему, направлялся именно сюда, в фотомастерскую. Лена привычно бросила взгляд в спрятанное под прилавком зеркало и легким движением руки поправила прическу, которая в этом вовсе не нуждалась. Ей подумалось, что через пару минут она сумеет кое-что разузнать о заинтересовавшем ее мужчине: пленки и электронные носители с фотографиями, которые посетители сдавали в распечатку, могли многое о них рассказать. То обстоятельство, что сделанные Леной Курасовой на основании разглядывания чужих фотографий выводы в большинстве случаев оказывались очень далеки от действительности, ее не волновало: проверить правильность своих предположений она не могла, да и не особенно стремилась, а значит, ничто не мешало ей воображать себя большим специалистом в области физиогномики.

Молодой человек с папкой вошел в мастерскую, сопровождаемый переливчатым звоном дверного колокольчика. Пока он старательно шаркал подошвами по лежащему у входа колючему синтетическому коврику, Лена успела убедиться, что вблизи он выглядит даже симпатичнее, чем издалека, и что на безымянном пальце его правой руки нет ничего лишнего. Впрочем, отсутствие обручального кольца еще ни о чем не говорило: в наше время кольца носят далеко не все, да и о таком общественном институте, как гражданский брак, не надо забывать…

Шаркая ногами о коврик, молодой человек окинул помещение быстрым взглядом. Мастерская была маленькая; наплыва посетителей не наблюдалось, а за стеклянным прилавком, где были разложены фотографические рамки, паспарту, кассеты с пленкой, батарейки и прочая дребедень, имеющая отношение к фотоделу в современном понимании этого слова, томилась молоденькая, смазливенькая и явно недалекая деваха с бессмысленными, как у фарфоровой куклы, густо подведенными глазенками. Вид у нее был усталый и разочарованный, как у графини-эмигрантки, вынужденной зарабатывать на хлеб проституцией, но грудь под белой, туго накрахмаленной блузкой задорно топорщилась, намекая, что вселенская тоска для ее хозяйки явление временное и вовсе не характерное.

Все это существенно облегчало молодому человеку задачу, в выполнимость которой он, строго говоря, не очень-то верил. Все-таки дело происходило в Москве, а не в какой-нибудь провинциальной дыре, где на двадцать тысяч жителей насчитывается не менее чем две фотомастерские. С четверти одиннадцатого утра, когда в кабинете у шефа закончилась планерка, это была уже пятая фотомастерская, которую посетил молодой человек на бежевой «девяносто девятой». Он успел вдоволь натолкаться в очередях, наговориться с наглыми и неприветливыми продавцами, которые вели себя так, словно не фотопленку продавали, а хранили золотой запас Российской Федерации, и даже обломать рога — естественно, чисто парламентскими методами, без рукоприкладства, — парочке заведующих мастерскими, кои невесть что о себе возомнили. День еще только начинался, а он уже устал, как собака, и почти возненавидел род человеческий. Поэтому пустота в торговом зале и присутствие за прилавком девицы, которой, судя по ее виду, стоило умело показать козу из пальцев, чтобы ее развеселить, произвели на него самое благоприятное впечатление, что немедленно сказалось на выражении его лица.

— Здравствуйте! — сияя широкой улыбкой, прямо с порога обратился он к Лене Курасовой. — Девушка, у меня к вам серьезный вопрос: а как, если не секрет, вас зовут?

Лена фыркнула и наморщила носик, выражая свое пренебрежительное отношение к столь стандартному началу атаки. Впрочем, это вовсе не было предложением трубить отбой; сигнализируя об этом, наманикюренный пальчик коснулся висевшей на левой стороне груди таблички с именем и должностью: «Елена. Продавец-консультант».

— Елена! — обрадовался молодой человек, демонстрируя, тем самым, широко распространенное среди москвичей умение читать по-русски. — Воистину, Елена Прекрасная! Интересно, а как зовут вторую?

Лена Курасова машинально оглянулась, хотя и знала, что, кроме нее, в торговом зале никого нет. Техник Валера, который обслуживал аппаратуру для печати снимков, находился в подсобном помещении, и посетитель не мог его видеть. Кроме того, числительное «вторая» подразумевало особу женского пола. Сделав и сразу же отметя предположение, что у молодого человека просто двоится в глазах, Лена, наконец, сообразила, кого, а вернее что, имел в виду симпатичный молодой человек, оказавшийся, помимо всего прочего, тем еще нахалом. Она еще раздумывала, как ей отреагировать на подобный метод заигрывания, когда посетитель, у которого не было ни времени, ни особенного желания разыгрывать партию по всем правилам искусства, заговорил снова.

— Послушайте, Елена, — сказал он задушевным тоном, — я, конечно, понимаю, что такая красивая девушка просто не может быть одна сегодня вечером, и все-таки — ну, а вдруг?

Лена хмыкнула с оттенком легкого пренебрежения. Ей сейчас же подумалось, что с того момента, как молодой человек вошел в мастерскую, она не произнесла ни словечка — только хмыкала, фыркала и строила гримасы, так что этот веселый, разбитной и привлекательный парень мог, в конце концов, счесть ее либо глухонемой, либо набитой дурой. Посему, напустив на себя гордый и неприступный вид, она надменно произнесла:

— Вам-то какая разница?

— Как это — какая? Огромная! Я, к примеру, сегодня вечером совершенно свободен и был бы просто счастлив провести его с вами вдвоем — тет-а-тет, как говорят французы.

— А вы говорите по-французски? — сменив гнев на милость, спросила Лена и кокетливо улыбнулась.

— А как же? Шерше ля фам, се ля ви и так далее… Французский — язык любви!

— Вот прямо так, сразу, и любви?

— А вы себя в зеркало видели? В вас же невозможно не влюбиться!

После непродолжительного обмена игривыми репликами Лена решила, что пора слегка притормозить, пока ее не сочли чересчур доступной, а следовательно, не заслуживающей внимания, и поинтересовалась, что привело Костю — так представился ее новый кавалер, — в мастерскую.

— Ах, да, чуть не забыл! — хлопнул себя по лбу разговорчивый Костя. — Честное слово, с вами имя свое забудешь, а не то что… Дело у меня к вам, Леночка, не совсем обычное, я бы даже сказал, интимное.

— А не рановато для интима? — лукаво осведомилась Лена.

— Да я совсем не то имел в виду! — воскликнул Костя. — Я имел в виду, что дело это глубоко личное, семейное. Понимаете, у меня есть сестра. Она замужем, муж — полярник, в данный момент штурмует ледяные пики далекой Антарктиды. А пока его нет, сестру донимает какой-то подонок. Следит за ней, фотографирует исподтишка и присылает фотографии с грязными записочками…

— Ужас какой!

— Еще бы не ужас! Сестра прямо извелась, места себе не находит, по ночам спать перестала. Сами понимаете, я этого так оставить не могу. Обращался в милицию, так разве они помогут? У них на все один ответ: когда вас изнасилуют или зарежут, тогда и приходите. Ну, есть у меня на примете один тип. Но, прежде чем бить ему физиономию, я должен убедиться — а вдруг он вовсе ни при чем?

— Действительно, — сказала Лена, которой показались весьма привлекательными как решительность, с которой симпатичный Костя встал на защиту сестры, так и его рассудительность. А то ведь есть такие, в горячей воде купаные, которым только дай повод пустить в ход кулаки. А об кого именно эти кулаки чесать, им, по большому счету, безразлично. Свяжись с таким — того и гляди, самой перепадет…

— Вот я и хожу по фотомастерским, — подвел черту Костя, — показываю эти фотографии: а вдруг кто-нибудь вспомнит клиента, который их заказывал?

— Ну-у, это вряд ли, — сочувственно протянула Лена, надув накрашенные губки. — Знаете, сколько их тут за день проворачивается?

— Ну, а вдруг? Может, все-таки глянете?

— Гляну, конечно. Мне не трудно.

Молодой человек расстегнул папку и, вынув оттуда, разложил на стеклянном прилавке несколько фотографий, на которых была изображена какая-то женщина с ребенком — симпатичной, смешливой девочкой лет десяти.

— Что-то ваша сестра на вас совсем не похожа, — с оттенком ревности подозрительно заметила Лена.

— Она у нас в отца, — ничуть не смутившись, ответил разбитной Костя. — А я в маму. Ну, как, не припоминаете?

— А знаете, кажется, припоминаю, — заставив его мигом принять охотничью стойку, нерешительно протянула девушка.

— Ну, ну?..

— Да, точно, помню. Мне еще показалось странным, что у такого мерзкого типа такие симпатичные жена и ребенок.

— Мерзкого?

— Да ну его! Черный, как головешка, небритый, разит, как от козла… И еще пристает.

— Черный? Негр, что ли?

— Да какой негр! Этот… лицо кавказской национальности! Я еще почему его запомнила. Сам кавказец, а заказ сделал на фамилию Иванов!

— Так, может, он и не кавказец вовсе?

— Ну да! Что я, кавказцев не видела?

Разбитной Костя покосился в сторону окна. Там, за окном, примерно в полукилометре, невидимый отсюда, шумел, бурлил и вонял, как поставленный на огонь гигантский чан с помоями, Черкизовский рынок. Лена не лгала: девушка, вынужденная ежедневно добираться в этот район общественным транспортом, наверняка насмотрелась на кавказцев и прочих гостей столицы досыта, и тот факт, что гости вели себя здесь, как законные хозяева, вряд ли ее радовал.

В этот момент звякнул дверной колокольчик, и в мастерскую, лишний раз подтверждая правдивость слов Лены Курасовой, вошел гражданин ярко выраженной восточной наружности, одетый дорого и кричаще, как одеваются жители Кавказа и Средней Азии, преуспевшие на ниве рыночной экономики. Подойдя к прилавку, он принялся разглядывать выставленный на продажу товар. Выражение лица у него было брезгливо-надменное; от него густо тянуло дорогой туалетной водой, натуральной кожей и хорошим табаком.

Костя задернул «молнию» папки, в которую только что спрятал фотографии, и сосредоточил свое внимание на новом посетителе.

— Случайно, не этот? — спросил он так, словно кавказец был неодушевленным предметом или глухонемым.

— Нет, — ответила слегка растерянная Лена.

Неторопливо повернув голову, кавказец смерил Костю с головы до ног холодным, слегка удивленным взглядом. Он смотрел так, словно в его присутствии вдруг заговорил стул, и не просто заговорил, а сказал какую-то в высшей степени неуместную глупость. Разбитной Костя выдержал этот взгляд, не моргнув глазом, и ответил на него широкой, во весь рот, откровенно оскорбительной улыбкой. Он не был скинхедом или неофашистом, однако, как всякий коренной москвич, слегка недолюбливал приезжих. Помимо дерматиновой папки и немолодой «Лады», Костя имел звание мастера спорта по боксу, первый разряд по пулевой стрельбе, диплом юриста и разрешение на ношение огнестрельного оружия, каковое в данный момент лежало в наплечной кобуре под его спортивной курткой. Все это давало Косте возможность иногда проявлять свою неприязнь к лицам кавказской национальности, за что он был неоднократно порицаем своим шефом, которого глубоко уважал — не настолько, впрочем, глубоко, чтобы, вняв его увещеваниям, отказать себе в удовольствии немного подразнить очередного «хача», возомнившего себя хозяином жизни.

Видимо, прочтя что-то в его взгляде, кавказец все так же молча отвернулся, купил две алкалиновые батарейки и гордо удалился.

— Так как насчет сегодняшнего вечера? — спросил Костя, засовывая папку под мышку.

— Я подумаю, — с улыбкой ответила Лена.

— А как я узнаю результат ваших размышлений? Может быть, дадите телефончик?

Записав на листке для заметок номер своего мобильника, Лена отдала его Косте, и тот, распрощавшись, покинул мастерскую. Сквозь стекло витрины Лена видела, как он, идя к машине, говорит с кем-то по телефону. Она подумала, что он говорит с сестрой, но это была ошибка: Костя звонил своему шефу, владельцу и директору частного сыскного агентства «Ольга», в котором уже третий год трудился в качестве оперативника.

Примерно в это же время темно-зеленая «Нива», немного поплутав по улицам Вязьмы, остановилась напротив трехэтажного жилого дома с высокой двускатной крышей и крошечными балкончиками, построенного немецкими военнопленными на рубеже сороковых и пятидесятых годов прошлого века. Сидевший рядом с водителем невысокий крепыш лет сорока сверился с бумажкой, на которой был записан адрес, и удовлетворенно кивнул. Сутулый мрачноватый водитель поворотом ключа заглушил двигатель, и в тесноватом прокуренном салоне наступила тишина, нарушаемая лишь доносившимися снаружи азартными воплями детворы, что строила в небольшом сквере снежную крепость.

Коренастый пассажир внимательно вгляделся в мельтешащие там детские фигурки и снова удовлетворенно кивнул.

— Вон она, — сказал он водителю, указав на девочку лет десяти в белой курточке с меховым воротником, что, морщась от натуги, катила в сторону возводимой крепости здоровенный, в половину ее роста, снежный ком.

Водитель заглянул в фотографии, которые веером, как игральные карты, держал в руке сосед, и перевел взгляд на детскую площадку.

— Она, — согласился он. — А вон и мамаша.

Коренастый посмотрел туда, куда указывал палец с желтым от никотина ногтем, и в третий раз кивнул, увидев молодую, со вкусом одетую женщину, что стояла поодаль, наблюдая за игрой детей. Помахав рукой, она подозвала дочь к себе и стала ей что-то объяснять, попутно поправляя шарф. Девочка слушала, приплясывая на месте от нетерпения, а потом вывернулась из ее рук, бегом вернулась к своему снежному кому и уперлась в него обеими руками, немного напоминая жука-скарабея, катящего в норку навозный шарик. Мать с улыбкой посмотрела ей вслед и, поплотнее запахнув шубку, двинулась в сторону дома.

Сутулый водитель взял из укрепленного на панели держателя мобильный телефон, нажатием клавиши быстрого вызова набрал номер и, дождавшись ответа, сказал:

— Алло, шеф, это Павлов. Мы на месте. Добрались без приключений. Здесь все тихо, птички в клетке. Да, наблюдаем. До связи.

Прервав соединение, он вернул телефон в держатель, достал из кармана сигареты, угостил напарника, и оба задымили, внимательно поглядывая то по сторонам, то на детскую площадку, где вместе со сверстниками строила снежную фортецию дочь майора ФСО Анюта Шахова.

А получасом позже в центре Москвы еще один оперативник «Ольги», выдержав двухминутную паузу, покинул машину, за рулем которой остался его напарник, и вслед за Михаилом Шаховым вошел в кафе.

Шахов уже сидел за столиком, беседуя с официанткой. Официантка, приняв заказ, ушла; оперативник сел так, чтобы видеть Шахова со спины. Когда он проходил мимо, тот бросил на него быстрый, внимательный и, как показалось оперативнику, недовольный взгляд, из чего следовало, что парень не промах и давно заметил слежку. Впрочем, шеф предупреждал, что прятаться от Шахова не стоит: во-первых, это, по его словам, было бесполезно, а во-вторых, не нужно.

Расположившись за столиком, оперативник на всякий случай положил рядом с собой миниатюрную цифровую видеокамеру и накрыл ее сверху салфеткой. Подошедшей официантке он заказал двойной кофе, радуясь тому, что не забрел пообедать в дорогой ресторан. Как только официантка удалилась в сторону кухни, на сцене появился новый персонаж: какой-то невзрачный, неопределенного возраста человек в дорогом, выглядевшем так, словно его на протяжении целого года не снимали даже на ночь, костюме вошел в обеденный зал, огляделся по сторонам и, сориентировавшись, целенаправленно устремился к столику, за которым сидел Шахов. Оперативник на всякий случай включил камеру. Он расслышал, как новый посетитель осведомился: «Вы позволите?», — после чего, не дожидаясь приглашения, уселся на свободный стул.

Видеокамера лежала на столе, беззвучно фиксируя происходящее. Незнакомец заговорил с Шаховым, который при первых его словах заметно напрягся, но после успокаивающего жеста собеседника расслабился и обмяк на стуле, лишь время от времени медленно кивая головой.

Потягивая принесенный официанткой кофе, оперативник набрал номер на клавиатуре мобильного телефона и, когда ему ответили, негромко произнес в трубку:

— Высылайте вторую машину. С ним вошли в контакт.

Глава 7

Увидев в дверях обеденного зала одного из тех типов, что с самого утра, стараясь не очень мозолить глаза, повсюду таскались за ним по пятам, Михаил испытал острое желание совершить какую-нибудь необдуманную выходку. Он сдержался, потому что это наверняка был оперативник Дорогина — человек, пытающийся ему помочь. Но эта сдержанность стоила Шахову больших трудов, уж очень напряжены были нервы, и напряжение требовало разрядки.

Сегодня у него был свободный день, утро которого он потратил на наведение порядка в перевернутой вверх дном квартире. Разложив по местам раскиданные вещи, вымыв полы и кое-как отремонтировав замок, он вышел из дома и отправился без цели и смысла бродить по городу, то спускаясь в метро, то снова поднимаясь на поверхность, пересаживаясь из автобуса в автобус или просто гуляя пешком. И повсюду за ним следовала черная «Волга» с длинной антенной радиотелефона на крыше. Она ждала его у станций метро и троллейбусных остановок, ехала по пятам за маршрутными такси и дежурила напротив забегаловок, где он пил жидкий переслащенный кофе. Михаил понимал, что доставляет хорошим людям излишние хлопоты, но просто сидеть на месте было невыносимо. В голову лезли тревожные мысли; сейчас, при свете дня, немного свыкнувшись со своим положением, он опять усомнился в том, что, обратившись за помощью к Дорогину, поступил правильно. В конце концов, у него самого за плечами стоит такая мощная организация, как ФСО — структура, для которой не существует ни секретов, ни задач, которые она не могла бы выполнить. Так какого черта он вздумал играть в прятки со своими же коллегами? Ведь это занятие, мало того, что очень нездоровое, еще и бессмысленное. Кто может защитить его самого и его семью лучше, чем всесильная ФСО? Вот только уверенности в том, что его станут защищать, у Михаила почему-то не было. Ситуация сложилась нештатная, не предусмотренная инструкциями. Дорогин заглянул в самый корень проблемы, спросив, как это его, семейного человека, взяли на такую должность, куда предпочитают брать людей без роду, без племени, без прошлого и будущего и с тщательно засекреченным настоящим. Для Михаила сделали исключение, и он знал, что, когда эта история выплывет наружу, найдется много людей, которые скажут: «А мы предупреждали». И, сказав так, просто умоют руки, предоставив ему выкарабкиваться из беды самостоятельно. А то и сделают его вместе с женой и дочерью наживкой, на которую попытаются поймать шантажистов… Нет, надежда оставалась только на Дорогина, но какой же мизерной была эта надежда! Дорогин по доброте душевной ввязался в дело, которое было ему явно не по зубам и участие в котором не сулило ничего, кроме крупных неприятностей.

Поэтому сейчас, когда долговязый субъект с фигурой волейболиста и внимательными карими глазами профессиональной ищейки прошел мимо его столика, Михаил с трудом удержался от того, чтобы, поймав его за рукав, посоветовать не валять дурака и заняться чем-нибудь, хоть чуточку более конструктивным, чем хождение по пятам за человеком, которому уже ничем не поможешь.

— Что-нибудь еще? — терпеливо спросила официантка, о которой Михаил, грешным делом, совершенно забыл.

Выйдя из кратковременного ступора, он кончил диктовать заказ. Аппетит, который он нагулял за утро, куда-то исчез, и это было скверно, потому что свидетельствовало о расшатанных нервах. Поесть было просто необходимо. «Основа любого мероприятия — сытый желудок», — вспомнились ему слова Дорогина. Михаил подумал, как скверно, что встретиться им довелось при таких печальных обстоятельствах. Будь все иначе, столкнись они где-нибудь на улице или в общественном транспорте, можно было бы просто посидеть вечерок за накрытым столом, хорошенько выпить и досыта наговориться, вспоминая былые дни. Что ж, если удастся выпутаться из этой неприятной истории, дружеских посиделок не миновать. Вот только в то, что выпутаться удастся, верилось с трудом…

Едва официантка, покачивая бедрами, удалилась в сторону кухни, как в дверях возник новый посетитель. Это был невзрачный, неопределенного возраста гражданин с тусклым, незапоминающимся лицом, невыразительные черты которого словно были стерты мокрой тряпкой. На нем был костюм, который не гладили, казалось, со дня приобретения в магазине, и сероватая рубашка с полосатым галстуком. Галстук сбился на сторону, а рубашка казалась серой от грязи, хотя умом Михаил понимал, что этого не может быть. Из-под вздувшихся пузырями брючин выглядывали нуждающиеся в чистке ботинки, рука сжимала ручку обвисшего и потерявшего форму матерчатого портфеля. Этот человек напоминал командировочного — не теперешнего, а давнишнего, еще советских времен, — который, не найдя места в гостинице, две недели ночевал на вокзале.

Тусклые, как у рыбины, глаза обвели обеденный зал внимательным взглядом и остановились на Михаиле. В них что-то мелькнуло, и Шахов понял, что незнакомец искал именно его, даже раньше, чем тот целеустремленно зашагал через зал к его столику.

Конечно, человек мог искать вовсе не майора ФСО Шахова, а просто свободное место в той части зала, которая была ему больше по душе, но Михаил на всякий случай включил лежавший в кармане цифровой диктофон, которым снабдил его накануне вечером Дорогин.

Незнакомец остановился возле его столика, спросил: «Вы позволите?», — и, не дожидаясь ответа, плюхнулся на свободный стул. Свой портфель он небрежно сунул под стол, и, потеряв его из виду, Михаил испытал некоторое облегчение: ему почему-то показалось, что портфель может скрывать в себе новые неприятности, наподобие очередной серии снимков, запечатлевших Ольгу и Анюту — связанных, с заклеенными скотчем ртами, в каком-нибудь сыром подвале.

— Добрый день, — поздоровался с Михаилом незнакомец. Голос у него был высокий, бабий, и это только усиливало неприятное впечатление. — Господин Шахов, если не ошибаюсь?

— Допустим, — сквозь стиснутые зубы процедил Михаил.

— У меня к вам дело, — без предисловий объявил незнакомец.

Михаил почувствовал, как тело потряс адреналиновый выброс. Каждая мышца, едва ли не каждая клеточка напряглась, тело стало легким, словно его надули водородом. Желание сгрести этого мятого клоуна за грудки и, хорошенько тряхнув, прорычать в его бледную физиономию: «Кто тебя послал, сволочь?!» было таким сильным, что незнакомец без труда прочел его на исказившемся лице собеседника.

— Тише, тише, — торопливо произнес он, делая в сторону Михаила успокаивающий жест. — Что вы, в самом деле, такой нервный? Я ничего не знаю ни о вас, ни о тех, кто хочет с вами связаться. Я — просто посредник, гонец. Если хотите, устройство для передачи информации. Я знаю, что в старину некоторые восточные тираны убивали гонцов, приносивших дурные известия. Но, во-первых, нынче не одиннадцатый век, а двадцать первый, во-вторых, мы живем не на Востоке, а в России, а в-третьих, с чего вы взяли, что я принес вам дурное известие? По-моему, как раз таки наоборот! Лично я, получив такое предложение, прыгал бы до потолка!

— Кто вы такой? — заставив себя расслабиться, холодно поинтересовался Михаил.

— Это не имеет ни малейшего отношения к делу, — любезно ответил незнакомец. — Зовите меня Петром Ивановичем, Семеном Степановичем или как вам угодно, это ничего не меняет. Да и продолжительный диалог с вами не входит в мои обязанности. Я должен просто кое-что вам сказать и убедиться, что вы меня выслушали и поняли, что вам предлагают.

— Кто предлагает?

— Полноте, да откуда же мне знать?! Разве вы называете свое имя почтовому ящику, в который собираетесь опустить письмо? И вообще, перестаньте на меня так смотреть! Я здесь совершенно ни при чем! И, между прочим, мне гарантировали, что вы — человек разумный, разобрались в ситуации и не станете вести себя агрессивно.

— Ваши наниматели поторопились давать гарантии от моего имени. Ладно, валяйте, выкладывайте, с чем пришли.

Михаил бросил на стол пачку сигарет и закурил. Голова у него вдруг начала разламываться — видимо, давала знать проведенная без сна ночь, — и он снова пожалел о том, что повел дело именно так, а не иначе. Если бы удалось договориться с начальством, сейчас в его распоряжении, помимо всего прочего, был бы весь арсенал медицинских препаратов, которыми пользуются спецслужбы. Глотнул бы пилюлю и был бы как огурчик, не спи ты хоть целую неделю…

— Сообщение у меня для вас простое, короткое, — сказал незнакомец, нервно пригладив редкие бесцветные волосы, сквозь которые предательски поблескивала зарождающаяся лысина. — Вам предлагается сотрудничество. Вы, со своей стороны, будете предоставлять партнеру кое-какую информацию. Срок сотрудничества определен в пределах от одного до двенадцати месяцев, по усмотрению вашего партнера…

— О какой информации идет речь? — сквозь зубы поинтересовался Михаил.

— Мне об этом ничего не известно, — заявил посредник. — Но представитель вашего партнера настаивал на том, что это должно быть очень хорошо известно вам. Все, что я знаю, это что информация будет касаться системы охраны и графика передвижений некоего лица — какого именно, меня не проинформировали, да мне это и не интересно.

Шахов еще крепче стиснул зубы. Слова посредника прозвучали, как выстрел, хотя чего еще он мог ожидать? Он подумал, что похож на больного раком, который, догадываясь, что его болезнь неизлечима, все же расстроился, когда врач сказал ему об этом прямо.

— Так вот, — продолжал посредник, — за этот пустяк партнер обязуется открыть на ваше имя банковский счет в одном из оффшоров и поместить на него два миллиона евро. Партнер также обязуется обеспечить вам и вашим близким беспрепятственный выезд в любую страну мира, какую только вы выберете.

— Щедрое предложение, — сказал Михаил. — А что, если я от него откажусь?

Посредник с недоуменным видом развел пухлыми короткопалыми ручонками. Теперь, когда он уверился, что насилие со стороны Михаила ему не грозит, манеры его сделались почти комичными, мутноватые глазки замаслились, а на бледных губах заиграла блудливая улыбочка.

— Помилуйте, — воскликнул он, — да откуда мне знать? Это, знаете ли, вам виднее, что тогда будет. Я же знаю одно: разумные люди от таких предложений не отказываются. Что до меня, то я дорого бы дал, чтобы оказаться на вашем месте.

— От всей души вам этого желаю, — искренне, с чувством сказал Шахов. — Но вы не сказали ничего конкретного: какая именно информация, кому, когда, как…

— Это предусмотрено, — успокоил его посредник. Порывшись в кармане, он выложил на стол мобильный телефон дешевой устаревшей модели. — Возьмите, это ваше. Следите, чтобы он всегда был при вас, включенный и с заряженной батареей. С вами свяжутся в ближайшее время и все подробно объяснят.

«Ловко, — подумал Михаил. — Теперь они могут быть уверены, что их переговоры со мной не прослушивают. А я не могу воспользоваться этой машинкой для связи с тем же Дорогиным по той простой причине, что они-то, вероятнее всего, этот аппарат слушают. Технически это довольно сложно, но выполнимо, а значит, я ни в чем не могу быть уверенным… Ловко!»

Он взял аппарат, зачем-то взвесил его на ладони и нажатием клавиши открыл телефонную книгу. Память аппарата, как и следовало ожидать, была пуста.

— В данный момент я не могу дать вам определенного ответа, — сказал он.

— А я его от вас и не жду! — воскликнул посредник. — Не жду, потому что не уполномочен на это. Обратной связи с вашим партнером у меня нет, где его искать, я не представляю и очень сомневаюсь, что теперь, после нашей с вами беседы, он снова выйдет со мной на связь. Фактически, я уже выполнил свою функцию — так сказать, мавр сделал свое дело, мавр уходит…

— Ну так проваливайте, — сказал Михаил.

— Право, не стоит так грубо…

— Проваливайте, я сказал! И больше мне не попадайтесь — раздавлю, как козявку.

— Вы не первый, кто мне угрожает, — вставая, с достоинством произнес посредник. — Угрозы — это пустое сотрясение воздуха. Были и такие, которые пытались свои угрозы осуществить. И где они? Нет их, сгинули! — Поднеся к губам вытянутую в горизонтальной плоскости ладонь, посредник легонько дунул на нее, словно сдул пушинку, показывая, какая судьба постигла его многочисленных недоброжелателей. — А я, как видите, продолжаю здравствовать. Чего и вам желаю, хоть вы и грубиян.

Сказав так, посредник подхватил с пола свой портфель и гордо удалился, помахивая им, как школьник, которого раньше времени отпустили с уроков.

Официантка принесла заказанный обед. Бесцельно поболтав ложкой в супе и вяло поковырявшись вилкой в картофельном пюре, Михаил расплатился и покинул ресторан. Долговязый оперативник вышел за ним следом, и Шахов увидел, как он садится в машину — не в знакомую черную «Волгу», а в новехонький «форд» с оранжевым плафончиком такси на крыше. Перед тем, как закрыть за собой дверцу, он обернулся и выразительно посмотрел на Михаила. Машина тронулась и сразу пошла на разворот. Шахов шагнул к бровке тротуара и поднял руку. «Форд» остановился, и он нырнул на заднее сиденье.

За рулем, к его некоторому удивлению, сидел Дорогин собственной персоной.

— Откуда ты взялся? Неужели с самого утра за мной мотаешься? — с неловкостью спросил Михаил, обменявшись с ним рукопожатием.

— Не обольщайся, — аккуратно вписываясь в поток уличного движения, ответил Сергей. — Я подъехал, когда мне сообщили, что с тобой заговорил посторонний. Что он тебе сказал?

— Ничего особенного, — пожал плечами Шахов. — Сказал, что он посредник, предложил два миллиона евро и свободный выезд в любую страну по моему выбору в обмен на кое-какую информацию.

Сидевший рядом с Дорогиным оперативник обернулся и смерил его заинтересованным взглядом.

— Я записал разговор, — добавил Михаил, — так что можешь на досуге прослушать. Впрочем, ничего, помимо уже сказанного, ты там не услышишь.

— Ну, мало ли, — сказал Дорогин и, не оборачиваясь, принял протянутый Михаилом диктофон. — Ты снял? — спросил он у оперативника.

Долговязый молча кивнул.

— Наши ребята сели на хвост посреднику, — сказал Дорогин, — так что через пару часов, надеюсь, мы будем знать, что это за птица. А он, случайно, говорил не с кавказским акцентом?

— С чего вдруг? По-моему, типичный русак…

— Просто известные тебе фотографии заказывал кавказец. Мы нашли мастерскую, где их отпечатали. Правда, толку от этого мало, потому что даже в советские времена, принимая заказ на печать фотографий, работники фотоателье не требовали у клиентов предъявить паспорт. Так что, если верить квитанции, фамилия нашего кавказца — Иванов. А зовут его, сам понимаешь, Иваном Ивановичем…

— Иван Иваныч Иванов всюду ходит без штанов, — вполголоса пробормотал долговязый.

Дорогин промолчал, но в его молчании так явственно сквозило неодобрение, что его почувствовал даже сидевший сзади Шахов. Ему подумалось, что Дорогин, наверное, хороший руководитель — как говорится, строгий, но справедливый, и что подчиненные должны его уважать.

— Что со связью? — спросил Дорогин.

— Презентовал мне мобильник, — ответил Михаил.

— Ну, вот и первая взятка от преступных элементов. С почином тебя, Мишель! А вообще-то, подумай. Два миллиона на дороге не валяются…

— Не подставляйся, — сказал Шахов. — У меня уже который день подряд руки чешутся дать кому-нибудь в бубен.

— Побереги свои руки, они тебе еще пригодятся для других бубнов. Дай-ка сюда этот вражеский телефон. Гена, займись.

Долговязый Гена молча взял у Михаила телефон, снял заднюю крышку и налепил на нее изнутри нечто, напоминавшее кружок обыкновенной самоклеющейся пленки черного цвета. Крышка с легким щелчком стала на место, и телефон перекочевал обратно к владельцу.

— Это жучок, — объяснил Дорогин. — Теперь мы сможем прослушивать ваши переговоры.

— Что за жизнь, — сказал Михаил. — Весь в датчиках, как какой-нибудь киборг — солдат будущего…

— Шел бы в строители, — посоветовал Дорогин. — Профессия уважаемая, востребованная, денег куры не клюют, и никаких тебе жучков, кроме древоточцев.

Михаил молча откинулся на спинку сиденья и стал смотреть, как за забрызганным окном проплывают переполненные транспортом и спешащими куда-то пешеходами московские улицы.

* * *

Ярко-красный полноприводной «додж», такой приметный, что в нем просто невозможно было заподозрить машину наружного наблюдения, стоял напротив кафе, в котором пять минут назад скрылся владелец и единственный сотрудник частного сыскного агентства «Доберман и Ко» Борис Олегович Лесневский. Выбравшись из своего «цивика», новизна и яркий дизайн которого находились в разительном контрасте с непрезентабельной внешностью владельца, господин Лесневский даже не дал себе труда оглядеться по сторонам. Впрочем, небезызвестный горбоносый шатен, напарник и непосредственный начальник небритого водителя Вахи, подозревал, что Борис Олегович видит и замечает куда больше, чем старается показать, в противном случае его давно уже не было бы в живых.

Небритый Ваха заметно нервничал: ему не давала покоя остановившаяся поодаль черная «Волга» с длинной антенной радиотелефона на крыше. Эта машина следовала за Михаилом Шаховым с самого утра, как привязанная, сильно осложняя жизнь экипажу красного «доджа». Наличие этой машины не было предусмотрено планом; она являла собой посторонний, неизвестный, а следовательно, угрожающий фактор, с которым приходилось считаться. Похоже было на то, что клиент с толком использовал предоставленную ему передышку и обратился к кому-то за помощью и поддержкой. Ваха не знал, где и кем он работает; в противном случае его беспокойство было бы куда сильнее.

Напарник Вахи, горбоносый Аслан, выглядел невозмутимым, хотя причин для беспокойства у него было куда больше, чем у небритого водителя. Природа наделила его острым умом, а получаемые родителями доходы позволили в свое время окончить университет. Высшее образование отточило его мыслительные способности, вооружив логикой и привив привычку думать системно, да и знал он чуточку больше, чем его напарник. Как и Ваха, он нисколько не сомневался в мудрости и предусмотрительности уважаемого Мустафы Акаева, который послал их на это задание. Но, в отличие от водителя, который знал о существовании шахмат только понаслышке, Аслан понимал: с точки зрения хорошего игрока мудрость частенько заключается в умении жертвовать своими фигурами ради достижения конечной цели. Впрочем, выбора у него все равно не было, поскольку альтернативой беспрекословному выполнению приказов уважаемого Мустафы служила мучительная смерть.

Отправляя их на задание, уважаемый Мустафа туманно рассуждал о каком-то великом деле, которое посеет в сердцах неверных страх перед воинами аллаха, о зеленом знамени ислама, что рано или поздно взовьется над всем миром, и прочих возвышенных вещах, не забыв упомянуть также о почете, уважении и богатстве, ожидающих храбрых джигитов в недалеком будущем. Эти рассуждения уже тогда, в самом начале, поселили в душе Аслана некоторое беспокойство: он знал, что великие дела не обходятся без великих жертв, и первыми обычно погибают те, кто находится на острие удара.

Смерти Аслан не боялся, но и не искал. Он был не прочь погибнуть в бою, прихватив с собой на тот свет как можно больше неверных, но пока что, судя по обстоятельствам, ему грозил скорее лагерный барак, чем славная смерть с именем аллаха на устах. Поджог бревенчатой развалюхи, торчавшей посреди заросшего сорняками огорода, кража денег с тощего банковского счета, слежка за женщиной и ребенком и ограбление квартиры, в которой не было ничего по-настоящему ценного, — все это сулило в перспективе не кровавую яростную перестрелку, а внезапный, когда его меньше всего ждешь, арест с унизительным лежанием лицом вниз на асфальте и неизбежными побоями, особенно мучительными оттого, что не можешь ответить ударом на удар. В тюрьму Аслану не хотелось, тем более что, с учетом прежних подвигов, срок ему светил пожизненный, а дежурившая напротив кафе черная «Волга» вызывала ассоциации именно с тюрьмой, а вовсе не с военными действиями. Поглядывая на нее, Аслан тревожился едва ли не больше Вахи, и лишь воспитанная в аудиториях юридического факультета привычка рассуждать, придерживаясь железной академической логики, помогла ему побороть волнение. Операция, судя по всему, намечалась очень масштабная, и все, что произошло до сих пор, было лишь подготовительным этапом. Уважаемый Мустафа был слишком мудр и прозорлив, чтобы допустить на этом этапе фатальную ошибку. Пожертвовать двумя своими лучшими джигитами в самом начале игры он тоже не мог: они, и Аслан в особенности, слишком много знали, чтобы сейчас, когда настоящее дело еще не началось, отдавать их въедливым дознавателям с Петровки.

Рассуждения Аслана были прерваны появлением Лесневского, который, выйдя из кафе, направился прямиком к своей «хонде». По сторонам он, как и раньше, не смотрел, а вид имел до крайности довольный, как и полагалось человеку его сорта, который успешно выполнил поручение, не только прилично на этом заработав, но и подложив ближнему здоровенную свинью.

Серебристый «цивик» приветливо пиликнул и дважды моргнул подфарниками, сообщая хозяину, что центральный замок отперт, а сигнализация отключена. Лесневский открыл дверцу, небрежно зашвырнул в салон свой потрепанный портфель и боком плюхнулся на водительское сиденье. «Хонду» качнуло на амортизаторах; смешно выставив наружу вытянутые ноги, Борис Олегович постучал ими друг о друга, сбивая с подошв грязную снеговую кашу, втянул ноги в салон и захлопнул дверцу. Из выхлопной трубы толчками пошел пар; вспыхнули белые фонари заднего хода, «цивик», пятясь, выбрался со стоянки и остановился, моргая указателем левого поворота и пережидая катящийся со стороны перекрестка плотный вал идущих впритирку друг за другом автомобилей.

Ваха, которому не было до Лесневского никакого дела, полез за сигаретами, и тут Аслан увидел, что черная «Волга» тоже завелась и потихонечку отчаливает от бровки тротуара с явным намерением последовать за серебристой «хондой».

Аслан являлся не просто исполнителем, а доверенным лицом Мустафы Акаева, наделенным большой свободой действий. Сейчас ему предстояло найти ответ на трудный вопрос: что делать дальше? Уважаемый Мустафа не любил, когда его беспокоили по пустякам; его интересовал конечный результат, а не мелкие детали. Он поручил это дело Аслану и ждал отчета об успешном выполнении поручения, а вовсе не панических воплей по телефону.

Те, что сидели в «Волге», несомненно, хотели проследить за Лесневским, чтобы выяснить, кто он такой и зачем встречался с Шаховым. Этому следовало помешать, даже если придется на время оставить клиента без присмотра. В конце концов, куда он денется? Если бы хотел податься в бега, уже убежал бы. Но бежать ему некуда, он это знает, а скоро будет знать еще лучше…

— Заводи, — сказал он Вахе таким напряженным голосом, что небритому и не в меру разговорчивому водителю даже в голову не пришло задавать вопросы и, тем более, спорить.

Огромный красный «додж» тронулся с места, нахальнейшим образом вклинился в поток движения, едва не послужив причиной аварии, и, вздымая колесами облака грязной водяной пыли с мокрого асфальта, устремился в сторону Садового Кольца. Терпеливо ждавший своей очереди выехать на дорогу Борис Олегович Лесневский проводил его задумчивым взглядом, сделал губами пренебрежительное «пф!» и решительно выбросил из головы то, что считал чепухой на постном масле и вообще пройденным этапом. Разумеется, он узнал эту приметную машину и живо связал ее появление со встречей в кафе. Этого следовало ожидать: Борис Олегович вовсе не думал, что кавказцы поверят ему на слово, и был готов к проверке. Теперь, когда клиенты своими глазами убедились в том, что дело сделано с присущей Борису Лесневскому ловкостью, ему оставалось лишь получить вторую половину оговоренной суммы гонорара, чтобы забыть об этих сынах гор навсегда.

Бориса Олеговича всегда смешила манера кавказцев сравнивать себя с горными орлами. Кого они больше всего напоминали, так это попугаев — шумных, крикливых, ярко и безвкусно одетых, экзальтированных и, в большинстве своем, решительно бестолковых. Они и вели себя, как попугаи: слетались огромными стаями, опустошая округу, поедая все, что подвернется под горбатый клюв, и портя то, чего не могли проглотить. Огромный, вызывающе красный «додж», на котором разъезжали его клиенты, служил лишним тому подтверждением, поскольку был проявлением их сорочьей любви к блестящим цацкам. Придя к такому выводу, Лесневский выехал, наконец, на дорогу, переключил передачу, и мощный юркий «цивик» помчал его в контору, где Бориса Олеговича ждали другие дела.

Сидевший за рулем черной «Волги» молодой оперативник из агентства Дорогина едва ли вообще обратил внимание на красный полноприводной «додж»: он, не отрываясь, следил за «хондой» Лесневского, да и нарушителей правил дорожного движения в Москве всегда хватало. А с другой стороны, как их не нарушать? Если попробовать ездить по столице, соблюдая все правила и ограничения, далеко не уедешь, это медицинский факт…

Соблюдая все меры предосторожности, он ехал за машиной Лесневского, отставая от нее на два-три корпуса и при всяком удобном случае прячась то за троллейбус, то за двухэтажный автобус с туристами, то за оранжевый муниципальный мусоровоз. Человек, встречавшийся в кафе с новым клиентом «Ольги», явно не подозревал о слежке: он двигался по прямой, не совершая резких неоправданных маневров, явно направляясь домой или на рабочее место — словом, в свое логово, обнаружить которое и должен был следивший за ним оперативник. Наблюдать за клиентом остался сам Дорогин, подъехавший к кафе на замаскированном под такси «форде». Это означало, что шеф придает этой работе большое значение: раз уж он сам взялся за дело, значит, оно того стоило.

Размышляя об этом, водитель черной «Волги» вслед за серебристой «хондой» свернул с Садового Кольца. Он не заметил, как давешний красный внедорожник снова появился поблизости, а именно прямо за ним. Впереди на светофоре загорелся красный, идущие тремя плотными колоннами автомобили начали тормозить. Между «Волгой» и машиной Лесневского вклинился тяжелый самосвал. Довольный этим прикрытием, которое даже не пришлось искать, оперативник плавно затормозил, и в это время сзади послышался сильный удар, бросивший «Волгу» вперед, под самосвал. Крышка багажника и капот, сминаясь, встали дыбом, заскрежетал металл, со звоном посыпалось битое стекло, а из пробитого радиатора с шипением и свистом ударила струя горячего пара с брызгами охлаждающей жидкости.

Прошло какое-то время, пока оперативник осознал, что жив и, кажется, невредим. Ударом ноги распахнув заклинившую дверь, он выбрался на дорогу и увидел виновника аварии — громадный красный «додж», въехавший в багажник его «Волги». Сваренный из толстых стальных труб прочный «кенгурятник» лишь слегка погнулся от удара, который превратил «Волгу» в груду металлолома; к потерям, понесенным противником, можно было отнести две из четырех укрепленных на «кенгурятнике» противотуманных фар, и это было все. Что же до «Волги», то, глядя на нее, было трудно поверить, что этот искореженный хлам когда-нибудь удастся снова превратить в автомобиль.

— Ты что делаешь, э?! — кричал, выбираясь из правой передней дверцы «доджа», рослый горбоносый шатен в модном полупальто. — Где права купил, слушай? Кто так тормозит?!

— А кто дистанцию держать будет?! — игнорируя его, закричал на смуглого небритого водителя «доджа» мигом включившийся в назревающую свару оперативник.

— Какой дистанция? — забыв о падежах, с сильным кавказским акцентом орал водитель. — Где ты в Москве видел дистанция? Езжай в свой деревня, там тебе дистанция будет, а здесь ездить надо по-человечески!

— Это ты мне будешь объяснять, как по-человечески ездить?! — разъярился оперативник. — Сейчас я тебе кое-что объясню, чурка ты с глазами!

— Кто чурка? Я — чурка?!

К импровизированному митингу присоединился водитель самосвала, который, собственно, ничего не видел, но на всякий случай взял сторону тех, кто показался ему более кредитоспособным — то есть кавказцев на красном «додже». На светофоре включился зеленый свет. Серебристый «цивик», фыркнув на прощание выхлопной трубой, укатил в одному ему известном направлении. Машины, раздраженно сигналя и мигая оранжевыми указателями поворота, медленно объезжали место аварии. Покинуть намертво законопаченный тремя столкнувшимися автомобилями ряд было нелегко, поскольку в двух соседних рядах машины шли сплошным потоком. Назревала пробка.

— Все, джигиты, вы меня достали, — сказал бледный от ярости оперативник и, как пистолет, выхватил из кармана мобильный телефон. — Сейчас позвоню в ГИБДД, пускай они вам объяснят, что такое дистанция и зачем нужно ее соблюдать.

Горбоносый Аслан, который с первой секунды разговора ожидал появления на свет удостоверения сотрудника уго- ловкого розыска, а то и ФСБ, внутренне расслабился. Неверный, которого так ловко протаранил по его приказу Ваха, скорее всего, не являлся сотрудником правоохранительных органов, иначе не упустил бы такого удобного случая козырнуть «корочками». Зачем он выслеживал Лесневского, осталось неизвестным; что Аслан знал наверняка, так это то, что Борис Олегович давно миновал перекресток, и след его надежно затерялся в паутине улиц и переулков московского центра. А это, в свою очередь, означало, что он все сделал правильно, заслужив похвалу уважаемого Мустафы.

— Подожди, дорогой, — совсем другим тоном произнес он, бросив прощальный взгляд в ту сторону, где скрылась серебристая «хонда-цивик». — Зачем нам ГИБДД? Сами разберемся, слушай! Где твои глаза, ишак небритый?! — внезапно обрушился он на водителя. — Смотри, что с машиной сделал! На чем человек теперь ездить будет — на твоей спине, э?! Домой ступай, в кишлак, на арбе тренируйся!

Водитель огрызнулся, от волнения перейдя на родной язык. Аслан ответил ему на том же наречии. Со стороны их разговор выглядел как яростная перебранка, на деле же они спокойно обсуждали ситуацию, вырабатывая план дальнейших действий. Ваху беспокоили последствия аварии — он боялся, что за помятый «кенгурятник» и разбитые противотуманки уважаемый Мустафа велит своим телохранителям помять ему ребра и подбить оба глаза — по количеству разбитых фар. Аслан успокоил его, сказав, что их действия заслуживают не наказания, а щедрой награды, и что по сравнению с тем, что они совершили, слегка помятое железо — мелочь, не стоящая упоминания. Немного успокоившись и получив от напарника инструкции по поводу дальнейшего поведения, небритый Ваха придал лицу угрюмое выражение и, снова перейдя на русский, с явной неохотой извинился перед оперативником. Аслан тем временем добыл из внутреннего кармана пальто вернейшее средство для улаживания любых проблем — толстое, туго набитое портмоне из натуральной кожи.

Первым получил свою долю водитель самосвала — ему сунули в зубы пятьдесят долларов и пожелали счастливого пути. Водитель, убытки которого сводились к расплющенному в жестяной блин старому, да к тому же казенному, ведру, что по старинке болталось сзади на крюке сцепного устройства, удалился, весьма довольный таким везением. Позднее выяснилось, что доллары фальшивые; вынужденный давать разъяснения в милиции, бедняга так и не сумел сказать ничего вразумительного, поскольку предусмотрительный Аслан позаботился стать так, чтобы ни ему, ни водителю «Волги» не были видны не только номерная пластина, но даже и фирменный значок «доджа».

Затем начался процесс оценки ущерба, понесенного «Волгой», продлившийся около пяти минут. Аслан, более не отрицавший вины своего водителя, соглашался со всеми претензиями противной стороны, и, когда был подведен окончательный итог, даже не попытался торговаться. Выложив без малого две тысячи долларов и любезно вызвав эвакуатор, чеченец уселся в машину. Небритый Ваха повернул ключ зажигания, включил передачу, и красный «додж» укатил, оставив оперативника возле разбитой машины пересчитывать деньги.

Молодой оперативник был так доволен неожиданно легкой победой, что далеко не сразу сообразил, что даже не потрудился запомнить номер протаранившей его машины. В тот момент это показалось ему ничего не значащей мелочью, истинные масштабы которой выяснились лишь вечером, в кабинете Сергея Дорогина, который, выслушав отчет оперативника, дал себе труд осмотреть полученные тем деньги под лупой и в ультрафиолете. Результат исследования очень развеселил участников вечернего совещания в офисе «Ольги» — всех, кроме главного героя печального происшествия и самого Дорогина, который, единственный из присутствующих, знал, во что они впутались, и потому не видел в данном инциденте ничего смешного.

Глава 8

Михаил Шахов вошел в свой подъезд, неся в руке пакет с купленными в магазине по соседству продуктами. Было начало девятого вечера. На улице уже стемнело, свет фонарей едва пробивался сквозь густой оттепельный туман, а то, что продолжало сеяться с низкого, невидимого за ненастной мглой неба, по-прежнему не могло решить, как ему называться — снегом или дождем. Шапка так и не нашлась — видимо, он все-таки потерял ее во время стычки в гаражном кооперативе, — и, очутившись в ярко освещенной, сухой и теплой рекреации, Шахов первым делом стряхнул свободной рукой осевшие на волосах капельки воды.

Кнопки вызова обоих лифтов рдели красным. Михаил раздраженно потыкал сначала в одну, потом в другую, и прислушался. В лифтовых шахтах было тихо — не гудели электромоторы, не щелкали реле, не скрипели, наматываясь на барабан, толстые замасленные тросы. Кнопки вызова продолжали светиться ровными красными огоньками, никак не реагируя на нажатия, из чего следовало, что к себе на восьмой этаж Михаилу придется идти пешком.

Произнеся одно из тех коротких энергичных словечек, коими не принято щеголять в обществе дам, Шахов направился к лестнице. Архитекторам, которые проектировали дом, видимо, было невдомек, что лифты имеют неприятное свойство ломаться, и лестница здесь была устроена отдельно, служа, по замыслу проектировщиков, запасным путем эвакуации на случай пожара. Узкая, по большей части неосвещенная и, уж конечно, не отапливаемая, она на каждом этаже выходила в небольшие служебные лоджии. В лоджиях, как и на самой лестнице, было полно мусора и пустых, по преимуществу пивных, бутылок. Темнота милосердно скрывала густо исписанные стены и испещренные черными пятнами от сгоревших спичек потолки. Дом был шестнадцатиэтажный, народа в подъезде жила тьма-тьмущая, и многие из жильцов имели сомнительное счастье быть родителями подростков. Это делало почти бессмысленным такое техническое новшество, как домофон, который стараниями все тех же подростков то и дело выходил из строя. Поэтому, хотя физическая подготовка вполне позволяла Михаилу обходиться без лифта (а если понадобится, то и без лестницы), лестницу в своем подъезде он, мягко говоря, недолюбливал и предпочитал не пользоваться ею без острой необходимости.

Сегодня, сразу после того, как он расстался с Дорогиным, ему позвонила жена — сказала, что у них с Анютой все в порядке и что они страшно по нему соскучились. Анюта обзавелась кучей новых друзей и целыми днями пропадает с ними на улице; у мамы опять разболелись суставы, но она крепится и, несмотря на все увещевания, по полдня простаивает у плиты — готовит разносолы для своих любимых девочек, как будто девочки безразмерные и могут жевать круглые стуки, не прерываясь даже на сон…

Голос у Ольги был умеренно веселый, и Михаил так и не решился рассказать ей даже о той малой части своих неприятностей, о которой мог рассказать. Стараясь, чтобы его голос звучал примерно так же, как у жены, то есть весело, бодро, но в то же время с легкой грустью по поводу разлуки, он поведал, что у него все нормально, как обычно — в штатном, так сказать, режиме, — а под конец, не удержавшись, попросил повнимательнее присматривать за Анютой, чтоб ее, кроху, никто не обидел, и чтобы, упаси бог, не играла вблизи дороги, потому что в нашей глубинке едва ли не каждый считает, что езда за рулем в пьяном виде — самое обыкновенное дело.

Сказать больше он так и не отважился. Дорогин клялся и божился, что за его людьми жена и дочь Михаила будут как за каменной стеной, так стоило ли, в самом деле, понапрасну волновать Ольгу? Ведь, узнав, какие дела творятся вокруг ее драгоценного муженька, она не усидит на месте — бросит все и примчится, да еще, чего доброго, и Анюту с собой прихватит. А если и не прихватит, кому от этого легче? Дочь останется под ненадежным присмотром больной тещи, а Дорогин, как ни крути, командует не дивизией, а всего-навсего небольшим частным сыскным агентством. Не может же он, оставив все иные дела, бросить весь свой штат на охрану семейства Шаховых!

Поднимаясь по лестнице, Михаил вспомнил свой первый после долгой разлуки разговор с Дорогиным, который состоялся в кафе. Тогда, узнав, что жена и дочь Михаила пробудут в Вязьме еще неделю, Сергей сказал: «Этого должно хватить». Неужели он и впрямь рассчитывал за такой короткий срок распутать это дело? Шахов вздохнул: верилось в это с трудом, как и в любое чудо, и все-таки в душе, вопреки здравому смыслу, продолжала теплиться надежда.

Он миновал очередную техническую лоджию, где гулял сырой холодный ветер. На грубо оштукатуренной стене рядом с дверью, что вела на следующий лестничный марш, красовалась цифра шесть. Еще два марша, и Михаил будет дома. Посмотреть телевизор, конечно, не удастся — спасибо ворам, но холодильник и газовая плита остались на месте, так что сытный ужин ему обеспечен. Полный желудок — основа любого… тьфу, привязалось! Да и какие такие мероприятия могут быть на ночь глядя? Хватит ему вчерашних мероприятий, которые еще неизвестно, каким боком вылезут…

Забранная рифленым армированным стеклом дверь громко хлопнула у него за спиной, притянутая сквозняком. Ее сопровождаемый дребезжанием плохо закрепленного стекла грохот был таким сильным, что еще некоторое время отдавался в ушах, и Михаил не сразу услышал шаги спускавшихся навстречу людей.

Этот лестничный марш был не освещен. Света горевшего далеко внизу уличного фонаря, что проникал сюда через застекленную дверь, едва хватало, чтобы разглядеть первые несколько ступенек. Сверху приближались шаги нескольких человек — не слишком быстрые, поскольку на лестнице стояла кромешная темень, но достаточно легкие, что говорило о далеко не пенсионном возрасте тех, кому они принадлежали. На исписанных похабщиной стенах заиграли неверные оранжевые отсветы — видимо, один из идущих подсвечивал себе зажигалкой. Кто-то негромко насвистывал мотив лезгинки, и Шахову немедленно вспомнились слова песенки, которую во время срочной службы он услышал от одного веселого армянина: «На Кавказе есть гора — самая большая, а под ней течет Кура — мутная такая! Если влезть на тот гора и с него бросаться, очень много шансов есть с жизнью распрощаться…»

Он едва успел задаться вопросом, кто это может насвистывать на темной лестнице лезгинку, как в глаза ему внезапно ударил луч мощного электрического фонаря. Он зажмурился, ослепленный, и тут на него напали, без предисловий попытавшись огреть по голове чем-то тяжелым. Спасительный инстинкт заставил его в последний миг отдернуть голову, и удар пришелся по плечу. Пальцы разом онемевшей руки разжались, и пакет с продуктами с шорохом упал ему под ноги. Рассыпавшаяся картошка с глухим дробным стуком запрыгала по ступенькам; уклоняясь от нового удара, он шагнул в сторону. Под левой ногой что-то громко хрустнуло, чавкнуло, и Михаил поскользнулся на сметане, которую двадцать минут назад купил в магазине. Пытаясь сохранить равновесие, он пригнулся; над головой что-то стремительно промелькнуло, обдав макушку ветерком, послышался глухой стук, и кто-то взвыл нечеловеческим голосом, по всей видимости, угодив кулаком вместо скулы Шахова в кирпичную стену.

Все еще ничего не видя из-за плавающих перед глазами зеленых фосфоресцирующих пятен, он вслепую нанес мощный боковой удар. Кулак вонзился во что-то мягкое; человек охнул, складываясь пополам, и Михаил инстинктивно посторонился, пропуская мимо себя падающее тело. По лицу мазнула чья-то воняющая табаком пятерня. Шахов поймал ее и резко рванул на себя и вбок, одновременно отставив ногу в сторону. «Вай!» — воскликнул владелец пятерни и с шумом покатился по ступенькам.

К Михаилу частично вернулось зрение, и он немедленно этим воспользовался, свалив еще одного из нападавших хорошо нацеленным ударом в подбородок. Фонарик продолжал слепить глаза; он рванулся вперед и вверх, к тому, кто его держал, намереваясь отобрать чертову штуковину и треснуть ею кого-нибудь по зубам, но тут прямо в лицо ему с шипением ударила струя аэрозоля из газового баллончика. Нестерпимая вонь резанула по глазам и, как бронированный кулак, ударила по легким, выворачивая наизнанку внутренности. Михаил мучительно закашлялся, ничего не видя из-за застилающих глаза слез, и в это время его ударили сзади по затылку — ударили, судя по ощущениям, чем-то тяжелым, деревянным — наверное, той самой штуковиной, которой в самом начале драки пытались раскроить ему череп.

Шахов упал на колени. Чей-то ботинок ударил его в лицо, опрокинув на ступеньки. Он скатился назад, к двери лоджии, и здесь, на заплеванной, замусоренной площадке, его некоторое время избивали ногами.

Потом избиение внезапно прекратилось.

— Живой? — услышал он над собой показавшийся гулким, как в железную бочку, голос.

Наконец-то вспомнив о пистолете, он с трудом подтянул под себя руку и начал проталкивать ее за пазуху. Рубашка была испачкана чем-то липким — не то кровью, не то кетчупом из разбившейся бутылки. Над головой гудели, переговариваясь, голоса; Михаил почти ничего не понимал из-за шума в ушах. Пальцы коснулись теплой рубчатой рукоятки, обхватили ее и медленно потащили «Ярыгин» из кобуры. Указательный палец скользнул под скобу, обвив спусковой крючок, большой привычно сдвинул флажок предохранителя. Михаил выпростал руку с пистолетом из-под одежды, и ему сейчас же наступили на запястье, придавив так, что, казалось, затрещала кость. Пистолет грубо выкрутили из ослабшей ладони; послышался щелчок, а за ним — металлический лязг упавшей на бетонные ступеньки обоймы. Маслянисто клацнул затвор, и Шахов услышал, как выброшенный из ствола патрон со звонким стуком ударился о кафельный пол. Что-то тяжело шлепнулось ему на спину между лопаток, и он понял, что это его пистолет.

— Ты себя плохо ведешь, уважаемый, — раздался над головой обманчиво ласковый голос. — Целые сутки бегаешь, как угорелый — туда-сюда, туда-сюда… Надоело, слушай! Сиди спокойно, делай, что тебе говорят, и все будет хорошо. А если опять начнешь чудить, зарежем, как барана, вместе с твоими шлюхами. Думаешь, ты один такой на свете, замены тебе не найдется?

Михаил дернулся, и его снова пнули в ребра, на которых и без того, казалось, не осталось живого места. Корчась от боли, он почувствовал, как чужой ботинок убрался с его руки. Лица коснулся ледяной сквозняк, потом хлопнула, дребезжа разболтавшимся стеклом, дверь лоджии. Последним, что он услышал, был удаляющийся мотив лезгинки: «На Кавказе есть гора…»

Потом за стеной как ни в чем не бывало ожил лифт — загудел, залязгал, остановился здесь же, на шестом этаже, глухо громыхнул сомкнувшимися створками дверей и пошел вниз.

— Суки, — пробормотал Шахов, садясь.

Он ощупал себя, кряхтя от боли в избитом теле. Болело везде, но кости, кажется, были целы. Тогда он нашарил в кармане чудом уцелевшую зажигалку и, подсвечивая ею, нашел пистолет и обойму. Последним отыскался откатившийся к стене патрон. Михаил загнал его в ствол и сунул пистолет в кобуру, а потом, придерживаясь за стену, поднялся на ноги и выпрямился. Собирать затоптанные, окропленные кровью продукты он, естественно, не стал, подумав лишь, что и ему, наконец, посчастливилось внести свою лепту в процесс превращения лестницы в хлев.

Очутившись в своей прихожей, он первым делом содрал с себя и с отвращением швырнул в угол лопнувшее по шву, густо измазанное дрянью пальто. Бумажник и удостоверение были на месте; собственно, ничего иного он и не ожидал, поскольку грабить его никто не собирался. Его просто немного поучили уму-разуму, чтобы не бегал «туда-сюда» и покорно, как бройлерный цыпленок, ждал своей участи.

Он кое-как разулся, снял пиджак и, волоча его по полу за рукав, доковылял до гостиной. Здесь он включил свет, добрел до кресла, со стоном повалился в него и, сам не зная, зачем это делает, дотянувшись до пульта, включил телевизор.

Широкий плазменный экран вспыхнул яркими красками, и полуголая, загорелая и лоснящаяся, как только что снятая с гриля курица, густо накрашенная блондинка запела про любовь. Некоторое время Шахов бездумно глазел на ее зазывно выставляемые напоказ прелести, а потом его вдруг осенило: ба, да это ж мой телевизор! Вернее сказать, домашний кинотеатр со всеми причиндалами — DVD-проигрывателем и акустической системой. Тот самый, который не далее как вчера украли. Висит, понимаешь, на прежнем месте, словно его никто и не трогал… Что за притча?

Для надежности придерживая ладонью ноющую шею, он обернулся. Музыкальный центр стоял на отведенной для него полке, и светящиеся голубоватые цифры на его передней панели показывали текущее время — двадцать тридцать одна.

— Что за притча? — пробормотал Михаил. — Я что, сплю?

Он снова перевел взгляд на телевизор. На экране блондинку сменила жгучая брюнетка — тоже полуголая и тоже очень аппетитная. Из многочисленных динамиков акустической системы неслась, создавая эффект присутствия, бряцающая ритмичная музыка. Если это был сон, то какой-то уж очень реалистичный. Особенной реалистичностью отличалась боль во всем теле, а также запах запятнавшего рубашку кетчупа «Балтимор» со свежими овощами.

Кряхтя, Шахов выбрался из кресла и двинулся в обход квартиры. Все было, как вчера, но с точностью до наоборот — он заглядывал в углы и выдвигал ящики, но все, что вчера бесследно исчезло, сегодня неизменно обнаруживалось на своих местах. Впору было решить, что все события минувших безумных суток ему действительно приснились. Правда, на своем месте не оказалось новогодней елки, которую он сегодня утром собственноручно вынес на помойку, и ребра продолжали ныть, напоминая о себе резкими вспышками боли при каждом неловком движении, но что с того? В конце концов, елка тоже могла ему присниться, а бок он повредил, навернувшись в темноте со ступенек чертовой лестницы — навернувшись самостоятельно, без посторонней помощи…

Он пересчитал чудесным образом вернувшиеся в ящик комода деньги, возвратился в гостиную и выключил телевизор. Ему подумалось, что было бы недурно проверить состояние своего банковского счета — а вдруг и там все по волшебству приняло первозданный вид? — и невесело усмехнулся: как же, держи карман шире…

Где-то зазвонил телефон — старый, еще без полифонии, последний такой аппарат с окончательно севшим аккумулятором Михаил выбросил года четыре назад. «Ну и слышимость здесь все-таки, — подумал он, с неудовольствием косясь на стену, за которой жили иногда любившие пошуметь соседи. — Ковер, что ли, повесить для звукоизоляции?»

Потом он осознал, что телефон исполняет не Моцарта и не канкан, а лезгинку, и, вполголоса выругавшись сквозь зубы, подхватил с пола мятый, испачканный пиджак. Выудив из кармана продолжающий вибрировать и пронзительно пищать телефон, он посмотрел на дисплей. Входящий номер, как и следовало ожидать, не определился.

— Тварь, — сказал Михаил телефону, нажал клавишу соединения и, ничего больше не говоря, поднес его к уху.

— Алло! — послышался в трубке густой, с легкой хрипотцой, низкий мужской голос. — Алло, кто это?

— Конь в пальто, — любезно ответил Михаил, ненавидевший эту манеру — звонить на ночь глядя или, наоборот, ни свет ни заря незнакомому человеку и, даже не подумав представиться, спрашивать, кто у телефона. — Кого надо-то?

— Тебя, дорогой, — сказал голос в трубке, — тебя, уважаемый!

Акцент был едва уловимым, и кто-то другой, возможно, его бы не расслышал. Но ухо бывшего солдата, с автоматом наперевес прошедшего Первую чеченскую, коренного москвича, с некоторых пор привыкшего видеть вокруг себя больше кавказцев и уроженцев Средней Азии, чем братьев-славян, распознало его мгновенно, и Михаил понял, что это не ошибочное соединение, а именно тот звонок, ради которого ему вручили телефон.

— Как ты себя чувствуешь, дорогой? — продолжал безымянный телефонный голос.

— Нормально я себя чувствую, — процедил Михаил. — Как огурчик. Чтоб ты себя всю жизнь так чувствовал, как я сейчас!

— Ай, молодец! — похвалил голос. — Слушай, я хотел узнать: тебе вещи вернули? — спросил он деловито.

— Да, — лаконично ответил Михаил.

— А где «спасибо»? Люди старались, воров искали, объясняли, что нельзя хорошего человека обижать, и где благодарность?

Михаил криво улыбнулся.

— А ты приезжай, — посоветовал он. — Я тебе свою благодарность выражу лично. Так сказать, непосредственно, с глазу на глаз.

— Приеду, дорогой, обязательно приеду. В свое время. Посидим, коньячку выпьем, шашлыком закусим, потолкуем… Кстати, с твоим банковским счетом тоже все в порядке, можешь проверить.

Михаила последнее сообщение ничуть не удивило — он ожидал чего-нибудь именно в этом роде. Нужно было быть полным кретином, чтобы не понять, что его подвергают грубой психологической обработке, стараясь окончательно сбить с толку, размягчить, сделать податливым. Вяленую воблу с той же целью колотят об стол, а Михаила Шахова сначала грабят, потом бьют морду в темном подъезде, а потом с шутками и прибаутками возвращают украденное и сулят небо в алмазах — естественно, на определенных условиях…

— Да ты просто волшебник, — сказал он в трубку. — Старик Хоттабыч. Может, вы мне и дачу заново отстроите?

— Этот сарай? — пренебрежительно переспросил голос. — Зачем тебе эта собачья будка, слушай? Купишь себе виллу в Майами, на «роллс-ройсе» будешь на дачу ездить! Жена и дочка станут каждое утро в океане купаться, свежие фрукты кушать, тебя благодарить! Не жизнь — сказка! Я тебе завидую, честное слово!

Михаил снова опустился в кресло и выкопал из кармана скомканного пиджака сигареты. Пачка была расплющена в блин, несколько сигарет сломались. Он выбрал целую, щелкнул зажигалкой и закурил. Болтовня собеседника, который явно чувствовал себя хозяином положения, его безумно раздражала, но он помнил о жучке, установленном в телефон коллегой Дорогина, долговязым Геной, и не спешил прерывать соединение. Их разговор наверняка прослушивали, и, если потянуть время, спецам из сыскного агентства, быть может, удастся определить, кто и откуда звонит.

— До конца жизни будешь отдыхать, — продолжал рассыпать цветы кавказского красноречия собеседник, — откроешь календарь, а там одни праздники! Только сначала, дорогой, надо немножко поработать. Совсем чуть-чуть, понимаешь? Работа легкая, приятная, и никто ничего не узнает, если сам не станешь лишнее болтать. Ну, ты как, согласен, нет?

Михаил сильно прикусил зубами фильтр сигареты. Главный вопрос, наконец, был задан, и вся его дальнейшая судьба зависела от того, как он на этот вопрос ответит. Положительный ответ формально означал не что иное, как государственную измену, а отрицательный стал бы смертным приговором не только ему, но и его семье. Словом, как сказал один юморист, выбирай, но осторожно…

Высаживая его из машины перед подъездом (и для пущей достоверности с самым невинным видом принимая плату за проезд), прикинувшийся таксистом Дорогин сказал: «Когда дойдет до настоящего дела, тяни время изо всех сил. Дело движется, но у них слишком большая фора: мы только что стартовали, а они уже в двух шагах от финиша. Тормози их, торгуйся, проси время на размышления… Только не перегни палку. Когда совсем припрут к стенке, соглашайся. В конце концов, подкинешь им дезинформацию. Пусть-ка они ее проверят, если такие умные!»

— Мне нужно подумать, — сказал Михаил.

— Э! — с огорчением воскликнул собеседник. — Что тут думать, слушай? Ты целые сутки думал, и что — ничего не придумал? Ты же умный человек, должен понимать, что для тебя хорошо, а что плохо! Себя не жалеешь — о жене с дочкой подумай!

— Слушай, ты, — свирепея, процедил Михаил. — Если ты их хотя бы пальцем тронешь…

— Перестань, дорогой! — перебил кавказец. — Зачем лишнее говорить? Зачем одному умному человеку другого умного человека пугать? Никого я не хочу пальцем трогать, и с тобой ссориться не хочу! Два умных человека всегда договориться могут, разве нет?

— Мне нужно больше денег, — сказал Шахов.

— Вот это я понимаю, — с оттенком уважения протянул кавказец. — Это совсем другой разговор, хотя и преждевременный. Сначала посмотрим, как работать станешь, а потом обсудим твое предложение. Почему нет? Для хорошего человека ничего не жалко!

Михаил снова криво усмехнулся, затягиваясь сигаретой. Легкость, с которой его собеседник согласился увеличить и без того фантастический гонорар, говорила о многом. Разумеется, платить ему никто не собирался. Где-то уже лежал предназначенный для него патрон, и стыл на ледяном мокром ветру облетевший кустик, под которым со временем выкопают неглубокую могилу, где найдет последний приют майор ФСО Михаил Шахов.

— Извини, дорогой, — продолжал тем временем кавказец. — С тобой приятно говорить, но меня ждут дела. Откуда они все время берутся, слушай? Плодятся, как блохи! Не успеешь с одним покончить, как вместо него три новых появляются! Теперь слушай меня внимательно, — снова переходя на деловой тон, сказал он. — Сделаешь так…

Выслушивая несложные инструкции, Михаил с горечью констатировал, что на то, чтобы припереть его к стенке, кавказцу понадобилось совсем немного времени. Впрочем, торговаться он не умел никогда, так что и пробовать, наверное, не стоило.

Дослушав до конца, он прервал соединение, сунул телефон в карман и отправился в ванную, чтобы привести себя в порядок перед выходом из дома.

* * *

Валерий Алехин загнал машину в подземный гараж, аккуратно зарулил на свое парковочное место, заглушил двигатель и выбрался из кабины. Заперев центральный замок, он не отказал себе в удовольствии по-хозяйски похлопать машину по сверкающему черным лаком переднему крылу. Этот бешено дорогой, звероподобный японский пикап с полным приводом был куплен всего неделю назад, и Валерий до сих пор не мог им налюбоваться. Он испытывал почти сексуальное возбуждение, разглядывая его зализанные, массивные формы, серебристый блеск огромных титановых дисков и игру света в хрустальных гранях раскосых фар. Это была не просто машина, а зримое и более чем весомое свидетельство преуспевания, которого добился робкий паренек, некогда явившийся покорять столицу из глухой провинции.

Правда, некоторые коллеги, посмеиваясь в кулак, выражали по поводу пикапа легкое недоумение: дескать, зачем ведущему популярной телепередачи, практически безвыездно живущему в Москве, понадобился фермерский грузовичок? Или иначе: зачем потребовалось присобачивать к такому роскошному, престижному и безумно комфортабельному авто грузовую платформу? Что на ней возить — деньги, ящики с виски или, быть может, сложенных в аккуратный штабель красоток из модельного агентства?

Эти шуточки чувствительно царапали самолюбие до сих пор не избавившегося от некоторых провинциальных комплексов Валерия, но он не подавал виду, что задет. Колкие замечания коллег были продиктованы завистью, а что такое зависть окружающих, если не еще один признак твоего успеха?

Валерий Алехин работал на частном телеканале, где вел одну из многочисленных передач, делающих рейтинги на раздувании дешевых сенсаций. Его программы представляли собой дикий винегрет из реальных фактов, правдоподобных с виду версий и фантастических домыслов. В ход шло все, от пьяной поножовщины до военных конфликтов и снятых камерой мобильного телефона неопознанных летающих объектов. Алехин был признанным мастером дутых разоблачений, способным в два счета превратить любую муху в крупного, упитанного слона. Если же в руки Валерию ненароком попадал слон, то на телевизионных экранах он представал чудовищем величиной с Эверест, поступь которого потрясала планету, вселяя сладкий ужас в сердца обывателей. Валерий Алехин чувствовал себя потрясателем умов, властелином общественного мнения, под дудку которого готова плясать огромная страна.

Так было до недавнего времени. Конечно, нельзя сказать, что в последние три месяца Валерия преследовали сплошные неудачи, но аналитики начали отмечать падение рейтингов его программы — медленное, но неуклонное. Коллеги отводили глаза и шушукались у него за спиной — так ему, по крайней мере, казалось; начальство хмурило брови, морщилось и разговаривало отрывисто и односложно — опять же, не столько в реальности, сколько в его воображении. Умом Валерий понимал, что сгущает краски, но интуиция подсказывала, что день, когда его мрачные фантазии воплотятся в жизнь, уже не за горами. А Варвара Белкина, эта холеная стерва, эта пышногрудая акула, этот прожженный ветеран всеми забытых информационных войн, сказала прямо: дескать, дерьмо остается дерьмом, сколько бы сахара и взбитых сливок ты на него ни высыпал, и рано или поздно даже самый тупой зритель распробует, чем ты его на самом деле пичкаешь. Каково?! Это уже была не фантазия, а факт, тем более неутешительный, что по глазам коллег Валерий видел: они целиком и полностью разделяют мнение Белкиной.

Это можно было с легкостью списать все на ту же зависть, испытываемую закатившейся звездой телевидения к сверхновой, затмившей своим блеском ее изрядно потускневшее сияние. Но Валерий Алехин был не настолько глуп, чтобы не понимать: в словах Варвары Белкиной содержится изрядная доля горькой правды. Старая истина, гласящая, что «пипл все схавает», не утратила своей актуальности. Вот только пресловутый «пипл» уже успел пресытиться и хлебом, и зрелищами, сделался переборчив, и угодить ему становилось труднее день ото дня. Это была гонка, бесконечный супермарафон на выживание, и Валерий Алехин, боясь признаться в этом даже себе самому, начал чувствовать, что выдыхается.

Он вздохнул и, напоследок еще раз похлопав машину по плавно закругленному крылу, неторопливо зашагал к лифту. В вестибюле он сделал остановку, чтобы проверить почту, и немного поболтал с охранником, скучавшим за столиком, что притаился под сенью приземистой пальмы с чешуйчатым волосатым стволом и растопыренными, остроконечными, как кинжалы, листьями. Обсуждать с охранником Валерию Алехину было нечего, но ему нравилась та граничащая с подобострастием почтительность, с которой приветствовала жильцов немногочисленная обслуга новенькой, с иголочки, многоэтажной башни, в которой он полгода назад приобрел квартиру.

В почтовом ящике, помимо газеты и парочки рекламных проспектов, обнаружился продолговатый конверт. Конверт был самый обыкновенный, почтовый, без картинки; что показалось Валерию странным, так это отсутствие марки, штемпеля отделения связи и даже адреса. На конверте было написано: «В. Т. Алехину, лично, конфиденциально». Надпись была сделана не от руки, а напечатана на машинке с архаичным шрифтом и прыгающими вверх-вниз, не до конца пропечатанными буквами. Валерий представил, как кто-то загоняет конверт под валик старенькой пишущей машинки — какой-нибудь «Москвы», а то и антикварного «Ундервуда» — и старательно печатает двумя пальцами, подолгу выискивая на клавиатуре нужную букву. «Очкарик какой-нибудь», — подумал он.

Воображение заработало, мигом нарисовав прокуренную, заваленную книгами и какими-то картонными папками тесную комнату, придвинутый к подслеповатому окошку старый письменный стол с утопающей в разрозненных бумагах пишущей машинкой и вдохновенного безумца с растрепанной бородой, в очках с толстыми, как бутылочные донышки, стеклами, спешащего донести до широкой общественности свой опыт общения с представителями инопланетного разума… или, быть может, с соседями по коммуналке.

Правда, вдохновенный безумец в растянутом трико и шерстяных носках вряд ли сумел бы просочиться мимо охранника в вестибюль, чтобы подбросить свою писанину в почтовый ящик. Да и откуда ему, недотыкомке, знать, где живет популярный телеведущий Алехин?

Валерий уже открыл рот, чтобы потребовать у охранника объяснений, но передумал. Если бы у охранника было что ему сообщить, он сделал бы это, не дожидаясь наводящих вопросов. А если ему, скажем, дали на лапу, чтобы он на время ослеп и оглох, он тем более ничего не скажет, только руками разведет: ничего не видел, ничего не знаю. Говорить с ним бесполезно, как и с почтальоном, которого запросто могли перехватить у подъезда и попросить за небольшую мзду опустить вот этот конверт в нужный почтовый ящик. «Да ладно, — подумал Валерий. — Чего, в самом деле, раньше времени пыль до неба поднимать? Сначала нужно посмотреть, что там, в этом конверте. Надеюсь, это не белый порошок неизвестного происхождения…»

На ощупь в конверте не было ничего, кроме миниатюрного компакт-диска. Алехин озадаченно хмыкнул: компакт-диск никак не вписывался в картинку, нарисованную его воображением. Он и пишущая машинка с прыгающим архаичным шрифтом принадлежали к разным историческим эпохам, и их сочетание выглядело так же нелепо, как постовой милиционер с каменным топором или горбатый «запорожец» с гоночным спойлером и бортовым компьютером.

— Что-то не так, Валерий Тимофеевич? — окликнул его охранник.

— Да нет, все в порядке, — встрепенувшись, ответил Алехин. И, не сдержавшись, все-таки спросил: — Сюда посторонние не заходили?

— Да откуда? — пожал плечами охранник. — Никого не было, только жильцы. Ну, и еще почтальон. А что?

— Нет, ничего, все нормально, — успокоил его Валерий, не ожидавший иного ответа.

В лифте он, не утерпев, надорвал конверт. Внутри, как он и предполагал, обнаружился маленький компакт-диск, никак не маркированный и без сопроводительной записки. На белый порошок со спорами сибирской язвы он ничуть не походил, на хитроумное взрывное устройство — тоже. Пожав плечами, Алехин сунул его в карман и вышел из лифта.

В принципе, все было ясно. Популярность имеет свои издержки, и периодическое появление вблизи твоего жилища поклонников, фанатов и просто придурков, вбивших себе в голову, что ты один во всем белом свете можешь решить их проблемы, относится к их числу. Валерий давно привык к тому, что информация приходит к нему самыми разными, порой совершенно невообразимыми путями. Подавляющее большинство поступающих таким манером новостей оказывались обыкновенным мусором, но в этих грудах навоза порой встречались информационные жемчужины или, по крайней мере, факты, достойные некоторого внимания — те самые мухи, умело поработав над которыми, можно было получить некое подобие слона.

Очутившись дома, Валерий снял пальто, повесил на плечики пиджак, с облегчением стащил с шеи галстук, расстегнул ворот рубашки и первым делом приготовил себе порцию виски со льдом. Пройдя в кабинет, он поставил стакан на стол, уселся в кресло и включил компьютер. Пока антивирусная программа со сводящей с ума неторопливой дотошностью сканировала содержимое файлов и папок, Алехин сунул в зубы длинную коричневую сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Если девушка разлюбит, я печалиться не буду, — пробормотал он строчку из врезавшейся в память дворовой песни. — Закурю я сигарету, и о ней я позабуду…

Ему пришло в голову, что Госпожа Удача, она же Фортуна, — тоже особа женского пола, и вести себя с нею надлежит соответственно. Как? Да очень просто! Основной принцип такого поведения четко сформулировал еще Александр Сергеевич Пушкин: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Вот так-то, господа! Что толку бегать за этой ветреной девкой и ползать перед ней на коленях, моля о благосклонности? Плюнь на нее и спокойно занимайся своим делом, и обязательно придет день, когда она почувствует недостачу чего-то привычного и спохватится: а что, собственно, происходит? Почему это никто не семенит за мной по пятам, не теребит за подол и не падает в ноги при всяком удобном случае? Чем это он так занят, что совсем забыл про меня? Что? Работает? Сам?! Ну, надо же! И чего только на свете не бывает…

И она станет сама дергать тебя за рукав, предлагая разные варианты, один другого заманчивее: деньги, славу, высокие рейтинги, должности и вообще все, чего душа пожелает. Вот тогда-то и надо, не мешкая, хватать ее, верткую, за что попало, валить на спину, задирать ей подол и иметь, как душа пожелает. Так что главное тут, господа, терпение. Как говорится, терпение и труд все перетрут…

Непонятно как очутившийся в почтовом ящике компакт-диск мог быть первым признаком того, что Госпожа Удача, наконец, решила обратить на Валерия Алехина свое царственное внимание. Почему бы и нет? Что он, хуже других?

Антивирус, наконец, завершил работу.

— Ну-с, посмотрим, что тут у нас, — благодушно произнес Алехин и хлебнул виски. — Сигарета, сигарета, ты одна не изменяешь, я люблю тебя за это, ты сама об этом знаешь, — напевал он, вставляя диск в приемный лоток дисковода.

Квадратный пластмассовый язык с характерным звуком втянулся в узкую щель на передней панели системного блока; дисковод зажужжал, пискнул, внутри него зашуршал, вращаясь с бешеной скоростью, диск — возможно, до отказа забитый ничего не стоящей чепухой или вовсе пустой, а может быть, содержащий что-нибудь этакое, сенсационное. Валерий Алехин покуривал, глядя на экран и стряхивая пепел в сверкающую гладкими хромированными боками глубокую пепельницу.

Судя по возникшему на мониторе значку, компакт-диск содержал какую-то видеозапись. Валерий включил воспроизведение, пригубил виски, затянулся сигаретой и приготовился смотреть.

На экране возникло изображение какого-то грузного, остро нуждающегося в бритье человека лет сорока пяти. Его густая смоляная шевелюра пребывала в полном беспорядке, грубо связанный свитер с растянутым горлом напоминал тряпку, которой долго мыли полы в привокзальном сортире. Смуглое лицо было наполовину залито кровью, струившейся из рассеченной брови, и человек время от времени промокал кровь рукавом. В алюминиевой пепельнице, что стояла перед ним на дощатом столе, дымилась плохо затушенная сигарета, и Алехин заметил, что фильтр ее тоже испачкан кровью.

На заднем плане виднелась грубо оштукатуренная стена, до половины замазанная синей масляной краской того гнетущего, свинцового оттенка, какой до сих пор можно встретить в так называемых казенных домах — в отделениях милиции, в тюрьмах и даже в некоторых захудалых больницах, не ремонтировавшихся со времен царя Гороха. Однообразие этого унылого фона нарушалось обитой листовым железом дверью с прорезанным в ней окошечком. Окошечко было закрыто квадратной заслонкой, посреди которой зиял круглый любопытный глаз смотрового отверстия. Эта дверь и, в особенности, сделанные для лучшего обзора округлые выемки в дверных откосах красноречиво свидетельствовали о том, где именно велась съемка.

— Ваше имя и воинское звание? — спросил безликий и бездушный, как у робота, голос за кадром.

— Габуния Зураб Вахтангович, полковник государственной безопасности Грузии, — ответил арестант.

Он говорил с сильным кавказским акцентом, да и внешность имел весьма выразительную. В былые времена обладатель подобной внешности не мог и шагу ступить по Москве, не предъявив паспорт. Теперь же смуглые брюнеты родом с Кавказа, из Закавказья и Средней Азии бродили по Москве в таких количествах, что столичная милиция давно махнула на них рукой, переключив свое внимание на гастарбайтеров из Украины, Белоруссии и Молдовы.

— С какой целью пытались пересечь государственную границу Российской Федерации?

— Для выполнения задания руководства.

— Расскажите о задании.

Арестованный промокнул рукавом сочащуюся из раны на лбу кровь и начал рассказывать. Чем дольше он говорил, тем шире раскрывались глаза Валерия Алехина. Забытая сигарета, истлев до самого фильтра, обожгла ему пальцы. Алехин зашипел и, не глядя, ткнул ее в пепельницу, а потом сделал основательный глоток из стакана.

Запись обрывалась на полуслове, но это не имело значения: главное было сказано отчетливо и недвусмысленно и представляло собой информационную бомбу такой взрывной силы, что по сравнению с ней гостинцы, сброшенные американцами на Хиросиму и Нагасаки, выглядели детскими хлопушками.

Алехин залпом допил виски, а потом сходил на кухню и приготовил себе крепчайший черный кофе без сахара. Вернувшись, он еще раз просмотрел запись. Она выглядела подлинной, но, наученный горьким опытом, Валерий не торопился откупоривать шампанское и праздновать победу.

Он жил один и частенько брал работу на дом. Это предполагало наличие под рукой целого ряда специальных программ для работы с видеороликами. Разумеется, его бытовому персональному компьютеру было далеко до тех монстров, которыми пользовались техники в Останкино, но кое-что мог и он.

Провозившись часа полтора и выпив литр кофе, Валерий с удовлетворенным вздохом откинулся на спинку кресла и закурил очередную сигарету. Запись не носила никаких следов монтажа, наложения речи и прочих компьютерных штучек-дрючек, при помощи которых скучное интервью с каким-нибудь специалистом по разведению аквариумных рыбок можно превратить в исповедь маньяка-убийцы и принципиального каннибала, поедающего мясо своих жертв. Она была подлинная, и это означало полную и окончательную победу на всех фронтах. В его руках была самая настоящая сенсация из тех, что даже не нуждаются в раздувании.

Дымя сигаретой, он задумался о том, что ему делать с этой сенсацией. По зрелому размышлению представлялось сомнительным, что ему позволят вот так, запросто, взорвать эту бомбу в эфире. Откровенно говоря, информация была из папки с грифом «Совершенно секретно», и это, помимо всего прочего, хотя бы отчасти объясняло, каким образом конверт с диском ухитрился попасть в почтовый ящик так, что охранник в вестибюле ничего не заметил. А, да к черту охранника! При одной мысли о том, на какой риск пришлось пойти человеку, сделавшему эту копию со служебной видеозаписи ФСБ, по всему телу начинали бегать зябкие мурашки. Тому, кто способен на это, тупой мордоворот из охранного агентства не помеха…

Разумнее всего было бы просто изломать этот диск на мелкие кусочки и выбросить в мусоропровод. Но поступить так с сенсацией не смог бы ни один настоящий журналист, и в самую последнюю очередь — Валерий Алехин. Во-первых, решил он, надо попытаться уломать шефа. В конце концов, после того, как репортаж выйдет в эфир, перекрывать кислород будет уже поздно, а значит, незачем. Ну, разве что из мести, чтобы свести счеты… Но, если вдуматься, за что тут мстить? Это же будет выступление не против действующей власти, а, наоборот, за. Еще как за! Геройский корреспондент геройского телеканала В. Алехин показал всему миру истинное лицо новоявленных врагов государства Российского — нате, глядите, чем эти джигиты на ваши денежки занимаются, какие пакости затевают! А еще православные… Верно говорят: с кем поведешься, от того и наберешься.

Вспомнив о тех, кто финансирует режим господина Саакашвили, Валерий почувствовал неожиданный прилив вдохновения. Посетившая его идея была из тех, которые обычно рождаются после принятия внутрь литра виски, коньяка или простой русской водки, когда тормоза полностью отказывают, и человека охватывает лихорадочная жажда деятельности. В таком состоянии люди звонят своему начальнику и открытым текстом выкладывают все, что думают о его манере руководства и о нем самом, пристают к чужим женам на глазах у мужей, танцуют на столе в костюме Адама и выкидывают массу других несуразных, не лезущих ни в какие ворота фокусов.

Валерий подозрительно покосился на бутылку виски и придирчиво проанализировал свое самочувствие. Уровень жидкости в бутылке не понизился, и чувствовал он себя трезвым, как стеклышко. Ну, еще бы, после целого литра кофе! Тогда он потушил окурок, закурил новую сигарету и принялся обдумывать свою идею.

Нынешний политический режим Грузии существует по принципу «кто платит, тот и заказывает музыку». Кто платит, известно; далее, из самых общих соображений следует, что, раз известные люди продолжают вкладывать в этот марионеточный режим немалые деньги, они должны быть заинтересованы в его дальнейшем существовании. Значит, громкий скандал им ни к чему, и они постараются его избежать. А какой самый простой способ избежать скандала? Правильно, заплатить за молчание…

— Ха! — воскликнул в тишине пустой квартиры Валерий Алехин.

Примерно полгода назад на каком-то приеме он познакомился с помощником пресс-атташе американского посольства Ричардом Джексоном. Поговаривали, что Джексон связан с ЦРУ. У Валерия такие разговоры всегда вызывали пренебрежительную ухмылку: ну, нельзя же, в самом деле, быть такими наивными! Сами посудите, как человек, занимая такую должность, может избежать подобной связи? А если даже он не работает на ЦРУ — черт их там разберет, этих америкосов, с их хваленой демократией, — то наверняка знает кого-то, кто поддерживает со штаб-квартирой в Лэнгли постоянный прямой контакт. И потом, при чем здесь вообще ЦРУ? Подобные вопросы как раз и находятся в компетенции мистера Джексона, который по долгу службы и по мере своих сил обязан следить за тем, чтобы в российских средствах массовой информации его родная Америка представала белой и пушистой. Вот и пусть следит! А как ему, интересно, понравится такой анонс телевизионной программы: «Соединенные Штаты финансируют покушение на президента России»? Неужели он пожалеет миллиончик-другой зеленых американских рублей за то, чтобы такая программа никогда не вышла в эфир? Думается, просмотрев копию записи, любезно предоставленную в их распоряжение Валерием Алехиным, господа из Госдепартамента США раскошелятся, даже не пикнув. А когда денежки лягут на счет, можно будет подумать, уничтожить запись или все-таки порадовать ею телезрителей.

И сумму с американцев можно запросить немалую. Пожалуй, к чертям миллион-другой! Пускай господа из Госдепа прикинут, сколько журналист Алехин выручит от продажи записи сразу нескольким независимым телеканалам. Арабская «Аль-Джазира», например, ничего не пожалеет за такую возможность принародно плюнуть в физиономию дядюшке Сэму. Это тебе не ролик про журналиста, швыряющегося ботинками в Буша!

Порывшись в записной книжке, Валерий отыскал номер Ричарда Джексона и, пока варево не остыло в горшке, лихо настучал его на клавиатуре домашнего телефона. На другом конце линии включился автоответчик, и записанный на пленку голос помощника американского пресс-атташе предложил оставить сообщение после звукового сигнала. Алехин представился и напомнил, где и при каких обстоятельствах они познакомились, а затем попросил о встрече, настойчиво упирая на то, что дело очень важное и не терпит отлагательств.

Покончив с этим, он немного поколебался, а потом не устоял перед искушением и быстро набрал по памяти еще один номер.

— Алло, Варвара? — сказал он, дождавшись ответа. — Это Алехин тебя беспокоит. Извини, что поздно. Не разбудил? Нет? Ну, и отлично. Так я, говоришь, кормлю народ дерьмом со взбитыми сливками? Да нет, я не обиделся. Я на женщин не обижаюсь, особенно на таких, как ты. Каких именно? Красивых. Умных. Интеллигентных. Профессиональных. А главное, умеющих четко и доходчиво формулировать свои мысли. Нет, я ничего не нанюхался. И не надо сейчас ничего формулировать, я тебя уже наслушался. А теперь ты меня послушай, Белкина. Пускай я торгую дерьмом, но и я умею раскопать кое-что стоящее. Такое, что тебе и во сне не снилось! Да-да, не сомневайся! Скоро я вас всех заткну за пояс, и в первую очередь тебя, курица крашеная! Я…

Он замолчал, потому что на том конце провода с грохотом швырнули трубку. Судя по голосу, Белкина уже успела хорошенько заложить за воротник. Ну, или куда она там закладывает — за бюстгальтер, что ли? И, если в начале беседы ее голос звучал иронически, с легкой пренебрежительной насмешкой, то к концу разговора она пришла в бешенство. И это было так прекрасно! Ничего, подумал Валерий, пускай побесится. То ли еще будет!

Улыбаясь, он налил себе полный стакан виски, вернулся за компьютер и стал копировать сенсационный репортаж из чекистского застенка. На всякий случай он сделал целых три копии и только после этого выключил компьютер и отправился на кухню, чтобы приготовить себе поздний ужин.

Глава 9

Ближайшее интернет-кафе находилось примерно в двух кварталах от дома. Михаил отправился туда пешком, поскольку, оставшись без машины, не имел иного способа преодолеть это мизерное по московским меркам расстояние. По дороге он еще раз хорошенько все обдумал, придя к выводу, что Дорогин прав: информацию, которую от него требовали шантажисты, вряд ли смог бы проверить даже человек, имеющий постоянный и беспрепятственный доступ в резиденцию главы государства. Охрана таких людей, как действующий президент, напоминает айсберг: снаружи видна только самая верхушка, в то время как наделенная чудовищной ударной мощью основная часть надежно скрыта от посторонних взглядов в непроницаемо темных океанских глубинах. Того, кто звонил по телефону, интересовала именно эта, подводная часть — пока лишь в самых общих чертах, но чувствовалось, что вскоре любопытный кавказец захочет узнать подробности. Что ж, эта тема давала неограниченный простор для фантазии; Михаил мог, ничем не рискуя, как преувеличить, так и приуменьшить известные ему факты до любого разумного предела. В самом деле, если сомневаются, пускай пойдут и пересчитают! А в таком деле, как покушение на президента, даже один неучтенный снайпер-невидимка, один-единственный охранник с пистолетом, о существовании которого никто из участников покушения даже не догадывается, может сыграть решающую роль.

Подобные дела, думал он, невозможны без тщательного планирования, проведенного на основе данных глубокой разведки. А если разведданные оказываются ложными, план обречен на провал. Потому что все эти детальные, просчитанные до мелочей планы имеют один общий изъян: их может нарушить любая непредвиденная случайность: от заклинившего затвора до не вовремя попавшей в глаз соринки. Что уж говорить о десятке-другом автоматчиков, о которых в плане нет ни слова, и которые вдруг, будто из-под земли, вырастают на пути ударной группы!

Все компьютеры в кафе были заняты. Симпатичная администраторша предложила Михаилу подождать, сказав, что одна из машин должна освободиться буквально через четверть часа. Поблагодарив ее, Михаил прошел к стойке, взгромоздился на высокий табурет и заказал себе кофе.

— А ты неплохо держался, — произнес у него над ухом знакомый голос.

Шахов обернулся на звук, но пожилой гражданин, что, сгорбившись над стаканом апельсинового сока, сидел справа от него, был ему решительно незнаком. У гражданина были густые, темные с проседью волосы, усы и седая профессорская бородка, на переносице поблескивали круглыми стеклами очки в тонкой стальной оправе. Глядя на экран установленного за стойкой телевизора, гражданин хлебнул сока, промокнул салфеткой усы и спросил:

— Тебе действительно все вернули?

— А, чтоб тебя, — сказал Михаил. — Здравствуйте, Холмс!

— Здравствуйте, дорогой Ватсон, — голосом артиста Василия Ливанова проскрипел Дорогин и хлебнул еще сока. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Насчет здравия-то ты как раз и не угадал, — сообщил Шахов и в двух словах описал недавний инцидент на лестнице.

— Надо же, — удивился Дорогин. — А физиономия целехонька. Аккуратно работали ребятки!

Это была правда. Умываясь перед уходом из дома, Михаил осмотрел в зеркале над раковиной свое лицо и был весьма удивлен, не обнаружив там следов недавно учиненного над ним насилия. «Ребятки» действительно работали аккуратно — так, чтобы и наука запомнилась и начальство на службе ничего не заметило и, боже сохрани, не отстранило бы от работы.

— Ты-то здесь откуда взялся? — оставив в стороне неприятную тему побоев, поинтересовался Михаил.

— Из телефонной трубки, — потягивая сок, ответил Дорогин. — Прикинул, где ближайший от твоего дома общественный пункт выхода в Интернет, и подъехал. Так тебе действительно вернули украденные вещи?

— Угу, — кивнул Михаил. Перед ним поставили чашку кофе, он еще раз кивнул, уже не Дорогину, а молоденькой барменше, пригубил и снова кивнул — кофе был недурен. — Все вернули и даже дверь не сломали.

— Полагаю, у тебя дома нашелся запасной комплект ключей, — сказал Дорогин.

— Я проверял, ключи на месте.

— Это сегодня они на месте, потому что твои друзья уже обзавелись дубликатами. Впрочем, я думаю, это сейчас не имеет значения.

Михаил опять кивнул, подумав, что со стороны должен напоминать не то китайского болванчика, не то кормящуюся курицу.

— Слушай, — сказал он, — что за маскарад?

— Тебе уже отполировали мослы за излишнюю подвижность, — заметил Дорогин. — Хочешь, чтобы добавили за общительность? А заодно, глядишь, и мне перепадет, чтоб не совал нос, куда не следует. Не то чтобы я был против подвижных силовых игр, но для пользы дела мне надо как можно дольше оставаться в тени. Компрене ву?

— Угу, — буркнул Шахов. — В смысле, уи, месье. Же ву компран… па.

— Стало быть, ты решил маневрировать, — констатировал Дорогин. — Не лучшая тактика, конечно, но на сегодняшний день, пожалуй, единственно возможная. Или не станешь рисковать и выложишь все, как на духу?

Михаил в ответ лишь пренебрежительно дернул плечом, немедленно скривившись от боли.

— Скажи-ка, — продолжал Дорогин, — а у твоей Ольги загранпаспорт имеется?

— Имеется, — прихлебывая горячий кофе, сказал Михаил. — А зачем?

— Для выезда в любую страну мира по ее выбору. А лучше — по моему, — сказал Дорогин. — Надо бы их с Анютой убрать от греха подальше, пока все это не уляжется.

— Шутишь? — горько усмехнулся Шахов. — Ты представляешь, что она мне устроит, если я только заикнусь об отъезде? У нее работа, у Анюты школа, у тещи суставы… Что ты мне предлагаешь — выложить все, как оно есть? Да она просто с ума сойдет!

— Лучше смирительная рубашка, чем деревянный макинтош, — заметил Сергей. — Хотя о вкусах, конечно, не спорят.

Михаил вздохнул.

— А как у тебя? — спросил он.

Дорогин досадливо поморщился, сделавшись похожим на страдающего зубной болью доктора Айболита.

— Плохо, — сказал он. — Мой человек — мальчишка, сопляк! — упустил посредника. Пытались вычислить его по номеру машины, но наша версия базы данных ГИБДД устарела, а машина у него новая, и ее там нет. Обновленная база будет у меня уже завтра утром, но до утра многое может произойти. Больших надежд на этого типа я не возлагаю, но чем черт не шутит?.. Все-таки, хоть плохонькая, а зацепка…

— М-да, — неопределенно промямлил Шахов, подумав, что на таких, с позволения сказать, зацепках далеко не уедешь.

— Нам удалось засечь номер, с которого тебе звонили, — продолжал Дорогин, — но это, по-моему, пустые хлопоты. Не сомневаюсь, что он зарегистрирован по фальшивым документам. Кто же, находясь в здравом уме, станет обсуждать такие дела по своему собственному телефону?

Подошедшая администраторша указала Михаилу на освободившийся компьютер. Шахов залпом допил кофе и сполз с табурета.

— Загранпаспорт, — глядя в телевизор, вполголоса напомнил Дорогин.

Ничего не ответив, Михаил прошел в освободившуюся кабинку и приступил к несложной процедуре создания электронного почтового ящика. Компьютер запросил его имя; «Иванов Иван Иванович», — вспомнив рассказ Дорогина о кавказце, который заказывал фотографии Ольги и Анюты, настучал на клавиатуре Михаил. Затем он ввел пароль — день рождения тещи — и принялся составлять короткое послание, балансируя на тонкой грани между кажущимся правдоподобием и откровенными небылицами.

Адрес, по которому следовало отправить письмо, был под диктовку записан им на листке из блокнота. Набрав его, Михаил немного помедлил. Ощущение было, как перед прыжком с высокого обрыва в незнакомую темную воду. Разница заключалась лишь в том, что он не собирался прыгать — он уже летел вверх тормашками, сброшенный с обрыва грубым толчком в спину, не в силах ни остановить падение, ни изменить направление полета.

Осознав этот простой и неутешительный факт, Михаил Шахов взял себя в руки и, аккуратно наведя курсор на нужную экранную клавишу, щелкнул кнопкой мыши. Через несколько секунд компьютер сообщил, что письмо было успешно доставлено адресату. «Спаси тебя господь, мил человек», — пробормотал он, адресуясь к компьютеру, и старательно удалил из его памяти текст письма.

Встав из-за стола, он обнаружил, что Дорогин уже ушел, а его место за стойкой занял какой-то патлатый юнец в облегающем неразвитый торс свитере, мешковатых джинсах и небрежно намотанном на шею шарфе, украшенные бахромой концы которого свисали почти до пола. Волосы у него были туго, на африканский манер, заплетены в косички — «дреды», в мочках ушей поблескивали целые грозди сережек. Компанию ему составляла юница, выглядевшая точно так же и отличавшаяся от своего кавалера разве что ростом, обилием макияжа да едва заметными бугорками, топорщившими грубую ткань свитера в районе грудной клетки. Влюбленные пили пиво из горлышка, передавая друг другу бутылку, громко смеялись и на весь зал обменивались непонятными замечаниями на жаргоне продвинутых net-серферов. Поглядев на них, Михаил отказался от мысли о второй чашке кофе, кивнул администраторше, давая понять, что компьютер уже освободился, и, лавируя между столиками, стал пробираться к выходу.

* * *

Сдвинув очки на самый кончик носа, Мустафа Акаев читал Коран. За окном стояла слегка разжиженная светом уличных фонарей тьма, по жестяному карнизу едва слышно постукивал не то мелкий дождь, не то мокрый снег. На голых ветвях росшей во дворе березы, как крупные бриллианты, сверкали отраженным электрическим светом тяжелые капли влаги. В доме царила мертвая тишина: в часы, когда Мустафа Акаев уединялся в своем кабинете и брал в руки священную книгу, даже обитавшие в подвале мыши, казалось, прекращали свою возню. Разумеется, полностью прервать на это время связь с внешним миром не мог себе позволить даже такой уважаемый и влиятельный человек, как он, но все телефоны в доме работали без звука — мобильники ставились в режим вибрации, а стационарные аппараты не звонили, а тихонько, придушенно трещали. Этот треск напоминал звук, производимый крыльями залетевшего внутрь абажура ночного мотылька, и не мог проникнуть сквозь дверь, что отделяла кабинет уважаемого Мустафы от остальных покоев его просторного загородного особняка.

Увы, сегодня Мустафа Акаев не столько читал Коран, сколько делал вид, что читает. Его одолевали посторонние мысли, и глаза уважаемого Мустафы, которые, несмотря на возраст, все еще прекрасно видели без очков и контактных линз, то и дело переставали бегать по строчкам, устремляясь поверх книги куда-то в пространство.

В один из таких моментов он услышал за дверью кабинета осторожные шаги. Кто-то, стараясь не шуметь, нетерпеливо расхаживал взад-вперед по коридору, дожидаясь, когда истекут последние минуты срока, традиционно отводимого хозяином дома на общение со священной книгой. Вероятно, этот человек принес какое-то важное известие, раз явился сюда в такое неурочное время, рискуя навлечь на себя гнев хозяина. В голове мгновенно взметнулся сонм рожденных этим предположением беспокойных, суетных мыслей. «Да простит меня великий Аллах, — подумал Акаев, бережно закрывая книгу. — Сегодня я, как никогда, далек от благочестивых размышлений, и лишь то, что я верно служу делу ислама, может оправдать меня в Его глазах».

Нечестивые сомнения в праведности того, чем он занимался в последние годы (и особенно сейчас), опять всколыхнулись в душе. Как всегда в такие минуты, возникло ощущение, будто, ссылаясь на Аллаха, он лицемерно лжет. Но кому?! Своим людям? Они будут служить ему верой и правдой, даже если он не станет цитировать Коран и оправдывать свое поведение волей Всевышнего. Нынешняя молодежь не отличается особой праведностью, это поколение прагматиков, и с этим уже ничего не поделаешь. Себе? Что ж, обмануть себя можно, но такой обман недолговечен, и, чем дольше ты лжешь самому себе, тем горше будет прозрение. Кому же тогда он лжет — Аллаху, быть может? Но лгать Ему бессмысленно, ибо без воли Его ни один лист не упадет с дерева, и в душах людских Он читает, как в открытой книге…

Мустафа Акаев отложил священную книгу на край стола и с силой провел ладонью ото лба к подбородку. Его смуглое волевое лицо с орлиным носом и окруженными густой сеткой морщин глазами обрамляла коротко подстриженная седая борода; зачесанные назад волосы тоже давно поседели, но оставались густыми, как в юности, а плечи, хоть и сделались костлявыми, по-прежнему были прямыми и широкими.

— Эй, кто там? — громко позвал он, обращаясь к закрытой двери. — Войди!

Дверь отворилась, и в кабинет вошел молодой человек, совмещавший в доме Акаева должности секретаря-референта и, как принято нынче выражаться, системного менеджера, то есть лица, ответственного за нормальную работу оргтехники. Вопреки созданному телевидением и кинематографом (и чаще всего полностью соответствующему действительности) образу лохматого и запущенного компьютерного гения, Ибрагим был аккуратно подстрижен, гладко выбрит, прилично одет и благоухал дорогой туалетной водой. Правда, высшее образование, тесное общение с железными ящиками системных блоков и почти безвылазное сидение в Интернете все-таки наложили на него свой отпечаток, и речь его порой казалась Акаеву недостаточно почтительной, хотя и вежливой. Впрочем, ничего лишнего Ибрагим себе не позволял, работником же был ценным, а если хорошенько подумать, так и вовсе незаменимым: он приходился Мустафе внучатым племянником, родной кровью, а других компьютерных гениев в клане Акаевых пока не наблюдалось.

Акаев старался по мере возможности не посвящать племянника в подробности своей деятельности — тот был слишком молод, и Мустафа сомневался, что он сумеет правильно повести себя, случись ему оказаться на Лубянке. Но парень, несмотря на молодость, был по-настоящему умен, через его руки проходила основная масса деловой и личной переписки, и сейчас, разглядывая его из-под полуопущенных век, Мустафа привычно гадал, насколько много тот знает. И, как всегда, пришел к выводу, что знает мальчишка, может быть, и не все, но догадывается о многом. Что ж, изменить это уже нельзя; оставалось только молить Аллаха о том, чтобы юноша скорее повзрослел и превратился в мужчину. Тогда, быть может, старый Мустафа сумеет ему по-настоящему довериться, а со временем и сделать своим преемником.

На самом деле Мустафа Акаев был не так стар, как казался, — просто, как и все без исключения мужчины в его роду, он рано поседел. В свое время раннего серебра ему в голову добавила война в Афганистане, которую он прошел чуть ли не с первого до последнего дня. С войны он вернулся подполковником с полной грудью боевых орденов. За два года до вывода войск он был представлен к званию Героя Советского Союза, но не был этого звания удостоен. Это происшествие укрепило его во мнении, что, повернув оружие против братьев-мусульман, он совершил роковую ошибку.

Эту ошибку подполковник Акаев, не щадя себя и других, исправлял под командованием генерала Дудаева. Им было пролито немало своей и чужой крови, и ему хорошо запомнился тот день, когда он лично приказал расстрелять своего земляка, старшего прапорщика российских ВДВ, рука об руку с которым прошел половину Афгана и который однажды спас ему жизнь. В ответ на предложение стать под знамя ислама прапорщик плюнул Акаеву в лицо; дело происходило при множестве свидетелей, и как, во имя Аллаха, должен был поступить в такой ситуации Мустафа?

Спустя какое-то время после того, как генерал Дудаев превратился в облачко дыма в результате попадания в его автомобиль русской ракеты, наведенной по сигналу мобильного, когда стало ясно, на чью сторону склоняется чаша весов, Мустафа имел долгую, неторопливую беседу с прибывшим на Северный Кавказ с особой миссией представителем «Аль-Каиды». На следующий день начались длившиеся целую неделю переговоры с российским военным командованием. Результатом этих переговоров стало появление у ворот русского гарнизона сотни вооруженных боевиков. Мустафа Акаев шагал впереди своих людей, неся в руках знамя несмываемого позора — кривую ветку с привязанным к ней белым полотенцем.

За соратником Дудаева тянулся длинный список того, что военная прокуратура России называла военными преступлениями. Строго говоря, ему полагался расстрел, но ввиду добровольной сдачи и с учетом былых заслуг — все-таки без пяти минут Герой Советского Союза, — он был амнистирован и в течение нескольких мучительно долгих месяцев даже занимал видный пост в министерстве внутренних дел Чечни. Затем, после проведенной под его началом успешной операции, в ходе которой было уничтожено более сотни боевиков (эти люди были готовы сложить оружие и, пользуясь объявленной амнистией, разойтись по домам, но русские об этом, к счастью, так и не успели узнать), многочисленные просьбы Мустафы Акаева об отставке наконец-то были удовлетворены. Русские сочли, что он сполна искупил свою вину, да и медики (которым было щедро заплачено, и которые по вполне понятным причинам предпочитали об этом помалкивать) в один голос утверждали, что здоровье и, в особенности, нервная система ветерана афганской бойни оставляет желать лучшего.

Получив полное отпущение грехов, Мустафа покинул Чечню, в которой у него осталось множество кровников — в основном, родственников уничтоженных его стараниями боевиков, — и осел в ближнем Подмосковье. Он выстроил себе просторный дом и обзавелся легальным бизнесом. Кое-кто считал его предателем, продажным псом, переметнувшимся к русским и ищущим у них защиты от своих же земляков и единоверцев. По странному стечению обстоятельств те, кто осмеливался высказать это нелицеприятное мнение вслух, пусть даже за глаза и в компании своих близких друзей и родственников, либо очень скоро меняли его на прямо противоположное, либо так же скоро исчезали с лица земли.

Гостеприимный дом Мустафы Акаева часто принимал земляков, которые приезжали в Москву по делам. Иногда после таких визитов в городе что-нибудь происходило — что-то взрывалось, что-то горело, кто-то умирал, не сумев переварить угодившую в живот пулю. Тогда дом Мустафы посещали хмурые и неприветливые люди в штатском; бывало и наоборот — Мустафу вызывали на Лубянку и подолгу допрашивали. Однако все кончалось ничем: Мустафа Акаев был не из тех, кого легко взять голыми руками.

Случалось и такое, что Мустафа оказывал посильную помощь правоохранительным органам, сдавая с потрохами залетных гастролеров, которые не признавали авторитетов, не уважали старших, плевали на понятия и нарушали установившийся в последние годы четкий порядок раздела сфер влияния и доходов. Это неизменно записывалось ему в актив; разумеется, холодноглазые обитатели известного здания на Лубянской площади держали Мустафу Акаева на заметке, но официально он числился в законопослушных аксакалах, которые учат молодежь уму-разуму и помогают ей держаться в берегах, не вступая в конфликт с действующим законодательством. Среди его теперешних знакомых были высокопоставленные чиновники, политические деятели и генералы; он был уважаемый человек, и если кто-то из земляков до сих пор скрежетал зубами в бессильной ярости при одном упоминании имени Мустафы Акаева, это были его проблемы, ибо сказано: нет пророка в своем отечестве.

— Что у тебя, Ибрагим? — спросил Мустафа, сделав жест, означавший, что племянник может подойти ближе.

— Прости, что нарушаю твое уединение, дядя, — сказал Ибрагим, подходя к столу. В руке у него был лист бумаги. — Я знаю, ты не любишь, чтобы тебя беспокоили в это время…

— Но твое дело, конечно же, не терпит отлагательств, — ворчливо закончил за него Мустафа. — Вы, молодые, вечно куда-то торопитесь, спеша удовлетворить потребности тела и забывая о душе. Земные дела кажутся вам более важными, чем дела небесные, а это неверно. Ибо земное бытие — лишь краткий миг, а жизнь души — вечна… Так что случилось? — спросил он, неожиданно переходя на деловой тон. — Что это у тебя в руках?

— Пришло сообщение от Шахова, — сказал Ибрагим.

— Так что же ты медлил?! Это распечатка? Давай ее скорее сюда!

Мустафа Акаев привык жить по старинке. Компьютеров он побаивался, потому что решительно не понимал, как может жестяной ящик, да к тому же полупустой (однажды он заглянул к Ибрагиму, когда тот копался в потрохах системного блока, и убедился, что внутри достаточно места, чтобы спрятать килограммов семь, а то и все десять, чистейшего героина), столько всего знать, помнить и уметь. Где все это помещается, и почему при нажатии клавиши на экране выскакивает именно то, что нужно, а не что-нибудь другое? Несмотря на высшее военное образование, богатый опыт боевых действий и трезвый, разумный взгляд на вещи, в глубине души Акаев все-таки подозревал, что внутри каждого компьютера сидит злой дух. Поэтому все, что Мустафа хотел прочесть, доставлялось ему в распечатанном виде, а все, что он хотел написать, либо диктовалось Ибрагиму, либо писалось от руки, а затем передавалось все тому же Ибрагиму для компьютерного набора и исправления орфографических ошибок.

Положив распечатку на край стола, Ибрагим повернулся, чтобы уйти, но Мустафа его остановил.

— Присядь, — сказал он, — и подожди две минуты. Ты можешь мне понадобиться.

Ибрагим молча опустился на кожаный диванчик у окна. Акаев внимательно прочел принесенную им бумагу, а затем с нарочитой, слегка утрированной стариковской медлительностью отыскал в одном из своих многочисленных карманов ключ, отпер им средний ящик письменного стола, порылся там и выложил на стол еще один покрытый ровными строчками компьютерной распечатки листок. Положив оба листка рядом и без видимой необходимости разгладив ладонью, Мустафа некоторое время рассматривал их, переводя взгляд с одного на другой и обратно, будто сравнивал.

— Знаешь, Ибрагим, — сказал он, наконец, отодвинув листки в сторону, — мне вспомнился наш давний спор о компьютерах. Я по-прежнему не согласен с твоим утверждением, будто в этих железных ящиках нет ничего сверхъестественного. Но я всегда знал, а сегодня еще раз убедился, что самое удивительное из творений всемогущего Аллаха — человек. Мы научились предсказывать погоду и можем точно предугадать, как поведет себя в той или иной ситуации зверь или птица. Но человек воистину непредсказуем!

Ибрагим понял, что это лирическое отступление напрямую связано с доставленным им документом. Но в чем именно заключалась связь, он не уловил, а потому почел за благо промолчать, памятуя, что слово — серебро, а молчание — золото.

— Хорошо, ступай, — воздержавшись от разъяснений, разрешил Мустафа. — И пришли ко мне Аслана.

Ибрагим встал с дивана, позволив себе лишь короткий, искоса, взгляд в сторону трубки беспроводного телефона, что лежала на столе под рукой у Мустафы. Дядюшке стоило лишь набрать номер, чтобы лично сказать Аслану все, что он хотел сказать, но он предпочел воспользоваться услугами Ибрагима, как будто тот работал у него посыльным. Что ж, в жизни всегда найдется пара-тройка вещей, с которыми приходится мириться. Старики, при всей их общепризнанной мудрости и богатом жизненном опыте, порой бывают тщеславны и капризны, как малые дети, и молодежь вынуждена им потакать, ибо таков обычай. В наше время модно плевать на обычаи, но в доме уважаемого Мустафы Акаева это не принято…

Размышления Ибрагима по поводу обычаев и уважения к старшим были окрашены изрядной долей горькой иронии. Временами ему казалось, что дядюшка откровенно им помыкает и не оказывает и сотой доли того доверия, которого он достоин. В такие моменты ему всегда с тоской вспоминались золотые времена студенчества, когда, даже не слишком далеко выходя за границы, некогда обозначенные пророком, можно было чувствовать себя относительно свободным, а главное, равным среди равных. Царившая в доме Мустафы не до конца понятная, но строгая иерархическая дисциплина была Ибрагиму не по душе, и он уже не раз задумывался о том, что программисту с его знаниями и опытом не составило бы труда найти куда более прибыльную и интересную работу, чем ведение счетов и деловой переписки профессионального душегуба, на старости лет ударившегося в религию.

(Если бы уважаемый Мустафа знал, о чем и, главное, в каком ключе думает его образованный внучатый племянник, он бы, не медля ни секунды, достал из того же ящика письменного стола тяжелую «беретту» с глушителем и проделал в его ученой голове дополнительное отверстие для вентиляции. То обстоятельство, что, зная большинство его секретов, Ибрагим до сих пор его не предал, ничего не меняло. Мир за пределами принадлежащего Акаеву участка мог жить, как ему заблагорассудится; там, снаружи, все продавалось и покупалось, и сам Мустафа продавал и покупал направо и налево — все подряд, начиная от афганского героина и носовых платков и кончая собственными земляками и депутатами Государственной Думы. Но здесь, в доме, ему были нужны лишь самые верные соратники, которые служили бы не за страх и, тем более, не за деньги, а по убеждению. Тот, кто трудится во имя идеи, не должен мечтать о свободе и даже мысленно обсуждать приказы старших, ибо сомнение — первый шаг к предательству. Предатель же, пусть и потенциальный, заслуживает собачьей смерти, даже если приходится тебе родственником…)

Закрыв за собой дверь и удалившись от нее на расстояние, гарантировавшее полное отсутствие слышимости, Ибрагим вынул из кармана плоский, увесистый блин мобильного телефона и позвонил Аслану. Идти за ним не хотелось: Аслан, скорее всего, по обыкновению сидел в прокуренной, как коптильня, комнате охраны и травил байки со свободными от дежурства караульными, которые своей внешностью и манерами больше всего напоминали бандитов с большой дороги. Ибрагим не любил спускаться в караулку и разговаривать с этими людьми: их шутки, хотя и беззлобные, неизменно повергали его в смущение, потому что он не знал, как на них реагировать и что отвечать. Это были земляки Ибрагима, которые хорошо к нему относились и работали на его дядюшку Мустафу, но молодому человеку они казались теплой компанией питекантропов, доставленных в наше время прямиком из каменного века. А о чем программисту с университетским дипломом говорить с питекантропами? То-то, что не о чем…

Он передал Аслану, что его желает видеть уважаемый Мустафа, и поспешно прервал соединение. Говорить с Асланом ему было еще труднее и неприятнее, чем с охранниками. Охранников он презирал, а Аслана боялся, потому что тот, казалось, видел его насквозь и время от времени странно на него поглядывал, как бы говоря: «Если бы не твой дядя…»

Получив распоряжение немедленно явиться к уважаемому Мустафе, Аслан соскочил со стола, на краю которого до этого сидел, легкомысленно болтая одной ногой, потушил в переполненной пепельнице окурок и подтянул галстук — хозяин не любил небрежности во всем, в том числе и в одежде.

— И что же дальше? — спросил один из охранников свободной смены, жаждавший узнать, чем кончилась история, которую Аслан рассказывал до того, как зазвонил телефон.

— Расскажу после, — пообещал Аслан и повернулся к напарнику. — Хозяин вызывает. Не знаю, зачем, но на твоем месте я бы прогрел машину.

Вечно небритый Ваха, давно убедившийся, что Аслана очень редко подводит интуиция, молча кивнул, встал с просиженного дивана и скрылся за дверью, что вела в коридор, соединявший караулку с гаражом. Любознательный охранник вздохнул и переключил свое внимание на мониторы камер наружного наблюдения, где не было ничего нового и интересного, а только пустой двор, голые кусты живой изгороди да скучный кирпичный забор, что отгораживал дом Мустафы Акаева от внешнего мира.

Аслан легко взбежал на второй этаж по устланной красной ковровой дорожкой лестнице, прошел коротким коридором и деликатно постучался в дверь кабинета.

— Заходи, Аслан, — сказал из-за двери Мустафа, который, как иногда казалось Аслану, обладал способностью видеть сквозь стены. — Ты уже знаешь, что Шахов принял наши условия и даже прислал первое письмо? — спросил он, когда Аслан вошел и остановился в метре от стола. — Подойди, взгляни.

На столе перед хозяином лежали два листа бумаги с каким-то текстом, представлявшим собой, в основном, колонки чисел, сопровождаемые краткими пояснениями. Одна из двух бумаг была Аслану знакома, вторую он видел впервые. Эта, вторая, была, по всей видимости, распечаткой пришедшего по электронной почте письма.

— А он не терял времени даром, — сказал Аслан, увидев подпись, которую компьютер автоматически поставил под письмом.

— Что ты имеешь в виду? — удивился Акаев.

— Подпись, — сказал Аслан. — Иван Иванов. Она ставится автоматически и соответствует имени пользователя, на которое был зарегистрирован электронный почтовый ящик.

— Не надо про компьютеры, у меня от этих разговоров начинает болеть голова! — попросил Мустафа. — Ну, и что — подпись? Или ты хотел, чтобы он подписал такой документ своим настоящим именем?

— Нет, конечно. Я говорю о другом. Он мог подписаться любым именем, но выбрал именно то, которое назвал Ваха, когда заказывал фотографии его жены и дочери.

— Э?.. — Мустафа удивленно поднял косматую седую бровь. — Ты хочешь сказать, что он за это время успел найти мастерскую, где печатались фотографии, и узнать, кто их туда принес? Похоже на правду. Что ж, он действительно не терял времени даром и пытался найти выход из положения, как и подобает настоящему мужчине. Но это уже не имеет значения. Гораздо интереснее другое. Сравни эти две бумаги. Тебе ничего не кажется странным?

Аслан взял оба листа и некоторое время сравнивал их, водя из стороны в сторону горбатым носом. Закончив, он положил бумаги на стол, сокрушенно покачал головой и сказал:

— Один из них нагло лжет. И я догадываюсь, кто. Шакал! Он думал, мы не сможем его проверить!

— Именно так он и думал, — кивнул Акаев. — И согласись, у него были все основания думать именно так, а не иначе. Да, он сопротивляется, и этого следовало ожидать. В личную охрану таких деятелей, как тот, что нас интересует, не набирают людей, которых легко купить или запугать. Шахов в этой структуре человек случайный, попавший туда благодаря тщательно организованному кое-кем везению. Он — наш козырь, другого такого случая уже не представится. Воин, близкие которого находятся в заложниках у врага, уязвим, ты знаешь это не хуже меня. И ты знаешь, что нужно сделать.

Аслан склонил голову, но тут же вскинул подбородок, твердо посмотрев хозяину прямо в глаза.

— Я знаю, уважаемый, — подтвердил он. — Поверь, я не хочу с тобой спорить, но объясни, во имя Аллаха, на что нам этот неверный? Информацию, которую он может нам предоставить, мы легко добудем и без его помощи…

— Легко или не легко, не тебе судить, — ровным голосом оборвал его рассуждения Акаев. — Ведь, согласись, не ты платишь из своего кармана этому мешку с овечьим дерьмом, каждый шаг и каждое слово которого обходятся нашим друзьям в кругленькую сумму!

— О каком мешке с дерьмом идет речь, уважаемый? — спросил Аслан. По неизвестной ему причине хозяин сегодня был непривычно разговорчив, и этим следовало воспользоваться, дабы не идти в бой с завязанными глазами.

— О том, кто передал мне вот это! — Твердый коричневый палец с желтым от никотина ногтем постучал по бумаге, извлеченной Мустафой из ящика письменного стола. — О, конечно, его информации можно верить. Он слишком изнежен, слишком привык к своему высокому положению, к роскоши и власти, чтобы рисковать всем этим, ведя двойную игру. Он отлично знает, что лгать нам — значит подписать себе смертный приговор.

— Но это же прекрасно! — воскликнул Аслан. — Власть и богатство для неверных сплошь и рядом значат больше, чем их близкие! Скажи, зачем нам этот упрямец Шахов, когда мы располагаем таким надежным источником информации?

Мустафа Акаев задумчиво посмотрел на него, как бы прикидывая, не пора ли прервать этот далеко зашедший разговор, неторопливо убрал обе бумаги в ящик стола, запер ящик на ключ, а ключ положил в карман.

— Как бы тебе объяснить? — вздохнул он, приняв, наконец, решение. — Представь на минуту, что очутился на голом необитаемом острове — один, без оружия и даже без перочинного ножа. Ты наг и слаб и скоро умрешь от голода. А кроме тебя, на острове есть еще большой, свирепый медведь и маленькая, но смертельно ядовитая змея. Тебе известно про медведя все: какой он, где его искать, каковы его повадки, — но справиться с ним без оружия ты не в состоянии. Причем медведь тоже голоден, и ты для него — легкая добыча. У него нет информации о тебе, да она ему и не нужна — ему нужно твое мясо. А у тебя есть вся информация о медведе, но информация — не ружье. Что бы ты сделал в такой ситуации, Аслан?

— Я бы поймал змею и швырнул ее в медведя, — без запинки ответил Аслан. — А когда медведь умер бы от змеиного укуса, я убил бы змею камнем.

— Молодец, — похвалил Акаев. — Именно так мы и поступим: сначала заставим змею убить медведя, а потом прикончим змею. Пойми, человек, который сегодня продает нам информацию, это не змея. В лучшем случае, это шакал, который нашептывает нам в ухо, где прячется медведь. А вот Шахов может стать змеей, которая живет прямо в медвежьем логове. Нужно только сломить его упрямство. А когда он надломится и покорится нашей воле, мы сможем гнуть его, сколько нам заблагорассудится, в том направлении, которое сочтем нужным. Пусть только начнет давать правдивую информацию, и он наш со всеми потрохами. Совпадение данных, полученных из двух независимых друг от друга источников, станет первым шагом на пути к цели. Поверь, после этого пройдет не так уж много времени, прежде чем наша змея нанесет смертельный укус.

— Склоняюсь перед вашей мудростью, уважаемый, — сказал Аслан.

При этом ему подумалось, что хозяин рискует перемудрить. Хитрость хороша в умеренных количествах; когда ее слишком много, она уподобляется змее, кусающей собственный хвост, и оборачивается против хитреца. Не зная, кто именно избран на роль жертвы готовящегося покушения, Аслан полагал, что проблему можно решить традиционными методами — при помощи подложенной в машину взрывчатки, снайпера или нескольких сделанных в упор пистолетных выстрелов. Впрочем, уважаемый Мустафа действительно был мудр и знал, что делает. Не зря же он заговорил о медведе, с которым нельзя справиться голыми руками! И, если всю боевую мощь, находящуюся в его распоряжении, хозяин считает заведомо недостаточной, то каков же медведь, на которого он вздумал охотиться?!

— Ты знаешь, что нужно делать, — повторил Акаев, подводя черту под разговором. — Ступай, Аслан, и да пребудет с тобой милость всемогущего Аллаха.

— Аллах акбар, — машинально ответил Аслан, для которого эти слова уже давно сделались пустым звуком.

Глава 10

В отличие от внучатого племянника Мустафы Акаева Ибрагима, Владислав Мухин представлял собой классический образец компьютерного гения. Длинный, худой, сутулый, патлатый и вечно небритый, он носил очки с мощными линзами, за которыми скрывались розовые от постоянного недосыпания подслеповатые глаза, растянутый свитер, мешковатые бесформенные брюки и кроссовки сорок шестого размера, служившие ему верой и правдой круглый год, невзирая на погоду и сезон, и отправлявшиеся на помойку лишь после того, как у них окончательно и бесповоротно отваливались подошвы.

Владик Мухин, по прозвищу Гизмо, не оканчивал профильных учебных заведений — он был самородком, который обрел смысл и радость жизни, когда впервые коснулся кончиками пальцев клавиатуры компьютера. Казалось, он был рожден только для того, чтобы со временем стать неотъемлемой частью странного организма, представляющего собой симбиоз человека и машины. Будучи по тем или иным причинам отлученным от клавиш, он откровенно маялся, не зная, куда себя девать; жизнь за пределами мировой информационной сети представлялась ему скучным и бледным подобием настоящего существования, ощущение которого ему могла дать только виртуальная реальность.

Какое-то время Гизмо промышлял мелким воровством, аккуратно потроша виртуальные банковские счета других пользователей, а затем расходуя добытые бесчестным путем веб-мани на приобретение всякой электронной дребедени в интернет-магазинах. Вычислили его, как ни странно, не сотрудники отдела по борьбе с преступлениями в сфере информационных технологий, а оперативники частного сыскного агентства «Ольга», которые, выполняя заказ одного из клиентов, не поленились изучить и сопоставить списки клиентуры наиболее популярных в Москве интернет-магазинов. Покупатель, регулярно приобретавший и с почти маниакальной щедростью оплачивавший появляющиеся на рынке компьютерные новшества, не мог не привлечь их внимания, и в один прекрасный день в дверях заставленной системными блоками, оплетенной цветными проводами, провонявшей пивом, крепким кофе и застоявшимся табачным дымом берлоги Мухина возник Сергей Дорогин.

В результате длившейся около четверти часа беседы Владислав Мухин был зачислен в штат агентства и почти год вкалывал, фактически, за еду, пока не вернул потерпевшим все до копейки. Его это, впрочем, не волновало: деньги для Гизмо были всего лишь платежным средством. Настоящий кайф он ловил от работы, и, чем сложнее оказывалась поставленная перед ним задача, тем большим было удовлетворение, получаемое не столько от конечного результата, сколько от самого процесса.

Поэтому, когда после встречи с Шаховым в интернет-кафе Дорогин позвонил Гизмо и попросил его об одолжении, Владик Мухин воспринял эту просьбу не как покушение на свою свободу, а как подарок, неожиданный и оттого вдвойне приятный. Он одним глотком допил пиво, сварил литр термоядерного кофе и засел за работу. К его легкому разочарованию, работа оказалась не такой уж трудной, и к двум часам пополуночи вся необходимая информация уже была скопирована на жесткий диск его компьютера, который находился в процессе перманентной модернизации и потому выглядел так, словно внутри него взорвалась тротиловая шашка.

Поборов искушение выложить кое-что из добытой информации в Интернет на потеху и в поучение честному люду, Гизмо упорядочил данные, придав им законченный вид исчерпывающего резюме, и, не откладывая дела в долгий ящик, переслал шефу по электронной почте. После этого он нейтрализовал воздействие кофе литром «Доктора Дизеля» и завалился в постель с твердым намерением проспать до полудня.

* * *

Сергей Дорогин явился в офис за час до начала рабочего дня, как делал всегда, когда занимался серьезным расследованием и хотел собраться с мыслями до того, как вокруг начнется кавардак с телефонными звонками, рвущими на себе волосы клиентами и поступающими со всех концов Москвы докладами оперативников, которых, как волков, кормят ноги. Почти одновременно включив компьютер и кофеварку, он сделал для профилактики несколько разминочных упражнений и сел за стол.

Проверив электронную почту, он сразу наткнулся на послание Гизмо. Как всегда, взглянув на обратный адрес, он задался вопросом, откуда у парня такая кличка, и, как всегда, открыв послание, мгновенно об этом забыл.

Гизмо потрудился на славу, узнав даже больше, чем его просили (но не больше, чем требовалось для дела, отметил про себя Дорогин, бегло просмотрев грамотно составленное досье). Героем данного опуса являлся некто Борис Олегович Лесневский, на имя которого был зарегистрирован небезызвестный автомобиль «хонда-цивик» цвета серебристый металлик. Зачем-то (не иначе, чтобы лишний раз продемонстрировать свою профессиональную состоятельность) Гизмо вложил в папку даже фотографию «цивика», сделанную следящей камерой на станции техобслуживания, где машина проходила технический осмотр. Гораздо больше Дорогина заинтересовала другая фотография, на которой был изображен владелец машины, Борис Олегович Лесневский. Даже не открывая соответствующий файл, можно было с уверенностью утверждать, что господин Лесневский и посредник, встречавшийся с Шаховым в кафе, суть одно и то же лицо.

Биография господина Лесневского также представляла определенный интерес. Судя по всему, Борис Олегович прожил насыщенную, богатую криминальными эпизодами жизнь. Ни один из этих многочисленных эпизодов так и не был доказан, но парочка случайных проколов все же стоила ему потери места в коллегии адвокатов. Однако господин Лесневский был не из тех, кто склоняет голову перед неудачами: оставшись без адвокатского портфеля, он сделал недурной бизнес на своей подмоченной репутации, открыв сыскное агентство, специализирующееся как раз на тех делах, которых, как огня, чурался Дорогин: сборе компромата, выслеживании неверных супругов, шантаже и посредничестве в сомнительных сделках.

— Ай да Гизмо, ай да сукин сын, — изучив досье господина Лесневского, пробормотал Дорогин и сделал пометку на листке перекидного календаря, чтобы не забыть выписать премию компьютерщику, который пока что принес в этом деле больше пользы, чем все остальные сотрудники агентства, вместе взятые. — Что ж, коллегу надо навестить. И, пожалуй, я сделаю это сам.

Сказав так, Дорогин допил остывший кофе, вскрыл свежую упаковку компакт-дисков, которые Гизмо почему-то именовал болванками, и стал готовиться к визиту.

Процесс подготовки завершился к тому моменту, когда в офис по одному и парами начали прибывать сотрудники. Дорогин не без облегчения свалил повседневные дела на своего заместителя и, покинув офис, отправился по адресу, указанному в досье.

Частное сыскное агентство «Доберман и К^0» расположилось в центральной части города, неподалеку от того места, где оперативник на черной «Волге» упустил машину Лесневского из-за аварии с участием самосвала и красного внедорожника «додж». Отыскав нужный номер дома, Дорогин остановил машину на улице и вышел, чтобы немного осмотреться на местности.

Он прошел аркой во двор, издалека полюбовался железной дверью и стеклянной табличкой с названием агентства. Написанное от руки объявление, гласившее, что прием посетителей производится исключительно по записи, вызвало у него понимающую улыбку. Вряд ли господин Лесневский задыхался от переизбытка клиентуры; скорее всего, данное объявление просто давало сыщику повод не открывать дверь кредиторам и желающим пересчитать ему зубы, которых в этом городе наверняка хватало.

Потом Дорогин заметил справа от себя обитую бугристой жестью дверь полуподвала. Дверь была выкрашена облупившейся бледно-зеленой краской. Ее украшали сделанные красным по трафарету изображение заключенной в треугольник молнии и надпись: «Эл. щитовая».

— То, что доктор прописал, — вслух сказал Дорогин и направился к этой двери, на ходу нащупывая в кармане бумажник, который неизменно оказывался незаменимым средством для решения большинства возникающих в ходе того или иного расследования проблем.

Борис Олегович Лесневский тем временем успел добраться до своего рабочего места, приготовить себе традиционный утренний кофе и включить компьютер. Дел у него было немного — сказывался мировой финансовый кризис, заставивший потенциальных клиентов экономить денежки и либо решать свои проблемы самостоятельно, либо отложить их решение до лучших времен. Проверив почту, просмотрев текущие бумаги и не обнаружив ничего, что сулило бы скорую и верную прибыль, Борис Олегович вздохнул и стал раскладывать на компьютере пасьянс, коротая время, которое нечем было занять. К испытываемым трудностям он относился философски, твердо зная, что за черной полосой в жизни непременно последует светлая. Его оптимизму немало способствовал гонорар, полученный за посреднические услуги от лиц кавказской национальности, пожелавших остаться неизвестными. Ха! Мало ли, чего они там желали… Если хочешь остаться неизвестным, имея дело с опытным сыщиком, будь добр хотя бы замазать грязью номер машины. А еще лучше возьми такси, так оно надежнее…

Перекладывая из стопки в стопку виртуальные карты, Борис Олегович досадливо поморщился. Красный «додж», на котором приезжали клиенты, был зарегистрирован на имя Мустафы Акаева — человека, имевшего широкую известность в определенных кругах. Он, как паук паутиной, оплел связями всю Москву. Борис Олегович почти воочию видел эти косматые липкие нити, цеплявшиеся то за зубцы Кремлевской стены, то за трубы и кабели под низким потолком грязного подвала, где грелись паленой водкой и жрали собачину вшивые бомжи. Они серебрились вдоль стен в коридорах Государственной Думы и на оконных решетках следственных изоляторов. Связываться с Акаевым было опасно; впрочем, даже зная заранее, с кем придется иметь дело, Борис Олегович ни за что не отказался бы от таких огромных денег.

Щелкая кнопкой компьютерной мыши, он уже не впервые задумался о том, чтобы уехать — на время, а может быть, и навсегда. Что он приобретет, сидя здесь и раскладывая пасьянсы в ожидании случайного клиента? Да ничего, кроме геморроя! А что он потеряет, покинув страну? Опять же, ничего, кроме все того же геморроя, да еще арендной платы за офис, которая здесь, в Москве, выше, чем в любой другой точке Европейского континента. А частные сыщики нужны везде, причем в Европе спрос на них куда больше, чем в России. Там, в Европе, частный сыск возник одновременно с настоящей полицией, а может быть, и раньше нее, и народ за века к этому привык — не то, что у нас, где на частного сыщика сплошь и рядом косятся. Ну, чем плохо? И никакого тебе Акаева… Интересно, что он затеял, этот старый паук?

Борис Олегович убрал с экрана пасьянс, который все равно не сходился, и вышел в Интернет. Авиабилеты до Кипра в наличии имелись — на любое число, на любой рейс. Конечно, Кипр — не самое престижное место, да и русских там многовато, но в качестве пересадочной станции сойдет и он. Сначала надо убраться из Москвы, а там можно на досуге решить, в какое посольство обратиться за визой…

Неожиданно в офисе погас свет. Монитор издал отчетливый щелчок и стал темным, системный блок отключился со звуком, похожим на тихий предсмертный стон. Настольная лампа потухла, и в офисе воцарился серенький полусвет пасмурного зимнего утра, нехотя сочившийся через грязное оконное стекло.

— Двадцать первый век, — брюзгливо оттопырив губу, с досадой произнес Борис Олегович. — Москва, столица Родины. Мегаполис. Тьфу! Какая-то заря индустриальной эры, честное слово. Теперь и кофейку-то не сварганишь…

От нечего делать он закурил и, только сделав несколько затяжек, сообразил, что отключение электричества означало, помимо всего прочего, временный отказ замка входной двери. Вот она, обратная сторона прогресса! Конечно, удобно отпирать клиентам дверь, не отрывая зад от кресла, одним нажатием кнопки. Но, когда прекращается подача тока, половина привычных благ цивилизации вдруг оказывается недоступной, и мы к этому, как правило, совершенно не готовы…

Борис Олегович покосился на монитор следящей камеры, который слепо таращил на него серое бельмо мертвого экрана. Естественно, такая ситуация была предусмотрена. На подобный случай входная дверь была оснащена как обычным замком, который Лесневский запирал, покидая офис, так и примитивным, но надежным засовом. Помнится, первое время Борис Олегович задвигал засов всякий раз, как входил в офис. Потом эта рутинная операция начала казаться ему обременительной — дверь-то все равно заперта! Потом как-то раз он забыл задвинуть засов — руки были заняты, что ли, — и ничего не случилось. Потом он стал пользоваться засовом от случая к случаю, потом перестал к нему притрагиваться, а вскоре и вовсе о нем забыл. Он бы, наверное, и сейчас о нем не вспомнил, если бы мысли об Акаеве не разбередили душу. Кто знает, что может взбрести в голову старому пауку?

Сердце тревожно забилось, рука сама потянулась к ящику стола, в котором лежал пистолет, но Борис Олегович усилием воли заставил себя успокоиться. В конце концов, ничего страшного не произошло. Да, Москва, да, двадцать первый век, ну и что? Аварии случаются всегда и везде. Оборудование-то старое! Вспомнить хотя бы тот случай, когда сгорела подстанция, и пол-Москвы осталось без света… Да боже ты мой! Надо просто встать, дойти до распределительного щитка и проверить пробки. Автомат, наверное, выбило из-за какого-нибудь там скачка напряжения, а он уже сочинил бог весть что. А заодно, раз уж все равно отклеил свою драгоценную задницу от кресла, можно задвинуть засов, будь он совсем неладен…

Лесневский посмотрел на отделанную дубовым шпоном дверь, что вела в прихожую. «А в коридоре-то хоть глаз коли», — подумал он, внезапно, как в детстве, ощутив прилив страха.

— Нервишки ни к черту, — пробормотал он и полез в стол, где среди прочего хлама, как ему помнилось, когда-то валялся маленький электрический фонарик.

Дверь распахнулась, заставив его сильно вздрогнуть от неожиданности. На пороге возник какой-то незнакомый Борису Олеговичу гражданин в коротком черном полупальто и старомодном берете, который он носил не так, как носят десантники и морские пехотинцы, а прямо как не видящий белого света за книгами аспирант или скрипач провинциального симфонического оркестра. Из-под пальто выглядывали линялые джинсы, под которыми, в свою очередь, виднелись крепкие ботинки на толстой рубчатой подошве. В одной руке человек держал перчатки, другая сжимала ручку небольшого матерчатого портфеля. Сунув перчатки в карман, он стащил с головы берет и немного смущенно улыбнулся. Волосы у него были русые, глаза серые, подбородок волевой, а физиономия — обманчиво простодушная, как у дистрибьютора, имеющего твердое намерение продать вам то, в чем вы вовсе не нуждаетесь.

— Простите, — сказал он. — Я звонил, но у вас звонок не работает. И дверь почему-то не заперта…

— Свет отключили, — медленно выпрямляясь в кресле, сообщил Борис Олегович. — Что вам угодно? Имейте в виду, я сегодня не принимаю.

— Всего лишь маленькая консультация, — прижав к сердцу ладонь, умоляющим тоном сказал посетитель. — Это не займет у вас много времени, клянусь!

— По поводу чего вы хотели бы проконсультироваться? — неприветливо осведомился Лесневский. Слово «консультация» ему понравилось, поскольку подразумевало оплату. — Вы в курсе, что бесплатно я не консультирую?

— Бесплатные консультации, как и бесплатная медицина, потому и называются бесплатными, что ни черта не стоят, — с грубоватой прямотой объявил посетитель. — Разумеется, я готов заплатить любую разумную сумму, которую вы назовете.

— Сумма зависит от сложности вопроса и затраченного на консультацию времени, — забросил удочку Борис Олегович, решив ковать железо, пока горячо. — Присаживайтесь. Итак?..

Посетитель уселся напротив, расстегнул портфель и извлек из него два компакт-диска в дешевых бумажных конвертах с прозрачными круглыми окошечками.

— Посоветуйте, что мне с этим делать, — попросил он, кладя оба диска на краешек стола.

Лесневский хмыкнул.

— Ну, в данный момент можете использовать их по своему усмотрению, — сказал он любезно. — Можете просверлить в них дырки и повесить в уши вместо сережек, можете убрать обратно в портфель… Я же вам русским языком объясняю: электричества нет!

— Электричество — не проблема, — заявил посетитель. — Ну-ка…

Он поднял правую руку и щелкнул пальцами. Борис Олегович не успел недоверчиво улыбнуться, как настольная лампа вспыхнула, залив разбросанные по столу бумаги ярким светом. Монитор опять щелкнул, как будто внутри него соскочила какая-то пружина, и размеренно замигал зеленым светодиодом контрольной лампочки, а в прихожей деликатно клацнули контакты электрического замка.

Демонстрация была настолько наглая, что Борис Олегович на несколько секунд лишился дара речи.

— Кто вы такой?! — вскричал он, наконец, высоким бабьим голосом, который так неприятно впечатлил Сергея Дорогина, когда тот впервые прослушивал запись исторического разговора в кафе. — Это вы выключили свет! Что вам надо?! Убирайтесь вон!!!

Последний мелодраматический возглас сопровождался появлением на сцене большого черного пистолета, которым Борис Олегович ткнул в непрошеного посетителя так энергично, будто намеревался выбить ему глаз стволом.

— Одно из двух, — хладнокровно сказал Дорогин. — Либо вы сначала стреляете в меня, а потом просматриваете диски, либо сначала просматриваете диски, а потом решаете, в кого стрелять и стрелять ли вообще. Если воспользуетесь первым вариантом, выбора у вас уже не останется. Эти диски — всего лишь копии, и те, у кого хранятся оригиналы, знают, куда я направился. Выстрелить в меня — то же самое, что засунуть ствол в рот и спустить курок.

— Вы слишком много болтаете, — проворчал Лесневский, опуская пистолет.

— Намолчался в свое время, — сообщил Дорогин и напомнил: — Диски. Начните, пожалуй, вот с этого.

Лесневский недоверчиво хмыкнул, но убрал пистолет и включил компьютер. Посетитель держался уверенно и спокойно, не размахивал руками, не грубил и при этом, похоже, имел основания чувствовать себя хозяином положения. Борис Олегович по достоинству оценил трюк с отключением электричества; если бы посетитель намеревался его пришить, он сделал бы это, не вступая в переговоры, и не в силах Бориса Олеговича было бы ему помешать. Лесневский уважал в людях деловую хватку, а в этом молодом человеке она, вдобавок ко всему, отлично уживалась с артистизмом. Кроме того, ему было ясно, что деваться некуда. А раз деваться некуда, к чему поднимать лишний шум и делать ненужные телодвижения?

Первый диск был просмотрен в течение пяти минут. Закончив чтение, Борис Олегович задумчиво пощипал пальцами оттопыренную нижнюю губу, склонил голову к правому плечу и молвил:

— Ну, и что? Не спорю, вы проделали неплохую работу, по крупицам собирая сплетни о моей скромной персоне, но что с того? Все это не было доказано тогда и останется недоказанным впредь. А знаете, почему? Потому что это недоказуемо.

— Значит, не сработало, — с огорчением констатировал Дорогин.

— Нет, не сработало, — сочувственно произнес Лесневский. — И не могло сработать. Впрочем, ваше усердие заслуживает поощрения. Чего вы хотите — денег? Пятисот долларов вам хватит?

— Я не нуждаюсь в деньгах, — сказал Дорогин. — Просто ответьте на один вопрос, и я уйду. И постараюсь не возвращаться.

— Ценное дополнение, — хмыкнул Борис Олегович. — И что за вопрос?

— На кого вы работали, выступая посредником при последней сделке? — спросил Дорогин с таким невинным видом, словно речь шла о торговле сельхозпродукцией — картошкой, капустой, сельдереем и прочим.

— Что?! — громко возмутился Борис Олегович. — Мальчишка! Хам! Да как вы посмели предположить, что я назову вам имя своего клиента?! Даже если бы я понимал, о какой сделке вы мне тут толкуете, — добавил он неожиданно нормальным голосом, вытирая вспотевший лоб мятым носовым платком, — все равно бы не сказал. Есть такой зверь — профессиональная тайна. Не слыхали?

— Доводилось, — кивнул Дорогин. — Мне также доводилось слышать, что вы, господин Лесневский, давно приручили этого зверя, и он по первому вашему слову послушно прячется под табуретку в прихожей. Но я пришел сюда не за тем, чтобы с вами препираться.

— Слава богу! — с огромным сарказмом воскликнул Борис Олегович. — А зачем же тогда?

— Посмотрите второй диск, — предложил Дорогин. — Он освежит вашу память, и нам сразу станет легче понимать друг друга.

Лесневский покосился на диск с явным подозрением, как на ничейный портфель в метро, внутри которого что-то тикает.

— Не догадываетесь, что там? — спросил Сергей.

— Начинаю догадываться. Вы ведь не из милиции, нет? В таком случае, этому диску грош цена. Несанкционированная съемка скрытой камерой незаконна и не может служить доказательством в суде.

— А кто здесь говорит о суде? Вы ведь, насколько я понимаю, не совершили ничего уголовно наказуемого, верно?

— Верно. Действительно, что это я?..

Лесневский вставил диск в дисковод и раздраженным толчком задвинул приемный лоток. Он внимательно просмотрел запись до самого конца, после чего вернул диск Дорогину и демонстративно пожал плечами.

— А звук-то наложен, — заметил он как бы между прочим.

— Исключительно для удобства восприятия, — заверил его Муму. — Оригиналы обеих записей хранятся у меня в сейфе, и любой грамотный специалист подтвердит их подлинность, как и то, что слова на аудиозаписи совпадают с движениями ваших губ на видео. А голосовая экспертиза установит, что разговаривали именно вы и Шахов…

— Шахов?

— Ваш собеседник. Тот, что сидит спиной к оператору. То есть, вы даже не знаете, кто он такой? То-то я гляжу, что после такого сольного выступления вы все еще сидите на месте и даже хорохоритесь…

— А почему бы мне не хорохориться? Что я такого ему сказал, что сделал? В моих действиях нет состава преступления!

— Это с какой стороны посмотреть. То, что я вам сейчас скажу, граничит с разглашением государственной тайны, но придется рискнуть. В конце концов, мы ведь с вами в некотором роде коллеги…

— А! — деланно обрадовался Лесневский. — А я-то голову ломаю: откуда такой напор и изобретательность при полном отсутствии убедительной аргументации?

— Будет вам аргументация, — пообещал Дорогин. — Извольте: человек, которому вы предлагали два миллиона евро в обмен на информацию о неком неизвестном вам лице, это майор ФСО Михаил Шахов.

— ФСО? — упавшим голосом переспросил Лесневский. — Вы сказали — ФСО?

— Я еще не все сказал, — огорчил его Дорогин. — Для полноты картины вы должны знать, что он служит в подразделении, обеспечивающем личную охрану… ну, как вы думаете, кого?

Борис Олегович побледнел, потом посерел, а затем начал покрываться трупной зеленью. Внимательно наблюдавший за этой игрой красок Дорогин сочувственно покивал головой.

— Вы наконец-то вляпались, Лесневский, — сказал он. — Вляпались по самые уши. Сколь веревочке ни виться… Ну-ну, не надо закатывать глаза! Вы мне еще в обморок тут гряньтесь… Я — частное лицо и действую исключительно в интересах Шахова. О вашем участии в этом деле пока что известно только мне. Но как вы думаете, что случится, если я перешлю эту запись, куда следует, или хотя бы просто выложу ее в Интернет? Через полчаса вы окажетесь в компании людей, которым расскажете такое, чего раньше и сами о себе не знали! Чтобы этого не произошло, ответьте на мой вопрос: кто заплатил вам за посредничество?

Услышав, что его посетитель — лицо неофициальное, Лесневский откровенно перевел дух. Жизнь к нему вернулась, щеки порозовели, и он даже позволил себе слегка приосаниться в кресле.

— Ну, вы же должны понимать, что они не сочли нужным представиться…

Дорогин встал.

— Прощайте, господин Лесневский. Боюсь, в этой жизни мы уже не встретимся. Я за решетку не собираюсь, а вы оттуда вряд ли когда-нибудь выйдете.

— Погодите! Ну, что вы, в самом деле?.. Нельзя же быть таким вспыльчивым! Они не представились, но я запомнил номер их машины…

— Диктуйте.

— Это ни к чему. Я уже проверил по базе данных. Машина принадлежит Акаеву.

— Мустафе Акаеву?

— А, вы тоже его знаете? Бог мой, какой негодяй! Мне страшно даже подумать, зачем ему понадобилась такая информация!

— А вы все-таки подумайте, — посоветовал Дорогин. — Вдруг додумаетесь до чего-нибудь утешительного… Кстати, а какая была машина?

— Большой красный внедорожник. Огромный такой, явно американский… «Додж», кажется. А что?

— Ничего, — сказал Сергей, надевая берет. — Просто еще одна маленькая деталь, идеально укладывающаяся в головоломку. Что ж, советов давать не буду, а желать вам здоровья бессмысленно, да и не хочется. Прощайте, Лесневский.

— До свиданья, — пробормотал Борис Олегович в закрывшуюся дверь.

В прихожей деликатно клацнули электромагниты дверного замка, и этот знакомый, мирный звук отчего-то вдруг показался Лесневскому похожим на стук опустившейся крышки гроба.

* * *

За окнами просторной, но нелепо спланированной квартиры на третьем этаже старого, сталинской постройки, кирпичного дома шумел и благоухал выхлопными газами проспект Руставели. Несмотря на пасмурный день, шторы на двух расположенных рядышком окнах гостиной были задернуты. Под обрамленным лепным бордюром потолком горела пятирожковая люстра, модный в наши дни дизайн которой граничил с откровенным уродством. В комнате присутствовал лишь необходимый минимум мебели — мягкий угловой диван, пара кресел, журнальный столик со стеклянной крышкой да «стенка», служившая, в основном, подставкой для телевизора. Мебель была новая, довольно дорогая, но стандартная, обои тоже не дешевые, но и не дорогие, а так, средней руки; ничем не прикрытый пол уже нуждался в циклевке, а пластиковый плинтус резал глаз своей неуместностью, поскольку соседствовал с дубовым паркетом. Книжные полки зияли пустотой, которую не столько заполняли, сколько подчеркивали несколько разрозненных стаканов, небольшая электрическая кофеварка и пара кофейных чашек. В целом комната производила впечатление не жилья, а небрежно выполненной декорации или приемной для посетителей в каком-нибудь не особенно богатом учреждении.

Установленный в специально отведенной для него нише «стенки» телевизор был включен. На экране происходило что-то вроде пресс-конференции или деловой встречи: какие-то солидные люди, костюмы которых отличались друг от друга лишь цветом галстуков, сидели за длинным, густо уставленным микрофонами столом. Перед каждым из них виднелась белая табличка с именем; господина, который в данный момент держал речь, звали Дональдом Харгрувом — если верить табличке, конечно. Из того же источника человек с хорошим зрением мог узнать, что мистер Харгрув является представителем торгово-промышленной палаты Соединенных Штатов Америки.

Мистер Харгрув рассказывал о перспективах развития экономического сотрудничества США и Грузии, адресуя свою речь не столько участникам встречи, которые и без него были в курсе дела, сколько телевизионной аудитории. Единственным представителем этой аудитории в комнате в данный момент являлся генерал госбезопасности Грузии Ираклий Самсонович Мтбевари, который сидел в кресле и курил, с мрачным видом глядя на экран. Время от времени он бросал быстрые косые взгляды на ноутбук, который красовался посреди журнального столика. Раньше этого ноутбука здесь не было, и появился он тут явно неспроста: в этой квартире ничто и никогда не возникало просто так, без веских на то причин. Включить компьютер и поинтересоваться содержимым жесткого диска Ираклий Самсонович не пытался: во-первых, он не знал, задействована ли следящая аппаратура, которой здесь хватало с избытком, а во-вторых, в памяти этого оставленного на виду компьютера наверняка не было ничего, кроме стандартного программного обеспечения.

Сквозь бормотание телевизора стало слышно, как в замке входной двери ворочается ключ. Второй ключ от этой двери обычно хранился в служебном сейфе генерала Мтбевари, а сейчас, естественно, лежал в кармане его брюк.

Дверь негромко хлопнула, в прихожей скрипнула отставшая половица, и на пороге объявился мистер Харгрув собственной персоной, в тонком кашемировом пальто, сером шарфе и том самом костюме, в котором в данный момент красовался на экране телевизора. Только галстук на нем был другой — бордовый в крапинку вместо синего в полосочку; генерал Мтбевари, который, чтобы не попасть впросак, всегда носил одноцветные галстуки в тон костюму (а если позволяли обстоятельства, так и вовсе предпочитал обходиться без них), глядя на американца, опять задался вопросом: по каким, собственно, признакам люди выбирают галстуки, и где этому учат?

Ираклий Самсонович привстал, чтобы обменяться с ним рукопожатием, и снова опустился в кресло. Харгрув снял пальто, аккуратно положил его на диван и недовольно покосился на своего экранного двойника.

— Выключите это, Ираклий, — попросил он.

По-русски он говорил довольно чисто, и было непонятно, на кой ляд во время телевизионного выступления ему понадобился переводчик — разве что для пущей важности. Впрочем, трансляция велась на грузинском, которым полковник центрального разведывательного управления США Харгрув владел много хуже, чем русским, так что без переводчика все равно было не обойтись.

— Зачем? — преувеличенно удивился Ираклий Самсонович. — Лично я наслаждаюсь цветами вашего красноречия. И как это вам удается? Сплошное небо в алмазах и ни одного конкретного заявления.

Полковник Харгрув досадливо крякнул и опустился в свободное кресло.

— Перестаньте, Ираклий, — сказал он. — Чего вы от нас хотите? Обстановка сложная, в мире финансовый кризис. Избранный президент резко критикует политику прежней администрации, а вы, как ни крути, являетесь частью этой политики. Пока не станет ясно, в какую сторону дует ветер, никаких конкретных заявлений вы не дождетесь.

Телевизионный репортаж прервался рекламным блоком, и генерал Мтбевари выключил телевизор.

— Хотите выпить? — предложил американец.

— Спасибо, я воздержусь, — отказался Ираклий Самсонович. — У меня впереди еще целый рабочий день.

— То есть я, по-вашему, здесь дурака валяю, и мне не мешало бы это прекратить и перейти к делу, — с полувопросительной интонацией произнес Харгрув и встал. — Знаете, а я выпью. День только начался, а я уже устал, как собака. Кстати, извините за опоздание. Эти журналисты… Да и ваши парламентарии, признаться, недалеко от них ушли. Так что поверьте, дурака валять мне некогда.

Он открыл встроенный в «стенку» бар, внутри которого автоматически включился свет, и стал копаться там, приглушенно позвякивая стеклом. В отличие от книжных полок, бар был набит битком. Ираклий Самсонович украдкой сглотнул, но своего решения не переменил: собеседник был не из тех, в чьем присутствии можно позволить себе расслабиться.

— Не знаю, кого вы там валяете в своей торгово-промышленной палате, — сказал он в спину Харгруву, — но перейти к делу действительно не мешало бы.

— Подчиняюсь приказу старшего по званию, — не разгибаясь, откликнулся из зеркальных недр бара американец. — Одну секунду, генерал. Черт, опять льда нет. Все время забываю попросить поставить в эту нору холодильник…

Мтбевари подавил вызванное ироническим тоном собеседника раздражение и с напускным добродушием произнес:

— Бросьте, Дональд. Зачем вы это: старший по званию, генерал… Хотите лишний раз напомнить, что один полковник ЦРУ стоит десятка грузинских генералов? Будто я без вас не знаю, кто здесь настоящий хозяин!

Все его усилия оказались напрасными: раздражение все-таки прорвалось, и по улыбке обернувшегося со стаканом в руке Харгрува Ираклий Самсонович понял, что проиграл очко, а может быть, и не одно.

— Прошу прощения, я вовсе не хотел вас как-то задеть, — сказал Харгрув, не особенно стараясь, чтобы эта ложь прозвучала убедительно. Он вернулся к столу и уселся, положив ногу на ногу. — Должен, однако, заметить, что унаследованная вами от Советского Союза система присвоения воинских званий, и раньше казавшаяся мне странной, теперь, после парада суверенитетов, и вовсе напоминает карикатуру. Офицерские звания у вас присваивают кому попало. Зеленый выпускник военного училища автоматически получает лейтенантские погоны, и он еще недоволен, что звездочек на них всего две, а не три, как у некоторых его товарищей. То же и в полиции. У нас, чтобы стать лейтенантом, человек должен годами безупречной службы доказывать, что достоин этого звания, а о том, чтобы уйти на пенсию в чине капитана, можно только мечтать. У вас же для этого достаточно просто регулярно попадаться на глаза начальству в пьяном виде… А ваши учебные заведения? Каждый вчерашний институт вы теперь именуете академией, а каждое ремесленное училище, где неспособных к умственному труду подростков учат класть кирпичи или вручную вытачивать из железных болванок болты и гайки, у вас зовется колледжем. Заметьте, Ираклий, я говорю это только вам и только потому, что считаю вас своим добрым другом, поэтому не стоит на меня обижаться. Я здесь, чтобы помочь вам.

— Благодарю, — суховато откликнулся Ираклий Самсонович. Харгрув городил чепуху, тем более обидную, что она во многом соответствовала действительности. В трезвом виде нести эту оскорбительную чушь мог только полный идиот. Полковник идиотом не был; мертвецки пьяным он также не выглядел, из чего следовало, что он тоже раздражен и имеет к Ираклию Самсоновичу какие-то претензии, настолько серьезные, что ему трудно высказать их без предварительной артподготовки. — Я действительно ценю вашу поддержку, Дональд. И я хотел бы, наконец, узнать, чем, конкретно, вы намерены нам помочь в данный момент.

— Вы правы, время — деньги, — кивнул американец и, отставив стакан, поднял крышку ноутбука.

Мтбевари усмехнулся в побитые сединой густые усы. Ему вспомнилась театральная поговорка о том, что, если в первом акте на стене висит ружье, то в третьем оно обязательно должно выстрелить. Сейчас бабахнет, подумал он.

И ружье бабахнуло.

— Сегодня утром мне позвонили из Москвы, — сказал Харгрув. — Звонил помощник пресс-атташе нашего посольства в России Ричард Джексон. По его словам, с ним связался довольно известный тележурналист, сообщивший, что в его распоряжении находится некая видеозапись, носящая сенсационный характер и способная вызвать крупный международный скандал. Журналист потребовал от правительства США четыре миллиона долларов за то, чтобы данная запись не была обнародована.

Ираклий Самсонович присвистнул.

— А у него губа не дура!

— В высшей степени, — кивнул Харгрув. — Джексон был очень встревожен. Я его знаю, это отличный работник, который не станет паниковать по пустякам.

Ираклий Самсонович не стал спрашивать, зачем собеседник рассказывает ему о московском щелкопере, вздумавшем шантажировать Белый дом. Харгрув и сам выглядел крайне озабоченным, и с учетом всех обстоятельств можно было предположить, что эта история имеет-таки прямое отношение к сфере служебных обязанностей и полномочий генерала грузинской госбезопасности Мтбевари.

— Я попросил его прислать мне копию записи по e-mail, — продолжал Харгрув. — Просмотрев ее, я встревожился сам и решил показать ее вам, своему старому другу и соратнику.

Все время повторявшееся в речи американца слово «друг» резало Ираклию Самсоновичу слух, но он воздержался от комментариев по этому поводу. Американец был не виноват: он механически переводил на русский язык английское «friend» и, по всей видимости, не имел представления о тонких оттенках смысловых значений, отличающих такие понятия, как «друг», «товарищ», «приятель», «знакомый» или, как в случае с ним, «товарищ по работе».

Пока генерал размышлял о лингвистических тонкостях, Харгрув извлек из внутреннего кармана пиджака компакт-диск и вставил его в приемный лоток дисковода. Запорный механизм негромко щелкнул, диск с тихим шорохом завертелся внутри плоского пластмассового корпуса. Ираклий Самсонович закурил и подался вперед, чтобы лучше видеть. Харгрув, обнажив в улыбке безупречно белые и ровные зубы, развернул ноутбук к нему.

— Я уже это видел, — объяснил он, поднося к губам стакан с виски.

Досмотрев запись до конца, Ираклий Самсонович встал, тяжелыми шагами подошел к бару и, отыскав среди батареи бутылок то, в чем остро нуждался, налил себе полстакана русской водки.

— Я не знаю этого человека, — сказал он, снова усевшись в кресло.

— А операция? — подавшись вперед, быстро спросил Харгрув. — Как там он ее называет… «Укус змеи»?

Мтбевари хлебнул водки и немного подышал носом, собираясь с мыслями. Вот уж бабахнуло так бабахнуло! Он действительно не знал человека, назвавшегося полковником грузинской безопасности Зурабом Габуния, но это не означало, что такого человека не существует. Но операция!.. Габуния описывал план, в некоторых существенных деталях отличный от того, реализацией которого в данный момент занимался Ираклий Самсонович, и это было чертовски странно. Неужели где-то работает еще одна группа, имеющая такое же задание?

— Что — операция? Впервые о ней слышу. Вероятнее всего, никакой операции на самом деле нет. Это провокация российских спецслужб. Не исключено также, что этот журналист сфабриковал пленку сам. Заплатить какому-нибудь бродяге за то, чтобы он измазался кетчупом и наговорил на камеру заученный текст — дело нехитрое.

— Но вы же не станете отрицать, что этот бродяга — ваш земляк? Вряд ли уважающий себя грузин отважился бы на такое…

Генерал сердито фыркнул в усы.

— Вах, грузин! Изменников и предателей хватает среди людей любой народности. Люмпен — понятие интернациональное.

Он залпом допил водку и сделал длинную затяжку, двумя толстыми струями выпустив дым из ноздрей.

— Пожалуй, вы правы, — согласился внимательно наблюдавший за его реакцией Харгрув. — Да и речь сейчас вовсе не об этом. Соединенные Штаты не заинтересованы в скандале, связанном с обвинениями в финансировании покушения на президента России. Думаю, Грузии такие обвинения тоже ни к чему. Имидж вашей страны на международной арене и без того подпорчен августовскими событиями, зачем вам еще и это?

— Не пойму, к чему вы клоните. Хотите, чтобы мы сами заплатили журналисту за молчание? Но по этому вопросу вам следовало обратиться не ко мне. И потом… Не мне, конечно, об этом говорить, но вы-то должны понимать, что этим четырем миллионам все равно неоткуда взяться, кроме как из госбюджета США!

— Вы сами это сказали, — подчеркнул Харгрув. — А мне остается только добавить, что выплата четырех миллионов долларов не даст полной гарантии того, что запись не будет обнародована. Мало кому удавалось удовлетворить постоянно растущие потребности шантажиста. Да и соблазн продать запись еще одному или нескольким покупателям чересчур велик.

— Вы правы, Дональд, — вздохнул Ираклий Самсонович, жалея, что не догадался прихватить из бара всю бутылку. — Остановить шантажиста можно только одним способом. Вы не знаете, случайно, как его зовут?

— Это довольно известная личность, — посасывая виски, сказал Харгрув. — Ведущий одной из скандальных передач, которыми телевизионщики щекочут нервы обывателям. Его имя Валерий Алехин.

— Я запомню, — пообещал Ираклий Самсонович и, потерпев поражение в борьбе с самим собой, снова направился к бару.

Глава 11

Перед въездом в город Ваха остановил машину и открыл багажник. Вдвоем с угрюмым неразговорчивым Мусой они вышли из салона и в два счета поменяли на принадлежащей Вахе серебристой «десятке» номерные регистрационные знаки. Вернувшись за руль, Ваха предусмотрительно вынул из бумажника и спрятал в задний карман свои права и документы на машину, заменив их другими, выданными на имя уроженца Дагестана Альберта Алимханова. Кто такой этот Альберт, ни один из сидевших в машине чеченцев не знал; возможно, документы были у него украдены или сняты с мертвого тела; также не исключалось, что такого человека никогда не существовало в природе.

Осторожность небритого водителя оказалась оправданной: на первом же перекрестке их остановили и потребовали документы для проверки. Сидевший рядом с Вахой Аслан осторожно опустил правую руку в карман и сдвинул предохранитель лежавшего там пистолета. Расположившийся сзади Муса попытался ногой задвинуть под сиденье тяжелую спортивную сумку, но нисколько в этом не преуспел ввиду отсутствия под сиденьем свободного пространства. Тогда он тоже сунул руку в карман и снял свой пистолет с предохранителя.

Не подозревающий о нависшей над ним смертельной угрозе инспектор ДПС хмуро поводил носом над водительским удостоверением на имя Альберта Алимханова и принялся изучать техпаспорт. Сверив номерные знаки, он немного помедлил, а потом все-таки вернул документы и, вяло козырнув, отправился восвояси. Сидевшие в машине чеченцы перевели дух: если бы инспектор захотел взглянуть на номер кузова или проверить содержимое багажника, им пришлось бы открыть огонь. Помянув хромого шайтана, Ваха убрал в бумажник фальшивые документы. Проверять, на месте ли лежавшая между правами и техпаспортом купюра достоинством в пятьсот рублей, он не стал: и без проверки было ясно, что ее там нет.

Поплутав по окраинным улицам Вязьмы, серебристая «десятка» остановилась недалеко от сквера с детской площадкой, напротив которого тянулся ряд приземистых трехэтажных домов под крытыми шифером шатровыми крышами, с выступающими эркерами и крошечными балкончиками. В сквере шумела и визжала, осаждая подтаявшую снежную крепость, детвора, которой составляли компанию несколько лохматых разномастных дворняг, с веселым лаем носившихся и прыгавших вокруг.

Прямо перед автомобилем Вахи у бровки тротуара стояла густо забрызганная грязью бежевая «шестерка», щеголявшая тонированными стеклами, литыми титановыми дисками колес и привинченным к кургузому багажнику спойлером, своими размерами лишь чуть-чуть уступавшим тем, которыми оснащаются гоночные болиды «Формулы-1». В сочетании с отвисшим, как челюсть идиота, бампером, а также потеками и пятнами ржавчины, что испещрили давно просящийся на свалку кузов, весь этот тюнинг смотрелся забавно.

Усмехнувшись при виде этого печального зрелища, Аслан вынул из кармана телефон и набрал номер.

— Гамид, здравствуй, дорогой! Ты где, э?

— Прямо перед тобой, дорогой, — ответили ему. — «Шестерку» с антикрылом видишь?

— Это?! — весело изумился Аслан. Он указал пальцем на стоявшую впереди них пародию на автомобиль, и салон «десятки» огласился дружным смехом и веселыми возгласами. — Где взял, слушай?! «Вторчермет» ограбил, да?

— За деньги купил, — с достоинством ответил невидимый за тонированными стеклами Гамид. — Хозяин — хороший человек, цену ломить не стал. Взял двести долларов, отдал ключи, документы и так от меня бежал, что даже пуля, наверное, не догнала бы.

— Подожди, дорогой, — сказал Аслан и, прикрыв микрофон ладонью, передал слова Гамида своим товарищам.

Это сообщение было встречено новым взрывом хохота. «Ва-а-ай», — протянул молчаливый Муса тоном человека, в очередной раз убедившегося, что людская глупость не знает границ. Более разговорчивый Ваха сообщил, что знает место, где Гамиду за сто долларов отгрузят хоть целую железнодорожную платформу ржавого металлолома.

Коротким движением руки прервав веселье, Аслан снова поднес к уху телефон.

— Где ребенок? — спросил он.

— Там, возле крепости. Видишь? Белая куртка, меховой воротник… Видишь?

— Теперь вижу, — вглядевшись в мельтешение юрких фигурок на детской площадке, кивнул Аслан.

— Ее пасут, — предупредил Гамид. — Не знаю, кто такие, но торчат здесь уже вторые сутки. Зеленую «Ниву» видишь?

Аслан огляделся. Автомобиль, о котором говорил Гамид, стоял метрах в ста от них на противоположной стороне улицы, и из его выхлопной трубы выбивался белый дымок — видимо, люди в салоне замерзли и включили двигатель, чтобы согреться.

— Нехорошо, — сказал Аслан. — Ладно, ничего не поделаешь. План «Б» помнишь?

— Обязательно! — воскликнул Гамид. — Это же мой любимый план, слушай!

При упоминании плана «Б» в салоне «десятки» возникло некое неопределенное шевеление. Муса заерзал на сиденье, а Ваха расправил плечи и гордо повел ими, сделавшись похожим на горбоносую небритую птицу — не то на орла, не то, в самом деле, на попугая. Как такового плана «Б» в природе не существовало; это словосочетание служило обозначением действий с применением грубой силы — как правило, силы оружия, поскольку все присутствующие полагали себя деловыми, крайне занятыми людьми, которым недосуг тратить время на кулачные бои.

— Давай, — сказал Аслан и прервал соединение.

Молчаливый Муса, не дожидаясь приказа, выбрался из машины и направился к «шестерке». Ее задняя дверца распахнулась; Муса протянул в нее спортивную сумку, всю дорогу простоявшую у него под ногами, и что-то сказал. Дверца «шестерки» захлопнулась, и Муса вернулся на место.

Обе машины завелись почти одновременно. Ваха плавно выжал сцепление и, обогнув оставшуюся на месте «шестерку», подъехал к скверу с детской площадкой. Здесь он снова остановился, но глушить двигатель не стал.

— Не зевайте, братья, — сказал Аслан и открыл дверцу.

— Аллах акбар, — сказал ему вслед небритый Ваха, а молчаливый Муса только кивнул, шмыгнул длинным носом и переложил из одной руки в другую пистолет.

Аслан неторопливым прогулочным шагом пересек газон, прошел метров пятьдесят и остановился на тротуаре. На ходу он вынул из кармана и нацепил на нос очки в тонкой золотой оправе, которые вместе с модным пальто, безупречно отутюженными брюками и сверкающими ботинками придавали ему внушающий доверие вид. Это был старый фокус, к которому Аслан иногда прибегал. Даже законченный маньяк-убийца может страдать близорукостью; шеф СС Гиммлер не расставался с очками, и, несмотря на это, большинству людей очкарик представляется воплощением миролюбия — потому, наверное, что в очках и впрямь неудобно драться.

Дождавшись, пока разгоряченная беготней и игрой в снежки Аня Шахова окажется поблизости, Аслан окликнул ее.

— Эй, девочка! Девочка! Ты, в белой курточке! Сделай одолжение, подойди, пожалуйста! Конфетку хочешь?

— Мама не велела брать конфеты у незнакомых людей, — звонким голоском сообщила девочка, остановившись в метре от Аслана.

— Ай, молодец! Твоя мама правильно говорит. Всегда слушай маму, и вырастешь большая, красивая и умная, как она.

— А вы откуда знаете, что моя мама красивая? — поинтересовалась Анюта.

— А как же?! — вовсю демонстрируя знаменитый кавказский темперамент, горячо изумился Аслан. — У такой красивой девочки и мама обязательно должна быть красавица!

— А еще мама не велела разговаривать с незнакомыми дядями, — добавила Анюта, по малолетству оставшаяся равнодушной к комплименту: она и без Аслана знала, что выглядит неплохо, поскольку иногда смотрелась в зеркало.

— Раз мама не велела, разговаривать не будем. Нельзя маму сердить, слушай! Скажи только, где здесь магазин? Я издалека приехал, сильно проголодался. Очень кушать хочется, понимаешь?

— А конфета? — удивилась Анюта, искренне не понимавшая, как голодный человек может удержаться и не съесть лежащую в кармане конфету.

— Я конфеты не кушаю, — развел руками Аслан.

— Зубы болят? — сочувственно спросила Анюта.

— Просто не люблю.

— Как это?

— Так. Ты вареную капусту любишь?

— Фу, гадость!

— Вот видишь. А я конфеты не люблю. Шашлык люблю, плов люблю, а конфеты не люблю.

— Шашлык я тоже люблю, — сообщила Анюта.

— Я же говорю, молодец! Кто шашлык кушает, большой и сильный вырастет. А от конфет только дырки в зубах.

— И ожирение, — с комичной озабоченностью добавила Анюта, демонстрируя неожиданную для ее возраста осведомленность в вопросах диетологии. — Зато они вкусные…

Оперативник агентства «Ольга» Николай Демин замер, не донеся до рта пластмассовый стаканчик с кофе, и толкнул локтем своего напарника Андрея Колыванова. Колыванов чертыхнулся, расплескав кофе на куртку, но осекся, проследив за направлением взгляда Николая. Демин смотрел на детскую площадку, то есть туда, куда ему и полагалось смотреть по долгу службы. Минуту назад там, на площадке, все было в порядке: снежная крепость мужественно выдерживала осаду, в воздухе мелькали снежки, а осажденные и осаждающие с визгом, хохотом и гиканьем носились по всей площадке, вызывая у взрослых зависть и недоумение: и откуда у них столько энергии? Шум и броуновское движение на площадке продолжались, нисколько не ослабев, но кое-что изменилось, и это изменение очень не понравилось оперативникам: Анюта Шахова в своей белой курточке с меховым воротником, бросив товарищей по оружию на произвол судьбы, стояла на тротуаре и о чем-то оживленно беседовала с незнакомым брюнетом в модном черном пальто и очках в золотой оправе.

— Может, и ничего, — неуверенно сказал Колыванов, инстинктивно покупаясь на трюк с очками. — Мало ли… Дорогу спросить или еще чего…

— Глаза разуй, — посоветовал Демин. — Он же черный, как… как Обама!

Колыванов пригляделся и от удивления пристукнул кулаком по баранке.

— Точно, черный! Ах ты…

— Погоди, — кладя ладонь на дверную ручку, остудил его пыл напарник. — Говорят, они тоже люди. И даже граждане Российской Федерации. Но проверить надо.

Он открыл дверцу и ступил одной ногой на асфальт, все еще держа в руке курящийся паром с отчетливым запахом жженого сахара пластиковый стаканчик. В это мгновение прямо напротив них, заслонив Анюту и ее подозрительного собеседника, резко затормозила дряхлая бежевая «шестерка» с тонированными стеклами и присобаченным к багажнику гоночным спойлером. Автоматически переключив на нее внимание, Демин успел заметить литые титановые диски колес, а в следующий миг из открытого заднего окна «шестерки» прямо в лицо ему глянуло широкое пустое жерло гранатомета, под которым болталась на цепочке снятая крышка.

Демин потянулся за пистолетом, и стаканчик выпал у него из руки, расплескивая свое коричневое содержимое. Он еще не долетел до земли, когда гранатомет выпалил с глухим кашляющим звуком, в мгновение ока превратив зеленую «Ниву» в стремительно распухающий шар оранжевого пламени и жирного черного дыма.

Бежевая «шестерка» с неожиданной прытью сорвалась с места, в два счета скрывшись за углом. Беготня на детской площадке прекратилась; все головы повернулись, как по команде, и десятки расширенных от испуга и любопытства глаз уставились на пылавший посреди улицы погребальный костер. В наступившей тишине слышались лишь гудение и треск пламени, шипение тающего и превращающегося в пар снега, плач какого-то напуганного малыша и невнятные причитания утешавшей его старухи — надо полагать, бабушки, а может быть, и няни.

Никто не заметил, когда и в каком направлении исчезла серебристая «десятка», медленно проехавшая мимо сквера. На ее стеклах плясали багровые отсветы пожара, стелющийся над дорогой черный дым временами почти скрывал ее из вида. «Десятка» на мгновение притормозила напротив детской площадки и уехала; поглощенные ужасным и захватывающим зрелищем люди не обратили на нее внимания, словно она на время сделалась невидимой. И лишь когда встревоженная Ольга Шахова, набросив пальто прямо на халат, выбежала на улицу, чтобы увести домой Анюту, выяснилось, что девочка бесследно пропала.

На тротуаре остались лежать растоптанные очки в тонкой золотой оправе. Какой-то зевака без определенной цели подфутболил их носком ботинка, и очки, скользнув по схваченному коркой грязного льда асфальту, канули в сугроб, где им предстояло пролежать до самой весны.

* * *

Варвара Белкина сидела за компьютером, по привычке поджав под себя одну ногу, и корпела над сценарием передачи, героем которой должен был стать очередной народный целитель из глубинки — по мнению Варвары, шарлатан девяносто шестой пробы. Сценарий казался ей решительно бездарным; вызванная непроходимой серостью данного опуса зевота буквально раздирала рот, и Белкина проклинала тот день, когда, вняв уговорам шефа, согласилась на время подменить заболевшего редактора. Изначально оговоренный срок равнялся неделе; неделя как-то незаметно превратилась в две, а захворавший редактор все никак не выздоравливал. Потом выяснилось, что ему необходима операция. Уже успевшая порядком осатанеть Варвара поставила вопрос ребром, шеф встал перед ней на колени, уверяя, что, если она откажется, он так и будет ходить за ней на коленях по всему телецентру, пока не добьется положительного ответа. У Варвары было сильнейшее искушение сказать «нет» и посмотреть, как это будет выглядеть, но ей очень некстати вспомнилось, что некоторые ее знакомые — чета Дорогиных, например, — считают ее глубоко порядочным, приличным и где-то даже добрым человеком. Сердечко у нее дрогнуло, и она капитулировала, сказав: «Ну, разве что на пару дней». После чего шеф быстро встал с колен и более на них не становился, а все намеки Варвары на то, что пара дней давно прошла, встречал неизменным: «Не дури мне голову, Белкина, ступай работать. Кто, если не ты?»

Поправив выбившуюся из стянутого на затылке «конского хвоста» прядь, Белкина на ощупь вытащила из пачки сигарету, сунула ее в уголок рта и, по-мужски закусив зубами фильтр, чиркнула зажигалкой. Под потолком неподвижно висело серое облако табачного дыма, ощетинившаяся испачканными губной помадой окурками пепельница издали смахивала на вернувшегося с кровавой охоты ежа-убийцу. По столу были разбросаны посыпанные пеплом исписанные листы бумаги; одетая только в мужскую клетчатую рубаху, колготки и шерстяные носки Варвара курила длинными затяжками, уставившись невидящим взглядом в монитор и борясь с желанием одним нажатием клавиши стереть всю эту муть и переписать сценарий с начала до конца. Если ее что и останавливало, так это нежелание делать подарок законченной бездари, которая накропала эту чушь. Как бишь его зовут? Белкина вернулась к началу текста, чтобы посмотреть имя автора, и с горьким удовлетворением покивала головой: а, ну конечно…

В это время кто-то позвонил в дверь. Варвара раздраженно дернула плечом: да пошли вы!.. Что толку в домофоне, если в подъезде полным-полно болванов, которые отпирают дверь, даже не спросив, кто там? А потом начинается: люди добрые, подайте погорельцам на хлебушек, сколько не жалко… Да еще и где-нибудь в углу нагадят — в знак благодарности, надо полагать.

В дверь продолжали звонить.

— Пошли вон. Никого нет дома, — продолжая смотреть в монитор, довольно отчетливо произнесла Варвара в тишине пустой квартиры. Она ничем не рисковала, поскольку знала, что на таком расстоянии, да еще через двойную дверь, терзающий звонок нахал ее не услышит.

Нахал продолжал звонить. Если поначалу звонки шли сериями, то длиннее, то короче, то теперь звонивший, похоже, вовсе не отпускал кнопку. Непрерывное переливчатое пиликанье буквально сводило с ума. Варвара любила послушать музыку и, если уж включала телевизор, предпочитала врубать его на всю катушку, чтобы было слышно на кухне. Поэтому дверной звонок она себе установила самый громкий, какой только смогла найти, и теперь собственная предусмотрительность оборачивалась против нее. Работать в таких условиях было невозможно, и Варвара с некоторым облегчением решила сделать перерыв, чтобы приготовить себе очередную порцию кофе. А тем временем, глядишь, этот сумасшедший за дверью устанет звонить и куда-нибудь уйдет. Не вечно же, в самом деле, он будет наяривать в дверь журналистки Белкиной! Как будто в подъезде других квартир нет, ей-богу…

Варвара была уже на пороге гостиной, когда звонок замолчал. Она с удовольствием показала двери язык, и звонок, будто в отместку, зазвонил опять.

— Вот сволочи, — с досадой произнесла Варвара. — Пожар у вас там, что ли?

Она сразу почувствовала, что упоминать о пожаре не стоило. А вдруг и правда пожар? Или опять где-нибудь трубу прорвало, и у соседа снизу с потолка течет в три ручья. А журналистка Белкина и в ус не дует — сидит себе за запертой дверью и лепит, понимаете ли, нетленку. Чтобы потом, ясное дело, отдать всю зарплату соседу на ремонт. Да еще и хватит ли ее, зарплаты-то…

Живое воображение Варвары Белкиной включилось и с места набрало максимальные обороты, нарисовав жуткую картину потопа, мутные струи которого уносили не только соседские обои и штукатурку, но и ее, Варвары Белкиной, кровные доллары и рубли. И это в разгар мирового финансового кризиса. Ужас! Кошмар!

Варвара решила, что дверь, как ни крути, придется открыть. И, если у того, кто за нею стоит, не окажется очень веских причин для хамского поведения, он об этом горько пожалеет. Кто сказал, что Варвара Белкина добрая? Дорогин? Вот к Дорогину потом пускай и идет жаловаться…

Уже начав отпирать замок, она вспомнила, что не одета, но мысленно махнула рукой: а, сойдет и так! Стыдиться ей, по крайней мере, нечего, мужики до сих пор табунами по пятам бегают — в основном, конечно, те, кто с ней близко не знаком, кому она еще не успела шепнуть на ушко пару ласковых. А половина мужского населения страны многое бы отдала за эксклюзивную возможность лицезреть популярную телеведущую Белкину в таком виде…

Она распахнула дверь и сразу же приняла боевую стойку — подбородок кверху, пышная грудь вперед, руки в боки, — приготовившись морально, а если придется, то и физически уничтожить негодяя, дерзнувшего нарушить творческий процесс.

За дверью, к ее искреннему изумлению, обнаружился Алехин. Судя по некоторым признакам, ведущий популярной телевизионной программы был не в себе. Одежда его пребывала в беспорядке, волосы торчали как попало, а выпученные глаза непрерывно бегали из стороны в сторону, словно пытаясь уследить за чем-то невидимым для всего остального человечества и притом очень шустрым и суетливым. Он, казалось, не заметил появления Варвары и продолжал с маниакальным упорством давить большим пальцем на кнопку звонка, навалившись на нее всем весом.

Варвара аккуратно взяла коллегу за запястье и оторвала его руку от звонка. Сводящее с ума оглушительное пиликанье прекратилось, доставив ей ни с чем не сравнимое наслаждение. «Как мало нужно для счастья, — подумала она. — В дверь не звонят, пожара нет, наводнения тоже… Чего еще человеку желать?»

В следующую секунду благодушие сменилось раздражением: какого дьявола?! Что это такое, в самом деле? Если бы в руках у Алехина в данный момент обнаружилось что-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающее бутылку шампанского, цветы или коробку конфет, дело непременно дошло бы до рукоприкладства. Но руки популярного телеведущего были пусты, как и его глаза, которые продолжали бессмысленно бегать из стороны в сторону.

На миг голова Варвары Белкиной уподобилась осиному гнезду, в которое кто-то сунул палку. Тревожные, неприятные и злые мысли тучей поднялись в мозгу и беспорядочно закружились внутри черепной коробки с сердитым жужжанием. Это жужжание только усилилось, когда Варвара уловила исходивший от Алехина запах спиртного.

Варвара не любила Алехина, и, поскольку она никогда не давала себе труда это скрывать, Алехин платил ей взаимностью. На днях она прямо в глаза высказала ему все, что думает о нем самом и его так называемом творчестве, а вчера вечером был тот странный телефонный звонок, во время которого Алехин открытым текстом объявил, что располагает великой сенсацией, с помощью которой заткнет всех за пояс, а под занавес обозвал Варвару крашеной курицей. Последнее не лезло ни в какие ворота: во-первых, волосы она не красила, ее вполне устраивал их натуральный цвет, а во-вторых, какая она ему курица? Сказал бы уж — стерва, это бы она еще как-то стерпела и даже приняла бы как комплимент. А то — курица… Я тебе покажу курицу!

Наконец, из хаоса вызванных внезапным появлением Валерия Алехина мыслей родилось что-то вроде версии, основой которой стали их взаимная неприязнь и распространяемый Алехиным аромат свежего водочного перегара. Не секрет, что люди так называемых творческих профессий для снятия постоянного стресса частенько прибегают к помощи алкоголя. Возможно, Алехин здорово переборщил с этим проверенным народным средством и под его воздействием не придумал ничего умнее, как явиться сюда для выяснения отношений.

Варвара поморщилась. Алехин был на голову выше ее и обладал развитой мускулатурой завсегдатая тренажерного зала, но она его не боялась, потому что была уверена: внутри умело вылепленного мускулистого тела скрывается дряблый слизняк, с которым она справится без особого труда. В любой драке важнее всего сила духа; Варвара не сомневалась, что одолеет Алехина, даже если дело и впрямь дойдет до рукопашной. Вот только жаль было накладных акриловых ногтей, за коррекцию которых она буквально позавчера выложила кругленькую сумму…

Суетливо рыскающий взгляд Валерия Алехина случайно зацепился за обнаженные до последнего предела стройные ноги Варвары и, наконец, сосредоточился на соблазнительно обтянутых лайкрой телесного цвета округлых бедрах. Варвара, которая уже успела слегка струхнуть (поскольку даже слизняк может стать по-настоящему опасным, если у него случится приступ), слегка расслабилась, но ее робкая радость увяла, так и не успев расцвести: взгляд Алехина оставался пустым и бессмысленным. Он пялился на аппетитные бедра Варвары с таким выражением, словно силился и никак не мог понять, что это такое и где он видел нечто подобное раньше. Обычно Алехин смотрел не так. Варвара не раз ловила на себе бросаемые им исподтишка взгляды, в которых, как в открытой книге, без труда прочитывались грязные фантазии. Для слабака секс — не столько удовольствие, сколько еще один способ самоутверждения, особенно если во время этого приятного дела унизить партнершу, поглубже втоптать в грязь и разболтать об этом всем, у кого имеются уши.

Однако сейчас, судя по виду, Валерий Алехин был как никогда далек от мысли о том, чтобы распластать задаваку Белкину на столе и задрать ей юбку. Откровенно говоря, Варвара сильно сомневалась, что в данный момент он вообще о чем-либо думает. Он выглядел, как лунатик, и Варвара внезапно, перескочив через целое море предположений, логических рассуждений, выводов и домыслов, не столько поняла, сколько почувствовала, что Алехин просто-напросто напуган — напуган до смерти, так, что, хлопни сейчас у него перед носом в ладоши, он завизжит, как недорезанный, и опрометью бросится вниз по лестнице. А то, чего доброго, еще и в обморок грохнется…

— Алехин, — позвала она. — Эй, Алехин, ты чего?

Алехин сильно вздрогнул — ну, точь-в-точь как лунатик, которого неожиданно и грубо разбудили во время прогулки по крыше. Взгляд его, наконец, переместился с бедер Варвары на ее лицо и сделался более или менее осмысленным.

— Белкина? — сказал он с легким недоумением. — Это ты?

— А кого ты ожидал застать в моей квартире — Деда Мороза? — не слишком изобретательно съязвила растерянная Варвара. — Тебе чего?

Алехин оглянулся через плечо на пустую лестницу и вдруг засуетился, схватил Варвару за плечи и попытался втолкнуть ее обратно в квартиру с недвусмысленным намерением последовать за ней. Варвара вывернулась и оттолкнула его, одновременно отогнав мысль о возможной попытке изнасилования.

— Руки! — прикрикнула она, отбиваясь от Алехина, который все норовил ухватиться за нее, как утопающий за болтающуюся на волнах деревяшку. — Ты что делаешь, алкаш полоумный?!

Алехину все же удалось затолкать ее в прихожую, втиснуться следом и захлопнуть за собой дверь. Последовавшая за этим звонкая оплеуха ничего не изменила — господин телеведущий, казалось, даже не заметил, что ему съездили по физиономии.

— У тебя водка есть? — спросил он, рассеянно потирая щеку, на которой красовался красный отпечаток Варвариной пятерни.

— Может, тебе еще и девочек позвать? — возмутилась слегка опешившая от подобной наглости Варвара. — А ну, пошел вон!

Тут она заметила, что на среднем пальце руки, которой Алехин все еще потирал щеку, висит колечко с брелоком иммобилайзера и ключом от машины. Варвара ужаснулась, представив, как Алехин в его теперешнем состоянии ехал по Москве на этом своем чудовищном пикапе, служившем предметом шуточек и тайной зависти для половины сотрудников телецентра. Выставить его сейчас за дверь означало бы отправить на улицу потенциального убийцу, а оставить… Да нет, что значит — оставить? На кой черт он ей тут сдался?!

— Поговорить надо, — к некоторому облегчению Варвары временно забыв о водке, сообщил Алехин.

— Поговорить? — язвительно протянула Варвара. — Вчера по телефону не все сказал?

— По какому еще… Ах, да! Вон ты о чем… Да забудь ты об этом, ради бога! Между коллегами всякое бывает. Ну, сморозил, ну, извини… Это все ерунда.

— Ничего себе ерунда!

— Да ладно тебе, в самом-то деле. Ну, чего ты тут корчишь из себя классную даму? Ну, выпил человек лишнего, ляпнул, не подумав… Я же извинился!

— По-моему, лишнего ты выпил как раз сегодня, — заметила Варвара.

— Да чепуха это! — отмахнулся Алехин. — Не обращай внимания. Думаешь, я пьяный? Ничего подобного! Водка меня не берет. А жалко. Слушай, Белкина, мне просто не к кому больше обратиться. Ты — единственный настоящий профи из всех, кого я знаю.

— Ну, спасибо, — хмыкнула Варвара, — наконец-то оценил! И чего тебе надобно, старче? Исправить ошибки в сценарии или спрятать тебя от одного из героев твоих репортажей?

— Я не ссориться пришел, — скривившись, как от зубной боли, при упоминании о героях своих репортажей, заявил Алехин. — Я тебя по-человечески прошу: помоги! Человек ты или нет?

— Я человек, — сказала Варвара. — Хотя именно ты, помнится, утверждал, что курица не птица, женщина не человек, а Белкина — не журналист. Но я зла не помню и спрашиваю тебя по-человечески, русским языком: что тебе от меня надо?

— Мелочь, — суетливо шаря по карманам, быстро сказал Алехин. — Пустячок. Это совсем не трудно, честное слово. Просто подержишь у себя некоторое время одну вещь… Вот! — Он, наконец, нашел то, что искал, и протянул Варваре миниатюрный компакт-диск в прозрачной пластиковой коробочке. — Спрячь куда-нибудь и никому не показывай.

— Это твоя сенсация, что ли? — подозрительно спросила Варвара, медля принимать сомнительный дар. — Что, руки жжет?

Ей показалось, что она наконец-то начинает понимать, в чем причина этого странного визита. Притом, что программа Алехина крикливо анонсировалась как блок сенсаций и разоблачений, на деле она представляла собой довольно серую и беззубую подборку фактов, почерпнутых, в основном, из милицейских сводок происшествий. Правда, факты эти неизменно подавались с таким агрессивным напором, словно и впрямь представляли собой нечто сенсационное.

Теперь же, похоже, в руки ему попало что-то действительно стоящее — сенсация не сенсация, но что-то, и впрямь представляющее интерес не только для домохозяек, вместе с Валерием Алехиным вздыхающих о судьбах мира во время приготовления борща или котлет. И, осознав это, слизняк перетрусил, поскольку понятия не имел, что ему со своей сенсацией делать. А если ему еще намекнули — по телефону или каким-то иным способом, — что обнародование этих материалов может таить в себе угрозу для его драгоценного здоровья, непривычный к такого рода намекам господин популярный ведущий, несомненно, навалил полные штаны и побежал, чудак, спасаться к первому пришедшему на ум человеку — к Варваре Белкиной. Как будто у нее своих проблем мало!

— Спрячь, — повторил Алехин, почти насильно втискивая свое сокровище Варваре в руки. — Пускай полежит у тебя. А если со мной что-нибудь… ну, ты понимаешь… В общем, если со мной что-то случится, сама разберешься, что с этим делать.

— То есть, ты назначаешь меня своей душеприказчицей, — насмешливо констатировала Варвара. — А ты хорошо подумал?

— Плохо, — неожиданно для нее признался Алехин. — Не могу я сейчас думать, да и некогда. Знаю, ты меня не любишь, так я же замуж тебя не зову! Существует же, черт побери, журналистская солидарность!

— Ишь, чего приплел, — протянула Варвара, бесцельно вертя в руках коробку с диском. — Ты еще о профессиональной этике вспомни.

Ей подумалось, что Алехин, хоть и слизняк, в людях разбирается недурно, и о журналистской солидарности он заговорил неспроста. Варвара Белкина, как и все окружающие, умела одерживать победы в той невидимой глазу, но кровопролитной войне, что непрерывно велась в коридорах и студиях Останкинского телецентра. Она была ветераном этой войны и умела, если надо, сильно и точно бить ниже пояса. В чем она никогда не была заподозрена, так это в краже чужих материалов, а потому лучшего хранителя для своей, пропади она пропадом, сенсации Алехин и впрямь не нашел бы, обойди он хоть всю Москву.

— Что происходит, ты мне можешь объяснить? — спросила Варвара, сдерживая зашевелившееся в душе раздражение.

— Не могу, — быстро ответил Алехин. — Потому что сам не знаю. Какие-то уроды… А, ни к чему тебе это. Просто сделай то, о чем я прошу: сбереги диск и, если что, дай ему ход.

Он уже немного оправился, пришел в себя, и голос его зазвучал почти так же, как звучал с экрана телевизора — напористо, непререкаемо; он не говорил, а вещал, даря миру истину в последней инстанции. Так же он разговаривал в студии во время записи программы; это был голос звезды, вынужденной в силу обстоятельств общаться со стадом недоумков. У Варвары звуки этого голоса вызывали острое желание отвесить Алехину еще одну оплеуху, и ей стоило немалого труда сдержать себя.

— И не вздумай совать туда нос! — неожиданно предупредил Алехин. — Все равно этот материал тебе не по зубам.

— За мои зубы не беспокойся, — процедила Варвара. — Я дерьмо не ем.

— Дерьмо? Ну-ну. — Алехин неприятно осклабился. — Рад за тебя. И не говори никому, что я к тебе приходил.

— Вот за это можешь не волноваться, — искренне заверила Варвара. — Под пыткой не признаюсь, что пустила тебя на порог.

— Ну-ну, — повторил Алехин таким тоном, словно подозревал, что сразу после его ухода Варвара повиснет на телефоне, чтобы проинформировать всех своих многочисленных знакомых о том, что у нее завязался бурный роман со светилом тележурналистики Валерием Алехиным. — Диск береги.

— Сберегу, — кивнула Варвара, которая была готова пообещать что угодно, лишь бы Алехин поскорее ушел.

Когда ее мечта сбылась, она тщательно заперла за Алехиным дверь, вернулась в гостиную и первым делом закурила. Диск в плоской пластмассовой коробке все еще был у нее в руках. Варвара раздраженно швырнула его на стол, где он немедленно затерялся среди разрозненных бумаг и других дисков, и отправилась на кухню готовить кофе, стараясь поскорее выбросить из головы пьяного Алехина с его дурацкой сенсацией и вернуться мыслями к сценарию, который ей кровь из носу нужно было закончить к завтрашнему утру.

Глава 12

Михаил Шахов нажал на клавишу, прервав соединение, медленно опустил руку с трубкой беспроводного телефона и немного постоял неподвижно, пытаясь не столько осмыслить происшедшее, сколько хоть немного с ним свыкнуться. Только теперь до него дошел смысл выражения «не укладывается в сознании». Действительно, свалившееся на него несчастье было таким огромным, что не умещалось внутри; он просто не мог думать о проблеме в целом, цепляясь мыслями за мелкие детали, как ползущий по туше мертвого слона муравей не может одним взглядом охватить эту несопоставимую с его размерами гору медленно протухающего мяса.

Он услышал негромкий треск и только теперь заметил, что все еще сжимает телефонную трубку — не держит, а именно сжимает с такой силой, что побелели суставы. Он заставил себя разжать пальцы. Черный пластмассовый корпус наискосок пересекала длинная трещина. Михаил нажал кнопку включения; в трубке загудело, из чего следовало, что аппарат пострадал только внешне. Шахов снова его выключил и аккуратно положил на столик, а потом, не совладав с собой, схватил и все-таки сделал то, о чем давно мечтал: со страшной силой запустил им в стену.

Пластмассовые осколки черными молниями брызнули во все стороны, в штукатурке немного правее и выше висящего на стене телевизора появилась безобразная вмятина, на краю которой темнел прилипший обломок пластмассы в форме неправильного треугольника. На глазах у Михаила он отделился от стены и беззвучно упал на ковер. Легче, увы, не стало.

Звонила Ольга, и по ее голосу Михаил понял, что стряслось, даже раньше, чем жена сумела справиться с душившими ее рыданиями и объяснить, в чем дело. Анюта играла в сквере напротив дома, прямо под окнами. Теща месила тесто для своих знаменитых пирогов с капустой; Ольга ей помогала, одним глазом следя за сюжетными перипетиями дневного телесериала и время от времени выглядывая в окно, чтобы проверить, как там Анюта. Потом был взрыв, от которого едва не вылетели оконные стекла; бросившись к окну, Ольга увидела, что зеленая «Нива», которая в последнее время круглосуточно торчала возле соседнего дома, превратилась в столб ревущего дымного пламени. Черный дым плыл над улицей жирными космами, сквозь которые невозможно было что-то разглядеть. Сходя с ума от тревоги за дочь, Ольга набросила пальто прямо на халат, сунула ноги в сапоги и выбежала на улицу, где и обнаружилось, что Анюты нет. Потом приехали пожарные и милиция, и у Ольги ушло еще битых полчаса на то, чтобы заставить угрюмых, озлобленных милиционеров себя выслушать. Потом у тещи случился сердечный приступ, и ее увезли в больницу, а Ольга едва не разорвалась пополам, не зная, что ей делать: ехать с матерью в больницу или остаться на месте и искать Анюту. В результате она очутилась в отделении милиции — как была, в наброшенном поверх халата пальто, заплаканная и растрепанная, — где у нее нехотя приняли заявление о пропаже дочери. А стоило ей вернуться домой и переступить порог, как зазвонил телефон, и мужской голос потребовал пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы Анюта осталась живой и невредимой…

Михаил с силой потер ладонями щеки. Он чувствовал себя оглушенным, контуженным, раздавленным в лепешку, стертым в порошок и одним небрежным движением сметенным с лица земли. Хуже всего была неизвестность. Он понимал, что случилось, но не понимал, почему. Из клубившегося в голове мрачного, прорезанного вспышками молний грозового хаоса вдруг вынырнула показавшаяся чертовски заманчивой идея: купить три ящика водки, запереть дверь, выключить все телефоны и уйти в запой, чтобы выйти из него после того, как все это как-нибудь само по себе кончится. А впрочем, к чему все так усложнять? Хватит и пары бутылок, после распития которых достаточно вставить ствол в рот и спустить курок, чтобы раз и навсегда перестать о чем бы то ни было беспокоиться…

Пронзительный писк телефона не сразу проник в его сознание. Телефон наигрывал лезгинку — Михаил все время забывал сменить на нем мелодию, а теперь, наверное, это уже не имело значения. Разве что поставить в качестве рингтона похоронный марш…

— Ты уже знаешь новости? — спросил знакомый хрипловатый голос, когда он ответил на вызов.

— Я тебя предупреждал: если хотя бы один волос…

— Я тебя тоже предупреждал, — перебил Михаила собеседник. — Не надо с нами хитрить, майор. И пугать тоже не надо, здесь тебя никто не боится. Тебе сделали нормальное деловое предложение, а ты повел себя, как кидала с Черкизовского рынка. А теперь кричишь, грозишься… Зачем? Почему? Хочешь дать кому-нибудь в морду — дай себе, ты это заслужил. У тебя просили информацию, а ты прислал дерьмо в бумажке и думаешь, что самый умный. С твоей дочерью все в порядке… пока.

— Я хочу ее услышать, — сказал Михаил.

— Перебьешься, майор. Ты потерял право диктовать условия, когда попытался нас обмануть. Жена передала тебе наше требование?

— Передала, — сквозь зубы ответил Шахов. — Что это еще за бред с пятьюдесятью тысячами долларов?

— А что ты хотел? Эта глупая женщина обратилась в милицию. Надо же было бросить им хоть какую-то кость! Киднепинг обычно совершают ради выкупа, вот пускай менты и ищут в Вязьме дураков, которые потребовали пятьдесят штукарей зеленью с бедного, но честного майора ФСО. А мы тем временем постараемся сделать бедного майора богатым. А пятьдесят тысяч вычтем из твоего гонорара. Это будет очень маленький штраф за очень плохое поведение. И учти, в следующий раз, если вздумаешь умничать, получишь по почте пальчик. Или ушко…

— Только тронь ее, — сказал Михаил, отлично понимая, как жалко прозвучала эта угроза.

— Захочу — трону, — пообещал голос в телефонной трубке. — И ты мне в этом не помешаешь. А будешь гавкать не по делу, пошлю ребят позабавиться с твоей женой. Она сейчас в квартире одна, ей, наверное, скучно, не хватает крепкого мужского плеча… и еще чего-нибудь крепкого, горячего… Э?

— Чего ты хочешь? — с трудом выдавил из себя Михаил.

— Это другой разговор, — похвалил его собеседник. — Мужчина должен заботиться о своей семье, это его главная обязанность, все остальное — пыль… Мне нужен подробный план резиденции в Завидово.

— Что?!

— Не притворяйся глухим. Я знаю, что ты не топограф и не чертежник, но ты знаешь это место, как свои пять пальцев. У тебя тренированная память, ты офицер и умеешь определять расстояния на глаз. Даю тебе три дня. Начертишь план и положишь в тайник, который я тебе укажу. И не вздумай снова шутить!

В трубке коротко пиликнуло, и наступила тишина. Михаил присел на подлокотник кресла и некоторое время бездумно играл клавишами, выбирая из множества одинаково пискливых мелодий ту, которая меньше всего напоминала бы лезгинку. Мыслей в голове не было, их словно сковало ледяным холодом мирового пространства, и Михаил чувствовал себя не столько живым человеком, сколько неким сосудом, до краев наполненным беспросветной тоской.

«Вот так оно и бывает, дружок, — подумал он под пронзительный писк сменяющих друг друга рингтонов, — коготок увяз — всей птичке пропасть. Черт меня дернул связаться с Дорогиным!»

Он был далек от того, чтобы винить Дорогина в своих несчастьях. Сергей просто хотел ему помочь, но, похоже, не рассчитал свои силы. Когда шарахнули из гранатомета и все кругом стояли, разинув рты, ребенка посадили в машину и увезли. В центре города, среди бела дня… И никто ничего не видел.

Надо было обо всем доложить начальству сразу же, как только понял, к чему идет дело. Неизвестно, было бы от этого лучше, но хуже уж точно не было бы. Потому что хуже, товарищ майор, просто некуда…

«Лучше поздно, чем никогда, — решил Михаил. — С работы я, конечно, вылечу с треском. Служебное расследование, разжалование, возможно, даже срок… А, да пусть хоть расстреляют, лишь бы отняли Анюту у этих абреков!»

Приняв решение, он оделся и вышел из квартиры. На лестничной площадке Михаил столкнулся с Громозекой, который отпирал дверь своей квартиры, держа на поводке лохматую черно-белую дворняжку. Собака сидела на цементном полу и, задрав кверху заднюю лапу, азартно выкусывала под хвостом. При виде чужого она на мгновение подняла морду, коротко гавкнула и вернулась к прерванному занятию.

— Как дела? — поинтересовался Громозека, протягивая для пожатия ладонь, из которой можно было приготовить полноценный ужин для небольшой и не слишком прожорливой семьи.

— Нормально, — сдержанно ответил Михаил.

— Вещички твои нашлись?

Шахов кивнул.

— Вот видишь! — обрадовался сосед. — Я же говорил, эти частные детективы работают, как звери!

— Это точно, — согласился Михаил. — Спасибо за совет.

Не дожидаясь продолжения разговора, он нырнул в кабину лифта и нажал кнопку первого этажа.

Его машина, только сегодня утром взятая из мастерской, стояла у подъезда. Отремонтированное крыло сверкало свежей краской, на бампере и покрышке заднего колеса виднелись белесые потеки шпатлевки. Садясь за руль, Михаил раздумывал, к кому обратиться. Все варианты выглядели одинаково непривлекательными. Кто-то из знакомых офицеров относился к категории так называемых отличных мужиков, но был заведомо не в силах ему помочь; кто-то, напротив, при желании сумел бы повлиять на ситуацию, но был не из тех, к кому подчиненный может обратиться со своими проблемами. Оставалось одно: действовать в строгом соответствии с уставом и обращаться по команде, как положено, не перепрыгивая через головы, а постепенно продвигаясь от маленьких начальников к тем, что побольше, и далее, к совсем большим, пока на каком-то из уровней не будет, наконец, принято окончательное решение по его делу.

Михаил потянулся за телефоном, чтобы связаться с командиром и попросить о конфиденциальном разговоре с глазу на глаз, но тут же одернул руку, словно обжегшись. Несомненно, его звонки продолжали отслеживаться похитителями, и, набрав номер, который собирался набрать, он навредил бы Анюте, а может быть, и жене. Шахов представил, как в опустевшую квартиру тещи вламываются подонки в черных масках, хватают Ольгу, заламывают ей руки… Он заскрежетал зубами, со второй попытки попал ключом в замок зажигания и завел двигатель.

Его так и подмывало сразу вдавить педаль газа в пол и рвануть вперед на максимальной скорости, давая разрядку нервному напряжению. Именно поэтому он затянул ручной тормоз и неторопливо закурил сигарету, намертво задавливая инстинктивный порыв суетиться и метаться из стороны в сторону, как ошпаренный таракан. Ему дали трое суток; было неизвестно, родится ли у него за это время спасительный план, но что спешка до добра не доводит, он знал наверняка.

Михаил внимательно огляделся по сторонам, но слежки не заметил. После перестрелки в гаражном кооперативе за ним перестали таскаться по пятам, будто поняв, наконец, с кем имеют дело. Но это вовсе не означало, что наружное наблюдение снято; возможно, понюхав пороха, приставленные к нему топтуны стали осторожнее.

Наконец, двигатель прогрелся. Шахов отпустил ручной тормоз, включил передачу и плавно, как на экзамене по вождению, тронул машину с места.

Он проехал примерно полдороги, когда его внимание привлек раздавшийся сзади сигнал клаксона. Он машинально бросил взгляд на спидометр, хотя и так знал, что едет с небольшим превышением скорости. Правда, в Москве нынче развелась тьма-тьмущая водителей, для которых сто километров в час по городу — вообще не скорость. Скорость для них — это максимум того, что позволяет мощный двигатель дорогой иномарки, а нормальная езда — это не прямолинейное и скучное движение из точки А в точку Б, а бесшабашный слалом, непрерывная игра в салочки со смертью.

Клаксон снова заныл, казалось, прямо над ухом, из зеркала заднего вида по глазам ударили короткие вспышки яркого света. Михаил посмотрел в зеркало, ожидая увидеть оскалившуюся хромированными прутьями радиаторную решетку какого-нибудь «хаммера» или «лендровера», но позади него, почти прижимаясь к багажнику, отчаянно сигналя и моргая фарами, шел белый грузовой микроавтобус «форд», на заляпанном грязью капоте которого виднелась броская надпись «МОСГОРСВЕТ».

— Совсем оборзел, что ли? — изумился, несмотря на свое бедственное положение, Михаил. — Чего тебе, тварь отмороженная?

Он быстро оценил дорожную обстановку, предположив, что, занятый своими невеселыми мыслями, упустил из виду что-то существенное. Но все было в порядке: он ровно шел в крайнем правом ряду на скорости, более или менее совпадающей со скоростью транспортного потока. Машина двигалась ровно, не рыская, а значит, о целости покрышек можно было не беспокоиться. Зеркала на месте, масло не течет… Ну, и чего ему, в таком случае, надо?

Не переставая раздраженно сигналить, микроавтобус вклинился в плотный ряд автомобилей в соседнем ряду и поравнялся с «десяткой» Михаила.

— Лети, лети, — проворчал Шахов, бросив на него быстрый косой взгляд через плечо. — Аппарат у тебя для этого самый подходящий. Авось, долетаешься, гонщик…

«Гонщик», однако, и не думал никуда лететь. Поравнявшись с машиной Михаила, он сбросил скорость и двигался с ним, что называется, ноздря в ноздрю, полностью заслоняя обзор с левой стороны своим грязным бортом с надписью «Аварийная Мосгорсвета» и какими-то телефонными номерами.

— Урод, — проворчал Шахов, который терпеть не мог водителей, толком не знающих, чего они хотят.

Урод, он же гонщик, не ограничился достигнутым и вдруг начал, не меняя скорости, подаваться вправо, притираясь к машине Михаила. Шахов прибавил газу, но впереди возникла широкая грязная корма рейсового автобуса, который с солидной медлительностью ползущей по своим делам черепахи, чадя выхлопной трубой, катился по маршруту. Скорость пришлось сбросить; микроавтобус тоже притормозил и подался еще правее, почти вплотную прижавшись к «десятке». Наступил момент, когда малейшее неверное движение могло стоить Михаилу бокового зеркала, а то и крыла вместе с дверцей; в зеркале справа было отлично видно, что зазор между бортом машины и высоким бордюром составляет никак не больше пары сантиметров.

— Что ж ты делаешь-то, сволочь? — сквозь зубы процедил Михаил.

Словно в ответ, микроавтобус резко увеличил скорость, вырвался вперед и сразу же вильнул вправо. Его задние фонари вспыхнули сквозь слой грязи рубиновыми огнями, и Михаил, которому просто некуда было свернуть, ударил по тормозам.

Машина встала, как вкопанная, и сразу же заглохла, поскольку Шахов забыл выжать сцепление. Белый грузовой «форд» косо замер впереди, перегородив ряд, из его выхлопной трубы толчками выбивался белый дымок, тормозные огни продолжали гореть. Мимо, рявкая сигналами, проносились машины, в воздухе грязным туманом висела тончайшая взвесь из выхлопных газов, капелек воды и частиц песка и соли.

— Отлично, — произнес Михаил, которому в данный момент был буквально до зарезу нужен козел отпущения.

Он вынул из наплечной кобуры пистолет, снял его с предохранителя и положил в карман пальто, а потом толкнул дверь и выбрался из машины. В уши ударил похожий на шум водопада оглушительный гул оживленного шоссе, ноздри втянули сырой воздух с запахом выхлопных газов. Захлопнув дверь машины, Михаил неторопливо двинулся вперед. А когда из кабины микроавтобуса начал задом наперед выбираться водитель в оранжевом рабочем комбинезоне с белыми вставками, Шахов опустил руку в карман, где лежал пистолет, и ускорил шаг.

* * *

Помощник пресс-атташе посольства Соединенных Штатов Америки в России Ричард Джексон сидел в своем кабинете и читал свежие газеты — вернее, делал вид, что читает, в то время как мысли его в данный момент бродили где-то очень далеко. Иногда друзья в шутку называли Ричарда «Стонуолл Джексон», то есть Джексон Каменная Стена, по прозвищу генерала Джексона, прославившегося во время войны между Севером и Югом. Прозвище это намекало на твердость характера и было не таким уж шутливым, как могло показаться человеку, не имевшему чести водить с Джексоном близкое знакомство. Он действительно умел быть твердым, но это не мешало ему оставаться человеком незлобивым, общительным и дружелюбным. Словом, помощник пресс-атташе Ричард Джексон как нельзя лучше подходил под классическое определение «хорошего парня», и то, что происходило в последние два дня, ему активно не нравилось.

Сегодня с утра мистер Джексон отпустил свою секретаршу, переключил все звонки на себя, включил автоответчик и заперся в кабинете. Его босс укатил на открытие очередной выставки — какой именно, он запомнить не потрудился, поскольку в случае нужды мог без труда это узнать, просто заглянув в свой органайзер. Отправляясь туда, господин пресс-атташе по-отечески потрепал Джексона по плечу и велел оборонять крепость до его возвращения. Зная любовь босса к такого рода мероприятиям, оканчивавшимся, как правило, по-русски обильным банкетом, Джексон не без оснований предполагал, что сегодня его уже не увидит и что «оборона крепости» будет держаться на нем одном до завтрашнего утра. В некотором роде это было ему на руку: являясь настоящим «хорошим парнем», Ричард Джексон не любил ловчить и изворачиваться, хотя и владел этим искусством в совершенстве.

Усилием воли отогнав тревожные мысли, Джексон попытался сосредоточиться на газетах, внимательное изучение которых входило в круг его должностных обязанностей, но вскоре, зевнув в кулак, с раздражением отшвырнул их от себя. В прессе опять не было ничего интересного — сплошной финансовый кризис пополам с постепенно затихающими отголосками российско-украинского газового скандала. Обсуждалась также тема скорого приезда в Россию Рауля Кастро, причем выглядело все так, словно кубинский лидер вознамерился пересечь океан только затем, чтобы отведать шашлыков в Завидовской резиденции российского президента.

В принципе, хорошему парню Джексону было глубоко начхать на то, с какой целью приезжает в Москву дряхлый кубинский геронтократ. Маразматическая тирания этого их Острова Свободы все равно дышит на ладан, и на нее можно больше не обращать внимания. Главное, что Кастро едет сюда не для переговоров о новой попытке размещения на Кубе русских ракет, а остальное — чепуха, пускание пыли в глаза. Гораздо хуже было другое. Упоминание о резиденции в Завидово снова вызвало в памяти видеозапись, оказавшуюся в распоряжении этого раскапывателя помоек… как бишь его — Алехина? Да, Алехина. В плане, который представившийся полковником грузинской госбезопасности человек называл «Укус змеи», упоминалась именно эта резиденция, на территории которой якобы должно было состояться покушение.

Данная видеозапись, по мнению Ричарда Джексона, и не его одного, представляла собой грубую провокацию российских спецслужб. Наилучшим подтверждением этому служил тот факт, что русские до сих пор не обратились с соответствующими запросами ни в МИД Грузии, ни в посольство США. Запись наверняка была сделана в каком-то изоляторе временного содержания представителями ФСБ или погранвойск и носила сугубо служебный характер. Это означало, что в Кремле о готовящемся покушении должны знать, а подобное знание предполагает вполне однозначную реакцию. Если покушение действительно планируется, то запись — это не просто улика, а отличный инструмент воздействия на политических оппонентов — ту же Грузию и даже Соединенные Штаты.

Тем не менее, обнародование записи недопустимо. Конечно, эффект от показа фальшивки в какой-нибудь телевизионной программе будет не тот, что от просмотра подлинного интервью пойманного с поличным грузинского полковника в узком кругу министров иностранных дел трех государств, но шума она наделает много. Недоказанное обвинение — все равно обвинение, это знает любой грамотный специалист в области пиара. А на репутации Белого дома, не говоря уже о Тбилиси, и без того хватает неопрятных пятен…

На столе опять зазвонил телефон. Звонили из города; Джексон взглянул на табло автоматического определителя номера, вздохнул, поморщился и включил на автоответчике громкую связь.

— Алло, Дик? — послышался из динамика взволнованный мужской голос. — Дик, это Алехин. Помните меня?

Мистер Джексон снова поморщился, слегка покоробленный этим панибратским обращением. Какой он ему Дик, этому болтуну?

— Дик, умоляю, возьмите трубку! — взывал в тишине кабинета голос популярного телеведущего Валерия Алехина. — Послушайте, я не понимаю, что происходит. Мне казалось, мы с вами обо всем договорились, а теперь вокруг творится что-то странное. За мной по пятам день и ночь таскаются какие-то подозрительные типы, кто-то звонит мне по телефону и дышит в трубку…

Мистер Джексон протянул руку, не глядя, взял со стола одну из лежавших там газет и закрылся ею. Газета оказалась свежим номером «Аргументов и фактов». Помощник пресс-атташе смотрел на отпечатанные типографским способом строчки и набранные крупным шрифтом заголовки, но не мог ничего прочесть, словно перед ним была не газета, а кирпичная стена. «Я хороший парень, — мысленно повторял он, как заклинание. — Я хороший парень и действую на благо своей страны».

— Дик, если вы имеете к этому отношение, вам лучше бросить эти штучки, — продолжал тараторить Алехин. — Отзовите своих людей, это в ваших же интересах! Учтите, я отдал копию записи надежному человеку, и, если со мной что-нибудь случится, она немедленно выйдет в эфир. Немедленно, слышите?

Мистер Джексон скривился, не опуская газеты. Ему подумалось, что парламентариям всего мира давно пора собраться вместе и издать международный закон, под страхом сурового наказания запрещающий писателям и сценаристам вставлять в свои произведения этот замшелый трюк с компроматом, якобы помещенным в «надежное место» или переданным на хранение «надежному человеку». Сколько можно, в самом деле?! Этот Алехин — просто дурак. Мало ему того, что накачал неприятности на собственную голову, так он еще норовит втянуть в них кого-то из своих знакомых.

А что до немедленного выхода записи в эфир, тут мистер Джексон готов биться об заклад, что Алехин берет его на пушку. Времена, когда опьяневшие от внезапно обретенной свободы и вседозволенности российские средства массовой информации бесконтрольно вываливали на головы публике все, что удавалось нарыть пронырливым журналистам, давно миновали. Официально цензура в России отсутствовала, но с некоторых пор каждый главный редактор начал очень хорошо понимать, какую информацию стоит обнародовать, какую следует попридержать, а о какой и вовсе лучше всего забыть, будто ее и не было.

Интервью, которым Алехин вздумал шантажировать госдепартамент Соединенных Штатов, относилось именно к последней категории. Война между журналистами и спецслужбами в России закончилась решительной победой последних. Нынче стало модным говорить не о провалах, а об успехах непримиримых борцов с международным терроризмом. Освещать такие успехи — дело ответственное, не терпящее неточностей, а следовательно, требующее консультаций со специалистами по каждому мало-мальски важному вопросу. А если бы упомянутые «специалисты» были заинтересованы в обнародовании записи, они передали бы ее средствам массовой информации по официальным каналам, а не подбросили тайком этому трусливому шантажисту…

В голове у него промелькнул резонный вопрос: а зачем понадобилось действовать подобным образом, если это провокация спецслужб? — но Джексон решительно отмел его в сторону, как абсолютно неуместный. В конце концов, он, Ричард Джексон, не директор ЦРУ, а всего лишь помощник пресс-атташе, и решение подобных вопросов находится далеко за пределами его компетенции. По воле случая оказавшись втянутым в эту историю, он сделал все, что мог: передал информацию специалистам и умыл руки. Остальное его не касается; получит Алехин свои четыре миллиона или множественные переломы ребер и конечностей — это его, журналиста Алехина, личное дело.

— Перезвоните мне на мобильный, как только сможете, — сказал Алехин и повесил трубку.

В ответ ему из-за развернутой газеты медленно выдвинулась сжатая в кулак рука с отставленным средним пальцем: пользуясь тем, что его никто не видит, мистер Джексон коротко и исчерпывающе выразил свое отношение к журналисту Алехину и его проблемам.

Сунув мобильник в карман, Валерий Алехин повернул ключ зажигания. Мощный двигатель послушно и почти бесшумно ожил, наполнив комфортабельный салон едва ощутимой вибрацией. Было начало четвертого дня, но уже начинало смеркаться. На город опять опустился сырой оттепельный туман, с неба сыпался редкий мокрый снег, который таял, едва успев коснуться асфальта. У большинства автомобилей уже горели фары, и Алехин, который был аккуратным водителем и, как зеницу ока, берег новенькую машину, тоже включил свет. На дороге лучше быть заметным; твердых гарантий безопасности это, конечно, не дает, но существенно увеличивает твои шансы закончить поездку без неприятных происшествий.

— Америкос поганый, — сквозь зубы процедил Алехин, имея в виду мистера Джексона. — Что ж ты прячешься-то, сволочь?

Он покосился на освещенные окна квартиры Белкиной. Ему пришло в голову, что у Варвары из-за него могут случиться неприятности, но он отмахнулся от этой мысли: сначала следовало разобраться со своими собственными проблемами, а уж потом, если останется время, можно подумать и о Белкиной. В конце концов, если за нее и возьмутся, так только после его, Валерия Алехина, смерти, в реальность которой он не верил. Он находился на пике успеха, имел деньги, связи и полезные знакомства, да и времена как-то незаметно переменились, и убивать тех, кого можно запросто купить, стало уже не модно. Так что с ним, а заодно и с этой стервой Белкиной, все будет нормально. Ну, а если с ней что-нибудь случится, сама виновата. Нечего задирать нос и корчить из себя крутую профессионалку…

Он почувствовал, что немного успокоился, и выбросил Варвару из головы. Прогнать внезапно всплывшее в памяти видение ее обнаженных на всю длину, до самого верха, стройных ног оказалось труднее. Несмотря на тревогу и, чего греха таить, обыкновенный испуг, воспоминание о том, в каком виде Белкина открыла дверь, вызывало приятное волнение где-то внизу живота — пожалуй, Валерий знал, где именно. Он подумал, что прогресс и цивилизация, при всех их несомненных плюсах, имеют массу недостатков. И один из них — то, как рьяно писаные и неписаные законы защищают слишком много возомнивших о себе самок гомо сапиенс. Все-таки хорошо было питекантропам! Приглядел себе бабу, дал ей по шее в качестве комплимента, оттаскал за волосы, укусил за ухо, швырнул на шкуры или прямо на голую землю и пошел решать демографическую проблему.

Представив себе, как делает нечто подобное с Белкиной, Валерий по-настоящему возбудился. Теперь это обещало продлиться довольно долго, он себя знал. И вольно же ей средь бела дня расхаживать по дому чуть ли не голышом! Вот так и происходят изнасилования, и кто в этом виноват, если не сами бабы? Они думают, что закон их защитит, а того, дуры, не понимают, что закон природы на миллион лет старше и в миллион раз справедливее уголовного кодекса…

Алехин вздохнул. Внешне Варвара Белкина целиком и полностью соответствовала его вкусу, и он дорого бы дал за то, чтобы провести с ней хотя бы одну ночь. Но обычный путь от холодноватого приветственного кивка в коридоре телецентра до постели, предусматривающий цветы, подарки и ужин со свечами, был для него заказан. Валерий уже пробовал пойти этим путем и получил от ворот поворот, причем в такой форме, что с этого, собственно, и началась их с Варварой вражда. Он и карьеру-то сделал отчасти затем, чтобы доказать этой сучке, что она ему в подметки не годится. А потом, бог даст, выбиться в начальники, вызвать ее, стерву, к себе в кабинет и поставить вопрос ребром: либо ты спишь со мной через «не хочу» — сию минуту, прямо тут, на столе для совещаний, и далее по первому требованию, — либо освобождаешь рабочее место.

Воображение заработало на всю катушку, принявшись рисовать картинки одна другой волнительнее. Это напоминало полнометражный порнофильм и действовало похлеще виагры. Валерий понял, что нужно принимать меры.

Принять меры было совсем не трудно. Он знал парочку адресов, по которым в любое время суток можно было найти симпатичных, веселых и сговорчивых девчонок, готовых за умеренную плату снять сексуальное напряжение хоть у бешеного носорога. При этом безопасность и море удовольствия гарантировались; правда, девочки были не шибко большого ума, но Алехин и не собирался обсуждать с ними творчество Сервантеса или перспективы развития ядерной физики.

Так и поступим, решил он. А Белкина пускай корчит из себя недотрогу, пока ей не стукнет шестьдесят, когда на нее уже и за деньги ни один мужик не позарится…

Перспектива заночевать в борделе имела еще, по крайней мере, два плюса. Во-первых, вечер, проведенный в компании профессионалок, отвлечет его от тревожных мыслей, а во-вторых, там он будет в большей безопасности, чем дома, где ему уже в каждом углу мерещится киллер с большим пистолетом.

Открыв бардачок, он вынул оттуда плоскую металлическую фляжку, свинтил колпачок и сделал приличный глоток. Коньяк обжег пищевод и разлился в желудке приятным теплом. Преодолев искушение глотнуть еще, Валерий спрятал флягу, передвинул рычаг автоматической коробки передач и дал газ. Тяжелый пикап плавно тронулся с места и покатился к выезду со двора. Там, где он стоял, на мокром асфальте осталась маслянистая лужица тормозной жидкости, но Алехин ее, разумеется, не заметил: в отличие от владельцев дряхлых драндулетов, водители новеньких иномарок редко интересуются тем, что творится под днищем их машины.

Выезжая на улицу, он с чувством глубокого удовлетворения отметил тот факт, что большого красного внедорожника «додж» нигде не видно. Возможно, слежка ему просто почудилась. В конце концов, бывают же на свете совпадения! Да нынче в Москве этих «доджей» развелось, как бездомных собак! Помнится, когда несколько лет назад в Новом Орлеане случилось наводнение, эксперты предрекали появление на российском автомобильном рынке огромного количества реанимированных американских «утопленников». Конечно, дилеры клянутся и божатся, что их товар не имеет к тому наводнению никакого отношения, но факт налицо: американских авто в России стало, как грязи, и стоят они, хоть и недешево, но все-таки заметно меньше, чем должны бы стоить, будь с ними все в порядке…

Машинально, по свойственной любому уважающему себя водителю привычке бросив взгляд в зеркало заднего вида, Валерий сильно вздрогнул: красный «додж» был тут как тут. Мрачно и угрожающе поблескивая включенными фарами, он следовал за пикапом Алехина, отставая от него не более чем на пять метров. Процедив сквозь зубы грязное ругательство, Валерий сильнее надавил на газ. Разрыв между двумя машинами увеличился, а потом начал медленно, но неуклонно сокращаться.

Алехин снова увеличил скорость.

— Врешь, не возьмешь, — пробормотал он.

Пришло время показать, на что способна его машина. Судя по маячившему в зеркале забрызганному грязью номерному знаку, «додж» был зарегистрирован на имя нынешнего владельца года два, если не все три назад, в то время как пикап Валерия едва прошел обкатку. Объем двигателя у обеих машин примерно одинаковый; при таких условиях любой мало-мальски сведущий человек может с уверенностью утверждать, что новехонький «японец» даст сто очков вперед уже успевшей покататься по российским дорогам «американке».

Валерий понимал, что в этих рассуждениях имеется один существенный изъян. Если он и имел преимущество в лошадиных силах и маневренности, в полной мере использовать его можно было бы на пустой загородной трассе, а никак не в центре Москвы. Оставалось полагаться только на водительское мастерство, но как раз по этому поводу Валерий Алехин испытывал сомнения. Он имел приличный стаж безаварийной езды, но настоящим мастером, увы, не стал, предпочитая вести себя на дороге по принципу «тише едешь — дальше будешь». Мечта окончить курсы экстремального вождения так и осталась мечтой, исполнение которой привычно откладывалось на потом.

Остановившись на красный сигнал светофора, он решил во что бы то ни стало оторваться от преследования парой глотков коньяка. Фляжку, на дне которой плескалось еще граммов пятьдесят его любимого напитка, Валерий бросил на соседнее сиденье, чтобы потом, когда возникнет нужда, не тянуться за ней через весь салон. Он подумал, не пристегнуться ли ему, но тут на светофоре включился желтый, и он утопил педаль газа. Пикап бархатисто рыкнул и устремился вперед, оставляя за собой на асфальте тонкую дорожку тормозной жидкости. Сидевший за рулем красного «доджа» небритый Ваха указал на нее напарнику, заговорщицки подмигнул и резким толчком педали бросил свою машину вперед, почти протаранив задний борт пикапа. Начиная паниковать, Алехин увеличил скорость, но красный «додж» упорно следовал за ним по пятам, не давая увеличить отрыв.

Перед въездом на путепровод Валерий притормозил — вернее, попытался это сделать, но педаль, как в страшном сне, провалилась под его ногой, не оказав ни малейшего сопротивления. Забыв о ручном тормозе и тех немудреных способах аварийного торможения, которым его когда-то учили в автошколе, Валерий раз за разом давил на педаль, но это не оказывало никакого влияния на самоубийственную скорость входящего в крутой вираж пикапа.

Он влетел на путепровод по широкой дуге, двигаясь со скоростью около ста тридцати километров в час и напоминая выпущенный из пращи камень. Неуправляемая траектория вынесла пикап на полосу встречного движения; он пересек ее наискосок, каким-то чудом избежав целой серии лобовых столкновений, ударился передним колесом о высокий бордюр, отделяющий проезжую часть от пешеходной дорожки, и воспарил над землей, медленно переворачиваясь на лету. Валерий Алехин зажмурил глаза, на миг ощутив полное спокойствие человека, который сделал все, что было в его силах, и больше не может как-либо повлиять на ход событий. В следующее мгновение пикап с грохотом ударился о перила ограждения, проломил их и вместе с градом обломков рухнул на проходящую под путепроводом дорогу. Спешащий на строительную площадку тяжелый цементовоз с установленной на платформе бетономешалкой врезался в него и потащил перед собой. Искры, высекаемые из асфальта, воспламенили сочащееся из пробитого бензопровода топливо, и к тому моменту, как цементовоз остановился, искореженный пикап уже горел.

Водитель грузовика выскочил на дорогу и попытался извлечь Алехина из разбитой машины, но тут огонь добрался до бензобака, и тот взорвался со звуком, похожим на глухой кашель. Добровольный спасатель с воем покатился по мокрому асфальту, пытаясь сбить охватившее его одежду пламя. Подоспевшие водители других машин потушили его, обдав струями углекислоты из огнетушителей. Справиться с огнем, который с аппетитом пожирал то, что осталось от новехонького пикапа, и уже пробовал на вкус кабину цементовоза, они оказались не в силах. Отойдя на безопасное расстояние, люди смотрели, как огонь набирает силу, и, указывая друг другу на пролом в ограждении путепровода, возбужденно обсуждали происшествие.

Съехав с путепровода, красный «додж» притормозил на противоположной стороне дороги.

— Хорошо горит, — с удовлетворением констатировал небритый Ваха.

В его голосе чувствовалась сдержанная гордость профессионала, отменно справившегося с трудной и ответственной работой.

— Хорошо, — согласился Аслан и зевнул в кулак. — Теперь отвези меня к Мустафе и отправляйся домой. Проверь, все ли там в порядке, позвони мне и ложись спать. Мы сегодня заслужили отдых.

— Э! Покажи мне, кто заслужил его больше, чем мы с тобой! — воскликнул темпераментный Ваха и включил передачу.

Красный «додж» тронулся и неторопливо покинул место происшествия за пять минут до приезда милиции и спасателей, которым, увы, уже некого было спасать.

Глава 13

— Далеко ли собрался? — спросил Сергей Дорогин, затягивая до самого верха «молнию» оранжевого рабочего комбинезона, чтобы защититься от пронизывающего сырого ветра.

— Отвали, — сказал Михаил Шахов. Он был бледен и хмур; чувствовалось, что он немного разочарован тем, что не удалось пустить в ход кулаки, а может быть, и огнестрельное оружие, которое заметно оттягивало книзу карман его пальто. — Дай пройти, у меня дела.

Оживленное шоссе шумело, как бьющееся о скалы штормовое море. Этот шум приходилось перекрикивать, что делало разговор похожим на перебранку.

— Знаю я твои дела, — сказал Дорогин, — потому и приехал, пока ты дров не наломал. Думаю, тебе потребуется помощь.

— Спасибо, ты уже и так помог. Дальше я как-нибудь сам.

Дорогин проглотил упрек, не дрогнув ни единым мускулом. Он отлично видел, что Михаил не в себе и собирается наделать глупостей — не нарочно, а просто потому, что тревога заживо съедала его изнутри, побуждая к активным действиям. Противостоять этому побуждению он не мог, не хотел и не имел права, а что делать, попросту не знал. Потому-то, получив доклад от оператора, который прослушивал врученный Шахову Лесневским мобильный телефон, Сергей поспешил на перехват. Он догадывался, куда может направиться Михаил, и испытал огромное облегчение, убедившись, что догадка верна. Если бы перехватить Шахова не удалось, это неизбежно привело бы к самым серьезным осложнениям.

— Я привык, взявшись за дело, доводить его до конца, — сказал он.

Шахов поморщился, как от кислого.

— До какого конца? Очнись! Амбиции — это хорошо, но надо же трезво смотреть на вещи! Я не могу рисковать своей семьей только для того, чтобы ты имел возможность доказать, какой ты крутой.

— Амбиции? — Дорогин резко подался вперед и схватил Шахова за лацканы пальто, но тут же отпустил, оттолкнув почти с отвращением. — По-твоему, я работаю ради гонорара и удовлетворения амбиций? Если кому-то здесь и следует очнуться, так это тебе, приятель! Скажи, что ты намерен делать?

— То, что надо было сделать с самого начала: доложить обо всем командованию, — угрюмо ответил Михаил.

— Отлично! Валяй! Я так понимаю, что способность думать ты снова обретешь только после того, как подашь рапорт. Так вот, когда сделаешь это, поразмысли кое о чем на досуге. Правда, тогда будет уже поздно, но все-таки подумай: как маячок, с помощью которого тебя пасли, мог попасть в твой мобильный телефон? Кто его туда засунул — Ольга? Или, может быть, Анюта? Или Карлсон с пропеллером залетел к тебе в форточку, пока ты спал? Да черт с ним, с маячком! Ты подумай, как эти сволочи раскололи твою дезинформацию? Как они проверили данные, которые заведомо не могли проверить? Ну?! И к кому ты собрался бежать с докладом? И долго ли проживут твои жена и дочь после этого доклада?

— Твою мать, — пробормотал Михаил тоном человека, который разбил купленную на последние деньги бутылку водки на пороге собственной квартиры и не может поверить, что мог оказаться таким болваном.

— Амбиции, — с горечью повторил Дорогин. — Я потерял двоих человек, у которых остались семьи — жены, дети, родители. Их смерть на моей совести. И знаешь, что еще? Плевал я на персону, которую ты охраняешь. Если бы речь шла только о нем, я бы и пальцем не шевельнул — пускай бы его берегли те, кому за это деньги платят. Но подонки, которые берут в заложники детей, не имеют права дышать. Поэтому, независимо от твоих дальнейших действий, я намерен наглухо перекрыть им кислород.

— Кому — им? — с тоской спросил Михаил.

Дорогин усмехнулся.

— Ну, где в данный момент держат твою дочь, я не в курсе. Но есть у меня на примете человечек, который может это знать. Даже почти наверняка знает. Сегодня вечером я планировал к нему наведаться. Компанию не составишь?

— Почему не сейчас? — напряженно спросил Шахов.

— Нет, ты все-таки болван. И как тебе, такому, майора дали? Потому что сейчас светло, голова твоя еловая! Или ты думаешь, что мы к нему на чашку чая едем? Кстати, оружие у тебя есть?

— «Ярыгин», — коротко ответил Михаил.

— Табельный?

— Ах ты, черт, действительно… «Кольт» сойдет?

Дорогин пожал плечами.

— Главное, чтобы тебе сошел, а мне-то что? А уж тому, кого ты из этой штуковины оприходуешь, и подавно будет все равно. Далеко он у тебя?

— В гараже.

— Хорош тайничок! Эх, ты, федеральная служба охраны… Впрочем, это неплохо. Заодно поставишь туда свою машину. Поедем на этом.

Дорогин похлопал рукой по грязному борту микроавтобуса.

— Где ты его украл? — спросил Шахов.

Дорогин усмехнулся, отметив про себя, что к Михаилу вернулась способность говорить на отвлеченные темы, а значит, и душевное равновесие.

— Почему сразу «украл»? — сказал он. — Эта тележка зарегистрирована на мое агентство. А на надписи не обращай внимания, это просто маскировка. Есть у меня знакомый рекламщик. При нынешнем уровне развития оформительских технологий тут на час работы: раз-два, и готово. Ладно, погнали к тебе в гараж. Проезжай вперед, покажешь дорогу…

Получасом позже «десятка» Шахова уже стояла в надежно запертом гараже, а ее хозяин сидел на переднем сиденье фордовского микроавтобуса, оправляя на себе оранжевый с белым комбинезон с надписью «МОСГОРСВЕТ» поперек лопаток. Незарегистрированный «кольт», снятый когда-то с тела убитого арабского наемника, лежал в глубоком набедренном кармане; в другом кармане лежали запасная обойма и купленный по случаю глушитель заводского производства. Белый микроавтобус выехал на МКАД, перестроился во второй ряд и увеличил скорость. Дорогин, сидя за рулем, дымил сигаретой. С потемневшего неба навстречу машине летел, налипая на ветровое стекло, косой мокрый снег, бесконечная лента асфальта поблескивала в свете фар, как мокрая акулья шкура. По радио передавали прогноз погоды; с середины недели ожидалось резкое похолодание до двадцати градусов мороза и переменная облачность с прояснениями.

— Я одного не понимаю, — задумчиво сказал Михаил, вытряхивая из пачки сигарету. — На кой ляд им понадобилось выкачивать из меня информацию, которая у них уже есть?

— Чудак. — Оторвав правую руку от руля, Дорогин выключил радио, и в наступившей тишине стали слышны ровный гул мотора и шорох шин по мокрому асфальту. — Информация им не нужна — она, как ты справедливо заметил, у них есть. Им нужен ты, понимаешь?

— То есть?

— То есть представь себе Завидовскую резиденцию, президентский кортеж, Кремлевский дворец, Бочаров Ручей или любое другое место, где бывает президент. Ты лучше меня знаешь, как организована его охрана, и должен понимать, что у человека со стороны очень мало шансов сделать удачный выстрел или подложить взрывное устройство. О том, чтобы уйти с места покушения, я даже не говорю — по-моему, это просто невозможно. Зато тренированный, хорошо обученный стрелок, стоящий за спиной у жертвы и не вызывающий ни у кого подозрений, при удачном стечении обстоятельств может-таки влепить пулю в затылок. Правда, он заведомо обречен, но кого это волнует? Не работает, — сказал он, увидев, что Михаил терзает кнопку прикуривателя, и протянул ему зажигалку.

Шахов высек огонь, закурил и, откинув голову на подголовник, выпустил дым через нос. Ситуация начинала проясняться, но легче от этого не становилось. Несокрушимый монолит кремлевской охраны, на который он в глубине души рассчитывал, как на последнее прибежище и защиту, дал трещину, и теперь Михаил не мог обратиться к товарищам по оружию за помощью, не рискуя нарваться на скрытого врага. Этот подонок наверняка был один, но он представлял собой именно ту ложку дегтя, которая делала несъедобной бочку меда.

— А где взять такого стрелка? — продолжал Дорогин, плавно покачивая баранку. — На то, чтобы внедрить своего человека в личную охрану главы государства, уйдут годы. Президент сменится, вместе с ним поменяется политика страны, и многолетняя кропотливая работа может потерять смысл. Да и неизвестно, даст ли эта работа результат, ведь на каждой ее стадии возможен прокол, из-за которого все пойдет насмарку. Куда проще выбрать из уже проверенных всеми мыслимыми способами, зачисленных в штат и пользующихся полным доверием людей одного, найти у него уязвимое место и начать в это место методично бить. Запугать его, запутать, сломать об колено и принудить к сотрудничеству. Послав правдивое донесение, ты дал бы им не информацию, а новый повод для шантажа. Так, шаг за шагом, ты своими собственными руками собирал бы компромат на себя самого. А потом, убедившись, что все пути к отступлению отрезаны, тебе предложили бы выбирать: либо жена и дочь, либо тот, кого ты охраняешь. И нетрудно догадаться, что бы ты выбрал.

— Не факт, — глядя прямо перед собой на дорогу, возразил Михаил.

— Да ну?! — изумился Дорогин. — Ты хотя бы самому себе не ври. Тебе в обоих случаях карачун, это ясно. Зато, убив президента, ты спасаешь своих близких. Президента-то нового выберут, свято место пусто не бывает, да и тебя за государственную измену два раза не расстреляют.

Он погасил в пепельнице окурок, вернулся в крайний правый ряд и притормозил перед съездом с Кольцевой.

— Красиво излагаешь, — проворчал Михаил. — Гладко, как по писаному. На клиентах насобачился?

— А то, — вписываясь в длинный крутой вираж развязки, хмыкнул Муму. — Иногда бывает труднее втолковать какому-нибудь умнику, что с ним произошло и за что он заплатил тебе деньги, чем раскрыть дело. И не надо хмуриться. Думал, ты из другого теста? Да ничего подобного! Это тебе не американское или, скажем, гонконгское кино, где человека со всей дури лупят пяткой в нос, а он улыбается и спрашивает: что, мол, это все, на что ты способен? В реальной жизни, получив такой удар, человек временно глохнет, слепнет, теряет ориентацию в пространстве, а заодно и способность соображать. Тебя крепко приложили, но ты, по-моему, уже оклемался и готов дать сдачи. Вот этим мы сейчас и займемся…

— Ладно, — буркнул Михаил. — Будем считать, что сеанс психотерапии прошел успешно. А ты, господин частный сыщик, как я погляжу, любишь прогуляться по самому краешку. Одно слово, каскадер.

— Только не надо думать, будто это доставляет мне удовольствие, — беря из пачки новую сигарету, сказал Дорогин. — Я же не виноват, что у нас, куда ни ступи, всюду самый что ни на есть краешек — одно неверное движение, и будешь падать до конца жизни.

Михаил промолчал. Ему, кадровому офицеру спецслужб, эта философия казалась спорной, особенно в устах обывателя, каким, фактически, являлся Дорогин. Однако в данный момент возразить было нечего, да и обывательский статус Сергея Дорогина отражал всего лишь его общественное положение, а никак не внутреннюю суть. Михаилу уже не впервые захотелось спросить, как он жил все эти годы, но чувствовалось, что правдивого ответа на этот вопрос не последует. Разве что накачать Дорогина «сывороткой правды», да и то неизвестно, поможет ли…

Уже совсем стемнело, когда белый микроавтобус «форд» с надписью «МОСГОРСВЕТ» на покатом капоте остановился на обочине неширокой проселочной дороги. Дорога была ровная, ухоженная, без трещин и колдобин; было видно, что по ней не так давно прошелся грейдер, счистив с проезжей части снег, который теперь громоздился по обеим ее сторонам неровными грязно-белыми гребнями. Вокруг темной стеной стоял хвойный лес, а вправо и влево от дороги, пересекая ее под прямым углом, тянулась просека со столбами какой-то второстепенной линии электропередач. Протянутые над дорогой провода негромко гудели и потрескивали в темноте. Мимо в сторону города на большой скорости с шумом промчался «мерседес». Когда он на мгновение попал в лучи света от фар стоящего на обочине микроавтобуса, на его номере стал виден трехцветный государственный флаг.

— Господин депутат поехал заботиться о народе, — прокомментировал это явление Дорогин, выключая фары.

— Или помощник господина депутата поехал за коньяком и бабами для господина депутата, — предположил Шахов.

— Бабы — тоже народ, — сообщил Муму. — Причем лучшая его часть. Ну, по крайней мере, до определенного возраста.

Обернувшись, он достал из темноты салона испачканную мазутом брезентовую сумку, внутри которой что-то тяжело громыхало и лязгало. Из сумки торчали покрытые толстым слоем резиновой изоляции длинные ручки какого-то инструмента, похожего на щипцы.

— Что ты задумал? — спросил Михаил.

— Въезд в поселок охраняется, — сказал Дорогин. — Сам видишь, какие пташки оттуда вылетают. Чтобы туда попасть, нужен серьезный повод. И сейчас я его создам. Не волнуйся, я быстро. А ты пока можешь постоять на стреме. Скульптуру «Писающий мальчик» видел? Вот встань к заднему борту, чтобы было видно с дороги, и изобрази.

Он распахнул дверцу, выпрыгнул из машины и с усилием взвалил на плечо свою лязгающую железом сумку. Михаил закурил и последовал совету: тоже вышел из машины, подошел к заднему борту и стал там, приняв классическую и весьма красноречивую позу, освещенный рубиновыми отсветами габаритных огней.

Дорогин перевалил через снеговой гребень на обочине, пересек, по колено увязая в снегу, неглубокий кювет и скрылся в темноте. Отсутствовал он минут семь или восемь. Один раз Михаилу послышался приглушенный лязг железа и какой-то скрежет, словно огромная кошка точила стальные когти о кирпичную стену. Потом в той стороне, где скрылся Сергей, послышался негромкий, но отчетливый щелчок, и провода над головой перестали гудеть.

Через некоторое время Дорогин снова появился из темноты и подошел к машине, сильно топая ногами, чтобы сбить налипший на ботинки и штанины мокрый снег. Сумка по-прежнему висела у него на плече, а с ней соседствовали железные монтерские когти, предназначенные для лазанья по столбам.

— Чуть не свалился, — сообщил он, забрасывая свою амуницию в багажный отсек. — Давно не практиковался, отвык. Пропади она пропадом, эта кабинетная работа! Чуть зазевался, и спортивной формы как не бывало.

Они уселись в машину, и Дорогин завел двигатель.

— Ну, ты даешь, — с опасливым уважением произнес Михаил. — А если бы долбануло?

— Кого, меня? Я ж профессиональный электрик!

Дорогин постучал указательным пальцем по табличке у себя на груди, включил передачу и вырулил на асфальт.

Через несколько минут они остановились перед перегородившим дорогу шлагбаумом, рядом с которым виднелась кирпичная будка охраны. Над печной трубой вился дымок, в неосвещенных окнах плясали оранжевые отблески пламени. С полосатого шлагбаума, прямо как на контрольно-пропускном пункте, свисали запрещающие знаки — круглый «кирпич» и шестиугольный «STOP». Для полноты картины недоставало только знака, которым обозначают пункты таможенного досмотра, да еще, может быть, светофора.

Установленный на крыше будки прожектор не горел. Дорога за пределами освещенного фарами участка тоже тонула во мраке, который по контрасту с двумя конусами яркого света казался абсолютно непроглядным, плотным, как густо замазанный черной тушью картон. Кое-где в темноте поблескивали бликами отраженного света оконные стекла притаившихся за высокими заборами домов. Элитный поселок был погружен в первобытную тьму ненастной зимней ночи, и лишь немногие окна светились тусклыми оранжевыми прямоугольниками: там предусмотрительные хозяева жгли припасенные как раз на такой случай свечи. Их действительно было немного: люди, живущие в таких местах, как это, не привыкли к отключениям электроэнергии.

К микроавтобусу, светя себе под ноги мощным ручным фонарем, подошел охранник в армейском камуфляже.

— Оперативно подъехали, мужики, — похвалил он, когда Дорогин опустил стекло слева от себя.

— Это вам повезло, что мы поблизости оказались, — сказал Сергей, прикрываясь ладонью от слепящего глаза света фонаря. — Вызов по рации приняли и сразу сюда. Что тут у вас стряслось-то?

— А я знаю? — пожал широкими покатыми плечами охранник. — Это вы доктора, вам и карты в руки. Свет по всему поселку гавкнул, что я тебе еще скажу?

— Разберемся, — пообещал Дорогин.

— Только вы пошустрей, мужики, а то по ящику второй тайм скоро начнется.

— Это уж как получится, — уклончиво ответил Сергей и включил передачу.

Крепыш в камуфляже поднял шлагбаум, и белый микроавтобус с надписью «МОСГОРСВЕТ» на капоте въехал на территорию охраняемого объекта.

* * *

Борис Олегович Лесневский припарковал машину у обочины и, прихватив с соседнего сиденья портфель, выбрался из теплого салона в промозглый холод непогожего зимнего вечера. Въезжать через арку во двор он не стал: там, во дворе, опять играла детвора, азартный визг и удалое гиканье которой были слышны даже на улице. Вчера какой-то юный вандал спустил у «цивика» два колеса — скорее всего, не из неприязни к владельцу машины, а просто от избытка переполнявшей его организм энергии, которая толкала его на непредсказуемые хулиганские выходки. Борис Олегович хорошо помнил себя в таком возрасте и, обнаружив спущенные, распластавшиеся плоскими черными блинами покрышки, не столько разозлился, сколько порадовался тому, что так легко отделался: могли ведь и не спичкой в ниппель, а гвоздем по борту или камнем в стекло, чтобы посмотреть, как оно посыплется…

Поэтому, заехав в офис за кое-какими забытыми мелочами, которые могли пригодиться ему в дороге и на чужбине, Лесневский предпочел оставить машину на улице, под фонарем, где было полно прохожих, и время от времени прохаживались милицейские патрули.

Истекали последние часы его пребывания на родине. Билет на самолет, который должен был умчать Бориса Олеговича из слякотной московской зимы к теплому морю и шепоту пальм, лежал во внутреннем кармане вместе с загранпаспортом; собранный, упакованный чемодан и дорожная сумка аккуратно стояли рядышком в прихожей его квартиры. С того момента, как в офисе побывал незнакомец, столь ловко вытянувший из него имя Мустафы Акаева, Лесневского не покидало тягостное ощущение нависшей над ним смертельной угрозы. Он не был лично знаком с Акаевым, но слухом земля полнится. За старым упырем много чего числилось, а что большинство его подвигов остались недоказанными, так Борис Олегович и сам хорошо умел играть в эти игры. Правда, случавшиеся время от времени у Бориса Олеговича мелкие разногласия с законом по сравнению с делами, которыми ворочал старый Мустафа, выглядели просто детскими шалостями. Уклонение от уплаты налогов, мелкий шантаж, лжесвидетельство блекли перед убийствами, пытками, похищениями людей и организацией террористических актов, которые молва приписывала Акаеву. Такие люди не любят оставлять свидетелей, особенно когда затевают дела вроде нынешнего. Да, незнакомец сказал правду: надо быть круглым идиотом, чтобы, оказав Акаеву посредническую услугу, оставаться в Москве. И неважно, что Борис Олегович не был посвящен в подробности его замысла. Нужно было бежать сразу, как только выяснил, с кем имеет дело, не дожидаясь, пока его лишат покоя. Нет, о том, что затевал Акаев, даже думать было жутко. Видно, старик совсем выжил из ума и, чувствуя, что теряет остатки былого авторитета, решил перед уходом на покой погромче хлопнуть дверью. Что ж, это уже были его проблемы, а Борису Олеговичу следовало позаботиться лишь о том, чтобы его этой дверью не зашибло.

Правда, того звероподобного красного «доджа», что в последнее время частенько вертелся поблизости, сегодня нигде не было видно. Возможно, старый Мустафа не догадался, что Лесневский его вычислил. Конечно, он мог решить убрать Бориса Олеговича просто так, на всякий случай, но должен же где-то быть предел человеческой кровожадности! Зачем же лишний раз без видимой причины марать руки, которые и без того по локоть в крови?

Успокаивая себя такими рассуждениями, которые сейчас, в отсутствие поблизости красного «доджа» с небритым джигитом за баранкой, выглядели довольно убедительными, Борис Олегович вступил под своды знакомой арки. Он шел, стараясь не попадать ногами в наполненные ледяной слякотью колдобины, что, с учетом царившей здесь тьмы, было весьма затруднительно.

Неожиданно в подворотне сделалось светлее. Черная тень Бориса Олеговича, стремительно вытягиваясь в длину, описала полукруг по облупленной штукатурке стены, соскользнула на землю и, наконец, протянулась из-под его ног прямо вперед, превратившись в огромную черную стрелу, достававшую чуть ли не до середины двора. За спиной послышался шум работающего двигателя и плеск разбрызгиваемой колесами снежной кашицы. Борис Олегович оглянулся через плечо, зажмурился от ударившего в лицо света фар и начал, осторожно перешагивая через лужи, пробираться ближе к стене, чтобы уступить дорогу въехавшему в подворотню автомобилю.

Внезапно двигатель у него за спиной угрожающе взревел. В мгновение ока все поняв, Борис Олегович метнулся вправо, уже не разбирая дороги, больше озабоченный сохранностью своей жизни, чем сухостью обуви. Это его не спасло: в два счета настигнув беглеца, машина ударила его крылом, бросив на стену, придавила, дробя кости, но не остановилась, а поехала дальше, пропуская изломанное, исходящее предсмертным воплем тело между своим бортом и стеной, словно хотела втереть частного сыщика Лесневского в штукатурку. Отчасти это удалось: там, где стены коснулась голова бывшего адвоката, на штукатурке осталось смазанное кровавое пятно.

Крик несчастного оборвался на высокой ноте. Изувеченный труп упал в грязную снежную кашу, окрашивая ее кровью. Заднее колесо машины с отвратительным хрустом прошлось по его шее, задев щеку и раздробив челюсть. «Десятка» с разбитой фарой, без бокового зеркала и со зверски ободранным, покрытым глубокими бороздами и вмятинами бортом вырвалась из жерла арки и резко затормозила напротив офиса Лесневского.

На глазах у игравших во дворе детей и подростков, что, сидя с ногами на скамейке, пили пиво, водитель, не глуша двигатель, выбрался из машины и подбежал к забранному стальной решеткой окну сыскного агентства. Просунув между прутьями решетки монтировку, он несколько раз сильно ударил ею по стеклу, которое со звоном и дребезгом посыпалось вниз. Человек протолкнул что-то в окно, бегом вернулся за руль, захлопнул дверцу и с места дал полный газ. К тому моменту, как изуродованная «десятка» скрылась в подворотне на противоположном конце проходного двора, внутри офиса частного сыскного агентства «Доберман и К^0» уже заплясали, поднимаясь все выше, языки огня. Они лизнули разбросанные по столу бумаги, и вскоре на рабочем месте Бориса Олеговича уже вовсю полыхал приличных размеров костер. Горящая бумага разлеталась в стороны, поджигая все, чего касалась; пламя с веселым треском вскарабкалось по пыльным шторам, и те рухнули на пол, разбрасывая пылающие клочья. Компьютерный монитор выстрелил, как большая новогодняя хлопушка, осыпав помещение стеклянной шрапнелью. Через минуту его примеру последовал монитор камеры наружного наблюдения, и разлетевшиеся вокруг обломки чадно горящей пластмассы внесли свою лепту в эту оргию тотального уничтожения. К тому моменту, как во двор, едва протиснувшись через арку, въехала пожарная машина, пламя уже выбивалось из офиса наружу, доставая до карниза второго этажа, и ревело, как запертый в тесной клетке свирепый, голодный зверь.

Офис «Добермана» выгорел дотла. Стоявший в углу кабинета Лесневского сейф, разумеется, уцелел, но хранившиеся внутри него деньги и бумаги превратились в аккуратные стопки пепла, сохранявшие первоначальную форму до тех пор, пока их не разметал ворвавшийся в открытую спасателями дверцу сейфа сквозняк. Вместе с деньгами, документами и несколькими десятками компрометирующих разных людей фотографий в пепел обратился и клочок бумаги, на котором рукой Бориса Олеговича был записан регистрационный номер красного полноприводного «доджа».

Глава 14

Когда во всем доме неожиданно погас свет, Аслан разговаривал по телефону. Помянув хромого шайтана, чеченец закончил разговор и, используя мобильник в качестве источника света, вышел в коридор. Из комнаты охраны доносились гортанные возгласы изумления и досады. Впрочем, тревоги в голосах охранников не чувствовалось, и, выглянув в окно, Аслан понял, почему: электричества не было по всему поселку, дома превратились в мертвые глыбы мрака, почти полностью слившись с темнотой ненастного зимнего вечера. Лишь кое-где в окнах виднелись отблески слабого света — люди блуждали в потемках по своим жилищам, подсвечивая себе фонариками, зажигалками или, как Аслан, мобильными телефонами.

Убедившись, что все более или менее в порядке, Аслан поднялся на второй этаж, чтобы проверить, как там хозяин. Уважаемый Мустафа, как выяснилось, тоже был в полном порядке и справился с неожиданной помехой, как подобает профессиональному солдату, быстро и без посторонней помощи. На столе, за которым он сидел, горели свечи в количестве, достаточном для того, чтобы читать газету, не слишком напрягая зрение. Именно этим Мустафа Акаев занимался в данный момент. Впрочем, приглядевшись к нему внимательнее, можно было заметить, что на самом деле он не читает, а разглядывает помещенный на развороте портрет действующего президента так внимательно, словно выбирает место, где следует нарисовать мишень.

Услышав звук открывшейся двери, он опустил газету и бросил поверх нее быстрый, внимательный взгляд. Аслан опустил крышку телефона, погасив его неяркое сияние, и только теперь заметил, что среди подсвечников и всего прочего на столе под рукой у хозяина лежит пистолет. «Да, — с уважением подумал Аслан, — воинами не рождаются, ими становятся. Но, однажды став воином, человек воином и умирает, сколько бы десятилетий мирной жизни не пролегло между его последней битвой и концом жизненного пути. Да и кто их видел, эти мирные десятилетия? Кто угодно, только не уважаемый Мустафа! Пожалуй, он уже забыл, что это такое — настоящий мир…»

— Пришел проверить, не испугался ли я темноты? — негромко спросил Акаев, усмехаясь в седые усы. — Не волнуйся, дорогой, со мной все в порядке. Я перестал спать при свете, когда мне было три года.

— Я пришел по делу, — сказал Аслан, который явился сюда как раз за тем, о чем говорил Мустафа. — Только что звонил Джабраил. Он разобрался с сыщиком, как ты и просил, уважаемый.

— Его видели? — спросил Мустафа.

— Да, во дворе были люди. Все запомнили машину, но никто не запомнил номер, потому что он был залеплен грязью. Но, когда понадобится, у нас найдется человек, который сможет вспомнить этот номер и сообщить его милиции.

— Хорошо, — медленно кивнул Мустафа. — Только пусть этот человек не забывает, что иметь возможность позвонить в милицию и действительно сделать это — не одно и то же.

— Обижаешь, уважаемый, — сказал Аслан, который и был тем самым человеком, о котором только что говорил. — Ты же знаешь, что любой из наших людей скорее даст отрезать себе язык, чем по собственной воле скажет ментам лишнее слово.

— Нужно быть очень осторожными, — откладывая в сторону газету, сказал Мустафа. — Слишком много стоит на кону, чтобы рисковать без острой необходимости. Нам и так пришлось наделать шума. Сначала этот журналист, потом сыщик…

— Позволь задать тебе один вопрос, уважаемый, — склонив голову в поклоне, сказал Аслан. — Возможно, я слишком много хочу знать, но не скажешь ли ты мне, чем провинился перед нами журналист?

— Ты действительно хочешь знать слишком много, — спокойно и даже сочувственно произнес Мустафа. — Даже больше, чем знаю я. Поверь, я тоже очень хотел бы выяснить, за какие грехи мы отправили этого неверного к праотцам. Возможно, со временем я это узнаю и, возможно, поделюсь своим знанием с тобой. А пока все, что мне известно, это что за него замолвили словечко очень уважаемые люди, наши старые добрые друзья из… ну, скажем так, из жарких стран.

Аслан понимающе кивнул. Добрым друзьям уважаемого Мустафы, которые проживают в жарких странах, порой нужны самые неожиданные вещи, и мешают им иногда самые неожиданные персонажи. Что ж, почему не оказать уважаемым людям маленькую услугу? Тем более что за каждую маленькую услугу эти уважаемые люди платят большие деньги, из которых кое-что перепадает и Аслану…

С первого этажа послышался какой-то неясный шум — негромкий стук, словно кто-то ударил подушечкой пальца по донышку алюминиевой кастрюли, глухой шум падения и короткий металлический лязг. Если бы Аслан, войдя, потрудился закрыть за собой дверь, они с Мустафой вряд ли вообще что-то услышали бы. Уже начавшая покрываться старческими пигментными пятнами ладонь Акаева легла на рукоятку пистолета, но тут же медленно убралась.

— Шайтан, — сказал уважаемый Мустафа. — Спустись вниз, дорогой, и скажи этим хромым ишакам, у которых обе ноги левые, чтобы сидели спокойно и не ломали мебель. Клянусь аллахом, они порой ведут себя, как малые дети! Так бы и высек, честное слово.

— Хорошо, уважаемый.

— И поплотнее закрой за собой дверь. Я хочу почитать Коран, дабы укрепить свой дух перед ожидающими нас испытаниями. Ты не замечал, что Коран лучше всего читать при естественном освещении? Я имею в виду не дневной свет, а живой огонь — пламя масляного светильника или, на худой конец, свечи, как сейчас. Электричество, как и дневной свет, исподволь внушает суетные мысли, отвлекая от возвышенных раздумий… Я становлюсь болтлив, — оборвав себя, добавил Мустафа совсем другим тоном. — Неужели это старость?

Снизу донесся новый звук. На этот раз сомнений быть не могло: кто-то сослепу налетел в темноте на цветочный горшок, и тот с треском разбился вдребезги о каменные плиты пола.

— Ступай, — сказал Акаев, — пока они не разнесли весь дом. И передай, если не угомонятся, отправлю обратно в горы баранов пасти.

Слова уважаемого Мустафы были пустой угрозой. Разумеется, он мог (и делал это неоднократно) отправить любого из своих джигитов в родной кишлак, причем не просто так, а вот именно пасти баранов, рубить дрова и помогать женщинам выполнять грязную домашнюю работу. Но в данном случае он по неведению адресовал свои слова единственному человеку в доме, которого не мог прогнать с глаз долой — своему внучатому племяннику Ибрагиму.

Когда выключилось электричество, Ибрагим Акаев, как обычно, сидел за компьютером. Не удержавшись, Ибрагим произнес в погасший экран короткое и энергичное русское словечко, выученное во время учебы в институте. Брань, особенно русская, в доме Мустафы Акаева, мягко говоря, не поощрялась, но уж очень велика была досада Ибрагима, лишившегося не столько плодов своих трудов (поскольку все, что считал более или менее важным, он своевременно сохранял на жестком диске), сколько возможности продолжить работу.

Впрочем, он сразу успокоился. Жизнь в доме дядюшки Мустафы, при всех ее минусах, имела свои достоинства, к числу которых относилась возможность не экономить на оборудовании. Подсвечивая себе дисплеем мобильного телефона, Ибрагим снял с полки ноутбук, смахнул с него пыль и поднял крышку. Машинка послушно включилась и начала грузиться, наполняя сердце молодого программиста привычным теплым чувством, какое мог бы, наверное, испытывать бытовой электроприбор при включении в сеть или гоночный автомобиль, педалей которого наконец-то коснулась нога хозяина. Это было чувство востребованности, необходимости — если угодно, обретения места под солнцем. Как всякий настоящий программист, Ибрагим Акаев жил по-настоящему лишь тогда, когда пальцы его левой руки порхали по клавиатуре, а правая ладонь лежала на удобно изогнутой спинке компьютерной мыши.

Пару раз споткнувшись и один раз чувствительно треснувшись головой об угол стола, он подключил к ноутбуку скоростной модем и вышел в Интернет. Внимательнее всмотревшись в расположенную внизу экрана панель задач, Ибрагим разочарованно вздохнул: индикатор заряда аккумулятора показывал, что батарея почти разряжена. Ее должно было хватить от силы на полчаса, а значит, о настоящей работе не могло быть и речи. Что ж, оставалось лишь вспомнить русскую поговорку о беде, которая не приходит одна, и наслаждаться тем, что есть.

Он немного побродил по Интернету, но это занятие быстро ему наскучило: Ибрагим давно перерос детское увлечение бесцельным блужданием по мировой информационной сети и безответственной трепотней в режиме он-лайн. Четверти часа ему хватило, чтобы понять: электричество скоро не дадут, а раз так, надо ложиться спать. Он сегодня и так провел за компьютером слишком много времени, а организму, даже молодому, иногда требуется отдых.

Он закрыл программу и выключил ноутбук (испытав при этом чувство, сходное с тем, какое должен испытывать электроприбор, вилку которого выдернули из розетки, или гоночный автомобиль, двигатель которого заглушили, не проехав и ста метров). Из комнаты охраны все еще доносились раздосадованные голоса: сегодня по телевизору транслировали хоккейный матч, и изнывающие от безделья головорезы, которых прикармливал дядюшка Мустафа, были недовольны тем, что их лишили развлечения. Кто-то бродил по коридору; сквозь плотно закрытую дверь до Ибрагима донесся непонятный глухой, с металлическим подголоском, стук, за которым последовал невнятный шум падения и короткий металлический лязг. Ибрагим снова вздохнул, не столько удивленный (потому что удивляться уже давно перестал), сколько раздосадованный непроходимой тупостью дядюшкиных охранников. Какой-то болван, шаря в потемках в поисках распределительного щитка, споткнулся и упал, выронив лязгнувшее оружие, без которого эти ребята не ходят даже по нужде. А теперь спрашивается: зачем ему понадобился распределительный щиток, если даже пятилетнему ребенку должно быть ясно, что электричества нет во всем поселке? Чтобы это понять, достаточно просто посмотреть в окно…

Светя себе телефоном, Ибрагим порылся в ящиках стола и отыскал фонарик — китайский, маленький, но довольно яркий, поскольку в качестве источника света в нем использовались целых девять крошечных галогенных лампочек. Он щелкнул расположенной на торце цилиндрического корпуса кнопкой, и в темноте вспыхнул луч голубоватого света. Яркий световой кружок скользнул по компьютерному столу, размытым пятном отразился в потухшем экране монитора, пробежался по заваленным специальной литературой вперемежку с блоками питания, жесткими дисками и прочей электронной требухой полкам, коснулся пола и остановился, упершись в закрытую дверь. Возле двери на высокой подставке стоял объемистый керамический горшок с комнатным растением, названия которого Ибрагим не знал. Этот цветок с разлапистыми темно-зелеными листьями был неприхотлив — не требовал много света и не нуждался в частом поливе. Его принесли сюда по настоянию дядюшки Мустафы, который где-то вычитал, что данное растение очищает воздух от пыли и вредных веществ, насыщает его кислородом и частично нейтрализует негативное воздействие на человеческий организм электромагнитного излучения. «Да, дядюшка заботлив, — подумал Ибрагим. — Только он не принимает во внимание то обстоятельство, что проживание в одном доме с ним для человеческого организма вреднее и опаснее, чем близкое соседство с протекающим ядерным реактором…»

По роду своих занятий Ибрагим служил Мустафе Акаеву чем-то вроде проводника, посредством которого старик поддерживал связь с внешним миром. Но, в отличие от телефонного провода, который неспособен распознать в потоке электронов звуки человеческой речи, и даже компьютера, который может накапливать, хранить, сортировать и даже обрабатывать информацию, Ибрагим Акаев очень хорошо понимал значение посланий, что поступали на имя Мустафы по электронной почте. Значение это не нравилось ему чем дальше, тем больше. Похоже, затевалось нечто, сулившее в перспективе массу неприятностей, и Ибрагим не хотел иметь к этому никакого отношения. Он и раньше подозревал, что старик не такой праведник, каким пытается выглядеть, и закрывал на это глаза: тому, кто хочет преуспеть в этой жизни, принцип «бедный, но честный» не подходит. Но дело начинало попахивать международным терроризмом, а это уже было Ибрагиму не по нутру. Его воспитали правоверным мусульманином; дядюшка тоже обожал цитировать Коран, но Ибрагим, которого высшее образование научило сомневаться во всем, кроме, быть может, учения пророка, прекрасно видел, что дела старого Мустафы находятся в разительном несоответствии с его словами. В самом деле, какая польза всемогущему Аллаху от того, что уважаемый Мустафа убьет одного, десять, сто или даже тысячу неверных? При необходимости Аллах мог бы сделать это сам, на то он и всемогущий. И неужто в этом мире станет меньше горя и слез благодаря действиям Аслана и Вахи, которые по приказу все того же Мустафы украли у матери десятилетнюю девочку? Это что, тоже воля Аллаха?

Рассказ Аслана об этом похищении Ибрагим случайно (а может, и не так уж случайно) подслушал сегодня после обеда. Во время похищения были убиты два человека; еще одного, какого-то неизвестного Ибрагиму журналиста, Аслан и Ваха отправили на тот свет, как только вернулись в Москву. И кому, спрашивается, были нужны все эти убийства — Аллаху? Или, может быть, тому арабу, послания от которого время от времени поступают на электронный адрес Мустафы? Последнее представлялось близким к истине, и Ибрагим полагал, что упомянутый араб слишком много на себя берет, отдавая распоряжения от имени Всевышнего.

Давно вызревавшее решение покинуть гостеприимный дом пожилого родственника и попытаться наладить жизнь самостоятельно сегодня приобрело очертания непреложного закона физики. Камень, подброшенный вверх, обязан упасть обратно на землю. Ибрагим Акаев, осознав, что ему с дядюшкой не по пути, должен уйти, пока не стало слишком поздно.

Ибрагим знал, что уйти от Мустафы будет непросто — вернее сказать, непросто уйти живым. Но, если раньше эта мысль его останавливала, то теперь, с учетом всех обстоятельств, она превратилась в дополнительный стимул к скорейшему уходу.

И, если уходить, то почему не сейчас, когда вокруг стоит кромешная тьма, камеры слежения не работают, а охранники тычутся по углам, как слепые котята, будто и впрямь рассчитывая отыскать пропавшее электричество где-нибудь под ковром или за комодом?

Ибрагим выключил фонарик и немного постоял, давая глазам привыкнуть к темноте. Это мало что ему дало: ночное небо было затянуто плотными тучами, и снаружи в комнату не проникало ни единого лучика света. Тем не менее, выходить в коридор с включенным фонарем не хотелось: это привлекло бы внимание охраны, а Ибрагим хотел, чтобы о нем как можно дольше не вспоминали, чтобы иметь время на сборы.

На ощупь добравшись до двери, он повернул ручку и вышел в коридор. Здесь он сразу же споткнулся обо что-то мягкое и тяжелое, вроде мешка с мукой, лежавшее на полу прямо у порога. Испуганно отпрянув, Ибрагим нащупал в кармане фонарик. Мешку с мукой, равно как и любому другому мешку, нечего было делать у порога его рабочего кабинета. Да и на ощупь предмет, о который он споткнулся, напоминал не столько мешок, сколько…

Ибрагим вдруг осознал, что больше не слышит голосов охранников, и ему сделалось не по себе. Куда они все подевались? Неужели всем скопом отправились выяснять, что случилось с электричеством? И что, во имя Аллаха, все-таки лежит на полу у него под ногами? А может быть, не что, а кто?..

Кнопка фонарика негромко щелкнула, и слегка дрожащий луч на краткий миг вырвал из темноты распростертое на полу тело, накрывшее собой тупоносый короткоствольный автомат Калашникова. Ибрагим успел разглядеть темную лужу, что натекла из-под головы охранника, и тусклый блеск бессмысленно уставившегося в стену широко открытого глаза. В следующее мгновение кто-то мертвой хваткой вцепился ему в глотку и втолкнул обратно в комнату. Фонарик выпал у него из руки и жалобно хрустнул под чьей-то ногой. Ибрагим замахал руками, пытаясь сохранить равновесие, и сшиб с подставки цветочный горшок, который с коротким треском разбился вдребезги. Этот звук, вызвавший неудовольствие уважаемого Мустафы, был едва ли замечен его внучатым племянником, который утратил связь с реальностью из-за охватившего его ужаса.

Чья-то твердая рука припечатала Ибрагима лопатками к стене. В щеку ему уперлось что-то твердое и холодное, издающее отчетливый запах оружейной смазки, и незнакомый, показавшийся потусторонним голос прошептал страшные слова:

— Федеральная служба охраны. Пикнешь — пристрелю, как собаку. Где девочка?

— Не стреляйте, — придушенно прохрипел Ибрагим. — Не убивайте меня, я программист! Я знаю, где она, я все скажу!

— Ишь ты, программист, — хмыкнул в темноте еще один незнакомый голос.

Дверь комнаты закрылась, мягко клацнув язычком защелки, и Ибрагим заговорил. Буквально накануне, думая о нем, уважаемый Мустафа мечтал, чтобы мальчик поскорее повзрослел и стал мужчиной. Теперь этот миг настал: Ибрагим Акаев повзрослел в мгновение ока, ибо ничто так не взрослит, как предательство.

* * *

По пути от КПП к особняку Мустафы Акаева Дорогин ввел Михаила в курс дела, кратко и доходчиво объяснив, кому они собираются нанести визит. Остановив машину, он порылся в бардачке и протянул Шахову прибор ночного видения, крепившийся к голове при помощи широкой эластичной ленты. Второй такой же прибор он без лишних слов нацепил на себя, убедив Михаила в том, что после разговора с посредником не терял времени даром и постарался как следует приготовиться к этой поздней поездке.

Первый выстрел тоже сделал Дорогин, и выстрел получился точный. Оседлав гребень высокого кирпичного забора, что отделял участок Акаева от улицы, они увидели блеснувший в темноте луч ручного фонарика, и Дорогин навскидку пальнул из своего оснащенного глушителем полицейского «вальтера» раньше, чем Михаил успел разобраться в обстановке. Охранник, отправившийся в обход охраняемого периметра после отключения следящих камер, молча повалился в подтаявший сугроб у забора, и Михаилу подумалось, что бывший каскадер не лгал и даже не преувеличивал, когда говорил о своем намерении перекрыть Акаеву и его людям кислород. Роль статиста его тоже не устраивала. Он не пытался спрятаться за спину Михаила, хотя имел на это полное право: в конце концов, это была не его дочь, не его проблема и вовсе не его война.

Приборы ночного видения существенно облегчили задачу, превратив ее, фактически, в подобие увеселительной прогулки с элементами экстрима. Бородатый джигит, который, подсвечивая себе зажатым в зубах фонариком, копался в открытом распределительном щитке, упал на пол с простреленной головой раньше, чем успел обернуться на послышавшийся со стороны входной двери шум. То, что они устроили в расположенной справа от входа комнате охраны, напоминало избиение слепых зрячими. Встав плечом к плечу в дверях, они открыли огонь, и ни одна из выпущенных ими пуль не пропала напрасно. Пистолеты раз за разом негромко хлопали, коротко и зло отдавая в ладонь, стреляные гильзы беззвучно падали на устилавший пол потертый ковер. Пороховой дым щекотал ноздри, будоража кровь, но увеселение кончилось, едва успев начаться: Дорогин выстрелил два раза, Михаил — три, после чего, кроме них, живых в помещении не осталось. Четыре распластавшихся на полу трупа напоминали участников затянувшейся гулянки, уснувших там, где их свалила последняя выпитая рюмка. Чей-то фонарик продолжал гореть, тускло и ненужно освещая угол комнаты, и Дорогин, наклонившись, выключил его.

— Хорошо, но мало, — негромко произнес Михаил, напоследок оглядывая картину устроенного ими побоища.

— Нужен кто-то живой, — остудил его пыл Дорогин. — Вряд ли они держат Анюту здесь.

Михаил кивнул и, попятившись, аккуратно прикрыл за собой дверь. Они двинулись по коридору, по пути заглянув в пустую кухню и такой же пустой сортир, где тихонько журчала струящаяся из смывного бачка вода. Дорогин переступил через труп охранника, который давеча пытался наладить свет, и замер, прижавшись лопатками к стене и приложив к губам палец, когда услышал за соседней дверью какую-то возню.

Шахов тоже прижался к стене, сосредоточив внимание на двери. Дверная ручка повернулась с негромким скрипом, язычок защелки отчетливо цокнул, выскочив из паза, и дверь отворилась. На пороге появился какой-то человек, сквозь линзы прибора ночного видения выглядевший, как фосфоресцирующий призрак. По неизвестной науке причине он не воспользовался ни фонарем, ни свечкой, ни хотя бы дисплеем своего мобильного телефона — удобной, многофункциональной штуковины, которая всегда под рукой и может пригодиться при самых неожиданных обстоятельствах, — предпочитая двигаться на ощупь. Порочность избранной тактики не замедлила сказаться: человек споткнулся о лежащий под дверью труп, испуганно отпрянул и полез в карман. Дорогин отрицательно качнул головой, предлагая не торопиться. Человек был безоружен, и из кармана он извлек вовсе не пистолет, а маленький цилиндрический фонарик. Щелкнула кнопка, в темноте вспыхнул и уперся в лежащее на полу тело яркий луч света. Дав обитателю дома ровно секунду на то, чтобы насладиться открывшимся ему зрелищем и понять, что оно означает, Михаил схватил его свободной рукой за горло и почти швырнул обратно в комнату. Сбитый с подставки цветочный горшок, который какой-то умник догадался поставить у самых дверей, с треском раскололся, ударившись об пол; выпавший из руки фонарик покатился по коридору, и Дорогин, наступив ногой, раздавил его, как крупное кусачее насекомое.

— Федеральная служба охраны, — шепотом представился Михаил, припечатав только что захваченного «языка» к стене и сунув ему в лицо пистолетный ствол. — Пикнешь — пристрелю, как собаку. Где девочка?

— Не стреляйте, — с трудом прохрипел пленник, которого все еще крепко держали за кадык. — Не убивайте меня, я программист! Я знаю, где она, я все скажу!

— Ишь ты, программист, — хмыкнул Дорогин, которого эта ссылка на профессиональную принадлежность, похоже, позабавила. — Послушай его, Мишель, а я пойду гляну, что да как.

Он беззвучно выскользнул в коридор, без стука затворив за собой дверь. Вслед ему неслось приглушенное бормотание пленника, который, к его немалому удивлению, раскололся куда быстрее и оказался куда более словоохотливым, чем можно было ожидать от члена исламской террористической группировки, готовящей покушение на главу государства. Ему пришло в голову, что пленник может лгать, тянуть время в расчете на то, что к нему подоспеет помощь. Не исключалось также, что этот тип только притворяется слабым и напуганным, выжидая удобного момента, чтобы поднести им сюрприз. Но в доме наверняка были и другие люди, вооруженные до зубов и опасные, как королевские кобры в разгар брачного периода, и ими следовало заняться, не откладывая в долгий ящик. Да и Шахов — не дитя малое, чтобы водить его на помочах, контролируя каждый шаг. Он боевой офицер и может сам позаботиться о сохранности своей черепной коробки, а заодно и всех остальных жизненно важных органов…

Он услышал шаги спускающегося по лестнице человека и, сдвинув на лоб прибор ночного видения, разглядел слабое голубоватое свечение телефонного дисплея, озарившее ступеньки лестницы, что вела на второй этаж. Сергей снова опустил на глаза инфракрасные очки. Он не стал прятаться: теперь, когда его никто не видел, он мог позволить себе действовать так, как ему хотелось. Он встал у подножия лестницы, следя за приближением спускающейся сверху фосфоресцирующей фигуры. Человек остановился, видимо, заметив опасность, его рука быстро протянулась за спину. Муму подождал, пока она вернется с пистолетом, а потом выстрелил и посторонился, уступая дорогу катящемуся по ступенькам телу. Раскрытый телефон, мягко сияя экраном, скользнул по полу и остановился, уткнувшись в его ботинок. Дорогин поднял его и, опять сдвинув очки, осветил лицо только что убитого человека. На полу перед ним лежал гладко выбритый горбоносый шатен, по приметам очень похожий на человека, описанного молодым оперативником, «Волгу» которого недавно протаранил тот самый «додж», что стоял сейчас во дворе. Эту машину и этого человека описывал и Лесневский. Дорогин подумал, что поспешил, застрелив его: этот тип наверняка очень много знал. Но, с другой стороны, Шахов в данный момент брал интервью у парня, назвавшего себя программистом. А кто может больше знать о делах хозяина, чем человек, постоянно обслуживающий его компьютер?

Наверху распахнулась дверь, начертив на темном фоне светлый оранжевый прямоугольник. Свет был неяркий, теплый, мерцающий — видимо, в комнате горели свечи. В дверном проеме, выделяясь на его фоне четким, будто вырезанным из черной бумаги силуэтом, стоял Мустафа Акаев.

— Что происходит, Аслан? — недовольным голосом спросил он. — Я просил не шуметь, а ты вместо этого сыплешься по ступенькам, как горный обвал!

— Аслан занят, — сказал Дорогин. — Ему не до тебя, он беседует с Аллахом.

Акаев резко выбросил перед собой правую руку. Темноту озарила красноватая вспышка, звук выстрела хлестнул по ушам, и пуля шевельнула на голове Дорогина волосы. Старый вояка остался до конца верен себе: будучи почти на сто процентов уверенным, что чужих в доме нет и шум на лестнице вызван падением неуклюжего Аслана, он все-таки потрудился взять с собой пистолет, и не просто взять, а поставить на боевой взвод и держать наготове. Он стрелял, не видя мишени, на голос, и почти попал.

«Хорошо, что «почти» не считается», — подумал Дорогин и выстрелил в ответ. Никаких сомнений он при этом не испытывал, потому что не поленился заранее ознакомиться с биографией господина Акаева. Уважаемый Мустафа был не из тех, кто станет откровенничать с первым встречным, взахлеб выдавая ему свои секреты. Конечно, где-нибудь на Лубянке его смогли бы разговорить, но на Лубянке он уже бывал, и что с того? Если бы этого упыря тогда не выпустили на свободу из политических соображений, многие хорошие люди сейчас были бы живы и имели кров над головой.

Дорогин посмотрел на телефон Аслана, который все еще держал в руке. Если верить цифрам в углу дисплея, с того момента, как они с Шаховым проникли на участок Акаева через забор, прошло чуть больше пяти минут. «А кажется, что неделя», — подумал Сергей, равнодушно отбрасывая телефон в сторону. Вероятнее всего, эта часть работы была завершена — быстро, тихо и без драматических эффектов. По мнению Дорогина, это нужно было сделать давным-давно.

Еще через три минуты они были возле микроавтобуса. Шахов втолкнул в салон лязгающего зубами от нервного озноба Ибрагима.

— Смотри, щенок, — предупредил он, — если что не так, первая пуля твоя при любом раскладе.

— Я сказал правду, — дрожащим голосом заверил его Ибрагим.

— Посмотрим, — сказал Шахов и обернулся к Дорогину. — Ну, чего ты возишься?

Вместо ответа Муму подковырнул лезвием перочинного ножа краешек буквы «М» в слове «МОСГОРСВЕТ», ухватился за него ногтями и потянул. Послышался негромкий треск, и «МОСГОРСВЕТ» превратился в «ОСГОРСВЕТ». Покончив с надписью на капоте, Дорогин занялся бортами, а затем, к некоторому удивлению Михаила, и окнами. Когда он закончил работу, микроавтобус не только лишился броских надписей, но и превратился из грузового в пассажирский.

— Ну, ты даешь, — с уважением сказал Михаил.

— Ловкость рук, и никакого мошенничества, — заявил Дорогин, забрасывая под сиденье ком мятой и рваной самоклеющейся пленки. — Эй, программист, машину водить умеешь? Садись-ка за руль, да не вздумай шутить. Видишь этого сердитого мужчину? Это отец девочки, которую украли ваши джигиты. Если что, он тебя мигом отправит следом за Мустафой. Мишель, мон ами, снимай спецодежду и садись рядом с программистом. А я назад, меня охранник на КПП уже срисовал.

— Смотри у меня, — повторил Шахов, плюхаясь на сиденье рядом с уже занявшим место водителя Ибрагимом. К своему удивлению, он чувствовал, что приподнятое настроение Дорогина начинает мало-помалу передаваться и ему. — Давай, заводи. Да перестань трястись. Аккуратнее, это тебе не компьютер. Не хватало еще в кювете заночевать…

У шлагбаума они остановились. Давешний охранник с ленивым интересом посмотрел на незнакомую машину и заулыбался, когда луч фонаря осветил сидевшего за рулем Ибрагима.

— А, Ибрагим-ака! — воскликнул он. — В город?

Ибрагим, уже уставший объяснять, что обращение «ака» адресуется людям пожилым, и притом не столько на Кавказе, сколько в Средней Азии, в ответ лишь натянуто улыбнулся и кивнул. В данный момент ему было не до этих тонкостей, поскольку он ощущал, как в правый бок упирается глушитель, навинченный на ствол армейского «кольта» сорок пятого калибра. Правда, несмотря на это, он чувствовал не отчаяние, а робкую надежду. Его могли убить сразу, но не убили; бандитами, вроде бородатых домочадцев дядюшки Мустафы, эти люди не являлись, а значит, вызволив похищенную девочку, вполне могли отпустить его с миром… ну, или, в самом крайнем случае, арестовать. Будущее представлялось туманным, но стремительно повзрослевший Ибрагим понимал: главное, чтобы будущее у него было, а не прекратило свое существование через час в каком-нибудь загаженном тупике. Что же до дядюшки Мустафы, которого отныне смело можно было называть покойным, то в том, что с ним случилось, не был повинен никто, кроме него самого.

— Слушай, ты электриков не видел? — продолжал разговорчивый охранник и, увидев, как Ибрагим отрицательно покачал головой, вздохнул: — И чего возятся, ей-богу? Возятся, возятся… Второй тайм давно идет, а они все ковыряются. Специалисты!

Полосатый шлагбаум со свисающими с него жестяными блинами запрещающих знаков рывками поднялся вверх, освобождая проезд. Перенервничавший Ибрагим слишком сильно газанул и резко бросил сцепление; микроавтобус конвульсивно дернулся, норовя заглохнуть, но все-таки не заглох и, плавно набирая скорость, двинулся в сторону Москвы.

* * *

…Майор ФСО Кулаков, так давно откликавшийся на оперативный псевдоним «Старый», что привык воспринимать его не как второе, а как свое первое имя, светя себе под ноги фонарем и брезгливо приподнимая полы длинного, как кавалерийская шинель, старомодного пальто, прошелся по дому Мустафы Акаева. Воздух в доме попахивал жженым порохом, под ногами то и дело позвякивали потревоженные гильзы. Перешагнув через лежащий у лестницы труп Аслана, майор стал подниматься на второй этаж. В левой руке у него был включенный фонарик, правая держала наготове излюбленное оружие ветерана кровопролитных ночных стычек — тупорылый и уродливый «аграм» с длинным глушителем. На правом ухе был закреплен беспроводной наушник мобильного телефона, контрольный светодиод которого сиял в темноте ярким синим огоньком. Водя лучом фонарика из стороны в сторону и каждую секунду ожидая внезапного нападения из темноты, майор Кулаков беседовал по телефону со старшим группы наружного наблюдения, которая в данный момент дежурила на выезде с заметенной снегом лесной грунтовки на шоссе, что вело из поселка в сторону Москвы.

— Они выехали, — говорил он, — не пропустите. Белый «форд». Нет, не грузовой, наоборот, пассажирский. Пассажирский, я говорю! И никакого «Горсвета», вообще никаких надписей. Что? Э, брат! Не знаю, кто тот парень, что помогает Шаху, но это такой ловкач, что тебе и не снилось. А? Здесь-то? Здесь все спокойно. Куча народу, и все тихие.

Поднявшись на второй этаж, Старый остановился над лежащим возле открытой двери кабинета Мустафой Акаевым. Без пяти минут Герой Советского Союза лежал, скорчившись и обхватив руками простреленный живот, в луже собственной крови, освещенный падавшим из двери мягким, чуть подрагивающим оранжевым светом оплывающих на столе свечей. Неожиданно он шевельнулся и издал слабый стон. Старый опустил ствол штурмового пистолета и нажал на спусковой крючок. «Аграм» простучал коротко и глухо, как в вату, дымящиеся гильзы веером брызнули из казенника. Акаев дернулся и затих, на этот раз окончательно.

— Все до единого наповал, — подтвердил Старый, прервал соединение, поставил автомат на предохранитель и, равнодушно повернувшись спиной к трупу уважаемого Мустафы, стал спускаться по лестнице.

Глава 15

— Можешь нарисовать план квартиры? — спросил Дорогин. — Ну, хотя бы сколько в ней комнат, знаешь?

Ибрагим Акаев огорченно помотал головой.

— Я никогда там не был, — сказал он. — Эту квартиру снимает Ваха, а он мне не друг. Мне незачем ходить к нему в гости, потому что нам не о чем разговаривать.

— Сколько там сейчас народу? — продолжил допрос Муму, игнорируя попытку молодого чеченца излить ему душу.

— Не знаю, — сказал Ибрагим. — Но не меньше двоих.

— Хреново, — негромко произнес Михаил Шахов.

Дорогин не ответил, но в душе согласился с этим неутешительным диагнозом. В доме Мустафы они оставили восемь трупов, а сами не получили ни царапины. Но туда они сумели проникнуть незамеченными, под покровом ночи, и там не было десятилетнего ребенка, которым бандиты могли прикрываться, как щитом. По доброй воле джигиты им дверь не откроют, это ясно, а штурм почти наверняка будет стоить Анюте Шаховой жизни.

— Дом не слишком старый, — задумчиво произнес Михаил, глядя на опоясанную цепочками светящихся окон громадную шестнадцатиэтажную пластину, протянувшуюся на целый квартал. — Распределительные щитки на лестничных площадках. Может, еще разок сыграем в электриков?

— Бесполезно, — возразил Дорогин. — Ну, вылезет один на площадку. Мы его валим и входим в квартиру. А дальше? Со света в темноту, на незнакомой жилплощади… Пока разберемся, что к чему, будет уже поздно.

— Я могу позвонить в дверь, — неожиданно предложил Ибрагим. — Они меня знают.

— Заманчиво, — с оттенком сомнения произнес Дорогин.

— Но перспективы все равно хилые, — резюмировал Михаил.

Белый микроавтобус с забрызганными грязью бортами и фальшивыми номерными знаками медленно остывал посреди густо заставленного машинами двора на окраине Москвы. Над крышами домов висело подсвеченное огнями мегаполиса сплошное покрывало туч, и казалось, что небо слабо фосфоресцирует. К ночи сыпавшийся сверху мокрый снег стал не таким мокрым и уже не таял, едва коснувшись земли. Асфальт во дворе был затянут ровным снежным покрывалом, белизну которого нарушали только оставленные машинами черные колеи да неровные цепочки человеческих следов.

Михаил завозился, доставая из пачки последнюю сигарету.

— Это ты зря, — сказал ему Дорогин. — Некогда нам сейчас перекуры устраивать… А впрочем, кури, — противореча самому себе, тут же добавил он. — Накуривайся впрок, а то при детях курить нельзя, им это вредно.

— Сначала надо сделать так, чтоб дети были тут, а не там, — с тоской проговорил Шахов. — А уж тогда я как-нибудь потерплю.

— А ты не кисни, мон шер, — сказал Дорогин. — Есть у меня одна идея. Надо, во-первых, осмотреться на местности, уяснить планировку квартиры. А потом зайти с двух сторон. Это же классика! Удостоверение при тебе?

— Удостоверение-то при мне, — с неохотой признался Михаил, начиная понимать, к чему он клонит. — Вот только светиться неохота…

— Это тебе решать, что для тебя важнее — здоровье дочери или сохранение инкогнито, — заметил Дорогин.

— Айда, — решительно сказал Михаил, смял сигарету и бросил ее на пол.

— Мусорят тут всякие, — проворчал Дорогин, но Шахов его не услышал или просто не обратил на шутку внимания.

Сергей ненадолго задержался, чтобы найти в багажном отсеке буксировочный трос — прочный нейлоновый канат с массивными карабинами на обоих концах. Забросив увесистый моток на плечо, он поспешил за Шаховым, который конвоировал к подъезду понурого программиста. Дорогин не испытывал к молодому родственнику Акаева ни сочувствия, ни злобы. В данный момент Ибрагим представлял собой всего лишь еще одну переменную в уравнении, которое им предстояло решить; его надлежало держать в поле зрения на случай, если парню все-таки вздумается чудить, а его дальнейшая судьба должна была решиться на более высоком уровне — где-то там, в заоблачных высях, на совещании вершителей судеб, в повестку которого данный вопрос внесен под шестизначным порядковым номером.

Перед железной дверью подъезда Шахов задержался ровно на столько, сколько понадобилось для того, чтобы выстрелить из пистолета в панель домофона. Домофон ответил на этот акт вандализма негромким треском, снопом голубых искр и облачком белого дыма, который отчаянно вонял озоном и горелой изоляцией.

— Кругом одни хулиганы, — заметил Дорогин, знавший куда более мягкие способы открывания оснащенных кодовыми замками дверей.

Впрочем, Шахов наверняка знал таких способов не меньше, а может быть, и больше, чем Муму. Все они требовали времени, а ждать Михаил, похоже, уже не мог. Дорогин напомнил себе, что за Шаховым тоже необходимо присматривать: в спешке, от нетерпения он мог наломать дров и, чего доброго, поймать шальную пулю. Сергей терпеть не мог сообщать свежеиспеченным вдовам об изменениях в их семейном положении — так же, впрочем, как и освобождать заложников при непосредственном участии их близких родственников.

Квартира, которую снимал человек по имени Ваха, располагалась на девятом этаже. Они поднялись в лифте этажом выше, и здесь, на лестничной площадке десятого этажа, Дорогин вручил Михаилу черную трикотажную шапочку, нижний край которой, будучи раскатанным до конца, превращал головной убор в маску с прорезями для глаз и рта. Вторую шапочку Сергей, не откладывая дела в долгий ящик, напялил на себя и тут же опустил маску, сделавшись похожим на вооруженного грабителя. Сходство только усилилось, когда он вынул из-за пазухи полицейский «вальтер» с глушителем и оттянул затвор, досылая в ствол патрон.

— Ну, ты фокусник, — проворчал Шахов, следуя его примеру. — И откуда что берется?

— Из рукава, — любезно проинформировал его Дорогин. — Все, хватит болтать, погнали. Действуй, программист.

Ибрагим нервно пригладил ладонью смоляную шевелюру и позвонил в дверь квартиры, расположенной над той, которую снимал Ваха. За дверью немедленно раздалось заливистое, истеричное тявканье; потом послышалось неторопливое шарканье подошв, и басистый мужской голос свирепо прорычал: «Да заткнись ты, сучий выродок!» Тявканье смолкло, дверной глазок потемнел, и тот же голос, уже не такой свирепый, но дьявольски неприветливый, спросил:

— Что надо?

— Я ваш сосед снизу, — демонстрируя неожиданную в его положении сообразительность, просительно произнес Ибрагим. Его кавказский акцент, который до сих пор был почти незаметным, теперь вдруг стал почти карикатурным. — Откройте, пожалуйста, вы нас заливаете!

— Гнать вас отсюда надо поганой метлой, а не заливать, — щелкая многочисленными замками, откровенничал хозяин квартиры, для которого все кавказцы явно были на одно лицо. — Понаехали тут, мало того, что на улице шагу не ступить, так еще и дома покоя нет… Кто тебя заливает, джигит? — агрессивно осведомился он, открывая дверь.

Шахов, до сих пор стоявший у стены справа от двери, покинул укрытие и со сноровкой, говорившей о богатом опыте, одним точным движением припечатал его к дверному полотну. Кривоногая комнатная собачонка с громким лаем цапнула его за штанину и жалобно взвизгнула, получив хорошо нацеленный пинок в ребра.

— Не двигаться! — металлическим голосом приказал Михаил и, продолжая удерживать правое предплечье под подбородком хозяина квартиры, левой рукой сунул ему под нос и тут же спрятал в карман свое служебное удостоверение. — Федеральная служба охраны! Сколько человек в квартире?

Хозяин, крупный лысеющий мужчина с выпирающим из-под несвежей нательной майки животом, выронил недопитую бутылку пива, которую до сих пор держал в руке.

— Я один, — пролепетал он, шаря по сторонам вытаращенными от испуга глазами.

Дорогин проскользнул мимо них в прихожую, держа перед собой пистолет и изо всех сил стараясь как можно больше походить на героя полицейского кинобоевика.

— Где заложница? — продолжал выпытывать Шахов. Эта комедия, хоть и представлялась необходимой, раздражала его, и от этого голос майора звучал по-настоящему свирепо — так, как и должен звучать голос матерого спецназовца, берущего штурмом бандитский притон, где какие-то негодяи держат взаперти заложников. — Говори, падло, пристрелю!

— Какая заложница?! — с отчаянием прохрипел полузадушенный хозяин. — Это ошибка!

Дорогин обернулся к нему с порога тесной гостиной, где популярный комик отпускал с экрана телевизора плоские, набившие у всей страны оскомину остроты.

— По имеющейся у нас информации в вашей квартире незаконно удерживается несовершеннолетняя, — деревянным голосом сообщил он. — Предлагаю добровольно…

— Да вы совсем охренели в своей ФСО?! — неожиданно обретая боевой дух, возмутился хозяин. — Откуда у меня заложница, да еще несовершеннолетняя?!

— Спокойнее, гражданин Какоев, — вежливо попросил Михаил, давая хозяину возможность понюхать ствол «кольта», от которого отчетливо разило пороховой гарью.

— Какой я тебе Какоев?! — окончательно рассвирепев от мысли, что его могли принять за лицо кавказской национальности, просипел тот. Дорогин поспешно отвернулся, чтобы скрыть совершенно неуместную в данный момент улыбку. — Глаза разуй, ниндзя ты, пальцем деланный! Русаков моя фамилия, и нет у меня никаких заложников, и сроду не было!

— Проверим, — сказал Дорогин, подпустив в голос тщательно отмеренную толику неуверенности, присущей должностному лицу, которое начинает понимать, что принародно село в лужу, но пока не хочет этого признавать.

— Да проверяйте на здоровье! Делать вам больше нечего…

Шахов, наконец, отпустил его, и хозяин вслед за ним вошел в свое жилище, потирая отдавленное каменным локтем майора горло. На пороге он задержался, чтобы поднять оброненную бутылку. Дорогин мягко отнял у него это потенциальное оружие и поставил на полку под зеркалом.

— Программист, присмотри за ним, — распорядился окончательно вошедший в роль Михаил. — Если что, разрешаю стрелять на поражение.

— Слушаюсь… — растерянно откликнулся Ибрагим Акаев.

— И сам не шали, — многозначительно добавил Дорогин.

Осмотр квартиры, представлявшей собой стандартную малогабаритную «двушку», занял не более трех минут. По истечении этого срока они снова собрались в прихожей.

— Чисто, — отрывисто сообщил Михаил.

— И у меня чисто, — сказал Сергей таким тоном, словно это его безмерно удивляло.

— Я же говорил! — с робким торжеством воскликнул хозяин.

— Ничего не понимаю, — почти жалобно произнес Дорогин. — Точная же информация, из проверенного источника… Это ведь девятый этаж?

— Господи! — всплеснул руками хозяин. Собака поддержала его, робко тявкнув откуда-то из-под дивана. — Кого только берут в органы! Вы что, считать не умеете? Десятый это этаж! Десятый, а не девятый! А вот на девятом, как раз подо мной, живет один чернож… — Он осекся, бросив быстрый опасливый взгляд на Ибрагима. — В общем, лицо этой самой национальности. Такая бандитская харя, что пробу ставить негде! Вот у него — это да, это запросто. Все, что хотите — хоть заложники, хоть наркотики, хоть танк в сортире.

— Извините, — сухо сказал Дорогин. — Сами понимаете, служба. Надеюсь, вы понимаете также, что это должно остаться между нами. — Он повернулся к Шахову. — Действуй, майор. Объявляю пятиминутную готовность. Теперь или пан, или пропал.

— Ни пуха, — пожелал Михаил и, взяв под локоть Ибрагима, двинулся к выходу.

— К черту, — рассеянно откликнулся Дорогин, направляясь через гостиную к балконной двери.

— Эй, а вы куда? — осведомился осмелевший хозяин. — Выход там!

— Сядьте на диван, — возясь с защелками, сказал ему Сергей, — смотрите телевизор. Хотя нет, погодите. Сначала закройте за мной дверь, а то будет сквозняк. Простынете, а потом предъявите нашему ведомству иск о возмещении вреда здоровью.

— А вы?..

— А у меня дела. — Дорогин открыл дверь, и в комнату, взметнув занавески, ворвался порыв холодного ветра пополам со снегом. — Извините за беспокойство. Всего хорошего.

Хозяин в ответ смог лишь кивнуть головой. Дорогин вышел в лоджию и услышал, как сзади с негромким стуком закрылась дверь. Привязывая к перилам конец буксировочного троса, он оглянулся через плечо и увидел, что хозяин стоит у окна и, отодвинув занавеску, наблюдает за его действиями. Сергей не стал его отгонять, поскольку это не имело значения, но между делом подумал, что не далее как завтра утром, а может быть, уже и сегодня по городу пойдет гулять очередная легенда, в которой будут фигурировать десятки затянутых в черные пуленепробиваемые костюмы спецназовцев, тысячи расстрелянных патронов и горы окровавленных трупов.

Он обвязал второй конец троса вокруг талии, затянув его мудреным узлом, который можно было освободить одним точно рассчитанным рывком, и посмотрел вниз. С высоты десятого этажа оставленный во дворе микроавтобус выглядел совсем крошечным, не больше спичечного коробка, и Сергею не сразу удалось отыскать его взглядом.

Потом он перегнулся через перила и взглянул на окна квартиры, в которой, если верить Ибрагиму, держали Анюту Шахову. Все они выходили на одну сторону, что было очень удобно. Окно кухни было темным; на перила лоджии падал яркий свет, а окно спальни сияло приглушенно и мягко, как будто внутри горел ночник или свеча.

Сергей напоследок подергал узлы, проверяя их на прочность, и перебросил ногу через перила, привычно игнорируя вкрадчивый шепот тридцатиметровой пропасти, которая манила к себе, суля секунды стремительного полета, после которых наступят вечный покой и ничем не нарушаемая тишина.

Он еще раз обернулся, преодолел желание показать хозяину квартиры язык или помахать на прощание рукой, перебросил через перила вторую ногу и начал осторожно спускаться вниз, понемногу вытравливая трос.

Сидевший в припаркованной неподалеку от микроавтобуса машине капитан Порошин толкнул локтем напарника и указал ему на темную фигуру, которая, перевалив через перила лоджии на десятом этаже, начала неторопливо, как без определенной цели спускаться вниз.

— Обалдеть можно, — сказал напарник, беря наизготовку цифровую камеру с мощным телескопическим объективом и устанавливая на ней режим ночной съемки. — И откуда у людей столько энергии? И ведь не боится же ни хрена! А у меня от одного взгляда на него мурашки по всему телу и ноги, как ватные…

— Снимай, — прервал его излияния Порошин и поднес к уху мобильный телефон. — Алло, Старый, это Снег. Они продолжают фестиваль. Мы сейчас в Марьино, и один из них — отсюда не видно, кто именно, — в данный момент спускается по веревке с десятого этажа… Откуда я знаю, на какой?! Полагаю, что не на первый… Есть наблюдать. Наблюдать, — ворчливо повторил он, прервав соединение. — Можно подумать, я только о том и мечтаю, чтобы принять участие в танцах. Да я туда ни за какие коврижки не полезу!

— Ты смотри, что делает, — перебил его напарник, непрерывно щелкая затвором фотоаппарата. — Нет, ты погляди только, что он творит!

Порошин снова посмотрел наверх.

— Мама дорогая, — сказал он негромко и схватился обеими руками за голову. — Они что, кино снимать решили?

Дорогин был уже почти на месте, когда услышал, как в лоджии на девятом этаже с шумом распахнулась дверь. Он быстро поджал ноги и подтянулся на руках, опасаясь, что сделал это слишком поздно. Бывает же такое невезение!

Сквозь открытую дверь слышался голос все того же эстрадного комика, который отпускал все те же плоские остроты, сопровождаемые взрывами записанного на пленку хохота. У Дорогина к нему было сложное отношение. Однажды популярный комик явился в агентство с просьбой отыскать угнанную машину. Обратиться в милицию он не захотел — потому, видимо, что машина принадлежала его молоденькой любовнице, о которой еще не успела проведать жена. Машину нашли, после чего популярный комик попытался уклониться от оплаты оказанных ему услуг. Он дошел до того, что обвинил сотрудников «Ольги» в тесном сотрудничестве с автомобильными ворами, и расплатиться его удалось заставить, только пригрозив судом, во время которого его юной пассии пришлось бы выступить в качестве свидетеля. Артист пошел на попятную и даже пытался убедить Дорогина, что это была шутка. «Не самая удачная», — заметил присутствовавший при разговоре заместитель Сергея. Дорогин промолчал, но мысленно с ним не согласился: по его мнению, это была как раз далеко не самая плоская из отпускаемых популярным комиком острот.

— Э, ребенок! — пренебрежительно произнес, перекрывая бормотание телевизора, грубый мужской голос с сильным кавказским акцентом. — Ребенок, здоровье… Думай, что говоришь! Скоро этому ребенку здоровье совсем не понадобится!

— Дверь закрой, Ваха, сквозит, — ответили ему из глубины квартиры, и Дорогин услышал, как внизу стукнула дверь лоджии.

Чиркнула зажигалка, потянуло дымком, и в поле его зрения появились две обнаженные по локоть, густо заросшие черным волосом руки, одна из которых держала дымящуюся сигарету. Вслед за руками над перилами лоджии возникла черноволосая голова с проклюнувшейся на темечке коричневой плешью. Голова выпустила густую струю дыма, а потом перевесилась через перила, смачно плюнула вниз и с интересом проследила за полетом шарика слюны.

— Эй, — негромко позвал Дорогин.

— Э? Что такое?..

Человек в лоджии повернулся спиной к перилам, навалился на них поясницей и сильно откинулся назад, запрокинув кверху почти до самых глаз заросшее густой жесткой щетиной лицо. Дорогин резко выпрямил ноги, с силой ударив ими в это лицо. Ваха коротко вякнул и кувыркнулся через перила. Как в замедленной съемке, Сергей увидел блеснувший в вырезе рубашки золотой медальон и торчащий у кавказца за поясом пистолет. Потом в воздухе мелькнули обутые в домашние тапочки ноги; одна тапочка сорвалась и по пологой траектории улетела в темноту. В следующий миг небритый Ваха отправился следом за своим плевком, двигаясь с ускорением в девять и восемь десятых метра в секунду в квадрате, и вскоре донесшийся снизу глухой стук возвестил о том, что он достиг конечной точки маршрута.

На всякий случай выждав несколько секунд и убедившись, что превращение Вахи в физическое тело осталось незамеченным его приятелями, Сергей закончил спуск и без проблем перебрался в лоджию. Окно ярко освещенной гостиной было закрыто полупрозрачной тюлевой занавеской, которая даже снаружи выглядела серо-желтой от осевших на ней никотиновых смол, пыли и бог весть какой еще дряни. Одним движением освободившись от веревки, Дорогин скользнул вперед и, присев, прильнул к жестяному карнизу, поверх нижнего края оконной рамы озирая театр предстоящих военных действий.

В скудно обставленной старой, бросовой мебелью гостиной находились четверо. Дорогин удивленно приподнял бровь: как правило, киднеперы обходятся куда меньшим количеством охраны, даже когда держат в заложниках крепкого взрослого мужчину, а не десятилетнюю девчушку. Потом в глаза ему бросились сваленные грудой в углу за диваном чемоданы, дорожные сумки и клетчатые баулы; в другом углу виднелись поставленные на попа, как мешки с картошкой, свернутые матрасы. Трое из четверых находившихся в гостиной кавказцев выглядели так, словно только что спустились с гор, и Сергей сообразил, что к покойному Вахе приехали гости — возможно, какие-нибудь родственники, а может быть, просто земляки. Как бы то ни было, отправив небритого Ваху в свободный полет, Сергей разом обзавелся как минимум четырьмя кровниками. С этим надо было что-то делать, и он, пожалуй, знал, что именно.

На застеленном старыми газетами столе стояла бутылка водки, вокруг которой валялась закуска, представлявшая собой, в основном, огрызки и объедки. Глядя на стол, можно было предположить, что украшающая его бутылка далеко не первая, а довольно бодрый, хотя и не вполне трезвый вид участников застолья намекал, что и не последняя. Дорогин нахмурился, представив, чего за время этого пира наслушалась — и дай бог, чтобы только наслушалась! — запертая в соседней комнате Анюта.

Он вынул из-за пазухи пистолет и взвел курок. Сквозь неплотно прикрытую балконную дверь до него по-прежнему доносились петушиные вопли популярного комика и взрывы записанного на пленку хохота. Потом из прихожей послышалось дребезжание дверного звонка. В комнате возникло беспокойное шевеление. Кто-то, дотянувшись до пульта, приглушил звук телевизора, и комик на экране продолжал шлепать губами в полной тишине. Один из кавказцев вынул из-за пояса обшарпанный «ТТ», передернул ствол и, держа пистолет за спиной, направился в прихожую. Остальные трое остались сидеть, одинаково обернувшись к дверям и вытянув шеи. Будто по волшебству, у них в руках появилось оружие и Дорогин поморщился, увидев, что один из них держит наготове укороченный «Калашников».

Дребезжание дверного звонка прекратилось. Кавказец, отправившийся в прихожую, что-то сказал оттуда, и один из его приятелей, повернувшись к окну, крикнул:

— Э, Ваха, кончай дымить! К тебе гости!

В это мгновение в квартире погас свет. Дорогин опустил на глаза инфракрасные очки, толкнул балконную дверь и бесшумно скользнул в наполненную фосфоресцирующими призраками комнату.

* * *

Шахов сменил обойму в «кольте», передернул ствол, поправил сдвинутые на лоб инфракрасные очки и посмотрел на часы. Истекали последние секунды оговоренных пяти минут; Дорогин к этому времени должен был очутиться либо в лоджии, в тылу у засевших в квартире чеченцев, либо внизу, на огибающей дом по периметру бетонной дорожке. Учитывая его каскадерское прошлое и простоту стоявшей перед ним задачи, в последнем Михаил очень сильно сомневался. Как бы то ни было, время истекло, и ждать ему было нечего.

— Время, — сказал он. — Пора, не пора, иду со двора. Давай, программист, твой выход. А ты молодец, — добавил он, чтобы подбодрить стоявшего рядом с понурым и несчастным видом пленника. — Если так пойдет и дальше, я тебя, пожалуй, отпущу на все четыре стороны.

— Спасибо, — пробормотал Ибрагим и потянулся к дверному звонку.

Одновременно рука Михаила протянулась к распределительному щитку и легла на тумблер автоматического предохранителя, под которым красной краской по трафарету был нанесен номер квартиры. От мысли, что буквально через пару минут он сможет прижать к себе Анюту, по телу пробежали мурашки, но он отогнал приятное видение: до этого момента еще следовало дожить.

Ибрагим позвонил в дверь. Доносившееся из квартиры бормотание работающего телевизора смолкло, и спустя короткое время голос с сильным кавказским акцентом осторожно поинтересовался сквозь дверь:

— Кто там, э?

— Это я, Ибрагим, — сказал Ибрагим, искательно улыбаясь в дверной глазок. — Открывай, пожалуйста, меня прислал дядя Мустафа.

— Что хочешь, э?

— Дядя просил, чтобы я привез к нему девочку.

— Зачем? Почему ты, а не Аслан?

Шахов сделал большие глаза, но Ибрагим на него даже не взглянул. Похоже, он был невысокого мнения об умственных способностях земляков, и это придавало ему смелости. В любом случае, подумал Михаил, терять парню нечего. Если он уверен, что мы из ФСО, ему остается одно из двух: или красиво погибнуть, спасая единоверцев, или сотрудничать с нами, изо всех сил стараясь сберечь свою шкуру. Красиво погибнуть он мог давным-давно, еще в доме своего дядюшки. Заорал бы во всю глотку, мы бы его кончили и с маху сели в галошу: они сверху, мы снизу, два на два, и стрелять на поражение нельзя, потому что тогда не у кого будет спросить, куда они подевали Анюту… Но парень выбрал другой вариант, а это такая дорожка, ступив на которую, бывает трудно остановиться.

— Мы будем обсуждать это через дверь? — надменно поинтересовался Ибрагим, и Шахов усмехнулся, уловив в его голосе металлические приказные нотки. — Можешь позвонить дяде Мустафе и задать свои вопросы ему, только сначала впусти меня в дом.

— Э-э-э, зачем сердишься? — протянул голос за дверью и добавил куда-то в сторону: — Скажите Вахе, что приехал Ибрагим!

Услышав первый щелчок повернувшегося в замке ключа, Михаил выключил свет на лестничной площадке и, взяв за плечо, оттащил Ибрагима в сторону от двери. Ключ щелкнул еще раз; дверь начала открываться, и Шахов, опустив на глаза прибор ночного видения, вырубил свет в квартире.

Появившийся на пороге призрак издал гортанный возглас изумления, который оборвался на середине, вбитый обратно в горло пулей сорок пятого калибра. Падая, чеченец рефлекторно нажал на спусковой крючок пистолета, который, как выяснилось, все это время держал в руке. Судя по звуку, это был «ТТ»; в момент выстрела ствол его смотрел куда-то вверх, и пуля, ударившись о дверную притолоку, осыпала голову и плечи Михаила крошками отбитой штукатурки. Он услышал знакомый, царапающий по нервам визг рикошета и, перепрыгнув через упавшее тело, ворвался в квартиру.

Тепловые излучения стен и мебели рисовали причудливые, колеблющиеся очертания предметов. Дверной проем, что вел в гостиную, выглядел как слабо светящаяся рама, внутри которой перемещались излучающие зыбкий фосфорический свет фигуры. Михаил услышал приглушенный хлопок, и одна из фигур, только что вскочившая из стоящего напротив телевизора кресла, рухнула на заставленный посудой, забросанный объедками стол, выронив короткоствольный милицейский автомат. В гостиной снова хлопнуло, и еще один чеченец, зачем-то закрыв лицо скрещенными руками, боком упал на груду сваленных в углу сумок и чемоданов, а затем медленно сполз на пол, увлекая за собой набросанные как попало вещи.

В темноте прогремел пистолетный выстрел, озарив ее короткой красноватой вспышкой. Зазвенело разбитое пулей оконное стекло, и Шахов увидел стрелявшего, который пятился в сторону прихожей, судорожно поводя из стороны в сторону стволом выставленного перед собой пистолета, словно пытался одновременно удержать на мушке погруженную во мрак комнату. Михаил аккуратно выстрелил ему в затылок и, когда человек упал, перестав закрывать обзор, сразу же взял на прицел следующую светящуюся фигуру, которая, скорчившись, сидела под окном.

— Свои! — крикнула фигура, подняв над головой скрещенные руки, в одной из которых Михаил разглядел удлиненный цилиндрическим набалдашником глушителя пистолет. — Не увлекайся, — уже спокойнее добавил Дорогин, медленно вставая с корточек, — не стреляй в меня, добрый молодец, я тебе еще пригожусь.

— Все, что ли? — спросил Михаил.

— Кажется, все…

Шахов прислушался. В квартире было тихо, лишь из-за двери спальни раздавался негромкий детский плач. С тревожно бьющимся сердцем он шагнул туда, и тут дверь туалета с грохотом распахнулась настежь. В узком темном проеме возникла еще одна испускающая слабый фосфорический свет фигура. На дульном срезе скорострельного штурмового пистолета забилось косматое злое пламя, прихожая наполнилась треском выстрелов, звоном разлетающихся стеклянных осколков и тупым стуком коверкающих штукатурку пуль. Чеченец палил веером, наугад, не видя цели, но он стрелял из «ингрэма», а эта уродливая шепелявая машина выпускала двадцать пуль в секунду, и пули были тридцать восьмого калибра.

Шахов почувствовал сильный безболезненный толчок в правый бок и выстрелил навскидку. Судя по тому, как качнулся чеченец, пуля попала ему в грудь. Но, теряя равновесие, он успел снова нажать на спуск, выпустив на волю последние четыре или пять пуль. Три из них нашли цель. Фосфорическое мерцание в линзах прибора ночного видения стало стремительно меркнуть, и, падая, Михаил удивился: неужели у него испортились инфракрасные очки? Он так и умер, пребывая в заблуждении, уверенный, что в темноту погружается не он сам, а окружающий мир.

Дорогин боком шагнул в прихожую из гостиной и трижды выстрелил в человека, который сидел на полу туалета, привалившись спиной к унитазу, и непослушными руками пытался вставить в рукоятку «ингрэма» новую обойму. Тело кавказца трижды содрогнулось, принимая в себя свинец, скособочилось и завалилось набок, с негромким стуком ударившись пробитой головой о выложенную кафелем стену. Еще секунду или две Дорогин продолжал давить на спусковой крючок, пока не осознал, что обойма «вальтера» пуста.

Сунув разряженный пистолет за пояс, он опустился на одно колено рядом с Шаховым и попытался нащупать пульс.

— Что же ты, дружище? — сказал он, наконец, и медленно выпрямился, рассеянно вытирая о штанину испачканные кровью пальцы.

В узкой, как пенал, спальне по-прежнему слышались приглушенные всхлипывания, временами переходившие в тоненький жалобный плач, напоминавший то, как скулит обиженный щенок. Дорогин огляделся и, заметив забившийся в угол светящийся комочек, наклонился над ним.

— Пойдем, маленькая, — сказал он, осторожно беря на руки теплое, конвульсивно содрогающееся от сдавленных рыданий тельце. Голос почему-то звучал хрипло, слова царапали горло и напоминали рычание, вырывающееся из глотки раненого зверя, и ему пришлось откашляться, прежде чем заговорить снова. — Не бойся, все плохое кончилось. Сейчас поедем к маме. Мама нас ждет, скучает, бабушка пирогов напекла и все глядит в окошко: где, спрашивает, моя Анюта? А Анюта — вот она, сырость разводит…

В прихожей ему пришлось перешагнуть через лежащее поперек дороги тело Михаила, и он про себя порадовался тому, что в квартире темно и что девочка, если повезет, никогда не узнает, что на самом деле приключилось с ее отцом, а главное — почему. А то ведь, чего доброго, станет винить в его смерти себя и к двадцати годам совершенно изведется. Дети — они ведь такие, никогда не угадаешь, что может прийти им в голову…

За дверью квартиры лежало еще одно тело. Дорогин изумился: кто бы это мог быть? — а потом сообразил, что это, по всей видимости, Ибрагим, которого отыскала шальная пуля. Наверное, кто-то там, наверху, решил, что легкая смерть станет для него наилучшим выходом. Дорогину это решение представлялось спорным, но, в конце концов, кто он такой, чтобы судить Всевышнего?

На пустом загородном шоссе примерно на полпути между Москвой и Вязьмой он остановил микроавтобус на мосту через какой-то безымянный ручей. Снегопад прекратился, в свете фар лениво клубился сырой оттепельный туман. Намаявшаяся Анюта спала в темноте прогретого салона, укрытая старой камуфляжной курткой, и временами сильно вздрагивала во сне. Дорогин вышел из машины, без стука прикрыл дверцу и подошел к бетонным перилам. Теперь стало слышно, как внизу журчит невидимая в темноте вода. Было уже начало четвертого. Глаза жгло, словно туда насыпали горячего песка, веки налились свинцовой тяжестью и все время норовили сомкнуться. Сергей собрал с перил пригоршню мокрого снега и умыл им лицо. Утершись рукавом, он закурил, а потом вынул из-за пазухи теплый, увесистый полицейский «вальтер РРК», взвесил на ладони, будто прощаясь, и разжал пальцы. Под мостом булькнуло. В переводе с немецкого аббревиатура «РРК» означала «полицейский пистолет, гроза криминала», и этой ночью он оправдал свое название, которое всегда казалось Дорогину чересчур амбициозным.

То, что ему предстояло, лежало на душе тяжким грузом: как уже было сказано, Дорогин терпеть не мог беседовать со свежеиспеченными вдовами. Кроме того, вся эта история разбередила старые раны, которые, как выяснилось, были из тех, что никогда не заживают до конца. К горлу то и дело подкатывал горький комок. Сергей многое бы отдал за то, чтобы поменяться с Шаховым местами. Майор погиб, спасая свою семью. Дорогину это в свое время не удалось — просто не выпало такого шанса; ему пришлось довольствоваться местью, которая, как оказалось, ничего не вылечивает и никого не возвращает с того света.

Докурив сигарету до самого фильтра, он выбросил окурок в темноту за перилами и вернулся за руль. Трогая машину с места, он подумал, что надо бы позвонить Ольге Шаховой и предупредить о своем приезде, но не стал этого делать, чтобы не будить Анюту. Кроме того, ему хотелось хотя бы ненадолго оттянуть разговор, неизбежность которого вовсе не делала его более приятным.

Глава 16

Генерал-лейтенант Кирюшин, одетый в непромокаемый спортивный костюм, поношенные кроссовки и вязаную лыжную шапочку, неторопливой трусцой двигался по набережной, совершая утреннюю пробежку. Голые деревья парка неподвижно стояли в рыхлом ноздреватом снегу, между мокрыми черными стволами висел белесый туман. В черных полыньях, темневших среди серого непрочного льда, полоскались ленивые московские утки, кое-где сквозь туман неясно виднелись фигуры других бегунов и немногочисленных собачников, которые вывели на прогулку своих хвостатых питомцев. Генерал бежал, с удовольствием вдыхая полной грудью холодный сырой воздух, нейтрализуя вредные последствия сидячего образа жизни и своей многолетней приверженности к трубочному табаку.

Из боковой аллеи появился еще один любитель бега трусцой. Сворачивая на набережную, он поскользнулся на серой наледи, с трудом удержал равновесие и побежал дальше, понемногу нагоняя генерала. Андрей Андреевич услышал приближающееся шлепанье кроссовок по мокрому асфальту, но не стал оборачиваться.

Бегун настиг его и пристроился слева, отставая от генерала на шаг. Теперь Кирюшин слышал его затрудненное дыхание. Видимо, по дороге сюда он угодил в пробку или просто плохо рассчитал время, и, чтобы встреча состоялась, ему пришлось нестись через парк во весь опор.

— Физическую форму надобно поддерживать на уровне, — не оборачиваясь, проворчал Кирюшин поучающим тоном.

Генерал-лейтенант любил шпынять подчиненных, полагая, что мелочные придирки позволяют держать их в страхе. Еще бы! Когда начальник замечает каждую мелочь и не оставляет безнаказанной даже малую провинность, никому и в голову не придет совершить провинность большую — себе дороже, знаете ли! А что кое-кому генерал-лейтенант Кирюшин представляется тупым солдафоном, придирчивым, крикливым дураком, так это их личная проблема. Пусть попробуют сделать из этого практические выводы, тогда и станет видно, кто тут на самом деле дурак. Дураков, господа офицеры, в генерал-лейтенанты не производят!

— Виноват, товарищ генерал-лейтенант, — слегка задыхаясь от бега, сказал полковник Семенов. — Просто немного не выспался.

Полковник знал, что дураков не производят в генерал-лейтенанты, как знал и то, что некоторые неглупые люди на генерал-лейтенантских харчах жиреют, расслабляются, перестают ловить мышей и незаметно для себя деградируют, превращаясь в ленивых властолюбивых интриганов.

Кирюшин на бегу обернулся и через плечо бросил на полковника быстрый оценивающий взгляд. Несмотря на свежий воздух и прочие полезные для здоровья прелести ландшафта, вид у Семенова был нездоровый, как у запойного гуляки, поутру бредущего домой после шумной пирушки. Судя по землистому цвету лица и залегшим под глазами темным кругам, полковник не просто «немного не выспался», а не спал вовсе, причем, вполне возможно, уже не первую ночь подряд.

— Кто ж тебе спать-то не давал? — ворчливо поинтересовался Андрей Андреевич. — Небось, баба?

— Если бы, — вздохнул Семенов.

Из-за одолевавшей его одышки вздох получился прерывистым и хриплым, но генерал даже не подумал остановиться или хотя бы снизить темп. Он понимал, конечно, что Семенов явился сюда вовсе не затем, чтобы поговорить о погоде или рассказать о своих любовных похождениях. Здесь, на набережной, во время утренней пробежки они встречались только тогда, когда происходило нечто экстраординарное и возникала нужда в разговоре тет-а-тет, без оглядки на возможность прослушивания. Так было в сентябре, сразу после пятидневной войны, когда работавший в Сухуми агент сообщил о встрече генерала грузинской госбезопасности Мтбевари с эмиссаром «Аль-Каиды» шейхом Хаттабом аль-Фаллахом, прозванным Черной Смертью. Сообщение оборвалось на полуслове; больше агент на связь не выходил, а на следующий день пришло известие о том, что его труп с пулевым ранением в голову обнаружен среди развалин. Так было, когда людям Семенова удалось обнаружить и обезвредить группу, готовившую террористический акт не где-нибудь, а в Кремлевском дворце, во время дипломатического приема на высшем уровне. Взять живым никого из террористов не удалось, но после того случая стало ясно, что кто-то из руководителей кремлевской охраны либо просто сливает налево информацию за очень большие деньги, либо участвует в подготовке государственного переворота. Ясно стало также, что отныне генерал Кирюшин не может доверять никому из коллег и подчиненных, за исключением, разве что, все того же Семенова. И план операции по выявлению окопавшейся в кремлевских коридорах крысы обсуждался здесь же, на набережной, во время совместных утренних пробежек.

Поэтому важность доставленных полковником Семеновым известий не вызывала сомнений. Вот только, судя по его виду, известия эти не содержали в себе ничего утешительного, и выслушивать их генералу Кирюшину, откровенно говоря, не хотелось. В последние двое суток события начали стремительно развиваться, вступая в новую фазу — увы, не завершающую, но самую важную, от которой зависело все. И генерал-лейтенант Кирюшин неожиданно для себя ощутил, что уже слишком стар для этих игр. Возможно, что он чересчур много на себя взял и ответственность оказалась для него слишком большой. На его должности можно было десятилетиями жить припеваючи, особенно если не высовываться и при этом умело имитировать бурную деятельность. Не ошибается тот, кто ничего не делает; только теперь эта старая поговорка предстала перед Андреем Андреевичем во всей полноте своего истинного значения. И выяснилось, что никакая это не поговорка, а превосходный стратегический план для человека, который уже достиг определенных высот, утомился, постарел и уже не в силах карабкаться дальше в гору и штурмовать новые вершины. А он, старый дурак, внял уговорам засидевшегося в полковниках карьериста, которому есть к чему стремиться. А теперь что же? Теперь только и остается, что играть до конца. Потому что эта игра не из тех, которые можно прервать по собственному желанию, просто бросив карты на стол.

— Ну, что у тебя стряслось? — ворчливо спросил он под аккомпанемент размеренного шлепанья подошв по мокрому асфальту.

— Шах убит, — на выдохе сообщил Семенов.

Кирюшин остановился так резко, что полковник с трудом избежал столкновения.

— Как убит?

— Четырьмя пулями, — сказал Семенов, с ходу вдаваясь в ненужные подробности. — Наповал. На съемной квартире в Марьино, где люди Мустафы Акаева держали его дочь.

— Пытался освободить?

— Так точно. Вернее, освободил.

— Как это? — изумился Андрей Андреевич. — Как это освободил, если его убили?

— Он был не один, — старательно дыша носом, чтобы восстановить дыхание, сообщил полковник.

— Кто второй, установили?

— Никак нет. Работаем.

— Хреново работаете! Куда смотрел твой Старый?

— Был приказ наблюдать и не вмешиваться. Кроме того, Старый за ними просто не поспевал. Они прошлись по окружению Акаева, как асфальтовый каток по куриной кладке.

— То есть?..

— Мустафа Акаев убит. Аслан Дахоев, его правая рука, убит. Вахит Мацуев, личный водитель и специалист по выполнению деликатных поручений, убит — сброшен с балкона девятого этажа. Ибрагим Акаев, внучатый племянник Мустафы и его системный менеджер, убит. Фактически, группы Акаева больше не существует. Те, кто выжил, выжили только потому, что отсутствовали на месте событий, и не представляют серьезной опасности. Это просто стадо баранов, оставшееся без пастуха.

— Исполнители уничтожены, все концы обрублены, — перевел этот излишне образный доклад на нормальный русский язык генерал Кирюшин.

У него мелькнула заманчивая мыслишка, что было бы неплохо оставить все, как есть. А что? В результате оперативно-розыскных мероприятий была уничтожена террористическая группа Мустафы Акаева, который уже давно стал чем-то вроде бельма на глазу и так и просился, чтобы его кто-нибудь шлепнул. Вот и шлепнули! И поделом ему. Собаке — собачья смерть, а тем, кто завалил этого бешеного старого пса, почет и уважение. Как ни крути, а дело сделано большое, можно смело вертеть в кителе новую дырку для очередной правительственной награды…

— Не совсем так, товарищ генерал-лейтенант, — возразил Семенов. Они уже не стояли, а медленно шли вдоль набережной, и Андрей Андреевич поймал себя на том, что шарит по карманам своей непромокаемой спортивной курточки в поисках трубки и табака, которых там, разумеется, не было и быть не могло. — Шах и его напарник действовали так быстро и профессионально, что после них в нашем распоряжении оказались кое-какие любопытные материалы. Например, переписка Акаева с аль-Фаллахом, из которой явствует, что он действительно готовил покушение на главу государства по поручению «Аль-Каиды»…

Конец фразы нарочито повис в воздухе, и Андрей Андреевич отлично понял, что полковник хотел этим сказать. Семенов явно догадался о только что посетившей его мыслишке и намекал, что, в принципе, не имеет ничего против прекращения этого затянувшегося и чересчур рискованного дела. С другой стороны, было ясно, что такой половинчатый результат устраивает его не до конца: ему наверняка хотелось пойти дальше и, прямо как в тридцать девятом, совершить пару-тройку арестов прямо в Кремле. Чудак, подумал генерал-лейтенант Кирюшин. Радоваться надо, что все кончилось именно так! Кремль — это тебе не Чечня, сунешься — костей не соберешь!

— Что-нибудь еще? — поинтересовался он, решив пока оставить полковничьи намеки без внимания.

— Обнаружена также строго конфиденциальная информация, касающаяся организации охраны Первого, — доложил полковник.

Андрей Андреевич крякнул.

— Так. И что за информация?

— Сведения о численности и расстановке личного состава и точный план резиденции в Завидово.

Андрей Андреевич ненадолго задумался. Последнее сообщение служило прямым доказательством того, что в «кремлевке» вовсю орудует крот. Но кто это может быть? Существующим положением вещей довольны далеко не все, и упомянутый крот может занимать весьма и весьма высокий пост, причем вовсе не обязательно в охране президента. А если это кто-то из первых лиц государства, что тогда? Попробуй вывести такого монстра на чистую воду, схватись с ним один на один, и тебе, скорее всего, не поздоровится. Именно, что костей не соберешь… А пенсия-то — вон она, рукой подать! Большая игра явно не задалась, и глупо упускать случай ее закончить — аккуратно, к всеобщему удовольствию. Пожать лавры одержанной победы, пусть себе и половинчатой, и спокойно уйти в отставку. А крота, если таковой действительно имеется, вычислят и прищучат без него. Вон, пусть тот же Семенов этим занимается, раз уж ему так неймется…

Полковник Семенов смотрел на него с подчеркнутым вниманием тупого служаки, ждущего приказа от начальства, коему по штатному расписанию положено думать за подчиненных. Эта маска выглядела так натурально, что ей хотелось верить.

— Значит, сделаем так, — поддавшись искушению, начальственным тоном изрек Андрей Андреевич. — Что у нас есть на Шаха?

— Много, — сказал Семенов. — Столько, что, будь он жив, хватило бы на три пожизненных. Сооружение подкопа под периметр в Бочаровой Ручье и оборудование позиции для стрельбы с целью проникновения в личную охрану Первого. Вступление в сношения с Акаевым и сокрытие данного факта. Это все поступки, граничащие с государственной изменой. Далее идет уголовщина, понадобившаяся, как вы понимаете, для сокрытия факта государственной измены. Например, убийство посредника в переговорах…

— Это сыщика, что ли? Как его?..

— Лесневского, товарищ генерал-лейтенант. Был сбит машиной вблизи своего офиса. Машина со следами крови погибшего стоит в гараже Шаха.

— Ловко!

— Не без того. Во время ограбления квартиры Шаха люди Акаева сделали слепки ключей от квартиры и гаража. Я так понимаю, что, использовав для убийства Лесневского автомобиль Шаха, они пытались получить дополнительный повод для шантажа, но не успели им воспользоваться.

— Логично. Стало быть, машина — прямая улика, доказывающая вину Шаха. Недурно, полковник, недурно. Что еще?

— Продажа секретной информации, хранение незарегистрированного огнестрельного оружия, убийства… да все, что угодно! В конце концов, он стрелял в Старого, и тот сможет это подтвердить.

— Недурно, — повторил генерал. — Жаль, конечно. Парень был, похоже, хороший. Из тех, на ком земля держится. Но он свое дело сделал, а мертвые сраму не имут. Да и напортачил он… ч-ч-черт! Все карты нам спутал, шустрый щенок! Значит, так все и оформим. Шах продался Мустафе за тридцать серебреников и под его руководством готовился к покушению. Завидово, говоришь? Вот как раз там, во время визита Кастро, он и должен был все сделать. Ну, а как там мы его вычислили, и почему все фигуранты протянули ноги, уже не так важно. Что напишем, то и сойдет.

Семенов молча кивнул, соглашаясь с начальством.

— А как же настоящий крот? — все-таки спросил он.

Генерал откровенно поморщился.

— Ну, что — крот? — переспросил он с явным неудовольствием человека, которому бестактно напомнили об его должностных обязанностях. — Дело крота — рыть землю и поедать корешки и червей… Крот — чепуха. После того как эта история получит огласку, у него останется всего два пути: либо забиться в угол и сидеть тихо, либо искать нового партнера взамен того, которого шлепнул Шах. В первом случае мы с тобой получаемся такие молодцы, что дальше некуда — как-никак, воспрепятствовали воплощению в жизнь преступного замысла, предотвратили покушение на главу государства и, согласись, пресекли-таки деятельность оборотня, который продавал противнику государственные секреты. А во втором этот твой крот долго не протянет — если не образумится, непременно нарвется на неприятности. Тем более что мы знаем о его существовании и, конечно, не упустим тот момент, когда ему снова вздумается зашевелиться. На здоровье! Снять с одного крота две шкурки — чем плохо? Сам подумай, Петр Фомич! Я уже старик, мне давно пора на пенсию. Я уйду с почетом, а ты, как герой дня, займешь мое место. А потом поднимешь наши сегодняшние наработки, придумаешь еще какой-нибудь фокус и с божьей помощью возьмешь нашего крота. Представляешь, что тогда начнется?! Ведь вместе с Шахом это получится уже целых два крота. А два крота для такой структуры, как наша, это уже чересчур. Даже одного слишком много, а два — это же полный фотофиниш! Полетят головы, начнутся кадровые перестановки. Под подозрением окажутся все. Все, кроме тебя. Ты подумай только, на какую высоту ты тогда взлетишь! Как ракета!

— Даже представить страшно, — с легким оттенком подобострастия поддакнул полковник.

— А ты не бойся. Самое время пришло тебе крылышки расправить. Тесновато, небось, стало под моим-то крылом? А? То-то! Послушай совета старшего товарища. Ни один здравомыслящий рыбак не станет вылавливать из пруда всю рыбу до последнего малька, обязательно оставит что-нибудь на развод.

— Понял вас, товарищ генерал-лейтенант.

— Ясное дело, что понял, в дураках-то ты сроду не числился…

— А что делать с информационной линией?

— А что с информационной линией? Я думал, она закрылась сама собой, когда этот твой журналист в пьяном виде разбился на машине и сгорел.

— Тут не все так просто, Андрей Андреевич, — почтительно возразил Семенов. — У меня есть все основания предполагать, что в его автомобиле была намеренно повреждена тормозная система.

— Ну и что? Все равно твоя информационная линия никуда не привела. И уже, наверное, не приведет. Подбрасывать эту информацию еще кому-то — значит превращать трагедию в фарс. Да и последствия, согласись, непредсказуемы. А ну, как нарвешься на какого-нибудь принципиального борца за свободу слова, а тот возьмет да и вывалит все это в прямой эфир?

— Такая опасность существует, — неожиданно огорошил Андрея Андреевича Семенов, который, видимо, всерьез задался целью довести генерала до сердечного приступа.

— Что?! Что значит — существует? Откуда она взялась?

Семенов вздохнул и развел руками, на которых красовались толстые горнолыжные перчатки, выглядевшие не совсем уместно посреди затяжной январской оттепели.

— Установлено, что последним человеком, с которым Алехин встречался перед смертью, была его коллега Варвара Белкина…

— Белкина? — перебил Кирюшин. — А, как же, знаю. Видная такая баба. — Он нарисовал обеими руками в воздухе перед собой два обширных полукружья, наводивших на мысль о парочке крупных тыкв. — Так, может, они… того? По ней ведь не скажешь, что она ведет монашеский образ жизни.

— Сомневаюсь, товарищ генерал, — возразил Семенов. — Во-первых, отношения между ними всегда были натянутые, это установленный факт. Во-вторых, у Белкиной он пробыл не больше пяти минут. А в-третьих, даже если они и состояли в любовной связи, что это меняет?

— Действительно, ничего, — подумав, согласился Кирюшин. — Скорее, наоборот, увеличивает вероятность того, что он отдал ей на хранение копию записи. Хотя для того, чтобы прятать такие вещи в доме любовницы, надо, по-моему, быть полным идиотом.

— Каковым он и являлся, — закончил Семенов. — Впрочем, любовниками они не были. Вполне возможно, что, помимо всего прочего, Алехин допускал, что из-за этого диска у Белкиной случатся какие-нибудь неприятности. И можно предположить, что его такая перспектива вполне устраивала.

— Коллеги-соперники?

— А где вы видели коллектив, который не представлял бы собой тайный или явный гадючник? При этом за Белкиной даже ее злейшие враги признавали и признают принципиальность и почти эталонную чистоплотность в вопросах журналистской этики. Ей можно доверить любой материал, не опасаясь, что она его присвоит. И Алехин об этом, конечно же, знал.

— То есть, ты считаешь, что он передал ей копию записи.

— Ему просто незачем больше было туда заезжать.

— И это было вчера, во второй половине дня, — констатировал генерал. — Ну, и кто позволил тебе так рисковать? Белкина уже наверняка знает о смерти Алехина. Ты понимаешь, с чем играешь, полковник?

— Ни с чем особенным, товарищ генерал. Во-первых, материал липовый, во-вторых, ни один вменяемый редактор не пустит его в эфир, а в-третьих, за Белкиной установлено круглосуточное наблюдение. Перед встречей с вами мне доложили, что она еще спит. Следовательно, о смерти Алехина ей пока неизвестно. Узнает она об этом, скорее всего, на работе. Диск с записью в это время будет лежать у нее дома — ну, зачем, согласитесь, ей его с собой таскать? То есть, даже если она захочет вернуться за ним сразу же, как только узнает о смерти Алехина, на это уйдет несколько часов. За это время на нее могут выйти…

— А если нет?

— А если нет, на нее выйдет Старый и либо просто заберет диск, либо… Ну, словом, по обстоятельствам.

— Лучше бы вы ее сразу подушкой придушили, пока спит, — проворчал генерал. — Впрочем, как знаешь. А с чего ты взял, что на нее кто-нибудь выйдет?

В лице полковника Семенова не дрогнул ни один мускул.

— Интуиция, — сказал он. — И потом, Акаев, получив информацию о встрече Алехина и Белкиной, мог передать ее дальше по цепочке — ну, хотя бы затем, чтобы получить дальнейшие инструкции. Он поддерживал практически постоянную связь с «Черной Смертью» аль-Фаллахом, а тот, как вы помните, в сентябре лично встречался с Мтбевари. С чего, собственно, все и началось.

— То есть ты по-прежнему настаиваешь на своей версии? Будто бы грузины пытаются свести с нами счеты за пятидневную войну руками «Аль-Каиды» и чеченцев?

— Я уверен в ней на сто процентов, — сказал полковник Семенов. — Если бы сомневался, ни за что не пожертвовал бы одним из лучших своих людей. Шах был настоящий солдат. И погиб, как солдат, на боевом посту.

Генерал Кирюшин нетерпеливо переступил озябшими ногами.

— Давай-ка без лирики, — сказал он. — Оставь эту муть для стенгазеты. Лучше займись делом. И будь осторожен, Петр Фомич. Не нравится мне наша с тобой самодеятельность. Если что, нас с тобой за нее по головке не погладят.

— Такое уж это дело, — развел руками Семенов. — Либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

— Это-то мне и не нравится, — проворчал генерал. — Не было печали — на старости лет голову свою по кустам разыскивать!

— Не думаю, что до этого дойдет, — вежливо усомнился полковник.

— Твоими бы устами да мед пить, — вздохнул Андрей Андреевич. — Ну, хватит лясы точить, я уже замерз. Побежали!

Он развернулся на сто восемьдесят градусов и побежал, взяв привычный размеренный темп. Какое-то время они бежали рядом, но уже не разговаривали. Потом Семенов, не прощаясь, отделился от Андрея Андреевича, свернул направо и скрылся в аллее, из которой появился четверть часа назад. Кирюшин не обернулся, чтобы посмотреть ему вслед. Он бежал, уже без прежнего удовольствия вдыхая сырой холодный воздух, а за ним, отставая метров на пятьдесят, медленно и почти неслышно катился большой черный «мерседес» с двумя охранниками внутри.

* * *

Варвара засиделась за сценарием допоздна. Когда кофе уже перестал бодрить, в дело пошел коньяк, и на работу она, как это обыкновенно и происходило в подобных случаях, безбожно проспала. По этой причине совершение ею утреннего туалета больше напоминало то, как одевается поднятый по тревоге солдат; утренний кофе был выпит залпом, как наркомовские сто граммов перед штыковой атакой, а дорога до телецентра превратилась в подобие победоносного штурма, когда войска, взломав линию обороны противника, стремительно продвигаются в глубь вражеской территории, безжалостно подавляя встречающиеся на пути очаги сопротивления. Какая-то толстая баба, вознамерившаяся забраться в маршрутку впереди Варвары, была уничтожена на месте беглым огнем из всех видов оружия и осталась на остановке зализывать раны; в вагон метро Варвара не вошла, а ворвалась с боем, как в неприятельский штаб, с сумочкой наперевес и с такой мрачной решимостью на лице, что даже двери вагона, которые уже были готовы захлопнуться у нее перед носом, дрогнули и разошлись в стороны, капитулировав перед ее бешеным напором. Охранник на входе в телецентр, попытавшийся с ней флиртовать, в ответ на свои заигрывания получил комплимент, безупречный по форме, но настолько ядовитый по тону, что едва не повредился рассудком, пытаясь понять, польстили ему или нанесли тяжкое оскорбление. Пока он восстанавливал душевное равновесие, Белкина уже взяла штурмом кабинет шефа и вершила расправу, размахивая злополучным сценарием и произнося слова, которых никогда не употребляла перед телекамерой, поскольку работала не на канале «MTV». Шеф, который еще две минуты назад намеревался устроить Варваре разнос за очередное опоздание и даже поставить вопрос ребром: либо трудовая дисциплина, либо увольнение, — был в два счета деморализован, обезоружен, допрошен с пристрастием, поставлен к стенке и помилован, поскольку Варвара, как всякий уважающий себя полководец и мудрый политик, была снисходительна к побежденным. Тем более что до эфира оставался всего час, сценарий ждали в студии, и заниматься дальнейшей зачисткой информационного пространства ей было недосуг.

Из-за всей этой спешки и кутерьмы первую за день сигарету Варвара Белкина нашла время выкурить лишь после того, как все проблемы со сценарием были улажены и программа пошла в эфир. Когда она вошла в курилку, там находилась всего два человека: знакомый оператор, с которым Варваре как-то довелось работать в паре, и незнакомая молоденькая девица — судя по глуповатому смазливенькому личику, развязным манерам и повышенной нервозности, сквозившей в каждом ее движении и каждом произнесенном ею слове, помощник режиссера или что-то в этом роде. Оператор дружески кивнул Варваре и дал ей огня, а девица пискнула: «Здравствуйте» и немедленно приняла независимый вид, давая понять, что нисколько не робеет в присутствии такой матерой акулы информационного океана, как Варвара Белкина.

Мигом оценив ситуацию, Варвара отошла в сторонку и присела на диван, дымя сигаретой и бездумно глазея в окно, за которым в серой оттепельной мгле смутно чернела щетина голых деревьев Останкинского парка. Она вовсе не горела желанием принять участие в разговоре, но уши заткнуть не могла и поневоле слышала каждое произнесенное беседующими слово.

— Такой кошмар, — явно возвращаясь к прерванному появлением Варвары разговору, нервозно тараторила девица. — Обгорел прямо до костей, представляете? Говорят, в салоне нашли фляжку, а в крови столько алкоголя, что вообще непонятно, как он в машину забрался…

Варвара насторожилась. Призабывшиеся за утренней суетой события вчерашнего дня вдруг ожили в памяти, и Белкиной стало не по себе. Пожалуй, она знала одного типа, который вчера уселся за руль в пьяном виде и при этом утверждал, что спиртное не оказывает на него обычного воздействия — «не берет», как он выразился.

— Неужели правда? — усомнился видавший виды оператор.

— А зачем мне врать? — нервно посасывая испачканный губной помадой фильтр сигареты, оскорбилась девица. — Наш главный с утра на опознание ездил, вернулся чуть живой, вообще без лица. Представляю, чего он там насмотрелся, бедняга! И бумага из ГИБДД у него в приемной на столе лежит, я сама читала…

— Черт, — огорченно произнес оператор. — Доигрался, болван!

Варвара, наконец, не утерпела.

— Слушайте, народ, — сказала он, — о ком это вы, если не секрет?

— Ой, а вы разве не в курсе? — не дав оператору раскрыть рта, бойко затараторила обрадованная появлением нового слушателя девица. — Об этом же с самого утра весь телецентр гудит! Такой кошмар, такой кошмар, что даже представить жутко!

— Какой кошмар? — терпеливо спросила Варвара, не без труда преодолев желание подойти к этой сучке и хорошенько тряхнуть за шиворот, чтобы перестала без толку стрекотать и начала говорить по делу.

— Да Алехин накрылся, — сказал оператор, хорошо знавший Варвару Белкину и без труда угадавший ее желание. — Сел пьяный за руль, не справился с управлением и сверзился на этом своем пикапе с путепровода. Прямо под грузовик, представляешь? Машина сразу загорелось, вытащить его не успели, так что… Ну, словом, непонятно, как эксперты по тому, что осталось, сумели определить степень опьянения… Варвара! Эй, что с тобой? Ты в порядке?

— А что со мной? — почти не слыша собственного голоса, спросила Варвара. — Я в порядке. По сравнению с Алехиным, во всяком случае.

— Ты так побледнела, — сказал оператор. — Позеленела прямо. С чего бы вдруг? Нервы у тебя такие, что любой хирург позавидует, да и с покойником ты, насколько мне известно, была в контрах…

— Не до такой же степени, — неожиданно пришла на выручку Белкиной безымянная девица. — От таких новостей кто угодно позеленеет!

Сама она зеленеть явно не собиралась, а в ее голосе теперь сквозило откровенное превосходство: желудок у хваленой Варвары Белкиной на поверку оказался слабее, чем у нее — не иначе, старость подкрадывается, а с нею и время уйти в тираж, уступив дорогу молодым, у которых еще все впереди.

Помертвевшей рукой раздавив в пепельнице только что закуренную сигарету, Варвара нетвердой походкой вышла из курилки. Перед глазами у нее стоял Алехин — не самоуверенный и прилизанный, как обычно, а такой, каким явился вчера к ней домой: всклокоченный, пахнущий спиртным, с бесцельно бегающими глазами и с надетым на палец ключом от машины. В ушах отдавались отголоски его странных речей, которые теперь, после его смерти, сделались куда более понятными, а главное, достойными внимания. Будто наяву, Варвара увидела, как небрежно отброшенный ее рукой компакт-диск в прозрачной пластиковой коробочке скользит по разбросанным бумагам у нее на столе и останавливается, ударившись о подставку монитора, наполовину прикрытый смятым, исчерканным красным карандашом листком первоначального варианта сценария. Она так и не удосужилась взглянуть, что там, на этом диске, и теперь эта небрежность представлялась ей одной из тех нелепых, дурацких ошибок, что способны в одночасье сломать человеку судьбу — и хорошо, если судьбу, а не шею, как это произошло с Алехиным!

Смерть Алехина выглядела стопроцентным несчастным случаем. Возможно, так оно и было на самом деле. Независимо от того, считал себя Алехин пьяным или не считал, он был изрядно под градусом и рвался выпить еще. Возможно, его пресловутая сенсация на деле являлась всего-навсего фрагментом пьяного бреда, а визит к Варваре он предпринял в приступе алкогольного психоза.

Но все могло быть и по-другому. Тесное общение с Сергеем Дорогиным многому научило Варвару. Да и сама она выросла не в оранжерее, могла кое-что порассказать об этой жизни и прекрасно понимала, что обставить убийство под несчастный случай — дело хотя и непростое, но для специалиста вполне осуществимое.

Ей вдруг подумалось, что за Алехиным могли следить и его приезд к ней не остался незамеченным. В конце концов, до нее он добрался без приключений, а значит, на тот момент с его машиной все было в порядке. И, если в ней действительно кто-то что-то слегка подправил, превратив новехонькую иномарку в смертоносный неуправляемый снаряд, сделать это могли прямо на стоянке перед домом, пока они с Алехиным общались в прихожей. А установить, кто из коллег Алехина проживает по известному адресу, для умелого человека — раз плюнуть…

Вот тут Варвара испугалась по-настоящему. Когда человек отдает кому-то важные, как ему кажется, материалы и просит опубликовать их в случае его безвременной кончины, это, как правило, означает одно: он пытается подстраховаться и сберечь себе жизнь, сделав свою смерть бесполезной для тех, кто ему угрожает. То есть, говоря попросту, в подобных случаях потенциальная жертва заблаговременно уведомляет охотников о том, что уличающие их материалы хранятся в надежном месте и будут обнародованы, если с ней, жертвой, что-нибудь случится. И, если охотников это не остановило, нетрудно догадаться, кто будет следующим…

Варвара с некоторым удивлением обнаружила, что уже одета и, более того, находится в вестибюле телецентра, в нескольких метрах от выхода, к которому направляется решительной походкой деловой, загруженной выше головы дамы. Она остановилась в нерешительности, но тут же тряхнула головой и двинулась дальше. Все правильно. Если гадать на кофейной гуще, раздираясь между двумя одинаково вероятными возможностями, к вечеру она просто сойдет с ума или схлопочет обширный инфаркт — то, что ее дед, помнится, называл «Кондратий обнял». А между тем выяснить правду проще простого: надо всего-навсего поехать домой, включить компьютер и просмотреть оставленный Алехиным диск. И, если на диске не окажется ничего интересного, с повинной головой отправляться обратно на работу, где ее будет с нетерпением поджидать Дорогой Товарищ Шеф с бейсбольной битой в одной руке и с трудовой книжкой — в другой. Ее действительно могут уволить, ибо ничье терпение не безгранично, и никому не позволено плевать на корпоративные правила и трудовую дисциплину.

В вестибюле уже установили щит с портретом Алехина в траурной рамке и увитым лентами венком. В голове вдруг возник идиотский вопрос: интересно, а как будет проходить прощание с телом покойного, если покойный превратился в груду обугленных костей и горелого мяса? И, если подойти к закрытому гробу, будет ли чувствоваться запах сгоревших в духовке свиных отбивных?

Варвара вздрогнула и отвела глаза от портрета. Направляясь к дверям, она обошла щит стороной, словно боялась, что портрет вдруг оживет, протянет в ее сторону обвиняющий перст и на весь вестибюль крикнет: «Вот она! Это она во всем виновата!»

Очутившись снаружи, Варвара какое-то время стояла на тротуаре, с тупым недоумением озирая стоянку перед телецентром и пытаясь вспомнить, куда поставила свою машину. Потом вспомнила, что из-за спешки сегодня утром добиралась на работу общественным транспортом, и почувствовала что-то вроде облегчения: нервы у нее совсем расходились, и, сев за руль в таком состоянии, она вполне могла разделить незавидную участь Валерия Алехина.

В метро она почти сразу почувствовала, что за ней наблюдают. Это могло быть просто игрой не в меру разыгравшегося воображения, но Варвара привыкла доверять своим ощущениям. Откинувшись на спинку сиденья, она прикрыла глаза и из-под опущенных век стала осторожно оглядывать вагон, используя в качестве зеркала окно, за которым в темноте проносились увитые пучками толстых кабелей стены и мелькали редкие тусклые светильники. Вскоре она засекла наблюдателя. Им оказался высокий сухопарый мужчина лет сорока, одетый в старомодное черное пальто с длинными, как у кавалерийской шинели, полами — тот самый, что запрыгнул в вагон, когда двери уже начали закрываться. Среди темных волос на его непокрытой голове предательски поблескивала зарождающаяся лысина, на висках серебрились седые пряди. Рука в тонкой кожаной перчатке сжимала поручень, а глаза в темных провалах глазниц неотступно следили за Варварой. Однако, когда она повернула голову и взглянула прямо на него, мужчина уже смотрел в другую сторону с самым равнодушным и безучастным видом.

Варваре Белкиной было не привыкать к мужскому вниманию. Некоторые представители так называемого сильного пола пытались познакомиться с ней прямо на улице или в общественном транспорте; другие, как этот, будучи застуканными за нескромным подглядыванием, трусливо отводили взгляд. Это, как правило, были женатые мужчины, и не просто женатые, а подкаблучники со сто раз переломанным об колено хребтом, которых уже успело утомить однообразие семейных будней. Они смотрели на Варвару, как кот на сметану, однако у них не хватало смелости рискнуть и попытаться хоть чуточку ослабить мертвую хватку уз Гименея.

Успокоившись было, Варвара снова встревожилась, когда заметила, что владелец длиннополого пальто покинул вагон на той же станции, что и она. По эскалатору он поднимался, отставая от нее на четыре или пять человек, но на улице Варвара как-то сразу потеряла его из виду.

В салоне маршрутки его, слава богу, не оказалось. Некоторое время Варвара вертела головой, пытаясь понять, не следует ли за маршруткой какая-нибудь машина, но забрызганные снаружи грязью стекла пассажирской «газели» изнутри покрылись обильной испариной, что делало игру в частного детектива занятием трудным, если вообще возможным. Мысленно обозвав себя истеричкой, Варвара усилием воли выбросила из головы тревожные мысли и до самой своей остановки старалась вообще ни о чем не думать.

По пути от остановки к дому ее медленно обогнал белый универсал «вольво». Варваре показалось, что точно такую же машину она видела возле станции метро, когда садилась в маршрутку, но полной уверенности в этом у нее не было. Проехав мимо, универсал остановился напротив гастронома, и какой-то рослый молодой парень в короткой теплой куртке с отороченным мехом капюшоном, выбравшись из-за руля, нырнул в магазин. Минуя машину, Варвара попыталась заглянуть в салон, но стекла «вольво» были затонированы так густо, словно изнутри их покрыли не пленкой, а толстым слоем черной масляной краски.

На этом дорожные приключения Варвары закончились. Войдя в квартиру и едва успев снять сапоги и пальто, она бросилась к компьютеру, включила его и стала лихорадочно ворошить разбросанное по столу в полном беспорядке барахло — чистую и исписанную бумагу, компакт-диски, старые дискеты, которыми в наше время уже мало кто пользуется, ручки, карандаши и безделушки, частично подаренные знакомыми, а частично купленные ею самостоятельно во время краткого периода увлечения философией фэн-шуй. Недопитая с вечера чашка кофе, которую Варвара в течение нескольких часов использовала в качестве пепельницы, а потом вовсе о ней забыла, нечаянно похоронив под смятыми листами ненавистного сценария, перевернулась и покатилась по столу, щедро орошая его своим содержимым, которое, хорошенько настоявшись, цветом и запахом более всего напоминало навозную жижу. Энергично помянув чью-то мать, Белкина попыталась устранить последствия этого стихийного бедствия, используя вместо тряпки скомканную страницу черновика. Этим она добилась только увеличения размеров омерзительного коричневого пятна. Нужно было все-таки отправляться на поиски тряпки, но тут под руку ей подвернулся компакт-диск в плоской прозрачной коробочке, и Варвара решила проблему, просто смахнув мусор со стола на пол. Дисковод сыто чавкнул, втянув в себя квадратный язык приемного лотка, и зажужжал, мигая зеленой контрольной лампочкой. Белкина привычным жестом сунула в уголок накрашенного рта сигарету, чиркнула зажигалкой и положила правую ладонь на выпуклую спинку компьютерной мыши. Стоявший на столе телефон вдруг зазвонил. Варвара сильно вздрогнула и с испугом посмотрела на дисплей автоматического определителя номера. Звонили из телецентра, а если уж быть до конца точной, то прямиком из кабинета главного продюсера канала. Даже не успев толком обдумать то, что собиралась сделать, Варвара протянула руку и одним движением выдернула вилку телефона из розетки. Следом настала очередь мобильника: он был выкопан из сумочки и отключен раньше, чем успел зазвонить.

Наведя таким образом порядок если не в мыслях, то хотя бы на своем рабочем столе, Варвара взглянула на экран монитора. Судя по красовавшемуся там значку, принесенный Алехиным диск содержал некую видеозапись. Варвара вздохнула: теплившаяся в душе надежда, что диск окажется пустым, печально испарилась. Ей очень некстати вспомнился популярный кинофильм, где фигурировала видеозапись, просмотрев которую, люди умирали страшной смертью по истечении семи дней.

— Идиотка, — сказала она вслух и решительно щелкнула кнопкой мыши, включив воспроизведение.

Когда запись была просмотрена до конца, Варвара вынула диск из дисковода и с ненужной аккуратностью поместила его обратно в футляр. Закуривая новую сигарету, она заметила, как дрожат руки. Это было скверно; поразмыслив, Варвара пришла к выводу, что уже давненько не была так напугана.

Встав из-за стола, она подошла к окну и выглянула наружу. На стоянке прямо напротив ее подъезда стоял белый универсал «вольво» с тонированными стеклами.

— Подумаешь, — сказала Варвара, постаравшись вложить в это слово как можно больше пренебрежения. — Мало ли в Москве «вольво»?

Увы, от этого стало только хуже. В тишине пустой квартиры ее дрожащий голос прозвучал, как испуганный лепет восьмиклассницы, пытающейся уверить себя, что увязавшийся за ней в темной подворотне незнакомец никакой не маньяк, а просто прохожий, которому случайно оказалось с ней по пути.

Словно затем, чтобы развеять ее последние сомнения, дверца «вольво» со стороны пассажира вдруг распахнулась. Из нее выбрался какой-то человек, закурил и стал, время от времени поглядывая в сторону Варвариных окон, говорить с кем-то по мобильному телефону. Человек этот был одет в длинное, как кавалерийская шинель, черное пальто, а на его непокрытой темноволосой голове даже с такого расстояния виднелась намечающаяся лысина.

Дрожащей рукой Варвара сняла телефонную трубку. Телефон молчал. Сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, но тут взгляд Варвары упал на вынутую из розетки вилку, и она с некоторым облегчением перевела дух.

Еще раз обозвав себя идиоткой, Варвара включила телефон, набрала знакомый номер и, дождавшись ответа, умоляюще произнесла в трубку:

— Дорогин, миленький, приезжай скорее! Мне страшно!

Глава 17

Вскоре после полудня перед подъездом, в котором жила журналистка Варвара Белкина, остановился белый грузовой микроавтобус «форд». Скучавший на переднем сиденье универсала «вольво» майор Кулаков по прозвищу Старый напрягся, но номера на микроавтобусе оказались незнакомые, да и выгрузились из него не вооруженные отморозки, ухитрившиеся в одну ночь полностью обезглавить группировку казавшегося всесильным и неуязвимым Мустафы Акаева, а какие-то люди в заляпанных побелкой рабочих комбинезонах. Громко переговариваясь и смеясь, они принялись выгружать из микроавтобуса инструмент: громоздкий ручной краскопульт с длинным шлангом разбрызгивателя, какие-то ведра, кисти, валики, шпатели, банки с краской и канистры. Их было четверо; одна из них, тициановских форм бабища, в своей испачканной мелом робе уморительно напоминавшая Карлсона, который живет на крыше, взвалила на плечо краскопульт и первой скрылась в подъезде. На голове у нее красовался по-деревенски завязанный узлом под подбородком цветастый платок, из кармана рабочей куртки торчали оранжевые резиновые перчатки.

— Посмотри, — коротко распорядился Старый.

Его напарник скроил кислую мину, но спорить не стал: приказ есть приказ, да и киллеры, если говорить о настоящих профессионалах, во все времена отличались большой изобретательностью. Он молча выбрался из машины и, сунув руки в карманы короткой куртки с отороченным мехом воротником, нарочито неторопливо зашагал к подъезду.

В подъезд он вошел практически одновременно с работягами, чувствуя себя при этом так, словно вступает в клетку с голодными тиграми. Баба в платке уже возилась в тускло освещенных недрах большегрузного лифта, складывая в углу инструменты. Из открытых дверей кабины торчала ее заляпанная водоэмульсионной краской обширная корма, что давало остальным членам бригады отличный повод для обмена плоскими шутками. Баба в лифте даже не отругивалась — надо полагать, привыкла или просто считала ниже своего достоинства реагировать на конские заигрывания коллег.

Напарник Старого вызвал второй лифт и, когда тот подошел, без промедления в него погрузился. Он поднялся на этаж, где располагалась квартира Белкиной, вышел из лифта и пешком взбежал по лестнице, притаившись за трубой мусоропровода на площадке между этажами.

В шахте большого лифта завыло, заскрипело и залязгало. Потом лифт остановился — судя по звуку, парой этажей ниже, — и стало слышно, как рабочие шумно выгружают из него свои пожитки. Чуткое ухо опытного оперативника уловило приглушенную трель дверного звонка. Он бесшумно побежал вниз по лестнице, бросив быстрый взгляд на закрытую дверь квартиры Белкиной. Слух его не подвел: строители вышли из лифта именно двумя, а не одним и не тремя этажами ниже. Перевесившись через перила, он увидел, как открылась обитая дерматином дверь квартиры, и недовольный женский голос произнес из глубины прихожей:

— Ну, наконец-то! Я уже заждалась.

— Пробки, хозяйка, — виновато прогудел кто-то, и работяги начали по одному втягиваться в квартиру, старательно шаркая ногами о половичок, который моментально сделался из темно-серого грязно-белым.

Оперативник снова поднялся наверх, занял пост за трубой мусоропровода, позвонил Старому и вполголоса доложил обстановку. Получив приказ ждать и наблюдать, он пожал плечами, спрятал телефон в карман, вынул сигареты и закурил, благо используемая жильцами в качестве пепельницы консервная банка обнаружилась здесь же, на выступе трубы.

— Это что за барахло? — поинтересовалась Варвара Белкина, указывая на сваленный грудой в углу прихожей малярный инструмент.

— Сама видишь, — огрызнулась толстая малярша, развязывая узел платка. — Чья это квартира?

— Соседская, — пожала плечами Варвара. — Они в отпуск уехали, попросили присмотреть — цветы полить, попугайчика покормить… Слушайте, вы зачем столько грязи в чужой дом натаскали?

— Для маскировки, — ответил Дорогин, старательно стирая носовым платком украшавший его щеки свекольный румянец. — И учти: если тебе просто померещилось, будешь все отмывать сама. Я нынче не в духе, потому что не выспался, так что на твой маникюр мне плевать с высокого дерева.

— Бар-р-рдак!!! — послышался со стороны кухни голос, доносившийся словно из севшего, вконец охрипшего динамика. — Бар-р-рдак! Бардак, бардак, бардак!

— Вот именно, — сказал Дорогин, стаскивая с себя рабочую куртку, под которой обнаружилась привязанная к животу подушка. — Давай, одевайся.

— Фи, — брезгливо сморщилась Варвара, осторожно, двумя пальцами, держа на весу задубевшие от известки просторные рабочие штаны.

— Кр-р-расота! — возразил из кухни взволнованный шумом и толкотней в прихожей попугай. — Модный пр-р-риговор-р-р!!!

— Это голос разума, — сказал Дорогин, ткнув в сторону кухни пальцем. — Пошевеливайся, Варвара, мне не до шуток. Да и тебе, я думаю, тоже.

— Что да, то да, — криво улыбнулась Белкина, натягивая поверх джинсов презентованную Дорогиным обновку.

На правах старого знакомого Сергей помог ей пристроить к животу подушку; стоя перед зеркалом, Варвара густо накрасила щеки губной помадой, растушевав этот, с позволения сказать, макияж пальцем, а по-бабьи завязанный под подбородком цветастый платок довершил картину. Завязывая шнурки густо испачканных побелкой, заведомо чересчур больших, да еще и изрядно разношенных неизвестно кем кроссовок, Варвара брезгливо поморщилась, но промолчала: хмурый и озабоченный вид Дорогина действительно не располагал к капризам.

Дорогин тем временем растолкал по заранее приготовленным пакетам ее шубку и сапоги и запихал оба пакета в принесенный фальшивыми строителями потрепанный клетчатый баул. Сверху легли грязные шпатели и забрызганный белым строительный уровень.

— Кажется, все, — сказал Дорогин, напоследок оглядывая получившееся в результате их совместных усилий пугало, нисколько не напоминавшее известную журналистку Белкину. — Давай ключи от квартиры. Где диск?

— На столе, прямо возле компьютера. — Варвара отдала ему ключи от обеих квартир, своей и соседской. — А мне теперь куда?

— На стройки столицы, — проворчал Муму. — Вид у тебя для этого самый подходящий, такую специалистку с руками оторвут… Поедешь ко мне, — добавил он немного мягче. — Вот ключи. Чувствуй себя как дома, но не забывай, что ты в гостях. Да, если… То есть, я хочу сказать, когда. Так вот, когда приедет Тамара, ты уж, будь добра, соври ей что-нибудь. И постарайся, чтобы это прозвучало убедительно. Я обещал ее встретить на вокзале, а сам, как видишь…

— Что же я ей совру? — растерялась Варвара. — Она же мне голову оторвет! Опять ты, скажет, за свое?

— А ты разве не за свое? — усмехнулся Дорогин. — Давай, выкручивайся. Блесни профессиональным мастерством. Сочини что-нибудь благородно-возвышенное, но вместе с тем без стрельбы, мордобоя и прочих рискованных безобразий. Потому что, если мы опять поменяемся местами, и я поеду туда, а ты останешься здесь, головы оторвут нам обоим. Тебе тут, а мне — там.

— Ой, Дорогин, и что бы я без тебя делала? — искренне вздохнула Варвара.

— Одно из двух, — ответил Муму. — Либо научилась бы вести себя осторожнее, либо превратилась в портрет с траурной ленточкой. Ну, хватит болтать! Катитесь все отсюда, не мешайте работать!

Переодетые строителями оперативники «Ольги» начали шумно выбираться из квартиры.

— За такие деньги сами себе ремонт делайте! — обиженно гудел один.

— Не в обиду, хозяйка, но и себе в убыток нам работать не резон, — рассудительно втолковывал другой, обращаясь к двери, за которой стоял Дорогин.

— Да нас на Рублевку приглашают, если хотите знать! — хвастливо заявлял третий.

— Крохоборы! — басом подытожила нагруженная краскопультом Варвара, после чего дверь квартиры захлопнулась за ними с пушечным грохотом, гулкое эхо которого еще некоторое время перекатывалось по этажам.

Вскоре белый микроавтобус укатил, пренебрежительно фырча выхлопной трубой. Подождав еще немного, напарник Старого спустился на первый этаж, вышел на улицу и занял свое место за рулем «вольво».

— В цене не сошлись, — сообщил он Старому.

— Да плевать мне на них, — сказал тот. — С журналисткой что?

— А что ей сделается? — пожал плечами напарник. — Сидит себе дома и в ус не дует. К ее дверям даже никто не подходил, а сквозь два межэтажных перекрытия человека ни один киллер не завалит, будь он хоть семи пядей во лбу.

— Только это и утешает, — хмыкнул Старый. — Хотя нынче техника развивается такими темпами, что прямо не знаешь, чего ждать. Поднимут с лоджии какой-нибудь игрушечный вертолет с дистанционным управлением, а к нему — полкило пластиковой взрывчатки, подведут эту хреновину к окошку. Она мордой к стеклу сунется: ой, что это там такое интересное летает? А они нажмут на кнопку, и будь здоров, не кашляй…

— Полкило игрушечный вертолет не поднимет, — возразил напарник.

Они немного поспорили о грузоподъемности радиоуправляемых моделей вертолетов, сойдясь, наконец, во мнении, что все зависит от того, какой вертолет. Потом разговор естественным путем перекинулся на последние разработки в области военной и, в частности, шпионской техники, по части которой они, офицеры ФСО, по праву могли считаться экспертами. Тут между ними опять царило полное единодушие: оба считали, что, сколько бы хитроумных штуковин ни выдумали яйцеголовые, вся эта электронная дребедень никогда не заменит опытного оперативника — ну, разве что немного облегчит его тяжелый, но благородный труд.

К тому времени, как утомленный болтовней Старый вышел из машины размять ноги, окопавшийся в квартире Варвары Белкиной Сергей Дорогин закончил просмотр пресловутой видеозаписи, закурил и, как давеча сама Варвара, подошел к окну. Белый универсал «вольво» стоял на прежнем месте, и возле него топтался напугавший Варвару тип в длиннополом пальто. Это само по себе было скверно, а если вспомнить рассказ Михаила Шахова о перестрелке в гаражном кооперативе, картинка вырисовывалась и вовсе грустная. Тогда Михаила тоже преследовал человек в длинном пальто на белой «вольво», и это было странно.

«Таких совпадений не бывает, — думал Дорогин, направляясь на кухню. — Если это другой человек и другая машина, то где-то, видимо, издали секретный циркуляр, имеющий силу закона и предписывающий всем без исключения топтунам ездить на белых универсалах «вольво» с тонированными стеклами и носить пальто, вышедшие из моды лет десять назад».

На кухне он отыскал банку с молотым кофе. Банка нашлась не сразу, потому что Дорогин искал ее на полках, а она стояла на подоконнике, замаскированная сверху переполненной пепельницей. Сергей высыпал испачканные губной помадой бычки в мусорное ведро, открыл банку и вздохнул: кофе в ней было от силы на пару чашек, из чего следовало, что у Варвары случился очередной аврал и она просто не успела пополнить истощившийся за ночь запас этого стратегически важного продукта. Об этом же свидетельствовал дикий бардак в гостиной, которая служила Варваре рабочим кабинетом. Войдя в комнату и увидев разбросанные по полу, залитые кофейной жижей и припорошенные сигаретным пеплом бумаги, диски, канцелярские принадлежности и прочую мелкую дребедень, Дорогин подумал, что, окажись на его месте квартирные воры, они бы прямо с порога развернулись и удалились восвояси, решив, что здесь уже успели побывать их более расторопные коллеги.

Он закурил, отыскал в сушилке закопченную джезву (еще одно свидетельство того, что Варваре в последние пару дней недосуг было заниматься домашним хозяйством), налил в нее холодной воды из фильтра и безжалостно высыпал туда остатки кофе: не наелся — не налижешься. Спать хотелось со страшной силой; тишина пустой, пропахшей духами, косметикой, хорошим кофе и дамскими сигаретами, уютно обставленной квартиры не просто располагала к тому, чтобы вздремнуть, а прямо-таки криком кричала об этом. Взгляд все время натыкался то на мягкий диван с соблазнительно разбросанными по нему подушками, то на глубокое кресло с оставленным на подлокотнике пушистым пледом. Проходя по дороге на кухню мимо открытой двери спальни, Дорогин поневоле увидел широкую удобную кровать с развороченной, явно покинутой в большой спешке постелью. На подушке валялась скомканная ночная рубашка, а духами из спальни тянуло так, словно Варвара никуда не уходила. Вспомнив это зрелище, Дорогин торопливо закурил, стараясь не обращать внимания на мыслишку, которая неизменно посещала его всякий раз, как он попадал в квартиру Белкиной. Обстоятельства, при которых она возникала, бывали разными, да и сама мысль в зависимости от них формулировалась то так, то этак; она принимала разные обличья, но при посещениях этой квартиры появлялась в мозгу с завидным постоянством, как будто жила здесь, подкарауливая Сергея Дорогина. А может быть, и не одного только Дорогина, а вообще любого мужчину, которого угораздило заглянуть в это уютное гнездышко убежденной холостячки.

Мыслишка была простая и сводилась к тому, что было бы очень неплохо не просто вздремнуть в постели Варвары, а разделить эту постель с ней.

Дорогин усмехнулся и по-детски потер кулаками слипающиеся глаза. Он немного напоминал себе осла, которого заставляют идти вперед, подвесив у него перед носом морковку. Разница заключалась лишь в том, что до этой морковки он запросто мог дотянуться, было бы желание. Да и сама «морковка» явно была не против того, чтобы ее съели или хотя бы надкусили, что неоднократно в более или менее откровенной форме доводила до сведения осла… то бишь, своего старинного приятеля Сергея Дорогина.

«Вот уж, действительно, осел, — подумал он, выключая конфорку под начавшим закипать кофе. — Сколько можно попусту пускать слюни? Выбери что-нибудь одно и действуй. Либо живи по теперешней моде, лги, изворачивайся и предавай ради минутного удовольствия, либо выбрось глупости из головы. Да и из головы ли, в самом-то деле? Как раз голова тут, пожалуй, и ни при чем. Просто Варвара — настоящая, стопроцентная женщина. То есть воплощенный соблазн. Сосуд греха, словом. И мужики реагируют на нее подсознательно, на уровне инстинкта. Инстинкт самосохранения заставляет отдергивать руку от огня, а инстинкт размножения при виде красивой женщины автоматически направляет мысли в совершенно иное русло. А уж подавлять этот инстинкт или не подавлять — это личное дело каждого отдельно взятого индивидуума…»

Он перелил кофе в чашку, подошел к окну и, став так, чтобы его не было видно с улицы, выглянул наружу. Белая «вольво» стояла на прежнем месте. Тип в длиннополом пальто, надышавшись, по всей видимости, свежим воздухом, стрельнул окурком в сторону погребенного под грязным подтаявшим сугробом газона, не скрываясь, посмотрел на окна Варвариной квартиры и, подобрав полы своей кашемировой шинели, неторопливо забрался в машину. Слежка была либо очень уж непрофессиональной, в чем Дорогин сомневался, либо нарочито демонстративной. Варвару явно хотели напугать до смерти и заставить тихонько, как мышка, сидеть дома в ожидании своей участи.

Те же люди точно таким же манером следили за Шаховым. Бандиты, независимо от их национальности и вероисповедания, себя так не ведут: тот, кого они столь нагло пасут, может просто-напросто вызвать милицию и, пока суд да дело, под шумок скрыться в неизвестном направлении. Маячок, вставленный в мобильный телефон Михаила, осведомленность Мустафы Акаева в вопросах обеспечения безопасности первого лица государства, нагло выставляемая напоказ слежка — все это наводило на очень неприятные размышления.

Дорогин вздохнул и снова потер глаза. Это проклятое дело никак не хотело оставить его в покое. Сергей ввязался в него исключительно из-за Шахова — точнее, из-за его семьи, которая действительно нуждалась в защите. Мустафа Акаев и его подручные были убиты, Анюта Шахова освобождена, а смерть Михаила, казалось, поставила в деле жирную точку, окончательно устранив угрозу, что нависла над его женой и дочерью. Муму склонялся к тому, чтобы предоставить событиям идти своим чередом: обеспечение безопасное- ти президента — дело соответствующих силовых структур, которые очень не любят, когда под ногами у них путаются посторонние частные лица. Сергею вовсе не улыбалась перспектива в один далеко не прекрасный день бесследно исчезнуть с лица земли: это наверняка огорчило бы Тамару, да и не ее одну. Поэтому, вернувшись из Вязьмы, он твердо решил забыть об этой истории. И, стоило принять это в высшей степени разумное решение, как позвонила насмерть перепуганная Варвара, и история, которую Дорогин собирался выбросить из головы, неумолимо пошла на второй круг…

На столе басовито зажужжал поставленный на вибрацию мобильник. Звонил Гизмо — компьютерный гений, коллега покойного Ибрагима Акаева. Покидая офис, Дорогин дал ему одно поручение, и теперь Гизмо, судя по всему, спешил сообщить результат.

— Ну, что у тебя? — устало поинтересовался Дорогин, затягиваясь сигаретным дымом. Засунутый за пояс пистолет мешал ему, и Сергей выложил его на стол.

— Мне удалось добыть расшифровку звонков Алехина за последнюю неделю, — сообщил Гизмо.

Говорил он, как обычно, таким тоном, будто намеревался вот-вот, буквально на полуслове, уснуть или потерять сознание. Беседуя с ним, было решительно невозможно по голосу определить, хорошие у него известия или дурные. Зная эту его манеру, Дорогин не стал его поторапливать, хотя сделать это его так и подмывало.

— Есть пара любопытных звонков, — голосом умирающего лебедя сообщил Гизмо и замолчал, как будто и впрямь впал в спячку с телефонной трубкой в руке.

Дорогин терпеливо переждал паузу и был вознагражден.

— Оба звонка на один номер, — сказал Гизмо. — Номер значится за посольством Соединенных Штатов. И отвечает по нему, как правило, помощник пресс-атташе Ричард Джексон.

— Занятно, — сказал Дорогин. На самом деле, с учетом того, что было записано на переданном Алехиным Варваре диске, выглядело это не просто занятно, а весьма красноречиво.

— Последний звонок по этому номеру Алехин сделал где-то за полчаса до смерти, — продолжал компьютерщик голосом смертельно усталого человека, которому трудно пошевелить не то что рукой или ногой, но даже языком. — Но есть и еще кое-что любопытное. Накануне аварии мистер Джексон звонил в Тбилиси. Он связывался с гостиничным номером, в котором, если верить компьютерной базе отеля, проживает мистер Дональд Харгрув. Этот персонаж официально является представителем американской торгово-промышленной палаты в Грузии. Я тут немного порылся в сети и нашел упоминание о нем как о сотруднике ЦРУ с большим послужным списком.

Дорогин хмыкнул и полез в пачку за новой сигаретой.

— С меня ящик пива, — сказал он. — Бедный болван!

— Кто? — слегка оживившись, спросил Гизмо.

— Да уж наверняка не ты. Ты у нас признанный гений и сегодня еще раз это доказал.

— А вы сомневались? Интересно, что вы скажете, когда услышите остальное!

Дорогин залпом допил остывший кофе, привстал и посмотрел в окно. За окном все было без изменений.

— Ну-ну, — поторопил он снова замолчавшего Гизмо.

— Я просмотрел список звонков Харгрува, — продолжал тот. — Сразу после разговора с Москвой он позвонил по местному номеру, зарегистрированному на имя Ираклия Самсоновича Мтбевари. Господин Мтбевари официально числится военным пенсионером, но в газетных публикациях недавнего времени, которые мне удалось найти в Интернете, он упоминается в числе высших руководителей госбезопасности Грузии. У меня есть даже его фотография в генеральском мундире, вернетесь — покажу. Представительный мужчина! А буквально через пару-тройку часов после телефонной беседы с мистером Харгрувом Мтбевари позвонил в Москву… Угадайте, кому?

— Мустафе Акаеву, — сказал Дорогин.

Какое-то время Гизмо молчал, переваривая услышанное.

— Знаете, шеф, — сказал он, наконец, — по-моему, вы только что отыграли у меня свой ящик пива. Эх!.. Если я, по-вашему, гений, то кто тогда вы?

Дорогин проглотил вертевшееся на кончике языка заявление, которое, к тому же, было бы необоснованным хвастовством. На самом-то деле после просмотра оставленной Алехиным видеозаписи не нужно обладать гениальными способностями, чтобы догадаться, кому из многомиллионного населения города-героя Москвы мог позвонить отставной генерал грузинской госбезопасности Ираклий Мтбевари. Цепочка вырисовывалась простая. Каким-то неизвестным науке способом вступив во владение пресловутой видеозаписью, Алехин не придумал ничего умнее, как шантажировать ею американское посольство в лице единственного знакомого ему сотрудника этого учреждения — помощника пресс-атташе Ричарда Джексона. Встревоженный вполне реальной перспективой громкого международного скандала Джексон позвонил в Тбилиси, поскольку, если верить записи, заварили всю эту кашу именно грузины, и попросил тамошнего резидента ЦРУ Харгрува принять меры. Харгрув передал эту просьбу Мтбевари, который, судя по всему, был таким же пенсионером, как Сергей Дорогин — солистом Большого театра. А Мтбевари, в свою очередь, связался с Мустафой. И, видимо, очень спешил, раз позвонил прямо ему, а не воспользовался проверенным каналом связи — через своих людей в Чечню, оттуда по спутниковому телефону какого-нибудь засевшего в горах бородатого недобитка в далекую Аравию, а уже оттуда электронной почтой прямо в руки уважаемому Мустафе…

А в результате всех этих оживленных переговоров известный телеведущий Валерий Алехин превратился в горелый шашлык, успев перед смертью совершить последнюю глупость — подставить под удар Варвару, которая не имела к данной истории ни малейшего отношения.

Идиот!!!

— Да, шеф, еще одно! — торопливо произнес Гизмо, заставив Дорогина снять палец с клавиши отбоя. — Вчера во второй половине дня, почти сразу после смерти Алехина, Акаев сделал ответный звонок в Тбилиси.

— Ну, еще бы, — вздохнул Дорогин. — Надо же было отчитаться о проделанной работе… Еще раз спасибо. Слушай, неужели ты все это нарыл за каких-то, — он посмотрел на часы, — каких-то полтора часа?!

— Дело мастера боится, — хвастливо заявил Гизмо.

— Гляди, мастер, как бы после твоих изысканий на засекреченных сайтах к тебе не нагрянул интернациональный десант поклонников — морская пехота США, грузинский спецназ и несколько бородатых ичкеров для полноты картины.

— Обижаете, шеф! Какой же идиот занимается такими делами, сидя у себя дома?! Если у морской пехоты США есть время и желание брать штурмом кабельный колодец на Шестой Парковой, бог ей в помощь. Заодно совершат небольшой экскурс в историю развития телефонных коммуникаций…

— Гений, — убежденно повторил Дорогин и прервал связь.

Разочарованно заглянув в пустую банку из-под кофе, он наконец-то зажег сигарету, прихватил со стола пепельницу и пистолет и вернулся в гостиную, на ходу прокручивая в уме детали изложенного пленным полковником грузинской госбезопасности Зурабом Габуния плана под красноречивым названием «Укус змеи». Сергей не знал, является ли запись подлинной, или это фальшивка, состряпанная кем-то с непонятной ему целью. Но все, что происходило до сих пор, превосходно укладывалось в рамки упомянутого плана, а это означало, что план существует — вернее, существовал, пока был жив Михаил Шахов. Михаил являлся ключевой фигурой всего замысла, и с его смертью план рухнул, рассыпавшись, как карточный домик. Тем, кто его составлял, осталось одно: замести следы и уничтожить улики, чтобы на досуге разработать новый план.

Одна из подлежащих уничтожению улик в данный момент лежала на рабочем столе Варвары Белкиной. Вид у заключенного в пластиковый футляр компакт-диска был самый невинный, но находиться рядом с ним было все равно что сидеть верхом на пороховой бочке с тлеющим фитилем.

Дорогин опустился в кресло, положил на колено пистолет и стал терпеливо ждать, поглядывая то на диск, то в окно, за которым медленно угасал серый пасмурный день второй половины января.

* * *

Ираклий Самсонович Мтбевари, тбилисский пенсионер без определенных занятий, вышел из терминала московского аэропорта, имея при себе лишь полупустую спортивную сумку с предметами первой необходимости — сменой белья, двумя парами чистых носков, туалетными принадлежностями, старой механической бритвой с пружинным заводом и растрепанным томиком Фазиля Искандера, прихваченным из дома, чтобы почитать в дороге. С учетом недавних событий чтение книг, вышедших из-под пера абхазского вольнодумца, со стороны генерала госбезопасности Грузии выглядело не слишком патриотично, но Ираклию Самсоновичу нравился Искандер, да и книги его были написаны в те времена, когда о независимости Абхазии (и даже самой Грузии) никто даже и не помышлял.

Таксист, наглый, как все таксисты на постсоветском пространстве, заломил за проезд баснословную цену. Свою роль тут, несомненно, сыграла ярко выраженная кавказская внешность Ираклия Самсоновича, который по обыкновению выглядел как торговец, прибывший в российскую столицу продавать мандарины. Мтбевари принял предложенные условия, не торгуясь (тем более что платил он вовсе не из своего кармана), и размалеванная черно-желтыми шашечками «Волга» помчала его через заснеженные с проталинами поля. Подмосковные пейзажи не впечатляли Ираклия Самсоновича даже летом, а сейчас вид плоской, укрытой сочащимся влагой снежным одеялом земли и вовсе нагонял глухую тоску. Чтобы окончательно не впасть в хандру, Мтбевари закрыл глаза, но легче от этого не стало: в отсутствие внешних раздражителей терзавшие его во время перелета тревожные мысли проснулись и снова начали вгрызаться в мозг, как жуки-короеды в податливую древесину.

Сразу после полуночи с ним связался «Черная Смерть» аль-Фаллах — просто позвонил по телефону и назначил встречу, употребив при этом кодовую фразу, означавшую высший уровень срочности. Поступок этот сам по себе был рискованный, но то, что сообщил шейх, едва не сбило Ираклия Самсоновича с ног.

Мустафа Акаев, на плечах которого лежала вся практическая работа по осуществлению операции «Укус змеи», был расстрелян в собственном доме вместе со своими ближайшими помощниками. Случилось это вскоре после того, как живой и здоровый Мустафа позвонил Ираклию Самсоновичу, чтобы сообщить, что дело с записанным на видео интервью никому не известного полковника Габуния улажено не до конца, но будет улажено в ближайшее время. Он зачем-то назвал имя и адрес журналистки, у которой, предположительно, находилась копия этой странной записи, как будто предчувствовал свою скорую смерть. Кто сообщил об этой смерти аль-Фаллаху, шейх, естественно, не сказал. Этой ночью он вообще говорил мало, и, хотя лицо его сохраняло привычно невозмутимый вид, Ираклий Самсонович видел, что араб порядком обескуражен.

Еще шейх по прозвищу Черная Смерть поведал безработному генералу Мтбевари о том, что ключевая фигура их плана, личный телохранитель российского президента майор Шахов погиб, когда пытался отбить у людей Акаева свою десятилетнюю дочь. Ираклий Самсонович про себя отметил, что этот незнакомый ему русский майор повел себя, как настоящий мужчина. Увы, его смерть поставила на операции «Укус змеи» жирный крест, отправив псу под хвост плоды многомесячных усилий. Осталось лишь тщательно замести все следы и умыть руки. Когда Мтбевари сказал об этом шейху, аль-Фаллах кивнул, соглашаясь, и тут же, без перехода, заявил, что в Москве у него никого не осталось — Акаев был его рукой, а теперь эту руку отсекли.

Вернуть полученный аванс араб, естественно, отказался. Ираклий Самсонович в связи с этим счел возможным напомнить, кому и за что на Востоке в добрые старые времена рубили руки. Аль-Фаллах ничего не ответил, но посмотрел так, что, имей взгляд режущую кромку, отставной генерал Мтбевари вмиг остался бы без головы. Пробить броню невозмутимости надменного араба было чертовски приятно, но дела это не меняло. Дело же заключалось в следующем: контракт с аль-Фаллахом был расторгнут, план «Укус змеи» приказал долго жить, и подчищать навоз, щедро разбросанный по всей огромной Москве безмозглыми ичкерами, предстояло Ираклию Самсоновичу — лично, собственноручно, поскольку его официальный статус (вернее, полное отсутствие такового) не позволял ему прибегнуть к помощи компетентных специалистов.

Конечно, он и сам являлся достаточно компетентным профессионалом, но надо же иметь хоть какое-то уважение к возрасту! С того момента, как на его плечи легли погоны с генеральскими звездами, Ираклий Самсонович и думать забыл о том, что в его жизни еще хотя бы раз возникнет ситуация, когда ему, генералу и немолодому уже человеку, придется планировать, а главное, осуществлять банальную мокруху на территории иностранного, да еще и не слишком дружественного государства.

Но теперь такая ситуация возникла. Этой же ночью, сразу после свидания с аль-Фаллахом, Мтбевари задействовал резервный канал связи и послал по нему подробный отчет о московских событиях. Ответа как такового не последовало; вскрыв тайник, Ираклий Самсонович вместо записки, кассеты или иного носителя информации обнаружил загранпаспорт с российской визой и своей фотографией, выданный на имя какого-то Георгия Дадашвили, авиабилет до Москвы, выписанный на ту же фамилию, увесистую пачку долларов пополам с российскими рублями и еще кое-что, что могло пригодиться ему в поездке. Это тоже был своего рода ответ — увы, совсем не тот, который Ираклий Самсонович хотел бы получить, но зато вполне однозначный.

Билет был на первый утренний рейс. Таможенник в аэропорту, заглянув в протянутый паспорт, улыбнулся в густые усы и сказал:

— Господин Дадашвили? Вам просили передать, что на ваше имя забронирован номер в гостинице «Вега». Это гостиничный комплекс «Измайлово», знаете?

Не выспавшийся и весьма недовольный происходящим Ираклий Самсонович в ответ лишь хмуро кивнул и прошел на посадку.

Его одноместный «люкс» располагался на шестнадцатом этаже. В хорошую погоду отсюда, должно быть, открывался великолепный вид, но сейчас город утонул в сером тумане, проступая сквозь него лишь смутными, расплывчатыми силуэтами. Чем Ираклий Самсонович мог полюбоваться из окна своего номера, так это дешевым уличным кафе и бесконечными рядами одинаково скучных ангаров Черкизовского рынка, между которыми копошились несметные полчища людей, похожие сверху на скопление плодовых мушек, облепивших гниющий яблочный огрызок.

Убедившись, что смотреть внизу решительно не на что, Ираклий Самсонович отошел от окна и присел на кровать. Осмотревшись в поисках наиболее вероятного места для тайника и не найдя ничего подходящего, он наудачу сунул руку под подушку. Пальцы сразу наткнулись на что-то твердое, продолговатое, имевшее прямоугольные очертания и, судя по ощущению, металлическое. Мтбевари вынул этот предмет из-под подушки и удовлетворенно кивнул, увидев под завязку набитый патронами двухрядный магазин. Теперь значение гостинца, переданного ему в дорогу, окончательно прояснилось; без этой находки толку от упомянутого гостинца было бы меньше, чем от обыкновенного молотка, купленного в первом попавшемся магазине хозяйственных товаров.

Пересев за стол, Ираклий Самсонович начал по одной вынимать из разных карманов и собирать воедино разрозненные детали чего-то, что постепенно стало подозрительно смахивать на пистолет. Разобранная бритва извергла из своего нутра мелкие металлические детали, которые нельзя было выполнить из композитных материалов и которые, как и патроны, могли быть обнаружены детектором в аэропорту. Наконец, семнадцатизарядный «глок», будто специально разработанный для нужд шпионов и террористов, был собран. Пару раз на пробу щелкнув курком, Мтбевари загнал в рукоятку обойму, дослал в ствол патрон и поставил пистолет на предохранитель.

Генерал Мтбевари хорошо понимал, на что идет. Даже в пересказе аль-Фаллаха, который по вполне понятным причинам отнюдь не стремился сгущать краски, ситуация выглядела достаточно скверной. На деле она могла оказаться еще сложнее и опаснее, и Ираклий Самсонович рисковал разделить незавидную участь Мустафы Акаева. Чего он не мог себе позволить ни при каких обстоятельствах, так это последовать за незнакомым ему полковником Габуния, записанное на компакт-диск интервью с которым сейчас хранилось у некой московской журналистки.

Сидя за столом с пистолетом в бессильно опущенной руке, Ираклий Самсонович боролся с чувством горькой обиды. Он немало сделал для Грузии еще до обретения ею независимости. Еще больше было сделано потом, особенно в последние годы. И что он получил взамен? Позорное изгнание со службы (о том, что это была всего лишь инсценировка, во всей Грузии знали буквально два или три человека, так что легшую на чело Ираклия Самсоновича печать позора можно было смело считать настоящей) и вот это задание, с которым справился бы даже зеленый стажер! Смертельно опасное задание, и при этом бессмысленное, потому что, если запись настоящая, ее оригинал сейчас лежит где-то на Лубянке и так же недоступен, как если бы находился на обратной стороне Луны. А если она фальшивая, к чему рисковать из-за нее жизнью? Дабы избежать скандала? Господи, твоя воля! Войны они не испугались, а скандала боятся…

Однако приказ оставался приказом, и генерал Мтбевари вовсе не собирался уклоняться от его выполнения. Он — всего лишь солдат, который честно служит родине. И, если родине понадобится, готов без единой жалобы отдать за нее жизнь.

Выходя из такси в двух кварталах от дома, где жила Варвара Белкина, он был исполнен решимости до конца следовать велению долга. Генералиссимус Суворов когда-то говорил, что каждый солдат должен знать свой маневр. Это вовсе не означало, что каждый солдат должен быть посвящен в подробности стратегического замысла генералиссимуса. Генерал Мтбевари знал куда больше, чем простой солдат, но и ему было известно о плане «Укус змеи» далеко не все.

Он не знал, например, что решение об его сегодняшнем визите в Москву было принято не минувшей ночью и даже не предыдущей. Этот визит изначально предусматривался планом операции в той его части, которая касалась форс-мажорных обстоятельств. В эту часть плана Ираклия Самсоновича не посвятили по той простой причине, что при возникновении упомянутых форс-мажорных обстоятельств он сам превращался в след, который надлежало замести, а заодно и в улику, которую следовало уничтожить.

Он без труда отыскал нужный подъезд и убедился, что домофон бездействует. Несмотря на это, в подъезде оказалось довольно чисто — видимо, кодовый замок испортился совсем недавно, вчера или даже сегодня. Можно было предположить, что его испортили намеренно, дабы облегчить Ираклию Самсоновичу доступ в подъезд. Эта мысль его немного обогрела: все-таки сознавать, что он не один, было приятно. Кто-то положил обойму с патронами под подушку в гостиничном номере, кто-то оставил там же на тумбочке подробную схему Москвы с прочерченным по ней красным маркером маршрутом движения от отеля до дома журналистки, и кто-то позаботился о домофоне — не столько о домофоне, сколько о генерале Мтбевари, которому в его чине было не с руки тратить время, возясь с этой штуковиной.

Оглядевшись напоследок, Ираклий Самсонович вошел в подъезд.

— Глазам своим не верю, — сказал сидевший в белой «вольво» и наблюдавший за подъездом майор Кулаков по прозвищу Старый. — Какие люди!

— И без охраны, — поддакнул напарник.

Старый погасил в переполненной пепельнице окурок и решительно полез из машины в сгущающиеся ранние сумерки. Напарник последовал за ним. Войдя в подъезд, они прислушались к доносившемуся из шахты лифта гудению и одинаковым движением достали из-под одежды оружие.

Добравшись до нужного этажа, Ираклий Самсонович вышел из лифта и остановился перед дверью квартиры, в которой жила журналистка. Откуда-то доносилась приглушенная музыка; какая-то женщина громко, на весь дом, звала Костика к столу. Генерал решил, что Костик — это ее ребенок, но вскоре женщине ответил густой бас, высказавшийся в том смысле, что родные и близкие могли бы не отвлекать трудящегося человека от просмотра матча, которого он ждал целую неделю, а принести еду прямо к телевизору. Тем более что там и нести-то особенно нечего…

Ответ не заставил себя ждать и немного напоминал то, что сделала Россия с Грузией в злополучном августе две тысячи восьмого года. Залепив кусочком липкой ленты дверной глазок квартиры, из которой доносились отзвуки разгорающейся баталии, Ираклий Самсонович сочувственно поморщился. Он был вдовец с десятилетним стажем, но опыт супружеской жизни помнился так ясно, словно все это было вчера. За пятнадцать лет супружества жена выпила из Ираклия Самсоновича целую бочку крови и, верно, пила бы дальше, если бы не утонула во время купания в горном озере. Зачем она, совершенно не умея плавать, полезла в ледяную воду, так никто и не узнал. Собственно, этим никто и не интересовался, поскольку только Ираклию Самсоновичу было известно, что его супруга держалась на плаву не лучше топора. Посему выдвинутая тогда еще полковником Мтбевари версия печальных событий была принята без возражений и с одной-единственной оговоркой: впредь быть осторожнее и не засыпать на бережку, пока жена плещется в незнакомом водоеме. Ираклий Самсонович с оговоркой смиренно согласился; он даже пошел дальше, так никогда больше и не связав себя узами брака. Это представлялось ему мудрым, единственно верным решением. Готовил он не хуже профессиональной стряпухи, к домашнему уюту был вполне равнодушен, а секс во все времена можно было получить и без штампа в паспорте. К тому же, с годами проблема секса, увы, постепенно утрачивает актуальность и уже не выглядит такой насущной, как в молодости. А что касается пресловутого стакана воды, который некому будет поднести, когда ты станешь старым, немощным и больным, так до старости еще надо дожить…

Покончив с дверными глазками, Ираклий Самсонович вынул из-за пояса «глок» и позвонил в дверь Белкиной. В соседней квартире уже вовсю били посуду и орали высокими, истеричными голосами. Мтбевари снова поморщился, уловив за всем этим гамом детский плач. «Все-таки русские — большие свиньи, — подумал он. — И как они ухитрились в свое время отгрохать целую империю? Ведь и тогда были свиньями… А может, потому и отгрохали, что свиньи? Приличному человеку в политике делать нечего, тут надо уметь рвать глотки и идти по головам, и все это с умными речами и приветливой, располагающей улыбкой на лице».

Ему вдруг стало интересно, что за женщина эта журналистка Варвара Белкина — красива она или безобразна, умна или глупа, есть ли у нее муж и дети. Впрочем, муж и дети — это вряд ли. Такие, как она, норовящие влезть в мужские дела, почти всегда бесполые стервы, если и выходят замуж, то очень скоро разводятся, оставляя своих почти стертых с лица земли мужей переводить дух и зализывать раны. Несомненно, она законченная феминистка, иначе зачем бы ей понадобилось играть в политику? Да, феминистка, и притом набитая дура, потому что ввязалась в игру с гарантированным проигрышем…

Еще ему подумалось, что и сам он недалеко ушел от этой Белкиной. Он, генерал госбезопасности Мтбевари, собаку съевший на оперативной работе, вышел на ликвидацию без какой бы то ни было подготовки, ничего не зная о клиенте, кроме адреса и фамилии. А теперь стоит на лестничной площадке с пистолетом в руке и пытается представить, как этот самый клиент выглядит. «Не застрелить бы вместо Белкиной какую-нибудь домработницу, — подумал он с легкой досадой. — Вот это будет номер!»

Никакой реакции на звонок в дверь не последовало. Ираклий Самсонович для верности позвонил еще три раза, и с тем же результатом. Тогда он убрал пистолет и осмотрел дверные замки. Нижний не представлял собой никакой проблемы, в былые времена Мтбевари открывал такие штуковины чуть ли не ногтем. А вот с верхним предстояло повозиться, если он не хотел со своей откровенно кавказской наружностью торчать на лестнице, поджидая клиентку.

Он извлек из кармана предмет, похожий на небольшой перочинный ножик или маникюрный прибор, и развернул веер тонких металлических пластинок различной толщины и ширины. Нижний замок продержался ровно двадцать секунд, после чего, негромко щелкнув пружиной, капитулировал перед мастерством опытного специалиста. Прежде чем заняться верхним замком, который обещал доставить куда больше хлопот, Ираклий Самсонович наудачу повернул дверную ручку. И, о чудо, дверь открылась!

«Так и есть, дура, — подумал Мтбевари, вынимая из-за пояса пистолет и с порога обводя настороженным взглядом пустую полутемную прихожую. — Хранить дома такую вещь и запирать дверь всего на один замок, да еще и примитивный, как кремневое ружье!»

Прямо напротив входа располагалась спальня, через открытую дверь которой была видна развороченная постель с небрежно брошенной на подушку кружевной ночной рубашкой. Ираклий Самсонович потянул носом, вдыхая ароматы крепкого кофе, табачного дыма и хороших, чтобы не сказать превосходных, дамских духов. В том, что касалось косметики, вкус у журналистки Белкиной был недурен, и это заставило Ираклия Самсоновича отчасти пересмотреть свое представление о ней.

Впрочем, обладай Варвара Белкина внешностью супермодели и Нобелевской премией в придачу, это ничего не отменяло. Генерал Мтбевари большим пальцем сдвинул флажок предохранителя и бесшумно скользнул в прихожую, весьма довольный тем, что отсутствие хозяйки даст ему время осмотреться и побольше узнать о потенциальной жертве.

Глава 18

На улице незаметно сгущались ранние зимние сумерки. Дорогин вскрыл новую пачку сигарет, закурил и, пряча огонек в ладони, подошел к окну. Он бы порадовался своей предусмотрительности, если бы у него хватило ума помимо запасной пачки сигарет прихватить с собой пакет кофе. Глаза у него уже не слипались — видимо, организм смирился с тем, что поспать ему сегодня не дадут, и перешел в аварийный режим работы, — но голова была тяжелой, как доверху наполненный мокрым песком чугунный котел, а тело словно набили сырой ватой.

За окном все было без изменений. Белая «вольво» стояла на прежнем месте. С того момента, как Дорогин занял позицию в квартире Варвары, прошло уже почти четыре часа, а машина явно не собиралась уезжать. Сергей и не ждал, что она уедет; пожалуй, случись такое, он был бы разочарован и даже встревожен: а вдруг Варвара не усидела у него дома, и ее засекли где-то на улице?

Он подумал, что надо бы включить свет, чтобы наблюдатели не заподозрили неладное, как вдруг упомянутые наблюдатели разом, будто по команде, вылезли из машины и почти бегом направились к подъезду. Тип в длинном пальто на ходу откровенно придерживал рукой нечто, припрятанное под полой, и Дорогин вспомнил: Шахов говорил, что в гаражах длиннополый пользовался какой-то скорострельной спринцовкой, наподобие нашего «аграма» или американского «ингрэма» — такого же, как тот, из которого был убит сам Михаил. Впрочем, с таким же успехом это мог быть израильский «узи», немецкий «вальтер MPL» или что угодно еще — дела это никоим образом не меняло. Тем более что второй наблюдатель, рослый молодой парень в короткой куртке с отороченным мехом капюшоном, тоже шел в гости не с пустыми руками — это было видно по тому, как он раздернул на груди замок куртки и очень характерным движением запустил за пазуху правую ладонь.

Дорогин понял, что наблюдатели перестали быть наблюдателями и превратились в активных участников событий. Оставалось непонятным, отчего это произошло в такой спешке — может быть, кто-то где-то потерял, наконец, терпение и принял решение ликвидировать Варвару, не дожидаясь, пока это сделает кто-то другой?

Место для засады Сергей присмотрел заранее. Не так давно Варвара, не устояв перед искушением, приобрела по случаю платяной шкаф — огромный, роскошный, красного дерева, весь в зеркалах и вычурной, объемной резьбе. Лет ему было не то больше ста, не то меньше полутора — Варвара, как и Дорогин, в этих вещах ничего не понимала, а обратиться к экспертам не спешила, побаиваясь, очевидно, того, что они могли сказать по поводу ее приобретения, купленного по цене подлинного антиквариата. Вообще, покупка оказалась не слишком удачной: Варвара жаловалась, что под нее необходимо переделать весь интерьер спальни, иначе она слишком давит на психику, смотрясь на фоне остальной обстановки, как кованый вручную амбарный замок на дамской сумочке. До переделки интерьера руки у Белкиной так и не дошли, и шкаф был сослан в прихожую, благо места там хватало.

При беглом осмотре обнаружилось, что шкаф до отказа набит одеждой. При виде этого изобилия Дорогин вспомнил услышанную где-то шутку, гласящую, что одежды в шкафу у жены должно быть столько, чтобы там не поместился любовник. Собственно, прятаться внутри он и не собирался: платяной шкаф в прихожей, будь то стандартная ниша с дверцами, современный зеркальный шкаф-купе или вот такой резной монстр антикварного вида — первое место, куда заглядывает проникший в квартиру киллер. Поэтому Дорогин ограничился тем, что с трудом втиснул туда лежавший наверху чемодан, очистив себе место на крышке шкафа. Он даже потрудился вытереть влажной тряпкой успевшую скопиться там пыль, благо делать все равно было нечего. Теперь, когда события начали стремительно развиваться, ему оставалось только забраться на шкаф и более или менее загородиться хранившимися там пустыми дорожными сумками, что и было проделано с присущей бывшему каскадеру ловкостью.

Он еще двигал сумки, лежа на боку под самым потолком, когда раздался звонок в дверь. Дорогин замер, удивленно подняв брови, и осторожно взвел курок пистолета. Ребятки из белой «вольво» прибыли на место куда быстрее, чем он рассчитывал. Реактивные они, что ли? Правда, он слышал, как на этаже остановился лифт, но тронулся этот лифт тогда, когда те, кто наблюдал за квартирой, были еще на пути к подъезду. Дорогин тогда не придал этому звуку значения, решив, что это кто-то из соседей вернулся с работы. Теперь выяснялось, что это была ошибка, и Дорогин досадливо поморщился: как и все нормальные люди, он не любил, когда по ходу дела возникали непредвиденные обстоятельства.

Неожиданно ему пришла в голову мысль, от которой Сергей буквально похолодел. Длиннополый и его напарник могли так сильно торопиться потому, что кого-то увидели. Уж не Варвару ли, в самом-то деле? Тетка она, конечно, неглупая, но при этом взбалмошная и своенравная. Мало ли, что могло прийти в ее красивую голову! Или еще хуже: вернувшаяся домой Тамара вместо любимого мужа застала там Белкину и так крепко взяла ее за глотку, что журналистка капитулировала. И теперь они стоят там, за дверью, вдвоем — деморализованная, смирившаяся со всем Варвара и Тамара Дорогина, вообразившая, что ее муженек развлекается здесь с любовницей, а Белкина по старой дружбе его покрывает…

Правда, представить себе деморализованную и со всем смирившуюся Варвару Сергею было трудновато, да и Тамара никогда не вела себя так, как он только что нафантазировал. Но все когда-нибудь случается впервые. Общеизвестно, что, если вероятность какого-нибудь события вообще существует, то рано или поздно оно обязательно происходит. А что невероятного в женской ревности?

Пронзительные трели чересчур голосистого дверного звонка, наконец, смолкли, и в наступившей тишине Сергей услышал осторожное царапанье — кто-то ковырялся ключом в замке и, похоже, никак не мог его туда вставить. «Пьяная она, что ли?» — подумал он о Варваре.

В принципе, в этом не было ничего невозможного. Назвать Варвару Белкину алкоголичкой или хотя бы пьяницей не повернулся бы язык даже у ее злейшего врага, но пропустить рюмку-другую она любила. И теперь, после пережитого потрясения, вполне могла похерить данные Дорогиным инструкции и вместо его квартиры закатиться в какой-нибудь бар. Правда, сопровождавшие Варвару оперативники имели четкий приказ доставить ее до дверей квартиры и убедиться, что она вошла внутрь, но что Варваре какие-то оперативники! Если она вбила что-то себе в голову, остановить ее сможет разве что взвод ОМОНа в полной экипировке.

Эта версия, при всей ее несуразности, выглядела куда более правдоподобной, а главное, приемлемой, чем наличие за дверью обуреваемой ревностью Тамары. Если принять ее за рабочую, можно было, по крайней мере, не беспокоиться за жену. Правда, жизни это Сергею все равно не облегчало, и он твердо решил, если все обойдется, всыпать Варваре по первое число, и не в переносном, а в самом прямом, исконном смысле этого слова — так, чтобы потом целый месяц писала свои сценарии стоя.

Замок, наконец, щелкнул, дверь отворилась, и Дорогин перестал дышать, потому что на пороге стояла никакая не Варвара и даже не один из следивших за ней топтунов, а совершенно незнакомый ему гражданин ярко выраженной кавказской наружности — уже немолодой, слегка грузноватый, с выпирающим из-под теплой зимней куртки солидным брюшком и побитыми сединой густыми усами а-ля товарищ Сталин, что топорщились под крупным, утолщающимся книзу носом. Куртка на нем была матерчатая, простецкая; из-под нее выглядывал мохнатый клетчатый шарф. На ногах у незнакомца были мешковатые серые брюки и нуждавшиеся в чистке зимние сапоги, голову покрывало нечто среднее между ушанкой и кепи, а в руке, разрушая хрестоматийный образ торговца мандаринами и хурмой, поблескивал нарочито угловатый, почти квадратный девятимиллиметровый «глок».

Быстро оглядевшись, кавказец вступил в прихожую и осторожно прикрыл за собой дверь. Дорогин не имел ученой степени по антропологии, но, по его мнению, киллер выглядел стопроцентным грузином. Это многое проясняло, особенно если вспомнить состоявшийся накануне обмен звонками между покойным Мустафой Акаевым и отставным грузинским генералом Мтбевари.

Первым делом земляк отца народов, как и ожидалось, сунулся в шкаф. Быстро переворошив стволом пистолета висевшие на плечиках наряды, он закрыл дверцу и, держа «глок» наготове, двинулся в обход квартиры. Ступал он при этом абсолютно беззвучно, с плавной грацией подкрадывающегося к добыче хищника из семейства кошачьих.

Закончив недолгий обход, киллер вернулся в прихожую. В свободной от пистолета руке он держал открытый на странице с фотографией паспорт. Дорогин удивился: Варвара никогда не держала деньги и документы на виду, а в гостиной у нее после творческого запоя царил такой беспорядок, что в нем, пожалуй, не сразу разобралась бы даже она сама. А этот пузан в два счета отыскал ее паспорт и, что характерно, без единого звука…

Вдоволь налюбовавшись фотографией, киллер сунул паспорт в карман. Выглядел он заметно расслабившимся и даже слегка повеселевшим, но пистолет по-прежнему держал наготове. Дорогин осторожно взял его на мушку, но от решительных действий пока воздержался, предоставив киллеру сначала запереть дверь.

— Красивая женщина, — с заметным акцентом пробормотал киллер, направляясь к двери мимо шкафа, на котором притаился Дорогин. — Только в доме беспорядок. И зачем такая красивая женщина лезет в политику? Не понимаю! Все с ума посходили, клянусь…

Дорогина так и подмывало подать голос в защиту Варвары, которая встряла в эту историю не по своей воле, а лишь благодаря глупой недальновидности чересчур жадного до зеленых американских рублей коллеги, но он, разумеется, промолчал.

Кавказец сделал еще шаг и протянул свободную руку к барашку замка. В этот момент дверь неожиданно и резко распахнулась ему навстречу, с грохотом ударившись о косяк, и возникший на пороге рослый напарник длиннополого без предисловий выстрелил из оснащенного глушителем пистолета. Пуля ударила киллера в плечо, отбросив к стене и заставив выронить пистолет. Стрелок слегка откорректировал прицел, его «Ярыгин» негромко хлопнул, на кремовых обоях прихожей в мгновение ока возник широкий веер красных клякс с беловатыми комочками и пузатый киллер с простреленной навылет головой шумно рухнул на пол, обильно пачкая кровью пушистое ковровое покрытие.

«Варвара меня прикончит, — подумал Дорогин, глядя на безнадежно загубленные обои и ковер. — Ей опять придется менять квартиру, и, если останусь жив после экзекуции, меня обязательно заставят таскать мебель во время переезда. Например, вот этот чертов шкаф, который весит, наверное, не меньше тонны…»

— Чисто сработано, — войдя в прихожую и закрыв за собой дверь, негромко похвалил длиннополый. В правой руке у него был опущенный стволом вниз «аграм». — Надо же, сам Мтбевари! Лично пожаловал! Ладно, хрен с ним. Баба с воза — кобыле легче. Кстати, посмотрим, что с бабой. Ты туда, я сюда.

Брезгливо подобрав полы своего пальто, он перешагнул через натекшую из-под трупа темную лужу и заглянул в спальню. Дорогин услышал, как поехала по направляющим дверь встроенного шкафа, и увидел, как оттуда одна за другой полетели, падая на кровать, выброшенные торопливой и небрежной рукой тряпки. Его напарник заглянул в туалет, с шумом отдернул занавеску в ванной, а потом принялся чем-то стучать на кухне — похоже, искал труп Варвары в кухонных шкафчиках.

Ничего не обнаружив в спальне, длиннополый вернулся в прихожую и открыл шкаф.

— Куда же он ее засунул? — негромко пробормотал он.

— В унитаз затолкал и воду спустил, — откликнулся из кухни его напарник, обладавший, по всей видимости, отменным слухом и непритязательным чувством юмора.

Длиннополый с негромким стуком закрыл шкаф и отступил от него на шаг. Дорогин с шорохом отодвинул одну из служивших ему укрытием сумок. Майор Кулаков, по прозвищу Старый, резко вскинул голову и замер, встретившись взглядом с черным зрачком пистолетного дула.

Дорогин прижал палец к губам, а затем сделал приглашающий жест ладонью, предлагая добровольно сдать оружие. Старый начал поднимать «аграм»; Дорогин отрицательно покачал головой и слегка переместил ствол пистолета, направив его прямо в переносицу своему визави. По лицу Старого промелькнуло выражение досады; перехватив оружие за ствол, он протянул его Дорогину рукояткой вперед.

— Умница, — вполголоса похвалил его Сергей, отбирая автомат.

— С кем это ты тут? — выглядывая в прихожую, поинтересовался напарник Старого. — Давно начал сам с собой разговаривать?

Ответом ему стала торопливо простучавшая со шкафа короткая очередь. Убитый отчаянно и беспорядочно замахал руками, как ребенок с плохой координацией движений, пытающийся изобразить ветряную мельницу, ударился спиной о дверь ванной и сполз по ней на пол, оставив на белой филенке смазанную кровавую полосу. Вырвавшийся у него из руки пистолет с силой врезался в висевшее на стене зеркало, в одно касание нарисовав в его нижнем углу крупного паука с длинными, причудливо искривленными ногами. «Точно, прикончит», — подумал Дорогин о Варваре.

Старый, которому все еще не верилось, что игра окончена, и притом не в его пользу, бросился к двери. Длинные полы его пальто взметнулись, как крылья большой черной птицы; до выхода было рукой подать, но выскочить из квартиры он не успел. Вслед ему коротко и буднично хлопнул одиночный выстрел из его любимого «аграма», правая нога подломилась, внезапно сделавшись неуправляемой, и майор Кулаков ничком рухнул на пол посреди прихожей, почти нос к носу с убитым генералом госбезопасности Грузии Ираклием Самсоновичем Мтбевари.

Перевернувшись на бок, Старый хотел выхватить прикрепленный к лодыжке под штаниной браунинг, но перебитая нога отказалась сгибаться, и до пистолета он не дотянулся. Тогда он вцепился в штанину и попытался рукой подтянуть превратившуюся в неживой посторонний предмет ногу к животу, чтобы все-таки достать оружие. Увы, времени на это ему не дали: Дорогин уже был рядом и пресек его поползновения, приставив к виску пахнущий жженым порохом ствол. Браунинг был мгновенно обнаружен и отобран; за браунингом последовало лежавшее во внутреннем кармане пальто служебное удостоверение.

— Майор ФСО, — хмыкнул Дорогин, заглянув внутрь. — Так я и думал.

Воспользовавшись тем, что противник временно отвлекся, Старый попытался выхватить у него «аграм». Противник, который, как выяснилось, обладал отменной реакцией, воспрепятствовал этому, одной рукой дернув в сторону автомат, а другой нанеся Старому удар в лицо. Поскольку в руке в это время находился пистолет, эффект получился впечатляющий: Старый коротко хрюкнул и затих, потеряв сознание.

Дорогин оттащил его в гостиную и, не найдя другого места, взвалил на вертящийся офисный стул, на котором Варвара сидела, когда работала. Красивая кремовая обивка стула при этом изрядно запачкалась, и Сергей печально вздохнул, в очередной раз представив себе выражение лица Белкиной, когда та увидит, во что превратилась ее квартира.

В нижнем ящике письменного стола, насколько было ему известно, хранились инструменты, гвозди, шурупы и прочие скобяные изделия, закупленные и помещенные туда Варварой во время одного из нечастых и кратковременных приступов хозяйственности. Судя по царившему в ящике первозданному порядку, Варвара не заглядывала сюда давненько — пожалуй, с тех самых пор, как последний принесенный из магазина пакетик с шурупами обрел здесь вечный покой. В уголке обнаружился моток бельевой веревки, и Дорогин вспомнил, что примерно год назад Варвара некоторое время носилась с идеей устроить в лоджии место для сушки белья — «чтобы было, как у людей». Похоже, этот грандиозный план так и не осуществился: в лоджии веревка отсутствовала, зато в ящике она была. Дорогина это вполне устраивало, поскольку избавляло от необходимости вносить в быт Варвары новые разрушения.

К тому моменту, как был затянут последний узел, пленник начал понемногу приходить в себя. Он открыл мутные глаза, глухо застонал и на пробу подергал крепко привязанными к подлокотникам руками. Убедившись, что из этого ничего не выйдет, он, наконец, поднял голову и посмотрел на Дорогина.

— Ну, мужик, ты попал, — сказал он. — Ты покойник. Думать надо, с кем связываешься!

— А ты об этом много думал? — спросил Сергей. Он боком сидел на краешке стола и легонько похлопывал себя по раскрытой ладони служебным удостоверением Старого. — Ты уверен, что я не из внутренней безопасности «кремлевки»? Тебе никогда не приходило в голову, что ваши фокусы могли кое-кому надоесть? А, майор?

Муму имел очень слабое представление, что это за фокусы, о которых он говорит, чьи именно это фокусы и кто такой этот «кое-кто», которому данные фокусы надоели. Но легкая тень, промелькнувшая по разбитой физиономии майора Кулакова, сказала больше, чем любые слова: да, фокусы таки имели место быть, и майор, похоже, отлично понимал, что фокусы эти имеют очень мало общего с его прямыми служебными обязанностями.

— Ксиву предъяви, — хрипло потребовал майор. Он сплюнул кровавую слюну, но нормального плевка не вышло, и слюна повисла у него на подбородке. Глухо зарычав от злости, Старый вытер подбородок о плечо. — А иначе разговора не будет. Бабушке своей сказки рассказывай!

— К сожалению, это невозможно, — вздохнул Сергей. — А жаль! Покойница была большой любительницей детективных историй — чем закрученнее, тем лучше. А вы, ребята, такого накрутили, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Тут тебе и чеченцы, тут тебе и арабы, да к ним еще и грузины в придачу… Да не просто грузины — генерал госбезопасности Грузии! Ну, как, песни петь будем?

— А если не будем, тогда что? — оказал последнюю попытку сопротивления Старый.

— Пиф-паф, — с готовностью ответил на его вопрос Дорогин. — А ты думал, тебе за твои художества путевку в профсоюзный санаторий дадут?

Старый покосился в сторону прихожей. С того места, где он сидел, были видны только обутые в старые зимние сапоги ноги грузина, но он знал, что трупов в прихожей два, и что один из этих трупов при жизни был его напарником — неплохим, в сущности, парнем, капитаном ФСО Виктором Порошиным. Человек, который в данный момент сидел на столе, покачивая ногой, застрелил его без малейшего колебания, хотя, похоже, действительно знал, в кого целится. И как, дьявол его задери, он ухитрился убрать из квартиры журналистку?

Это, вне всякого сомнения, был именно тот тип, который на пару с Шахом буквально стер в порошок старого Мустафу вместе с его ближайшими помощниками. Он демонстрировал весьма высокую квалификацию, а главное, так нагло пер напролом, словно за ним и впрямь стояла какая-то могущественная сила, способная с успехом противостоять ФСО и свысока поплевывать на все остальные силовые структуры. А кто может справиться с ФСО, кроме службы внутренней безопасности все той же ФСО?

Все это были рассуждения весьма сомнительного свойства. В одном Старый не сомневался ни секунды: шансов выйти из этой квартиры живым у него мало. Но, если корчить из себя пионера-героя, этих шансов не останется совсем, и он умрет быстро, буднично и грязно, как прихлопнутый свернутой газетой таракан. Кем бы ни был сидевший на столе человек, жизнь майора ФСО Кулакова для него явно ни черта не стоила, и с этим немаловажным обстоятельством следовало считаться.

— Не ломайся, майор, — вторя его мыслям, сказал Дорогин. — Ты же профессионал и должен знать, что рано или поздно говорить начинают все. И срок этот, как правило, зависит не столько от силы воли того, кого допрашивают, сколько от умения того, кто ведет допрос. Ну, и еще от желания получить необходимую информацию. Так вот, желание у меня есть, и спрашивать я умею.

Насчет допроса он говорил чистую правду. И потом, Старый не видел причин, по которым ему следовало терпеть побои и психологическое давление. Было бы из-за чего! Вернее, из-за кого. Ведь, что бы ни говорил шеф, действовали они явно на свой страх и риск, занимаясь откровенной, никем не санкционированной отсебятиной. Потому что, когда такие вещи делаются по приказу свыше, операция заранее прорабатывается до мельчайших деталей, и участвуют в ней отнюдь не два человека. Двоих маловато для того, чтобы и наблюдение обеспечивать, и связь поддерживать, и в перестрелках, пропади они пропадом, участвовать. Ну, мало двоих, мало! Он говорил об этом шефу, но тот, как водится, и слушать не стал, только зыркнул рыбьими своими глазенками, цыкнул зубом, как голодный упырь, сказал: «Выполняйте», — и был таков. А результат — вот он, налицо: один уже остыл, другой связан по рукам и ногам, вся операция засвечена, журналистка как в воду канула, диск этот дурацкий с липовым интервью вообще неизвестно где…

— Ладно, — сказал Кулаков, все взвесив и приняв решение. — Что я с этого буду иметь?

— Ты еще поторгуйся, — с ленцой отозвался Дорогин. — Можно подумать, у тебя есть выбор. Сначала поглядим, что напоешь, а потом решим, что с тобой делать.

— Я не так уж много знаю, — предупредил Старый.

— Не сомневаюсь.

— Что, конкретно, вас интересует?

Дорогин усмехнулся, про себя отметив это «вас» как добрый знак. Все-таки люди порой бывают чертовски наивны и доверчивы, даже если получают жалованье в Федеральной службе охраны. Пугнули его собственной безопасностью, а он и поверил — вон, уже и на «вы» обращается… Потому и поверил, что у него просто не укладывается в голове, как это одиночка, не облеченный никакой властью и не наделенный официальными полномочиями, может пойти против организации, у которой и власти, и полномочий хоть отбавляй.

— Ты пой по порядку, с самого начала, а я послушаю, — сказал он. — Мне тоже кое-что известно, так что учти: соврешь хоть словечком — пристрелю без предупреждения, как бешеного пса.

— Закурить дай, — попросил Старый.

Сергей зажег сигарету и, наклонившись, вставил ее в разбитые губы пленника. Майор с наслаждением затянулся, выдохнул облако дыма и начал говорить.

* * *

На кухне горела только встроенная в навесной шкафчик лампа, предназначенная для освещения рабочей поверхности. Свет был неяркий и уютный: он продолговатыми бликами отражался в стеклянных боках стоявшей на обеденном столе узкогорлой бутылки и двух пузатых бокалов. Ощущение дружеских посиделок усиливалось сгустившимися за окном синими сумерками, которые при взгляде из освещенной комнаты казались черными, как битум, и табачным дымом, который густыми слоями лениво плавал и клубился под лампой.

— Грустно, — сказала Тамара, задумчиво покачивая бокал, на донышке которого плескалась лужица коричневатой, похожей на заваренный чай жидкости.

— Почему тебе грустно? — поинтересовалась Варвара Белкина.

Как и Тамара, она уже была слегка подшофе, и потому вопрос прозвучал довольно агрессивно. Тамара, впрочем, не обратила на эту невольную агрессию никакого внимания, и Белкина не стала извиняться.

— Выходит все-таки, все мужики на самом деле сволочи, — поделилась наблюдением Тамара. — И это, согласись, грустно.

— А ты думала, что твой Дорогин — принц на белом коне? — непослушными пальцами выковыривая из пачки сигарету, хмыкнула Варвара. — И потом, при чем тут сволочь? Почему обязательно сволочь? Человек в поте лица своего зарабатывает на хлеб с маслом… тебе на тряпки зарабатывает, между прочим. А ты — сволочь… Впрочем, тебе виднее, ты его лучше знаешь. Не нравится — мне отдай, я возьму с удовольствием. Может, конечно, и не сказочный принц, но на фоне прочих самцов очень даже ничего…

Тамара молча протянула через стол кукиш. Белкина оттолкнула кукиш от своего лица, заставив Тамару качнуться на стуле.

— Ишь, чего захотела, — сказала Тамара. — И не надо меня ронять. Думаешь, если ты меня сейчас укокошишь, он сразу тебе на шею бросится?

— В том-то и дело, что бросится, — вздохнула Белкина. — И придушит на месте. А мне еще пожить охота. Хоть и не замужем, а все же…

Не договорив, она вяло махнула рукой с длинными, тщательно ухоженными и очень дорогостоящими ногтями.

— Давай-ка лучше выпьем, — предложила она.

— Не буду, — отказалась Тамара, — я уже окосела. Или буду? Нет, не хочу. Может, потом.

— Потом суп с котом, — деловито сообщила Белкина, чиркнула зажигалкой и стала сосредоточенно ловить кончиком сигареты колеблющийся язычок пламени.

— Ну, и где же он тогда, если такой хороший? — с обидой спросила Тамара, которая явно не находила в себе сил отказаться от избранной темы разговора.

— В Караганде, — объявила Варвара, самокритично отметив про себя, что сегодня вечером ее тянет на избитые афоризмы и затасканные рифмы. Раньше она за собой такой склонности не замечала, а потому решила, что во всем виноват коньяк, реквизированный ими из бара в гостиной. — Я ж тебе сказала: работает он!

— Где?

— Ну, как это — где? Гм, где… На работе, надо полагать!

Из прихожей послышалось характерное царапанье ворочающегося в замке ключа.

— О! — воскликнула Варвара, весьма довольная тем, что возвращение Дорогина избавило ее от необходимости в третий раз пересказывать с самого начала вранье, половину которого она уже, грешным делом, успела позабыть под воздействием коньяка. — Вот и он. Легок на помине! Вот у него и спрашивай. Вот он пускай теперь перед тобой и отчитывается, где был и что делал…

Механизм замка дважды негромко щелкнул, и стало слышно, как дверь сначала открылась, а потом закрылась за вошедшим. Тамара порывисто привстала с табурета, но тут же снова села, напустив на себя гордый, обиженный и неприступный вид. «Ну, это ты зря», — подумала Варвара, но промолчала: им виднее, милые бранятся — только тешатся.

Было слышно, как Дорогин возится в прихожей, снимая пальто и обувь. До Варвары только теперь дошло, что означает его возвращение. Означало же оно, по идее, что ее неприятности позади, и она может спокойно возвращаться домой. Белкина робко обрадовалась, но тут же сурово себя осадила: в конце концов, Дорогин тоже не железный и не нанимался круглые сутки торчать в ее квартире, дожидаясь неизвестно чего. Для этого в агентстве есть целый штат оперативников, а его, между прочим, дома дожидается жена, с которой он давненько не виделся, по которой соскучился и которую благодаря Варваре обидел, не встретив на вокзале…

Белкина мысленно поморщилась: она очень не любила становиться свидетельницей семейных сцен. Да и болтаться под ногами у любящих супругов, которые не виделись почти две недели, в квартире, где, как ни крути, чересчур хорошая слышимость, — дело не из приятных. Для этого надо не иметь ни стыда, ни совести, ни такта. Лучше уж, ей-богу, заночевать в гостинице… «Конечно, — подумала она, — в гостинице. Держи карман шире! А паспорт твой где, курица?»

Дорогин появился в дверях кухни. На губах у него заиграла широкая, радостная улыбка, но в краткий миг перед тем, как она появилась, Варвара увидела и ясно поняла, до какой степени он утомлен.

— Ба! — воскликнул Дорогин, прислонившись плечом к дверному косяку. Проделано это было вполне непринужденно, но Варваре почему-то показалось, что Муму просто-напросто нужна опора. — Какая милая и, без преувеличения, теплая компания! И мой коньяк здесь. Вернее, то немногое, что от него осталось. Привет алкоголикам! А накурили-то, накурили! Здравствуй, родная, — сказал он совсем другим тоном, адресуясь к Тамаре. — Прости, что не встретил. Дела, пропади они пропадом! — Подойдя, он обнял жену и провел щекой по ее волосам. — Господи, как же я соскучился!

Лицо у Тамары дрогнуло, утратив холодноватое обиженное выражение, и испытываемое Варварой Белкиной желание немедленно, сию секунду потушить сигарету, встать из-за стола, вежливо попрощаться и уйти сделалось почти непреодолимым.

— У тебя пиджак испачкан, — сказала Тамара.

— Правда?

Дорогин, скосив глаза, посмотрел на свое левое плечо и начал старательно отчищать его от чего-то белого, более всего напоминавшего обыкновенную известь, которой белят потолки. Варваре почему-то вспомнилось, что потолок у нее в прихожей по старинке побелен мелом, и она мысленно подивилась причудам человеческого сознания. Нет, ну что, в самом деле, Дорогин забыл у нее на потолке?

Костяшки пальцев на руке, которой Сергей пытался привести в порядок свою одежду, были разбиты в кровь. Перехватив сосредоточившийся на этой мелкой, но красноречивой детали взгляд Варвары, Дорогин перестал чиститься и спрятал руку в карман.

— Устал, как собака, — бодро сообщил он и положил на стол перед Белкиной звякнувшую связку ключей. Рядом, к некоторому удивлению Варвары, лег паспорт в зеленой с разводами, под малахит, обложке. Путаница полностью исключалась, это был ее паспорт. — Держи, это все твое.

Варвара сгребла со стола паспорт и ключи и начала подниматься. Дорогин, наоборот, выдвинул из-под стола свободный табурет, взял со стойки чистый бокал, уселся и щедрой рукой плеснул себе коньяку.

— Спасибо, — сказала Варвара. — Ну, я, пожалуй, пойду?

— Имеешь полное право. — Дорогин залпом выпил коньяк и впился зубами в ломтик лимона. — Хотя я бы на твоем месте не торопился, — добавил он, жуя. — У тебя там немного грязно, да и народу, наверное, уже полно — милиция, «скорая», прокуратура… Оно тебе надо на ночь глядя?

Взгляд Тамары вонзился в Белкину, как пущенное с нечеловеческой силой копье, едва не пригвоздив ее к стене. Он не требовал объяснений и оправданий, он просто обвинял, суля свирепую расправу без суда и следствия, и Варвара знала, что жена Дорогина имеет на это полное право.

— Ты опять устроил у меня погром? — строго спросила она, напустив на себя суровый и независимый вид, который, увы, вряд ли мог кого-то здесь обмануть.

— Прости, — устало сказал Сергей. — Я не хотел, ей-богу.

— Я тоже, — сникнув, вздохнула Варвара.

Дорогин невесело усмехнулся.

— Да, это правда… в кои-то веки.

Варвара все-таки встала. После того, что сказал Муму, идти домой ей совершенно не хотелось, но и терпеть взгляд Тамары, которая, похоже, не поверила, что ее драгоценный супруг опять оказался втянутым в неприятности не по вине журналистки Белкиной, не было никаких сил.

— Пойду, — сказала она. — Не домой, так в гостиницу. Спасибо, что догадался прихватить паспорт.

Дорогин нерешительно потянулся за бутылкой, на дне которой еще оставалась пара хороших глотков, но передумал и опустил руку.

— Паспорт? — переспросил он так, словно не понимал, о чем идет речь. — А, паспорт! Нет, я прихватил его не затем, чтоб спровадить тебя в гостиницу, просто так получилось. Один твой поклонник хотел его присвоить, а я отобрал и забыл выложить.

— Какой еще поклонник? — Варвара села. — Зачем ему понадобился мой паспорт?

— Да кто их разберет, этих грузин? Видно, фотография понравилась. Он так и сказал: красивая, мол, женщина, только в доме беспорядок.

— Хам, — сказала Варвара. — Дать бы ему по морде за такие слова!

— Уже не получится, — остудил ее пыл Дорогин. — И потом, ты же не сотрудник отдела идеологической работы райкома КПСС, чтобы бить людей по морде за то, что они говорят правду!

— Господи, — с тихим отчаянием произнесла Тамара, отошла к раковине и, пустив горячую воду, начала мыть посуду.

Сергей пересел на ее место в углу и сразу же привалился лопатками к стене.

— Слушай, — сказал он негромко, прикрыв глаза тяжелыми, набрякшими веками, — у меня к тебе дело.

— Я, конечно, не Золотая Рыбка, но для тебя — все, что угодно, — так же негромко ответила Белкина.

Дорогин вынул из кармана пиджака пострадавшую от чересчур тесного и энергичного соприкосновения с челюстью майора ФСО Кулакова руку и положил на стол плоский пластиковый футляр, внутри которого переливалось всеми цветами спектра круглое зеркальце миниатюрного компакт-диска.

Варвара рефлекторно отшатнулась, как будто диск мог ее укусить.

— Ты зачем это приволок? — спросила она вполголоса. — Выкинь его подальше!

— Со временем так и будет, — пообещал Муму. — Но мы с ним еще не закончили. Вот что, Варвара. Надо сочинить к этой записи сопроводительный текст — о чем именно, я тебе объясню. Написать надо как можно жестче и резче, чтобы это звучало даже не как пощечина, а как удар кулаком в переносицу. Чтобы искры из глаз посыпались, понимаешь?

— А ты понимаешь, что ни один канал не выпустит это в эфир? Да еще с таким комментарием… О чем ты говоришь! Конечно, я сейчас замещаю редактора и могла бы запустить эту программу на свой страх и риск, но это же бесполезно! Эфир прервут, как только станет ясно, о чем речь, а меня в ту же секунду с треском вышибут с работы. Черт с ней, с работой, но толку-то все равно никакого!

— Тебя не вышибут с работы, — утешил ее Дорогин, — тебя просто убьют, как Алехина.

— Еще лучше!

— Нам эти ужасы ни к чему, — сказал Сергей. — Информация пойдет через Интернет. Анонимно. Поэтому ты уж постарайся, чтобы по тексту нельзя было определить, кто его сочинил. И, само собой, никаких подписей.

Варвара пренебрежительно скривилась и хмыкнула, выражая свое отношение к полной безграмотности некоторых своих знакомых во всем, что касается сферы информационных технологий.

— Анонимному сообщению без веских доказательств ни один здравомыслящий человек не поверит, — сказала она. — В Интернете такого мусора навалом, на него давно никто не обращает внимания. А реакция болванов, которые верят всему, что слышат, и тут же об услышанном забывают, тебя вряд ли интересует. Клянусь тебе всем, что мне дорого: мне эта вонючая сенсация даром не нужна. Но и подавать по-настоящему горячий материал так, чтобы все решили, что это фальшивка, у меня рука не поднимется.

— А это и есть фальшивка, — огорошил ее Муму. — Стопроцентная липа, состряпанная на колене с провокационной целью. Провокация, кстати, удалась на славу. Тот грузин, которому приглянулась твоя фотография в паспорте, явился в Москву исключительно из-за этого диска. Кстати, жаль, завидный был жених — целый, понимаешь ты, генерал-майор, да еще и холостой! Вам бы встретиться при других обстоятельствах, ты б его мигом окрутила!

— Ну вот, — решив, что атмосфера и впрямь нуждается в небольшой разрядке, деланно загрустила Варвара, — опять не повезло! Что ж ты так, Дорогин? В кои-то веки приличный жених подвернулся, а ты…

— Не я, — возразил Муму, — а те ребята, что дежурили у твоего подъезда. Они охотились не за тобой, а как раз за этим грузином. Ты же, как и Алехин, была просто наживкой.

— О, господи, — повторила от раковины Тамара, стоя к ним спиной.

Варвара отвела взгляд, делая вид, что не заметила выражения боли и вины, с которым Дорогин посмотрел на жену. Впрочем, Тамара была права на все сто процентов: Белкина и сама в этой ситуации не могла сказать ничего, кроме все того же: «О, господи!».

— Слушай, зачем тебе это надо? — собравшись с мыслями, спросила она.

Дорогин красноречиво покосился на Тамару, и Белкина прикусила язык. Поскольку Муму явно не собирался развивать данную тему вслух, она решила пошевелить мозгами и самостоятельно докопаться до ответа. Ответ пришел сразу, стоило сосредоточиться на решении проблемы. Ну, конечно! В записи на диске говорилось о покушении на президента, которое якобы готовят грузинские спецслужбы, используя в качестве пушечного мяса осевших в Москве чеченцев. Пускай запись — фальшивка. Дорогин, должно быть, знает, что говорит. Но дыма без огня не бывает, ведь так? Не зря же этот грузин примчался в Москву буквально на следующий день после того, как Варвара получила диск! Да не какой попало грузин, а — музыка, туш! — целый, как выразился Дорогин, генерал-майор. Запись была провокацией, затеянной, чтобы заманить его в Москву и здесь, на своей территории, тихо и незаметно прикончить. Заодно с Варварой, надо полагать. Чтоб лишнего не болтала. Частично этот замысел удался, грузина действительно убрали, а вот с журналисткой Белкиной вышла осечка — вмешался Дорогин, причем вмешался в свойственной ему решительной манере. Все, о чем он говорил пару минут назад — милиция, прокуратура, врачи, — звучало весьма красноречиво, и Варвара почти не сомневалась, что около ее подъезда прямо сейчас стоит, дожидаясь окончания следственных действий, труповозка с выключенным проблесковым маячком и потухшими фарами.

Но все это были мелочи по сравнению с главным. Главное же заключалось в следующем: коль скоро речь шла о покушении на главу государства, в деле наверняка были замешаны спецслужбы как минимум двух стран — России и Грузии. Сюда же следовало добавить чеченцев. А где чеченцы, там, как водится, и арабы. И, кстати, с некоторых пор повелось так, что там, где фигурируют спецслужбы Грузии, можно без особого труда заметить торчащие из-за кулис уши ЦРУ.

«Господи, ну и каша! — с ужасом подумала Варвара. — И в эту кашу обеими ногами вскочил небезызвестный Сергей Дорогин. Теперь он просто не может остановиться, сделать вид, что ничего не произошло. Потому что он вмешался в большую игру, нарушил планы больших людей, сунул нос в их вонючие секреты, и жить дальше ему просто-напросто не позволят — ни спокойно, ни беспокойно, вообще никак. И, чтобы выжить, он вынужден довести дело до конца — то есть выйти с голыми руками навстречу мчащемуся во весь дух паровозу и победить, остановив эту махину и спихнув ее к чертовой матери с рельсов.

Шансы отправиться на тот свет у журналистки Белкиной оставались и сейчас, но после появления пресловутой видеозаписи в Интернете они обещали существенно понизиться. Что толку затыкать дыру в ведре, которое уже опустело? Ну, разве что в отместку. Однако Варвара не без оснований предполагала, что Дорогин затеял эту историю с Интернетом не только для того, чтобы окончательно спасти, любовно ухоженную шкурку известной журналистки Белкиной. Он явно что-то задумал, а раз так, тем, кому хотелось бы увидеть эту шкурку прибитой к стене у себя над кроватью, скоро станет не до сведения счетов с представителями средств массовой информации…

Наверное, она побледнела, потому что Дорогин сделал сочувственное лицо и налил ей коньяку. Варвара благодарно кивнула, выпила залпом и сунула в рот кружок лимона — целиком, вместе с цедрой.

— Продано и оплачено, — объявила она, энергично жуя. — Завтра же с утра все оформим в лучшем виде.

— Прости, — сказал Дорогин, — но заняться этим придется не завтра, а прямо сейчас.

В мойке с грохотом и звоном разбился бокал. Судя по звуку, он упал туда не случайно, а был брошен с изрядной силой. Тамара отряхнула мокрые руки, открыла шкафчик под мойкой, где стояло мусорное ведро, и стала по одному выбрасывать туда бренчащие осколки. Дорогин чуть слышно вздохнул.

— Сейчас так сейчас, — сказала Варвара. — Где тут у вас компьютер? Томочка, солнышко, ты не сваришь мне чашечку кофейку?

— Я сварю, — вставая из-за стола, пообещал Дорогин. — Заодно и сам выпью, а то что-то глаза опять слипаются…

Глава 19

Как и Варвара Белкина, Владислав Мухин по прозвищу Гизмо обожал громкую музыку. Правда, его музыкальные предпочтения сильно отличались от предпочтений Варвары — другие времена, другие песни, — но, как и у Белкиной, из-за громкой музыки, которую он, к тому же, частенько слушал в наушниках, у Гизмо то и дело возникали проблемы с дверным звонком, вследствие чего он неоднократно упускал возможность побаловаться пивком в приятной компании.

Разумеется, Гизмо, который был на короткой ноге с электроникой, не стал, как Варвара, бегать по хозяйственным магазинам в поисках звонка, способного перекричать «Депеш Мод», «Лед Зеппелин» или хотя бы «Биттлз», а просто вооружился необходимым инструментом и оборудовал звонок световой сигнализацией, которую вывел прямо на свой рабочий стол. Войдя в раж, он заодно проделал ту же операцию с квартирным телефоном. Вместо лампочек Гизмо использовал собственноручно перепаянную новогоднюю гирлянду китайского производства, так что теперь, когда ему звонили в дверь, над столом начинало пульсировать целое созвездие красных огоньков, а когда кто-то жаждал по старинке пообщаться с ним по городскому телефону, стена сообщала об этом сериями изумрудно-зеленых вспышек. Перед тем как повесить гирлянду, Гизмо наклеил на стену целый рулон алюминиевой фольги; когда лампочки загорались, зрелище получалось феерическое, и не заметить его мог только слепой.

Пользуясь тем, что выдался свободный вечерок (обещавший, как обычно, плавно перейти в не менее свободную ночь, а возможно, что и в утро), Гизмо решил привести в порядок свою коллекцию музыкальных и видеозаписей. Гигантская емкость жесткого диска его домашнего компьютера позволяла хранить в нем уйму информации, которая, как водится, месяцами и годами сваливалась туда как попало, без всякой системы — точнее, помимо системы, которая не справлялась с обилием разрозненных файлов и папок, помноженным на присущую Гизмо безалаберность. Момент, когда в этой куче информационного хлама стало трудно найти то, что нужно, наступил уже давно, но лишь теперь Гизмо удалось взять себя в руки и заняться, наконец, сортировкой своих сокровищ.

Эта работенка здорово смахивала на генеральную уборку в большом, чудовищно захламленном доме, а может быть, и в средневековом замке с бесчисленным множеством парадных залов, спален, коридоров, переходов, кухонь, закоулков и закутков, доверху набитых пыльным добром, которое и выбросить жалко, и к делу не приспособить. Лучшим помощником в такой уборке является пожар или, если речь идет о компьютере, переустановка операционной системы с полным уничтожением всей хранящейся на диске информации. Но вот так, запросто, одним щелчком клавиши превратить свои богатства в бессмысленный хаос беспорядочно движущихся электронов Гизмо не мог — не поднималась рука. Поэтому он двинулся по пути наибольшего сопротивления — запасся пивом (когда еще дождешься обещанного шефом ящика!), сварил литр кофе, разместил на столе свежую пачку сигарет, пепельницу и зажигалку и взялся за дело.

Он сидел, развалившись в удобном вертящемся кресле, с левой рукой на клавиатуре, и щелкал кнопкой мыши, сортируя файлы по папкам, проверяя работоспособность программ и безжалостно удаляя все ненужное. Время от времени, оставив в покое мышь, он протягивал руку, брал стоящую в пределах досягаемости бутылку пива, делал пару глотков из горлышка и осторожно, чтобы не закапать клавиши, ставил бутылку на место, всякий раз стараясь попасть точно в оставленный донышком мокрый кружок. В стеклах его очков мерцали голубоватые отсветы экрана, в наушниках грохотал «Пинк Флойд», на краешке пепельницы дымилась зажженная сигарета, а часы, на которые Гизмо, как обычно, не обращал внимания, показывали начало первого ночи.

В четверть первого стена над ним вдруг озарилась пульсирующим красным светом. Не сразу обративший внимание на это явление Гизмо озадаченно поморгал усталыми глазами и глянул на часы. Ему пришло в голову, что световая сигнализация могла сработать из-за мелкой неполадки в цепи, как это уже пару раз случалось. Он приглушил музыку, сдвинул наушники, и его слуха коснулось настойчивое дребезжание дверного звонка.

— Вот зараза, — сказал Гизмо, отодвигая стул.

Он был почти на сто процентов уверен, что в дверь звонит сосед с третьего этажа, которому периодически становилось скучно наливаться пивом в гордом одиночестве и хотелось поговорить по душам с хорошим, понимающим собутыльником. Иногда для разнообразия сосед предлагал выпить не пива, а водки, и отзывчивый Гизмо редко отклонял его предложения. Вот и сейчас Владик Мухин знал: если сосед предложит, он не сумеет отказаться, и они будут пьянствовать до утра, пока не упадут в полном изнеможении.

Глотнув напоследок пива, Гизмо сунул в зубы дымящийся окурок и побрел в сторону прихожей, двигаясь ленивой, разболтанной походкой акселерата, ведущего исключительно сидячий образ жизни. Он корил себя за то, что до сих пор не собрался осуществить один из своих давних проектов. Проект заключался в том, чтобы прорезать на месте дверного глазка отверстие чуть большего диаметра и приспособить к нему компактную цифровую видеокамеру. Камера у Гизмо была — он купил ее среди прочего барахла еще в те времена, когда разбойничал в сети, обирая клиентов единой банковской системы. Она до сих пор валялась где-то на полке, Гизмо ее даже не распаковал, поскольку из дома практически не выходил, а следовательно, снимать на видео мог только себя самого. Ему ничего не стоило наладить систему таким образом, чтобы при необходимости включать и выключать камеру, не вставая из-за стола, а изображение принимать прямо на монитор компьютера. Позвонили тебе в дверь, включил камеру и сразу увидел, кому там неймется. Захотел — открыл, а не захотел — не открыл. Все гениальное просто! А топтаться под дверью, скрипя половицами, и делать вид, что никого нет дома, это и неловко, и бесполезно. Неловко, если пришел кто-то из знакомых — например, все тот же сосед с четырьмя двухлитровыми бутылками пива в охапке, с горящими трубами и с самыми добрыми намерениями. Зачем же зря человека-то обижать? А бесполезно, если за дверью милиция или еще какая-нибудь зараза в погонах — эти все равно не отстанут, а то еще, чего доброго, дверь вынесут вместе с половиной стены…

Скрипя отставшими половицами, Гизмо наклонился и посмотрел в глазок. За дверью стоял шеф собственной персоной, и это было чертовски странно, потому что Дорогин не посещал Владика Мухина на дому с того самого памятного дня, когда завербовал его на работу в агентстве. Кроме того, время уже перевалило за полночь, а шеф, насколько знал Гизмо, был из тех чудаков, которые не только женятся, но и продолжают любить своих жен спустя годы после свадьбы.

— Ну, чего смотришь? — сказал Дорогин сквозь закрытую дверь. — Не узнал? Открывай, это я, а не тень отца Гамлета…

Мухин отпер дверь и посторонился, пропуская его в прихожую. Дорогин выглядел не ахти. Пожалуй, в данный момент он как раз таки смахивал на тень отца Гамлета. Судя по всему, ему сейчас лучше всего было лечь в кровать и проспать минуток шестьсот, а не наносить визиты своим подчиненным.

— Здравствуйте, шеф, — сказал Гизмо. — Какими судьбами?

Некоторое время Дорогин, сонно моргая, смотрел на него снизу вверх. На вытянутой в длину физиономии компьютерщика застыло выражение добродушной растерянности. В такие моменты Владик Мухин действительно чем-то неуловимо напоминал симпатичное мохнатое существо из фантастического фильма Стивена Спилберга, от которого (от существа, естественно, а не от Спилберга) унаследовал свое прозвище.

— Чай, кофе? — предложил Гизмо. — Может быть, пивка? Коньяку, простите, нет.

— Есть работа, — проигнорировав как поступившее предложение, так и легкий сарказм, коим была приправлена последняя фраза, сказал Дорогин. — Надо быстренько выложить кое-что в Интернет.

— Так это ж минутное дело, — удивился Гизмо. — Стоило из-за такой ерунды по городу мотаться? Скинули бы мне на «мыло», и все дела…

— «Мыло» — это и-мейл, что ли? Не грузи ты меня, бога ради, своим профессиональным жаргоном, и без того башка, как колода. И потом, не все так просто. Информация горячая, и заинтересованные лица удалят ее из сети, как только обнаружат. Поэтому ее надо разместить на большем количестве открытых для всеобщего просмотра сайтов, и появляться она там должна не реже раза в час на протяжении, по крайней мере, восьми-десяти часов, невзирая на возможные попытки блокирования.

— Раз плюнуть, — сказал Гизмо.

— Ты особенно-то не плюйся. И имей, пожалуйста, в виду, что за известным тебе кабельным колодцем телефонной сети на Шестой Парковой установлено круглосуточное наблюдение.

— Да пусть себе наблюдают — хоть круглосуточно, хоть круглогодично. Мало ли в Бразилии Педров? Я хочу сказать, что такой колодец в Москве не один.

— Я понял, что ты хочешь сказать. Смотри, Владик, дело нешуточное. Поймают — мало тебе не покажется.

— И что будет?

Вместо ответа Дорогин прицелился в него указательным пальцем и сымитировал отдачу пистолета.

— Даже так? — Гизмо почесал в затылке. — Ну, тогда, значит, так… Что нам нужно? Нам нужен незарегистрированный беспроводной модем… ну, это ладно, это у меня есть. Машина нужна — быстрая, с хорошим водителем. Ну, и, наверное, пожевать что-нибудь, десять часов все-таки, да ночью…

— Машина у подъезда, — сказал Дорогин. — Костя Зайцев за рулем, бак залит под пробку. Пакет с едой и упаковка пива на заднем сиденье, переходник для блока питания ноутбука в гнезде прикуривателя. Что-нибудь еще?

— Так все-таки кто из нас гений? — грустно спросил Гизмо.

— Собирайся, Владик, — сказал Дорогин, — время не ждет. Надо торопиться, пока… — Он оборвал себя, вздохнул и повторил: — Надо торопиться.

— Так я уже, — сказал Гизмо и, шаркая подошвами тапочек сорок шестого размера, пошел собираться.

* * *

Майор Кулаков, по прозвищу Старый, хромая, вышел на крыльцо и остановился, хмуро оглядываясь по сторонам. Холодный ветер путался в мятых полах его старомодного черного пальто и забавлялся с распоротой до самого бедра штаниной, хлопая ею, как реющим на мачте пиратского фрегата черным флагом. Над Москвой занимался серый пасмурный день. С неба густо сыпался снег, тротуары за ночь основательно замело, и угрюмые «суточники», то бишь лица, подвергнутые административному аресту, под наблюдением толстопузого, мордатого старшины уже скребли их деревянными лопатами. Какая-то дворняга, поджимая от холода то одну, то другую лапу, трусцой миновала их, увернулась от чьей-то метлы и уселась на заснеженном газоне справлять нужду, пребывая в блаженном неведении по поводу того, что гадит под окнами отделения милиции, грубо нарушая тем самым общественный порядок и в циничной форме проявляя явное неуважение к правоохранительным органам. Старый с удовольствием бы к ней присоединился, но в желудке у него было пусто, хоть шаром покати, да и простреленная нога вряд ли позволила бы принять подходящую для этого дела позу. Кроме того, все, что думал о правоохранительных органах, майор Кулаков уже высказал прямо в лицо представителям этих органов. Причем в такой форме, что им, беднягам, наверное, было бы легче, если б он и впрямь навалил кучу прямо на стол начальника отделения…

Старый нашарил в кармане пачку с последней сигаретой, сунул сигарету в зубы, а пачку, скомкав, небрежно швырнул прямо на крыльцо. Зажигалка куда-то запропастилась — видимо, осталась в квартире журналистки. Осталась, как и многое другое, и это была, увы, не самая большая из понесенных майором Кулаковым потерь. «Ладно, — подумал он, стоя на крыльце отделения милиции с незажженной сигаретой на губе, — это мы как-нибудь переживем. Были бы кости, а мясо нарастет. А вот Витька Порошин не пережил, земля ему пухом. Ничего, я эту падлу еще достану!»

Раненая нога болела, все тело затекло и противно ныло после ночевки в милицейском «обезьяннике». Этой ночевки было бы легко избежать, если бы подонок, устроивший в квартире Белкиной засаду, не догадался унести с собой его и Порошина служебные удостоверения. Ментов, по всей видимости, вызвал он же, и те, явившись по вызову, обнаружили в залитой кровью квартире известной журналистки два трупа и одного привязанного к стулу человека с простреленной ногой. Один из покойников имел при себе паспорт на имя гражданина Грузии Георгия Дадашвили; два других, и мертвый, и живой, были без документов, зато при целом арсенале огнестрельного оружия, да еще и в чужой квартире, где им решительно нечего было делать. При таких условиях Старый мог до хрипоты орать, что служит в ФСО (чем он и занимался, пока и впрямь не охрип), но ночи в «обезьяннике» ему было не миновать. Он предполагал, что менты были рады такому удобному случаю отыграться на одном из своих «старших братьев». В этом предположении была большая доля истины, поскольку тело у него ныло не только из-за жесткой скамьи, на которой пришлось ночевать, но и после обработки милицейскими дубинками.

Еще Старый не без оснований предполагал, что ночь в «обезьяннике» — это не венец, а лишь самое начало его неприятностей. Если бы шеф был склонен смотреть на досадный прокол сквозь пальцы, он выцарапал бы майора из-за решетки еще вечером. Но он оставил Старого ночевать в тесной, провонявшей перегаром и немытыми телами клетке в компании заблеванных, вшивых бомжей, а это уже о многом говорило.

— Пошел ты на хер, — сказал Старый вслух, заставив испуганно и сердито обернуться пробегавшего мимо по каким-то своим делам сержанта, к которому слова майора вовсе не относились.

Сержант промолчал, потому что уже знал, кто стоит на крыльце с незажженной сигаретой в зубах. Все они теперь знали, кто он такой, и это тоже было скверно.

Сбежав по ступенькам, сержант уселся за руль милицейской «девятки» и укатил. Предложить подбросить до дома раненого майора Федеральной службы охраны этот ментяра даже не подумал. Не подумал он и о том, чтобы поднести старшему по званию огня; впрочем, от этих уродов Старый и сам ничего не хотел.

Торчать здесь, на холодном ветру и всеобщем обозрении, было зябко и глупо. В глубине души Старый рассчитывал, что за ним все-таки пришлют машину, но, видимо, благосклонности начальства хватило лишь на то, чтобы подтвердить его личность. Да и это, наверное, было сделано только затем, чтобы он не раскололся и не начал выдавать ментам секретную информацию.

Осторожно, чтобы как можно меньше беспокоить больную ногу, он начал спускаться по ступенькам. Это оказалось чертовски больно; строго говоря, идти без дополнительной опоры он не мог, а взять эту опору было негде. «Значит, пойдем через “не могу”», — решил Старый. На всякий случай, чтобы ненароком не перекусить фильтр, он вынул из зубов и бережно спрятал в карман сигарету и лишь после этого продолжил спуск.

Он стоял на тротуаре, отдыхая, когда напротив отделения остановилась машина. Это ведро с болтами носило гордое имя «Святогор» и являлось чем-то вроде предсмертного выдоха автомобильного завода имени Ленинского Комсомола. Было оно грязно-зеленого цвета, имевшего то единственное преимущество, что на его фоне не так выделялась грязь. Из-за руля выбрался коренастый водитель лет пятидесяти, одетый в дешевую кожанку турецкого производства и соплеменные ей ботинки на искусственной овчине. Порывшись в замасленных потрохах своего механического одра, он боком присел на водительское сиденье и завел двигатель. Немного послушав его тарахтенье, он удовлетворенно кивнул и с лязгом захлопнул капот.

Водитель уже готовился сесть за руль, когда его окликнул подковылявший к машине Старый.

— Эй, дружище, до Войковской не подбросишь?

Водитель обернулся и окинул его быстрым взглядом. Старый хорошо представлял себе, как выглядит со стороны: разбитая, заросшая жесткой щетиной физиономия, измятое, перепачканное пальто и распоротая брючина, из которой выглядывает голая, обмотанная кровавым бинтом нога. Ему подумалось, что это как раз тот случай, когда форма полностью соответствует содержанию: внутри он сейчас был таким же грязным, избитым и надломленным, каким казался снаружи. «Таких не берут в космонавты», — подумал Старый, имея в виду, что ни один здравомыслящий обыватель не подпустит такое пугало к своей машине даже на пушечный выстрел.

Водитель «Святогора», однако, повел себя не как здравомыслящий обыватель, а как нормальный русский мужик в классическом понимании этого выражения.

— Садись, браток, — сказал он и с сочувствием спросил: — Что, крепко досталось?

— Бывало хуже, — сквозь стиснутые от боли зубы ответил Старый, обходя машину. — Я б тебя не стал просить, да, видишь, ходок из меня нынче никакой. И денег ни копья, а в метро без денег не пустят. Ты не волнуйся, доедем до места — расплачусь сполна, отдам, сколько скажешь.

— Деньги — мусор, — сказал водитель. — Людям помогать надо, на то мы и люди. Сегодня я тебе помогу, а завтра, глядишь, и ты меня выручишь. Ты спереди, спереди садись, а то у меня там, на заднем, барахло…

На заднем сиденье «Святогора» действительно было грудой навалено то, что водитель очень точно определил как барахло. Это было именно барахло — еще не мусор, но уже и не те вещи, которыми стал бы пользоваться наделенный элементарной чистоплотностью человек. Тут были разрозненные предметы одежды, от женских кофточек до драного овчинного тулупа, какие-то кастрюли с отбитой эмалью, заросшая темно-коричневыми буграми пригоревшей еды электрическая плитка, свернутое в рулон линялое ватное одеяло с торчащими из прорех клочьями серой ваты и еще много всякой всячины.

— Решил хлам на дачу вывезти, — пояснил водитель, устраиваясь за рулем и дисциплинированно пристегиваясь ремнем безопасности. — По уму, конечно, всему этому добру прямая дорога на помойку, но разве бабу переспоришь?

— С бабой спорить — себя не уважать, — ввернул Старый. — У тебя здесь курить можно?

— У меня здесь только нужду справлять нельзя, а все остальное можно, — заверил водитель, манипулируя рычагом в поисках куда-то запропастившейся первой передачи.

— Тогда дай огня.

На время оставив в покое злополучный рычаг, водитель сунул руку в карман и протянул Старому коробок спичек. Майор попытался припомнить, когда он в последний раз прикуривал от спички, и не смог — это было очень давно. Плита у него дома стояла электрическая, свечи по вечерам он не жег ввиду полного отсутствия в характере романтической жилки, так что спичек в его квартире не водилось. Только сейчас осознав этот простенький факт, Кулаков поразился тому, как быстро, а главное, незаметно прогресс вытесняет из человеческой жизни вещи, без которых еще каких-нибудь полтора десятка лет назад было невозможно обойтись. Казалось бы, что может быть распространеннее и доступнее обыкновенных спичек? Да ничего, разве что грипп. Спичек по-прежнему навалом в любом магазине, и стоят они сущие гроши, а ты вдруг обнаруживаешь, что взял в руки спичечный коробок впервые за несколько лет…

Он чиркнул спичкой, и в ноздри ударил знакомый с детства острый запах горящей серы. Старый вдохнул его с неожиданным удовольствием и, наконец, закурил. С наслаждением втягивая в себя теплый дым, он подумал, что, раз к нему вернулась способность радоваться простым вещам, для него еще не все потеряно. Жизнь продолжается, невзирая на шефа с его непонятными затеями. Более того, жизнь продолжается отдельно от шефа, помимо него. Словом, жизнь сама по себе, а шеф — сам по себе. Глядя на него, не всегда поймешь, живой он на самом деле или только притворяется. Да ну его! Шел бы он, действительно, куда подальше…

Водитель все еще терзал норовистую коробку передач. Старый протянул ему коробок, внутри которого, побрякивая, болтались четыре или пять спичек. Сердобольный водитель, уже заметно осатаневший от безуспешных попыток привести свой драндулет в движение, взял коробок и тут же, не удержав, выронил себе под ноги.

Чертыхнувшись, он скособочился, сложился пополам и, вытянув руку во всю длину, начал шарить ею между педалями. При его габаритах занятие это было непростым. Старый поморщился, глядя на его налившийся кровью затылок, а потом откинул голову на подголовник и закрыл глаза, неторопливо покуривая, вдыхая исходящий от водителя запах дешевого одеколона и прислушиваясь к толчкам пульсирующей боли в простреленной ноге.

Он вздрогнул и открыл глаза, внезапно ощутив короткий, острый укол в здоровую ногу. На ум пришли насекомые, которых он мог набраться от соседей по камере. Впрочем, для какой-нибудь блохи укус был чересчур силен; пожалуй, так могла бы укусить пчела. Но откуда взяться пчеле в центре Москвы, да еще во второй половине января?!

Этот вопрос решился сам собой, когда он увидел в руке у сердобольного водителя одноразовый шприц — судя по положению поршня, только что использованный по назначению.

— Ты что делаешь, мужик? — спросил Старый.

Вопрос прозвучал не столько сердито, сколько удивленно. Водитель был типичный лох — этакий добродушный и безобидный мешок дерьма, безымянная статистическая единица за рулем дребезжащего отечественного корыта, подкаблучник, покорно и даже с удовольствием возделывающий свой дачный огородик. Словом, он был никто, и этот акт неспровоцированной агрессии с его стороны выглядел неожиданным и странным до оторопи. Да и агрессия получилась какая-то нелепая — не кулаком в морду, не монтировкой по черепу и не заточкой под ребро, а маленьким одноразовым шприцем в ногу…

— Выполняю приказ, — четко отрапортовал водитель в ответ на заданный Старым вопрос.

— А ты, однако, артист, — в мгновение ока все поняв, заплетающимся языком едва выговорил Старый.

— Работа такая, — сказал водитель.

Он мягко, без проблем включил передачу и тронул машину с места. На выступающем из асфальта канализационном люке ее ощутимо тряхнуло, и находившееся на соседнем сиденье тело в мятом длиннополом пальто мягко завалилось набок, с тупым стуком ударившись головой об оконное стекло.

Водитель притормозил, посадил труп ровно и пристегнул его к сиденью ремнем безопасности. Машина снова тронулась и через четверть часа остановилась посреди загроможденного какими-то индустриальными руинами пустыря. Правая передняя дверца распахнулась; щелкнул замок ремня безопасности, и труп скончавшегося «в результате сердечного приступа» майора ФСО Кулакова кулем вывалился на обочину. Дверца стукнула, закрывшись, и темно-зеленый «Святогор», переваливаясь на ухабах и расплескивая колесами коричневую снеговую жижу, укатил куда-то в сторону Ленинградки. В бумажнике у водителя лежала фотография прапорщика внутренних войск МВД Козлова — того самого вертухая, что был ярым приверженцем смертной казни и не так давно расстрелял в подвале следственного изолятора находившегося под следствием гражданина Кикнадзе. Карман старой турецкой кожанки водителя оттягивала книзу острая, как бритва, заточка зековской работы. В отличие от капитана ФСО Кулакова, прапорщик Козлов был человеком простым, и для его устранения не требовалось разыгрывать целый спектакль. Его ликвидация должна была пройти как по маслу, и именно так все и случилось: через два часа прапорщик вывел на прогулку свою любимую болонку по кличке Чапа. С прогулки Чапа вернулась одна, а ее хозяина вскоре обнаружили в подъезде с вывернутыми карманами и торчащей в области сердца заточкой.

Глава 20

Ночью температура воздуха немного понизилась, и опять пошел снег, который перед этим почти растаял. Загородное шоссе превратилось в две пробитые в снежном покрове колеи, из-под колес летела коричневая жижа — с шорохом била в днище, отвратительными бугристыми наростами налипала на колесные арки и тонким слоем оседала на бортах и стеклах, так что «дворникам» не приходилось простаивать, а бачок стеклоомывателя пустел с пугающей быстротой.

За окнами машины пестрой стеной проносился уснувший до весны лес, по обочинам мелькали залепленные снегом дорожные знаки. Полковник Семенов гнал машину на северо-запад, балансируя на тонкой грани между чувством долга, повелевавшим предстать пред светлые очи разгневанного начальства как можно скорее, и инстинктом самосохранения, умолявшим не ехать слишком быстро.

Из вентиляционных отдушин тянуло ровным сухим теплом, монотонный гул двигателя и шорох разбрызгиваемой колесами слякоти навевали дремоту. Петр Фомич снял с баранки правую руку и включил радио. Передавали выпуск новостей. «Представители российских спецслужб официально опровергли появившуюся в сети Интернета информацию, согласно которой…» Семенов выключил радио, и напряженная скороговорка дикторши оборвалась, как будто некто весьма расторопный, движимый все тем же чувством долга и верностью воинской присяге, вошел в студию, подкрался к дикторше со спины и выстрелил этой сучке в затылок из чего-нибудь мощного, крупнокалиберного — не из пистолета даже, а из большого американского револьвера, «магнума» или «смит-вессона» двадцать девятой модели, дульная энергия которого на целых тридцать процентов превосходит все существующие сегодня в мире аналоги. Да, лучше всего из него, старого доброго «смитти» — чтобы разом снесло полбашки, а заодно тем же выстрелом разворотило к чертовой матери все их вонючие приборы… Проклятые болтуны! Когда же их, наконец, удастся призвать к порядку? Уж сколько лет подряд чешут почем зря языками и никак, ну, никак не угомонятся!

«БМВ» подбросило на колдобине и опасно повело влево, на полосу встречного движения. Несколькими отточенными движениями руля вернув себе власть над машиной, Семенов зубами вытянул из пачки сигарету и закурил, с силой выдувая дым в ветровое стекло. Разговор ему предстоял сложный, и к нему следовало заранее морально подготовиться.

Петр Фомич Семенов был из тех людей, чья жизнь напоминает шахматную партию, где все просчитано на двадцать ходов вперед, а каждый шаг становится результатом долгих напряженных раздумий. Полковник ехал за нагоняем, но не испытывал по этому поводу отрицательных эмоций, поскольку данный нагоняй был предусмотрен планом и являлся необходимым этапом на пути к поставленной цели.

Все, что следовало сделать, было сделано; все, кому надлежало умереть, умерли. Осталось нанести последний штрих, чтобы картина, старательно создававшаяся на протяжении долгого времени, предстала миру во всем своем великолепии.

Правда, в нижнем уголке этой картины все еще темнело маленькое неопрятное пятнышко — таинственный сообщник Шаха, личность которого до сих пор не удалось установить. Неожиданное и грубое вмешательство этого человека заставило Петра Фомича изрядно откорректировать первоначальный замысел. Он вломился в идеально спроектированное и тщательно выстроенное здание продуманного до мельчайших деталей плана, как потерявший управление мусоровоз в витрину ювелирной лавки. Аккуратно протянутые от пункта А к пункту Б нити от этого вторжения порвались и запутались, как бабушкино вязанье, с которым поиграл котенок. Все повисло на волоске, но Петр Фомич Семенов чувствовал себя в таких ситуациях, как рыба в воде, и вернул себе контроль над событиями так же легко и непринужденно, как минуту назад справился с вознамерившейся уйти в неуправляемый занос машиной. Да, обстоятельства изменились, но цель осталась прежней, и полковник Семенов не собирался от нее отказываться. А что до ловкача, все время путавшего его карты, так о нем теперь можно с чистой совестью забыть. Ловкач добрался уже до такого уровня игры, пройти который одиночке просто-напросто не по плечу. Несомненно, он уже понял, куда по глупости забрался, и давно протрубил отбой. Надо полагать, Старый многое ему рассказал в ходе приватной беседы на квартире журналистки Белкиной, и любого нормального человека этот рассказ наверняка заставил бы бежать, сломя голову, куда глаза глядят.

Семенов еще раз попытался понять, что это за человек и чего, собственно, он добивался, когда рука об руку с Шахом расстреливал людей Акаева, а потом, уже в одиночку, в два счета, как малых детей, обставил Старого и Снега. Больших денег ему с этого дела не светило; о повышении по службе речи тоже не могло идти, потому что этот человек не принадлежал к системе — он пришел извне и напоминал камешек, угодивший между шестеренками сложного механизма. Другого упомянутые шестеренки давно стерли бы в порошок, но этот камешек по твердости не уступал алмазу и раз за разом заставлял громоздкий и несокрушимый механизм пробуксовывать.

Кое-что проясняла появившаяся этой ночью в Интернете скандальная публикация, в которой имевшие место события были интерпретированы довольно остроумно и очень хлестко, хотя интерпретация эта и была очень далека от истины. Возможно, этот тип являлся всего лишь коллегой Белкиной и Алехина, этаким вольным стрелком — охотником за сенсациями. Если так, то российским спецслужбам следовало бы повнимательнее приглядеться к факультету журналистики МГУ как к потенциальной кузнице высококвалифицированных кадров в области разведки, шпионажа и диверсионно-подрывной работы…

Он притормозил и свернул с шоссе на асфальтированный проселок. Машин здесь не было — ни встречных, ни попутных, — снег почти перестал, и полковник наконец-то получил возможность выключить «дворники». Мысли о таинственном незнакомце, представлявшемся ему чем-то вроде черного ферзя, разбойничающего в тылах белых, разбередили душу. Радио включать не хотелось — болтовня дикторов, которые несли откровенную чушь, безмерно его раздражала, — и Петр Фомич, одной рукой ведя машину, другой вынул из футляра и скормил магнитоле плоский зеркальный блин компакт-диска. Из динамиков полился сильный, глубокий голос Мирей Матье, по-французски объяснявшей какому-то бамбино, что жизнь — не кино. Детство и юность Петра Фомича Семенова прошли в заштатном провинциальном городишке, куда почти не проникало тлетворное дыхание западной поп-культуры, и его музыкальные пристрастия сформировались и навек закостенели под влиянием того, что могла предложить провинциальным меломанам фирма «Мелодия». Он не стеснялся их, не гордился ими и никому их не навязывал: о вкусах не спорят, и музыка, которую он слушает в своей машине, это его сугубо личное, даже интимное дело.

Дорога повернула, огибая рощицу одичавших яблонь, некогда бывшую колхозным садом, и впереди показался дачный поселок. Он возник, как всегда, неожиданно, будто выскочил на пружине из какого-то потайного люка, и сразу приковал к себе внимание разноцветной черепицей островерхих крыш, бронзовыми бликами поляризованных стекол, вогнутыми тарелками спутниковых антенн и мешаниной архитектурных стилей, которую язык не поворачивался назвать эклектикой — единственно уместным определением тут, пожалуй, могло послужить только прилагательное «богато», которым все было сказано. Петр Фомич хотел бы иметь здесь дачу, но пока, увы, не имел. Впрочем, он твердо рассчитывал, что скоро это досадное упущение будет исправлено.

Он остановил машину перед украшенными коваными декоративными элементами железными воротами в высоком, в полтора человеческих роста, заборе из красного кирпича и коротко просигналил. Выкрашенная в черный цвет железная пластина дрогнула и медленно поползла в сторону, глухо рокоча роликами по стальной направляющей. Семенов бросил послушную машину в образовавшийся проем, как только тот стал достаточно широким, чтобы проехать, промчался по старательно расчищенной бетонной дорожке и лихо затормозил перед крыльцом.

На крыльце в монументальной позе возвышался генерал-лейтенант Кирюшин — большой, грузный, в зимнем полевом обмундировании без знаков отличия, с погасшей трубкой в зубах и с облепленной снегом лопатой, на которую он картинно опирался, как петровский гренадер на кремневое ружье. Лопата была фанерная, ручной работы, с обитой жестью рабочей кромкой; Семенов подозревал, что данное орудие труда господин генерал смастерил собственноручно. Он любил повторять, что физический труд в умеренных дозах действует на человеческий организм лучше любой физкультуры, и не забывал подкреплять свои слова делом — чистил дорожки, обрезал деревья в саду и даже копался в машине. Правда, делал он это не постоянно, а лишь тогда, когда на него находила такая блажь, чем сильно напоминал полковнику Семенову армейского сержанта, показывающего новобранцам, как надо рыть окоп.

— Явился? — спросил генерал, когда Петр Фомич выбрался из машины.

Тон его не предвещал ничего хорошего; собственно, ничего хорошего от этого старого ленивого борова полковник Семенов никогда и не ждал.

— Новости слышал?

— Так точно.

— Ну, проходи в дом, обсудим.

В доме, обставленном, как королевский замок, каким тот, должно быть, представлялся генералу Кирюшину, было жарко натоплено. Чувствовалось, что хозяин прибыл в свою загородную резиденцию никак не позднее вчерашнего вечера, когда у него еще были основания полагать себя человеком вполне благополучным и даже преуспевающим. Старинные напольные часы в резном футляре из черного дерева размеренно отсчитывали секунды, надраенный до солнечного блеска бронзовый маятник с солидной неторопливостью раскачивался за помутневшим от старости стеклом дверцы. Поверх распятой на стене медвежьей шкуры висела охотничья двустволка, возраст которой давно превратил ее из оружия в предмет роскоши; с ружьем соседствовала недурная коллекция холодного оружия. В просторном камине были горкой сложены дрова. Генерал Кирюшин, уже успевший снять теплый бушлат и кепи, опустился на корточки и поднес к ним длинную каминную спичку. Ярко вспыхнула сухая береста, и вскоре в камине уже потрескивал набирающий силу огонь.

— Садись, — сказал генерал, — в ногах правды нет. Или ты считаешь, что еще успеешь насидеться?

Семенов сделал вид, что не понял намека, и скромно опустился на краешек тяжелого резного кресла — очень красивого, но дьявольски неудобного, как будто тот, кто его делал, был инопланетянином и имел лишь самое смутное представление о человеческой анатомии. Принесенный из машины кейс он поставил на пол рядом с креслом. Он был в пальто, поскольку хозяин не предложил ему раздеться, и это его вполне устраивало.

Обведя комнату взглядом, он внутренне усмехнулся. Выдернутая из розетки телефонная вилка валялась на ковре у стены; на столе лежал мобильник, который, судя по мертвому темному бельму дисплея, тоже был выключен. Видимо, узнав последние новости, его превосходительство насмерть перетрусил и поспешил по мере возможности отрезать себя от внешнего мира. Сегодня было воскресенье, и он надеялся, наверное, до наступления понедельника найти спасительную лазейку. А главная соль здесь заключалась в том, что надеяться ему было не на кого, кроме полковника Семенова.

Генерал уселся напротив и принялся набивать трубку. Руки у него слегка подрагивали, на скулах вздувались и опадали желваки, и это не укрылось от внимательного взгляда полковника.

— Ну, и как прикажешь все это понимать? — спросил наконец Кирюшин.

Он говорил негромко, сдержанно, но чувствовалось, что это стоит ему больших усилий.

— Что именно, товарищ генерал-лейтенант?

— Ты мне тут под пингвина не коси! — взорвался Андрей Андреевич. — Следователю будешь глазки строить, комбинатор! Что это за чертовщина висит в Интернете? Называется, подключил информационную линию! Как ты мог допустить, чтобы эта запись выплыла наружу? Да еще с таким, мать его, комментарием! Провокационная фальшивка, состряпанная сотрудниками спецслужб для того, чтобы отвлечь внимание… От чего отвлечь, знаешь? От покушения на президента, которое они сами же и готовят! Дожили! Доигрались! Нет, как вам это понравится? Заговор черных полковников! Кремлевская хунта! Какие слова, а?! И все про нас.

— Бездоказательная болтовня, — со всегдашней невозмутимостью возразил Семенов. — Эту запись с таким же успехом могли состряпать те, кто выложил ее в сеть.

— Да что ты говоришь! — восхитился Кирюшин. — А ты отклики на эту публикацию читал? Четыре человека узнали в этом липовом грузинском полковнике своего знакомого Василия Кикнадзе, который всю жизнь торговал на рынке мандаринами и сроду в глаза не видел живого полковника госбезопасности. А его сестра не поленилась написать, что он был арестован по обвинению в изнасиловании и двойном убийстве, а потом застрелен охранником в следственном изоляторе якобы при попытке к бегству. И дата его смерти, чтоб ты знал, совпадает с днем, когда была сделана запись! Ты циферки на экране видел? То-то же! Это тебе уже не бездоказательная болтовня, это, братец, нетрудно проверить.

Семенов пожал плечами.

— Масштабная, хорошо организованная провокация, направленная на дискредитацию охраны Кремля, — сказал он. — Надо еще разобраться, кто ее организовал. Это вот как раз и есть попытка ослабить нашу структуру и таким манером подобраться — сами понимаете, к кому.

— Сомневаюсь, что в это хоть кто-нибудь поверит, — проворчал генерал.

— Надо сделать так, чтобы поверили. В противном случае остается одно: писать явку с повинной, признаваться в подготовке покушения на президента.

— Шуточки у тебя, полковник, — буркнул Андрей Андреевич, поднося к трубке горящую спичку.

— А я и не думал шутить, — сказал Семенов. — Сами подумайте, товарищ генерал, почему бы и не признаться? Сколь веревочке ни виться…

— Че-го-о?! Ах ты, прыщ! Да я тебя в порошок!..

— Как Шахова, — подсказал Семенов. — Если помните, подставить Акаеву Шаха — была ваша идея. Так что в его смерти виноваты вы, и больше никто. И теперь я понимаю, зачем вам это на самом деле понадобилось.

Кирюшин вдруг сделался подозрительно спокойным.

— Ты чего нанюхался, Петр Фомич? — спросил он с деланным участием.

— Не нанюхался, а начитался, — поправил его Семенов. — Мне удалось обнаружить дневник Шаха. Вы не знали, что он вел дневник? Так вот, там он подробно описывает свои деловые взаимоотношения с уважаемым Мустафой, а также называет имя человека в высшем руководстве кремлевской охраны, который отдавал ему приказы и по мере необходимости снабжал информацией.

— И кто же этот негодяй? — с кривой улыбкой спросил Кирюшин.

— Будто вы не знаете! Его имя — Андрей Андреевич Кирюшин, воинское звание — генерал-лейтенант. Ей-богу, товарищ генерал, я бы на вашем месте застрелился.

Он ожидал взрыва, но взрыва не последовало. Продолжая криво улыбаться и оттого сделавшись похожим на человека, у которого после инсульта парализовало половину лицевых мышц, генерал выбросил в камин погасшую спичку, зажег новую и раскурил трубку. По комнате поплыл крепко пахнущий дымок, который смешивался с запахом горящих в камине березовых дров.

— А ты ловкач, — сказал наконец Андрей Андреевич. — Дневничок состряпал, всех свидетелей убрал… Разговоры наши, небось, записывал. Записывал ведь?

Семенов молча вынул из кармана пальто и показал ему цифровой диктофон.

— Ну, естественно, — кивнул Кирюшин, — куда ж без этого? Понимаю, понимаю. Немножко подредактировать, тут чуть-чуть стереть, там немножечко добавить, и компромат получится будь здоров. Да, Петр Фомич, понять тебя можно. Работник ты отличный, человек честолюбивый, а в полковниках уже который год сидишь, и впереди никакого просвета. Вот ты, стало быть, и решил немного поторопить события, выдвинуться со вторых ролей на авансцену.

— Что-то вроде этого, — кивнул Семенов, свободнее располагаясь в кресле. Он небрежно бросил на стол пачку сигарет и тоже закурил. — Вашего ухода на пенсию когда еще дождешься!

— Сам, стало быть, заговор организовал, сам и раскрыл. Та диверсия в Кремле — тоже твоя работа? То-то же мне было удивительно, как это из всей группы ни одного живым взять не удалось!

— Удивительно или не удивительно, а заслугу себе приписать вы не забыли, — сказал Семенов.

— А ты как думал, дружок? Успешное выполнение подчиненными поставленной боевой задачи — прямая заслуга командира.

— Теперь мой черед командовать, — заявил Семенов.

— Ну, а то как же. Ясное дело, твой. Я только одного не пойму: на кой ляд тебе сдалась эта бодяга с Интернетом? Перемудрил, полковник, себе же на голову нагадил!

— Это не я, — поморщился Семенов. — Это тот, что был с Шахом у Акаева.

— Шустрый малый, — равнодушно похвалил генерал. — Ну, ничего, ты с ним как-нибудь справишься. Чтоб ты, да не справился! Гляди-ка, какой хитрец, всех вокруг пальца обвел! Про грузин с чеченцами я не говорю, это все мелочь, плотва с красноперками, но ведь даже аль-Фаллах купился! А ведь на что, казалось бы, прожженная сволочь, такой проходимец, что пробу ставить негде! И повелся, как маленький…

— А ему-то что? — возразил полковник. — Заказчик — грузин, исполнитель — чеченец, а он — просто посредник. Рассовал деньги по карманам и поминай, как звали.

— А ты, стало быть, вроде господа бога: сидишь себе сверху и чуток в сторонке и кукол за ниточки дергаешь. Ай да ты! Только в господа бога играть — дело скользкое, непростое. Господь бог, он ведь, по слухам, непогрешим. А нам, простым смертным, стоит только на минуточку в свою непогрешимость поверить, как…

Его слова прервал густой медный удар. За первым ударом последовал второй, за вторым — третий; Семенов слегка вздрогнул от неожиданности, но это были всего лишь напольные часы, которые с солидной неторопливостью отбивали полдень.

— Вот, — сказал Кирюшин, когда часы замолчали, издав напоследок хриплый металлический вздох. — Так оно, брат, и бывает: только начнешь нимб перед зеркалом примерять, глядь, а по тебе уже звонят — то ли часы, то ли колокол…

— Ах, да, — хмыкнул Семенов, — я и забыл, что вы у нас, помимо всего прочего, еще и поэт. Я поэт, зовусь Незнайка, от меня вам балалайка…

— Мельчишь, Семенов, — буркнул генерал, явно задетый этой детской выходкой.

Семенову стало смешно. Человек бровью не повел, выслушав заведомо ложное обвинение в государственной измене, а когда ему намекнули, что он известен среди своих подчиненных как заядлый графоман, обиделся чуть ли не до слез — того и гляди, в драку полезет.

— Мельчишь, — повторил Кирюшин. — Потому что душонка у тебя мелкая. Болтается меж ребер, как сухая заплесневелая горошина в свистке, и смердит, как десяток хорьков в одном флаконе.

— Ближе к делу, если можно, — сухо произнес полковник Семенов.

— А ближе некуда, — сообщил генерал. — Дурак ты, Семенов, вот и все дела. Неужели ты думаешь, что вся твоя липа хоть чего-то стоит? Да зеленый выпускник юридического колледжа тебя в два счета на чистую воду выведет! Все твои делишки у меня задокументированы, а у тебя против меня ни одной прямой улики. Ну, куда ты полез, дурачок?

Семенов привстал и выбросил в камин окурок, который моментально почернел, на мгновение вспыхнул ярким пламенем, а потом скукожился и погас, обратившись в щепотку пепла.

— Документы горят не хуже этого окурка, — сказал он. — А что до улик… Согласитесь, если бы вы после нашего разговора и впрямь застрелились, никаких других улик просто не понадобилось бы.

— Это верно, — согласился Кирюшин. — Только я, браток, стреляться не намерен. С чего бы вдруг?

— Да мало ли, — сказал Семенов. — Вдруг передумаете?

Он вынул из кармана пистолет и небрежным движением оттянул ствол, досылая в него патрон. Пистолет, по сути своей являвшийся стандартным «Макаровым», обладал незаурядной, броской внешностью — никелированный, с золотой насечкой и золотым же курком, он сверкал, как бриллиантовое колье в витрине дорогого ювелирного салона и больше походил на произведение декоративно-прикладного искусства, чем на боевое оружие.

Генерал-лейтенант Кирюшин усилием воли заставил себя закрыть изумленно разинутый рот. Это был его собственный пистолет — именной, с врезанной в рукоятку золотой пластинкой, на которой была выгравирована дарственная надпись. Этот пистолет он некогда принял из рук первого президента России, очень им дорожил и хранил в потайном сейфе на своей городской квартире.

— Да ты ко всему еще и ворюга, — сказал он.

— Не ворюга, а профессионал, — поправил Семенов, легко вставая с кресла. — А настоящий профессионал обязан быть мастером на все руки.

Он сделал неуловимое движение и совершенно неожиданно очутился позади кресла, в котором сидел генерал. Крепко обвив шею Андрея Андреевича свободной рукой, он приставил к его виску холодное дуло пистолета.

— Ей-богу, жалко, — задушевным тоном сказал он. — Ведь жили же душа в душу! И дальше жили бы, если бы не тот урод, что вынес сор из избы, выложив запись в Интернет. До этого вы мне практически не мешали — сидели себе, кропали стишата в рабочее время и слушались моих советов. А теперь что же? Теперь, Андрей Андреевич, либо вы, либо я. Третьего, как говорится, не дано.

По тому, как слегка шевельнулось прижатое к виску дуло пистолета, генерал Кирюшин понял, что палец полковника напрягся на спусковом крючке.

— Осторожно, у него очень мягкий курок, — зачем-то предупредил он.

— Спасибо, я в курсе, — любезно отозвался Семенов.

Выстрел прозвучал приглушенно и буднично. Не почувствовав ни малейшей боли, генерал-лейтенант Кирюшин провалился в темноту, где не было ни звуков, ни шорохов, ни снов — вообще ничего, о чем стоило бы упоминать.

* * *

Дорогин спустился с крыльца, добрался по очищенной от снега бетонной отмостке до окна и отлепил от него чувствительный датчик, который преобразовывал колебания стекла в звуковые волны и передавал их на записывающее устройство. Датчик стоил денег, а в условиях мирового финансового кризиса деньги следовало экономить — об этом криком кричали все, кому не лень.

Возвращаясь к крыльцу, он душераздирающе зевнул, рефлекторно прикрыв рот ладонью свободной руки. Перед рассветом ему удалось подремать пару часов, а потом его разбудил Гизмо, который, как обычно, отнесся к полученному заданию творчески и сделал куда больше того, о чем его просили. У Гизмо было одно очень ценное свойство, а именно умение очень точно оценивать свои возможности, угадывать желания тех, кому он хотел сделать приятное, и оказывать услуги таким образом, что они на поверку не оказывались медвежьими.

Вот и теперь он сделал то, о чем Дорогин даже и не мечтал: никого ни о чем не прося, не беря ни у кого санкции и даже не навешивая ни на кого электронных «жучков», он между делом, играючи (так, во всяком случае, это выглядело со стороны) подключился к мобильному телефону генерала ФСО Кирюшина. Если бы упомянутый генерал об этом узнал, его, наверное, хватила бы кондрашка — да, пожалуй, и не его одного. Дорогину и самому верилось в это с большим трудом; проще было предположить, что Гизмо не остановился на пиве, а пошел дальше, купив где-то по дороге и раскурив на пару с водителем порцию ядреной «афганки», и теперь делится с шефом своими видениями.

Но факт оставался фактом: в семь ноль четыре утра генерал-лейтенант Кирюшин позвонил полковнику Семенову и не терпящим возражений тоном приказал ему явиться к себе на дачу не позднее полудня. Бесценный Гизмо, которого по его заслугам следовало бы заключить в усыпанную крупными бриллиантами золотую оправу, поместить в витрину из пуленепробиваемого стекла и за большие деньги показывать иностранным туристам, не остановился на достигнутом и засек точку, из которой был сделан звонок. Получив на руки карту Подмосковья со сделанной обмакнутым в кетчуп указательным пальцем Гизмо пометкой, Дорогин с легким сердцем отпустил всех по домам, быстренько смотался в офис за кое-каким оборудованием и отправился в загородную поездку.

С Тамарой он попрощался второпях, если легонько поцеловать спящего человека в щеку вообще значит попрощаться. Это мучило его всю дорогу до дачного поселка: у него было ощущение, что из этой поездки он может не вернуться. Когда ему было десять или одиннадцать лет, пьяные электрики забыли закрыть дверь стоявшей во дворе трансформаторной будки. Мальчишки собрались вокруг и, не рискуя переступить порог, разглядывали негромко гудящие серые шкафы, красные ручки рубильников, предохранители и пучки толстых, покрытых тройной изоляцией проводов. На железной двери будки было написано: «Не влезай — убьет!» Сергей читал эту надпись тысячу раз, но только тогда не столько понял — что там, в самом деле, понимать, — сколько ощутил ее простой и грозный смысл. Ему казалось, что достаточно просто переступить порог будки, чтобы мгновенно превратиться в облачко дыма. Сейчас ощущение было очень похожее, только гораздо более сильное. Он влез не в свою весовую категорию, и это могло очень скверно закончиться.

Впрочем, шансы на успех у него были, и шансы неплохие. После разговора с майором Кулаковым стало ясно, что кто-то из его начальников — не то полковник Семенов, не то генерал Кирюшин, не то оба сразу, — занимается чем-то, находящимся далеко за пределами его компетенции и, тем паче, служебных обязанностей. Тот факт, что некто Дорогин уже который день путался под ногами у спецслужб, нарушая разработанные в тиши затемненных кабинетов планы, и до сих пор оставался живым и свободным, сам по себе говорил о многом. До него просто не доходили руки; противник действовал малыми силами, не рискуя подключать к делу и сотую долю находившейся в его распоряжении мощи, а это означало, что рыльце у противника основательно в пушку и он боится огласки.

Об огласке позаботилась Белкина. Варвара постаралась на славу, расцветив предложенную Дорогиным схему такими эпитетами, что в ее статье было черным-черно от трусливых заговорщиков, рыцарей плаща и кинжала, зарвавшихся властолюбцев, а также, разумеется, пресловутых черных полковников. Упоминались Гитлер, Муссолини, Пиночет и некоторые политические деятели современности. В заключение Варвара так яростно выступила в защиту российской демократии, словно по Белому Дому опять лупили прямой наводкой из танковых орудий. Статейка получилась в высшей степени провокационная, и сработала она отлично: не имея возможности взять неизвестного автора за шиворот и живьем закопать в мерзлую землю, заинтересованные лица забегали, как ошпаренные, и собрались на импровизированный военный совет. Результаты этого совещания превзошли все ожидания Сергея Дорогина, и теперь он мог не прятать взгляд, встречаясь с Ольгой Шаховой.

Он вернулся в дом, пересек просторную прихожую, которую так и подмывало назвать вестибюлем, и остановился на пороге гостиной. Под ногой что-то тихонько звякнуло. Наклонившись, Дорогин поднял и спрятал в карман стреляную гильзу.

В гостиной все было по-старому. Старинные напольные часы неторопливо отсчитывали время, в камине, потрескивая, жарко пылали березовые поленья. Отблески огня переливались в узких кривых зеркалах развешенных на медвежьей шкуре клинков и на сверкающем полированной нержавеющей сталью стволе богато изукрашенного пистолета, что валялся на полу у камина. Генерал-лейтенант Кирюшин полулежал в кресле, навалившись боком на подлокотник и свесив до пола руку. Глаза его были закрыты; он дышал неглубоко, но ровно. Перешагнув через растянувшийся на полу труп полковника Семенова, Сергей пощупал у генерала пульс. Пульс был нормальный. Никаких видимых повреждений на теле господина генерала также не наблюдалось, если не считать небольшого красного кружка на правом виске, диаметр которого идеально совпадал с диаметром пистолетного дула.

Дорогин поднял с пола слабо дымящуюся трубку и положил ее в пепельницу. Рядом с пепельницей он положил диктофон с записью предсмертной речи полковника Семенова, которому так и не удалось достичь намеченной цели. Это был его личный подарок генералу Кирюшину. Сергей усмехнулся, подумав, что на месте генерала он сам, придя в себя, наверняка поверил бы в существование Деда Мороза.

На пороге Сергей остановился и бросил прощальный взгляд на лежащего в глубоком обмороке генерала.

— Какие все нервные, — сказал он, поправил спрятанный под курткой пистолет и, больше не оглядываясь, скорым шагом направился туда, где оставил машину.

Content

Андрей Воронин
Муму. Бездна Кавказа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20