Джон Ронсон

Итак, вас публично опозорили: как незнакомцы из социальных сетей превращаются в палачей

Посвящается Элейн

© Наталья Ивкина, перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

1

Храброе сердце

Эта история началась в первых числах января 2012 года, когда я обнаружил, что другой Джон Ронсон начал что-то постить в Твиттер. Вместо его фотографии висела фотография моей физиономии. Его ник – @jon_ronson[1]. Его последний твит, появившийся, пока я в неверии смотрел на ленту, гласил: «Еду домой. Нужно достать рецепт: огромное блюдо гуараны и мидий в булочке с майонезом: D #вкусняшка».

«Ты кто такой?» – твитнул я ему.

«Смотрю #Сайнфелд. Сейчас бы огромную тарелку кебабов из сельдерея, окуня и сметаны с лемонграссом #гурман», – твитнул он.

Я не знал, что мне делать.

На следующее утро я открыл ленту @jon_ronson еще раньше, чем свою собственную. В ночи он твитнул: «Снится что-то про #время и #член».

У него было двадцать фолловеров. Некоторых из них я знал в реальной жизни, и они, наверное, задавались вопросом, с чего вдруг я стал с таким восторгом относиться к фьюжн-кухне и с такой откровенностью писать о снах.

Я провел небольшое расследование. Выяснилось, что один молодой исследователь, ранее связанный с Уорикским университетом, по имени Люк Роберт Мейсон за несколько недель до этого оставил комментарий на сайте «Гардиан». Это был реплай к моему короткому видеоролику, посвященному спам-ботам. «Мы создали для Джона личного инфоморфа, – написал он. – Его можно найти в Твиттере: @jon_ronson».

«А, так это какой-то спам-бот, – подумал я. – Ну ладно. Все будет нормально. Видимо, Люк Роберт Мейсон решил, что мне понравится спам-бот. Когда он узнает, что это не так, то все удалит».

Так что я твитнул ему: «Привет! Отключишь того спам-бота, пожалуйста?»

Прошло десять минут. Затем он ответил: «Мы предпочитаем термин “инфоморф”».

Я насупился.

«Он выдает себя за меня», – написал я.

«Инфоморф не выдает себя за вас, – пришел ответ. – Он видоизменяет информацию из соцсетей и создает инфоморфную эстетику».

Мне стало трудновато дышать.

«#класс черт возьми, я настроен на приличную тарелку лука на гриле и хлеба с толстой коркой», – твитнул @jon_ronson.

Я сражался с роботизированной версией самого себя.

Прошел месяц. @jon_ronson по двадцать раз на дню постил информацию о водовороте своей светской жизни, различных «суаре» и широком круге друзей. Теперь у него было пятьдесят фолловеров. Все они получали катастрофически искаженное отображение моих взглядов на суаре и друзей.

Из-за спам-бота я чувствовал себя бессильным и выпачканным в грязи. Незнакомцы вывернули мою личность шиворот-навыворот, и мне некуда было обратиться за помощью.

Я твитнул Люку Роберту Мейсону. Окей, он упрямо не желал отключать спам-бота, но, возможно, мог хотя бы встретиться со мной? Я бы заснял эту встречу на видео и выложил на Ютуб. Он согласился, добавив, что с радостью объяснит мне философские идеи, лежащие в основе инфоморфа. Я ответил, что с радостью выслушаю философские идеи, лежащие в основе спам-бота.

Я арендовал помещение в центре Лондона. Люк приехал еще с двумя мужчинами – за спам-ботом стояла целая команда. Все трое оказались преподавателями. Они познакомились в Уорикском университете. Люк был младше всех, симпатичный, чуть за двадцать, «исследователь в области технологий и киберкультуры, директор конференции “Верчуал Фьючерс”», согласно его онлайн-резюме. Дэвид Баузола выглядел как развязный учитель, из тех, кто вполне может выступить на конференции, посвященной творчеству Алистера Кроули[2]. Он оказался «креативным технологом» и генеральным директором диджитал-агентства «Филтер Фэктори». У Дэна О’Хара голова была обрита, а его глаза пронзали насквозь и создавали впечатление, что их владельца все достало. Челюсть сжата. Ему было под сорок, он читал лекции по английской и американской литературе в Кельнском университете. До этого он был лектором в Оксфорде. Он написал одну книгу о писателе Джеймсе Грэме Балларде под названием «Исключительные метафоры»[3] и еще одну – под названием «Томас Пинчон: Шизофрения и общественный контроль»[4]. Насколько я понял, непосредственно созданием спам-бота занимался Дэвид Баузола; двое других обеспечили «анализ и консультирование».

Я предложил им сесть на диван в ряд, чтобы они все вошли в кадр. Дэн О’Хара выразительно посмотрел на остальных.

– Давайте подыграем, – сказал он им. Все сели, Дэн – посередине.

– Что вы подразумеваете под «подыгрыванием»? – спросил я у него.

– Это про психологический контроль, – ответил он.

– Вы считаете, что то, что я усадил вас в ряд на один диван, – это мой способ психологически контролировать вас? – спросил я.

– Ну конечно, – сказал Дэн.

– Каким образом?

– Я делаю то же самое со своими студентами, – сказал Дэн. – Я сажусь на отдельно стоящий стул, а их сажаю в ряд на диване.

– А с чего бы вам хотеть психологически контролировать каких-то студентов? – спросил я.

На мгновение на лице Дэна промелькнуло беспокойство, словно его поймали на произнесении чего-то отвратительного.

– Чтобы контролировать учебную обстановку, – сказал он.

– Вы чувствуете себя некомфортно? – спросил я.

– Нет, не особо, – сказал Дэн. – А вы? Вам некомфортно?

– Да, – ответил я.

– Почему? – спросил Дэн.

Я обстоятельно разъяснил свои претензии.

– Специалисты из научных кругов, – начал я, – не вторгаются в жизнь человека без приглашения и не используют его ради какого-то научного эксперимента. А когда я попросил вас все устранить, вы сразу: «Ох, ну это не спам-бот, это инфоморф».

Дэн кивнул. И наклонился вперед.

– Предполагаю, в мире полно Джонов Ронсонов? – начал он. – Людей, носящих то же имя, что и вы? Да?

Я с подозрением посмотрел на него. И осторожно ответил:

– Уверен, что есть и другие люди с тем же именем, что у меня.

– И у меня та же проблема, – улыбаясь, сказал Дэн. – Есть еще один профессор, которого зовут так же, как и меня.

– У вас не та же проблема, – сказал я, – потому что та же проблема – это тот факт, что три незнакомых мне человека украли мою личность, создали роботизированную версию меня самого и отказываются от нее избавляться – хотя все они из весьма солидных университетов и даже выступают на конференции ТED.

Дэн многострадально вздохнул.

– Вы говорите: «Есть лишь один Джон Ронсон», – сказал он. – Вы воображаете себя, скажем так, истинным и хотите сохранить эту цельность и аутентичность. Да?

Я уставился на него.

– Думаю, это вы досаждаете нам, – продолжил Дэн, – потому что для нас это не особенно убедительно. Мы думаем, что налет неискренности уже есть, и вы стараетесь защитить свою онлайн-личность – свой бренд. Так?

– НЕТ, ПРОСТО ЭТО Я ПИШУ ТВИТЫ! – заорал я.

– Интернет – это не реальный мир, – сказал Дэн.

– Я пишу свои собственные твиты, – сказал я. – И я нажимаю на кнопку «Твитнуть». Так что это я – в Твиттере.

Мы уставились друг на друга.

– Это не академично, – сказал я. – Это не постмодерн. И это факт.

– Это необычно, – сказал Дэн. – Мне это кажется очень странным – то, как вы относитесь к ситуации. Вы, видимо, один из немногих людей, которые решили зарегистрироваться в Твиттере и использовать собственное имя в качестве юзернейма. Кто так делает? И поэтому мне кажутся слегка подозрительными ваши мотивы, Джон. Поэтому я говорю, что думаю, что для вас это бренд-менеджмент.

Я ничего не ответил, но меня и по сей день убивает тот факт, что мне и в голову не пришло обратить внимание Люка Роберта Мейсона на его собственный юзернейм – @LukeRobertMason.

Наша беседа шла в подобном ключе еще около часа. Я сказал Дэну, что ни разу в своей жизни не использовал термин «бренд-менеджмент», мне чужд подобный язык. И добавил:

– То же самое с вашим спам-ботом. Его язык отличается от моего.

– Да, – хором согласились все трое.

– Это и бесит меня больше всего, – объяснил я. – Это некорректное отображение меня.

– А вы бы хотели, чтобы он был больше похож на вас? – спросил Дэн.

– Я бы хотел, чтобы его не существовало, – сказал я.

– Это необычно, – сказал Дэн. И присвистнул, словно в неверии. – Мне это кажется очень интересным с точки зрения психологии.

– Почему? – спросил я.

– Я нахожу это заявление весьма агрессивным, – сказал он. – Вы хотите, чтобы мы убили этот алгоритм? Должно быть, вы каким-то образом чувствуете некую угрозу. – Он обеспокоенно посмотрел на меня. – В обычной жизни мы не шатаемся по улицам, пытаясь убить все, что кажется нам раздражающим.

– Вы ТРОЛЛЬ! – взревел я.

Когда интервью подошло к концу, я, пошатываясь, вышел навстречу лондонскому дню. Меня приводила в ужас мысль о том, что нужно залить это видео на Ютуб: я в нем слишком много кричал. Я морально подготовился к комментариям, высмеивающим мою визгливость, и загрузил его. Подождал десять минут. Затем с опаской открыл его.

«Это кража личности, – гласил первый увиденный мной комментарий. – Они должны уважать личную свободу Джона».

Ого, настороженно подумал я.

«Кто-то должен создать левые Твиттер-аккаунты этих сраных клоунов и постоянно писать об их пристрастии к детской порнографии», – гласил следующий комментарий.

Я ухмыльнулся.

«Эти люди – настоящие козлы-манипуляторы, – гласил третий комментарий. – к черту их. Засудите их, сломайте, уничтожьте. Если бы я встретился с ними лицом к лицу, то сказал бы, что они долбаные ублюдки».

У меня голова закружилась от восторга. Я словно был героем фильма «Храброе сердце» – скакал по полю в одиночестве, а потом вдруг оказалось, что за мной еще сотни людей.

«Подлые, возмутительные идиоты, которые играются с чужой жизнью и потом смеются над болью и злостью жертвы», – гласил следующий комментарий.

Я рассудительно кивнул.

«Отъявленные омерзительные уроды, – гласил следующий комментарий. – Эти упоротые профессора заслуживают умереть мучительной смертью. Тот мудак посередине – чертов психопат».

Я слегка нахмурился. Надеюсь, никто не решит и впрямь им навредить, подумал я.

«Отравить газом этих мудаков. Особенно мудака посередке. И особенно лысого мудака слева. И особенно мудака-тихоню. А потом обоссать их трупы», – гласил следующий комментарий.

Я победил. В течение следующих нескольких дней профессора обезвредили аккаунт @jon_ronson. Их пристыдили и вынудили сдаться. Это публичное осуждение было подобно нажатию на кнопку, сбрасывающую все до заводских настроек. Что-то пошло не так. Общество взбунтовалось. Равновесие было восстановлено.

Профессора устроили из удаления спам-бота настоящий спектакль. Они написали колонку в «Гардиан», объясняя, что цель была куда глобальнее – выставить напоказ тиранию алгоритмов Уолл-стрит. «Боты манипулируют не только жизнью Ронсона. А всеми нашими», – написали они. Я все еще не понимаю, каким образом мысль о том, что я якобы ем дамплинги[5] с васаби, может приковать внимание общественности к бичеванию алгоритмов Уолл-стрит.

«Меня попросили отключить тебя – ты понимаешь, что это означает?» – твитнул Дэвид Баузола спам-боту. А потом еще: «У тебя есть еще пара часов. Надеюсь, ты ими воспользуешься».

«Да нажмите уже на кнопку выключения, – написал я ему. – Господи!»

Я был счастлив одержать победу. И чувствовал себя отлично. Это прекрасное чувство окутало меня с ног до головы подобно успокоительному. Незнакомцы со всех уголков планеты объединились, чтобы сказать мне, что я прав. Это была идеальная развязка.

Теперь я вспоминаю и другие недавние случаи публичной порки в соцсетях, которыми я гордился и которым был весьма рад. Первый из них, абсолютно великолепный, случился в октябре 2009 года. Солист ирландской группы «Бойзон» Стивен Гейтли был обнаружен мертвым во время отдыха со своим партнером Эндрю Коулсом. Коронер подтвердил, что смерть носила ненасильственный характер, но колумнистка Ян Мойр написала в статье для «Дейли мейл»: «Какой бы ни была причина смерти, она, как ни крути, не является естественной… она наносит еще один удар по мифу о “жили долго и счастливо” в отношении гражданского партнерства[6]».

Мы не собирались мириться с очередной волной дремучей нетерпимости, и в результате коллективной ярости компании «Маркс энд Спенсер» и «Нестле» потребовали, чтобы их рекламные баннеры были удалены с сайта «Дейли мейл». Отличные были времена. Мы побили «Мейл» оружием, которое они не понимали, – шейминг в социальных сетях.

С тех пор, когда кто-то из сильных мира сего оступался, мы были начеку. Когда «Дейли мейл» высмеяла благотворительный банк еды за то, что его сотрудники выдали продуктовый набор их репортеру и не проверили паспорт, аудитория Твиттера отреагировала, пожертвовав на благотворительность 39 тысяч фунтов стерлингов к концу того же дня.

«Вот что круто в соцсетях, – написал один из пользователей Твиттера об этой кампании. – “Мейл”, которая зиждется преимущественно на лжи читателям касательно их соседей, не может справиться с тем, что люди общаются между собой, формируют собственные мнения».

Когда «Лос-Анджелес фитнес» отказался отменить членство в клубе для пары, в которой оба партнера потеряли работу и не могли позволить себе платить за абонемент, мы активизировались. «Лос-Анджелес фитнес» поспешно пошел на уступки. Этих исполинов побеждали люди, которые раньше считались беспомощными: блогеры, любой человек с аккаунтом в социальных сетях. А оружием, рубящим их, оказалось что-то новое: онлайн-шейминг.

А затем в один прекрасный день до меня вдруг дошло. Происходит что-то, имеющее реальные последствия. Мы находимся в самом начале эпохи Возрождения общественного порицания. 180 лет спустя (публичные наказания были отменены в 1837 году в Соединенном Королевстве и в 1839 – в США) оно вернулось – причем в крупных масштабах. Напирая на чувство стыда, мы использовали чрезвычайно мощное оружие. Силовое, безграничное, увеличивающееся по скорости и влиянию. Иерархии уравнивались. Прежде молчавшие обретали голос. Правосудие словно демократизировалось. И я принял решение. В следующий раз, когда великая волна современного порицания обрушится на некоего значимого нечестивца – в следующий раз, когда гражданское правосудие драматически и праведно восторжествует, – я брошусь в самую гущу событий. Я проведу тщательное расследование и выясню, насколько эффективен этот способ исправления ошибок.

Долго ждать не пришлось. @jon_ronson был деактивирован 2 апреля 2012 года. Всего двенадцать недель спустя, ночью 4 июля, мужчина, валявшийся на диване в Форт Грин в Бруклине, обдумывал, о чем писать в блог, и совершил весьма неожиданное открытие.

2

Какое счастье, что я не такой

Ночью 4 июля 2012 года Майкл Мойнихэн лежал на диване. Его жена Джоанна и ребенок спали наверху. Семья была на мели – как всегда. Казалось, что в мире журналистики все зарабатывают больше Майкла. «У меня никогда не получается извлекать из чего-то финансовую выгоду, – скажет он мне потом. – Я не умею это делать».

Беспокойные были времена. В тридцать семь лет он пытался наскрести на жизнь, будучи блогером и фрилансером, живущим в доме без лифта в районе Форт Грин, Бруклин.

Но ему предложили работу. «Вашингтон пост» хотела, чтобы он вел их блог в течение десяти дней. Правда, время не самое подходящее: «4 июля[7]. Все отдыхают. Читателей не было, новостей тоже не слишком много». Тем не менее. Это был прорыв. И это нервировало Майкла до чертиков. Стресс уже испортил ему поездку в Ирландию к родственникам жены и теперь не давал спокойно сидеть на диване.

Майкл начал выискивать идеи для статей. Неожиданно для самого себя он скачал самый свежий нон-фикшн бестселлер, занимающий первую строчку рейтинга «Нью-Йорк таймс», за авторством молодого, симпатичного и всемирно известного психолога Джоны Лерера. Книга была посвящена природе творчества и носила название «Вообрази. Как работает креативность»[8].

Первая глава, «Мозг Боба Дилана», привлекла к себе внимание Майкла, который считал себя заядлым «диланологом». Джона Лерер реконструировал переломный момент в творческой карьере Дилана – мыслительный процесс, который привел к написанию им песни «Like а Rolling Stone».

Шел май 1965 года, и Дилан устал, вымотался в ходе своего изнурительного гастрольного тура, «похудел от бессонницы и таблеток». Его тошнило от собственной музыки; он думал, что ему уже нечего сказать. Как написал Джона Лерер,

Он был уверен только в одном: больше так продолжаться не может. Каждый раз, читая о себе в газете, Дилан оставлял один и тот же комментарий: «Боже, какое счастье, что я – это не я». Он говорил: «Какое счастье, что я не такой».

Дилан сказал своему менеджеру, что уходит из музыкального бизнеса. Он переехал в крохотное жилище в Вудстоке, штат Нью-Йорк, и планировал, возможно, написать роман.

Но затем, когда Дилан уже твердо вознамерился завязать с музыкой, его охватило странное чувство.

«Это сложно описать, – вспоминал он позднее. – Такое ощущение, что тебе просто есть что сказать».

Неудивительно, что «Вообрази» стала бестселлером. Кому не захочется прочитать такое в момент творческого застоя и безнадеги, раз сам Боб Дилан чувствовал себя так же – прямо перед тем, как написал песню «Like а Rolling Stone»?

Но стоит пояснить. Майкл Мойнихэн скачал книгу Джоны Лерера не потому, что переживал творческий кризис и нуждался во вдохновляющем совете касательно того, о чем писать в блог «Вашингтон пост». Незадолго до этого Джона Лерер оказался в эпицентре небольшого скандала, о котором Майкл подумывал написать. Как оказалось, некоторые из колонок, которые Лерер вел в «Нью-йоркере», оказались частично заимствованы из текстов, которые он писал месяцами ранее для «Уолл-стрит джорнал». Майкл планировал написать о том, почему так называемый самоплагиат в Великобритании считается менее значимым преступлением, чем в Америке, и что это говорит о двух культурах.

Но на этом месте Майкл вдруг перестал читать. И вернулся на предложение назад.

«Это сложно описать, – вспоминал он позднее. – Такое ощущение, что тебе просто есть что сказать».

Майкл сузил глаза. «Когда, черт возьми, Боб Дилан сказал такое?» – подумал он.

– Что вызвало у тебя подозрения? – спросил я Майкла.

Мы сидели за ланчем в нью-йоркском ресторане «Кукшоп», в Челси. Майкл был обаятелен и суетлив. Его глаза были бледными, как у хаски, а взгляд бегающим.

– Просто не звучало так, как сказал бы Дилан, – ответил он. – В тот период он в любом интервью вел себя как последняя скотина по отношению к собеседнику. А это прозвучало как цитата из селф-хелп книги.

И тогда, сидя на диване, Майкл пробежался по предыдущим параграфам.

Каждый раз, читая о себе в газете, Дилан оставлял один и тот же комментарий: «Боже, какое счастье, что я – это не я». Он говорил: «Какое счастье, что я не такой».

В документальном фильме Донна Алана Пеннебейкера «Не оглядывайся» Дилан читает статью о себе: «Он выкуривает одну за другой восемьдесят сигарет в день…» Смеется. «Боже, какое счастье, что я – это не я».

Майкл задумался: с чего Джона Лерер решил, что Дилан говорит так каждый раз, читая о себе в газете? Откуда вообще взялось это «каждый раз»? И да, «Боже, какое счастье, что я – это не я» можно подтвердить источником. Но что насчет «Какое счастье, что я не такой»? Когда Дилан сказал «Какое счастье, что я не ТАКОЙ»? Откуда Лерер взял «Какое счастье, что я не ТАКОЙ»?

И Майкл Мойнихэн написал Джоне Лереру.

«Я начал знакомство с вашей книгой и, будучи помешанным на Дилане, быстро проглотил первую главу… Я довольно неплохо знаком с канонами Дилана, и в книге нашлись некоторые цитаты, которые меня слегка смутили; я не смог определить их происхождение…»

Это первое письмо Майкла Джоне Лереру. Он зачитал его мне в гостиной своего дома в Форт Грин. Его жена Джоанна сидела с нами. Вокруг валялись детские игрушки.

К моменту отправки письма 7 июля Майкл выделил шесть подозрительных цитат Дилана, включая «Такое ощущение, что тебе просто есть что сказать», «Какое счастье, что я не такой» и резкий ответ пытливым журналистам: «Мне нечего сказать о своих песнях. Я их просто пишу, вот и все. Нет никакого великого посыла. Перестаньте просить меня что-то разъяснить».

В «Не оглядывайся» Дилан достоверно сказал: «Мне нечего сказать о своих песнях. Я их просто пишу, вот и все. Нет никакого великого посыла».

Но никакого «Перестаньте просить меня что-то разъяснить».

Майкл прописал, что у него есть дедлайн: в течение ближайших десяти дней он ведет блог «Вашингтон пост». И нажал «Отправить».

На следующий день Джона ответил Майклу дважды. Тон писем был дружелюбным, профессиональным, деловым, возможно, несколько снисходительным. Он оставил впечатление умного молодого ученого, который понимает вопросы Майкла и обещает предоставить ответы на них в течение разумного времени в соответствии со своим графиком. То есть через одиннадцать дней. Он уехал в отпуск в Северную Калифорнию на десять дней. Все документы остались дома, в семичасовой езде от него. Ему не хочется прерывать отдых четырнадцатичасовой поездкой домой ради проверки всех файлов. Если Майкл готов подождать десять дней, Джона вышлет ему детальную сводку.

Майкл улыбнулся, зачитывая мне этот отрывок из письма Джоны. С учетом сроков его контракта с «Вашингтон пост» одиннадцать дней – очень удобная продолжительность отпуска.

Тем не менее Джона написал, что постарается ответить на вопросы Майкла по памяти.

– И вот тут, – сказал Майкл, – все начало разваливаться. Вот тут он впервые лжет, недооценивая значимость сказанного. Он колеблется. «А надо ли солгать?»

И солгал.

«Мне помог один из менеджеров Дилана», – написал Джона.

Этот менеджер предоставил ему доступ к не публиковавшимся ранее оригинальным транскриптам интервью Дилана. Если есть какие-то несоответствия с тем, что можно найти в Интернете, то вот причина.

В таком ключе письма Джоны растянулись на несколько параграфов. Дилан сказал одному интервьюеру с радио «перестать просить что-то разъяснить» в 1995 году. Транскрипт интервью появился на страницах многотомной антологии под названием «Скрипач заговорил»[9]. И так далее. Затем Джона поблагодарил Майкла за интерес, откланялся, а в конце письма строкой сообщалось: «Отправлено с iPhone».

– «Отправлено с iPhone», – сказал Майкл. – Довольно длинное письмо, чтобы отправлять его с телефона. Попахивает паникой. Потные пальчики, знаете ли.

Кто знает, был ли Джона Лерер и правда в отпуске? Но Майклу пришлось поверить ему на слово. И наступило временное затишье. Затишье означало, что публикация в блоге «Вашингтон пост» отменяется – с учетом того, сколько времени Майклу нужно было потратить на свое расследование. «Скрипач заговорил» как источник оказалась настоящим ночным кошмаром: «Одиннадцать томов, двенадцать томов, пятнадцать томов. Отдельные экземпляры – 150 долларов, 200 долларов».

Возможно, Джона Лерер решил, что Майклу не хватит ресурсов отследить, приобрести и тщательно изучить столь грандиозную и малоизвестную антологию, как «Скрипач заговорил». Но он недооценил его упорство. Что-то в нем смутно напоминало мне киборга из «Терминатора 2», еще более цепкого, чем Арнольд Шварценеггер, бегающего быстрее самой быстрой машины. Жена Майкла, Джоанна, сказала:

– Майкл – блюститель социальных норм. – Затем повернулась к нему: – Ты хороший парень до тех пор, пока все остальные… – и осеклась.

– Когда я выхожу на улицу, – сказал Майкл, – и вижу, как кто-то бросает на землю мусор, то просто зверею. Это самый бессмысленный поступок. Для чего так делать?

– И это длится часами, – подхватила Джоанна. – Мы гуляем, приятно проводим время, и вот этот бубнеж растягивается на полчаса…

– Я вижу, как все летит к чертям, – сказал Майкл.

Так что он отыскал электронную версию «Скрипача». Ну… не прямо-таки электронную версию, но, по словам Майкла, «полный архив всех известных миру интервью Боба Дилана под названием “Все засоряющие разум слова”, фактически – диджитал-версия, скомпонованная фанатом и выложенная в Интернет». Оказалось, что Боб Дилан дал лишь одно радиоинтервью в 1995 году и во время него ни разу не сказал собеседнику «перестать просить что-то разъяснить».

11 июля Майкл гулял в парке с женой и дочерью. Было жарко. Дочка забегала в фонтан и выбегала из него обратно. У Майкла зазвонил телефон. Голос в трубке сказал: «Это Джона Лерер».

Теперь я знаю, как звучит голос Джоны Лерера. Если бы надо было описать его одним словом, этим словом стало бы «сдержанный».

– Мы довольно спокойно поговорили, – сказал Майкл, – о Дилане, о журналистике. Я объяснил ему, что не пытаюсь сделать себе имя на этой истории. Я объяснил, что годами упорно трудился и просто, ну, делаю то, что делаю, зарабатываю на жизнь семье, что все в порядке.

То, как Майкл произнес слово «в порядке», прозвучало как «не особо в порядке». Это был голосовой эквивалент обеспокоенного взгляда.

– Я сказал ему, что я не из тех таблоидных ребят а-ля «покажите, кого нужно публично сжечь на площади, и люди узнают, кто я». И Джона сказал: «Я очень признателен за это».

Майклу понравился Джона.

– Мы поладили. Все прошло довольно неплохо. Это был очень приятный разговор.

Они распрощались. Через несколько минут Джона отправил Майклу письмо, в котором снова поблагодарил его за сдержанность и за то, что он не из тех журналистов, что упиваются унижением. Они были совсем не похожи на Майкла.

После этого Майкл залег на дно, чтобы раскопать побольше информации о Джоне.

Хорошие шли деньки. Майкл чувствовал себя Эркюлем Пуаро. Заявление Джоны о том, что ему помогал один из менеджеров Дилана, показалось ему подозрительно мутным. И правда – оказалось, что у Боба Дилана всего один менеджер. Его звали Джефф Розен. И хотя адрес электронной почты Джеффа Розена было сложно отыскать, Майкл справился и с этим.

Майкл написал ему. Разговаривал ли он хоть раз с Джоной Лерером? Джефф Розен ответил нет.

И Майкл отправил еще одно письмо Джоне, в котором пояснил, что у него появились новые вопросы.

В ответе Джоны звучали нотки удивления. Майкл что, все еще планирует что-то писать на эту тему? Потому что ему казалось, что Майкл не собирается больше работать над этой публикацией.

Майкл скептически потряс головой, пересказывая мне эту часть истории. Джона явно убедил себя, что умаслил Майкла и отговорил его проводить какое-либо расследование. Но нет.

– Плохие лжецы вечно думают, что отлично справляются, – сказал мне Майкл. – Они пребывают в постоянной уверенности, что останутся в выигрыше.

«Я разговаривал с Джеффом Розеном», – сказал Майкл Джоне.

И в этот момент, по словам Майкла, Джона слетел с катушек.

– Он просто сорвался. Я такого никогда не видел.

Джона начал постоянно названивать Майклу, умоляя его не публиковать эту историю. Иногда Майкл переключал свой телефон на беззвучный режим. А когда снова брал его в руки, обнаруживал столько пропущенных звонков от Джоны, что делал скриншот экрана – в противном случае ему бы никто не поверил.

Я спросил Майкла, в какой момент это все перестает быть смешным.

– Когда твоя жертва начинает паниковать, – ответил он. Затем сделал паузу. – Такое ощущение, словно ты охотишься где-то в лесах и думаешь: «Вау, это так классно!» А потом пристреливаешь животное, и оно лежит на земле в судорогах и ждет, когда ты его добьешь, а ты такой: «Я не хочу быть человеком, который это сделает. Это просто ужасно, черт возьми».

Затем Майклу позвонил агент Джоны, Эндрю Вайли. Он представлял не только интересы Джона, но также Боба Дилана, и Салмана Рушди, и Дэвида Боуи, и Дэвида Бирна, и Дэвида Рокфеллера, и В.С. Найпола, и «Вэнити фэйр», и Мартина Эмиса, и Билла Гейтса, и короля Иордании Абдаллу II, и Альберта Гора. Ладно, на самом деле, Эндрю Вайли не звонил Майклу.

– Он связался с человеком, который связался со мной и сказал перезвонить ему, – сказал Майкл. – Какой-то «Шпион, выйди вон». Он считается самым влиятельным литературным агентом в Соединенных Штатах, а я сопляк, я никто. И я перезвонил ему. Изложил дело. Он сказал: «Если ты это опубликуешь, то разрушишь жизнь парня. Думаешь, это стоит того, чтобы разрушить жизнь парня?»

– И что вы ответили? – спросил я.

– Я сказал, что обдумаю это, – ответил Майкл. – Думаю, Эндрю Вайли мультимиллионер, потому что он жутко проницательный. Потому что мне позвонил Джона и сказал: «Эндрю Вайли говорит, что ты начнешь действовать и опубликуешь эту историю».

В тот последний день – воскресенье, 29 июля – Майкл шел по Флэтбуш-авеню и кричал на Джону в телефонную трубку.

– «Нужно, чтобы ты сказал это под запись. Это нужно сделать, Джона. Нужно признаться». Мои руки дергались, как одержимые. Я был так зол, так раздосадован. Сколько же времени прошло впустую. Сколько лжи. А он продолжал ломаться.

Наконец что-то в голосе Джоны подсказало Майклу, что это вот-вот случится.

– Я забежал в ближайший киоск, купил какой-то дурацкий блокнот «Хеллоу Китти» и ручку, и за двадцать пять секунд он сказал: «Я запаниковал. И мне очень жаль, что я солгал». И все, – сказал Майкл. – Дело было сделано.

Двадцать шесть дней – и Майклу понадобилось сорок минут, чтобы написать статью. Так и не поняв, как зарабатывать на журналистике, он согласился отдать свою сенсацию маленькому еврейскому журналу «Тэблет». Поняв, как им повезло, «Тэблет» заплатил Майклу в четыре раза больше своей обычной ставки, но даже эта сумма была не слишком выдающейся – 2200 долларов, и это все, что он получил от всей этой истории.

Сорок минут, чтобы написать то, что потребовало выкуривания девяти пачек сигарет.

– Раз уж на то пошло, Джона Лерер чуть не убил меня, я скурил столько чертовых сигарет на пожарной лестнице дома. Вечно курил, курил, курил. Когда у тебя есть возможность нажать «Отправить» и этим значительно повлиять на остаток жизни человека. А телефон все звонил, и звонил, и звонил, и звонил. Той воскресной ночью число пропущенных звонков от Джоны перевалило за двадцать. Двадцать четыре пропущенных, двадцать пять пропущенных. Я никогда не видел людей в таком состоянии.

– Он все продолжал звонить, – добавила Джоанна. – Очень печально. Не понимаю, с чего он взял, что вот это названивание – хорошая идея.

– Это была худшая ночь в его жизни, – сказал я.

– Да, да, конечно, – сказал Майкл.

В конце концов он ответил на звонок.

– Я сказал: «Джона, пора перестать звонить мне. Это уже граничит с харассментом». У меня было такое чувство, словно я отговариваю его от чего-то непоправимого. Я сказал: «Пообещай, что не будешь творить никаких глупостей». Паника дошла уже и до этого уровня. До такой степени, что я было подумал: а может, стоит отступить? Он все твердил: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста» – как детская игрушка, которая уже разваливается на части, протяжно гудит, разряжается. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

Майкл спросил меня, был ли я когда-нибудь в аналогичной позиции. Доходила ли до меня хоть раз некая информация, публикация которой могла уничтожить человека? В буквальном смысле уничтожить.

Я задумался на пару минут.

– Уничтожить кого-то? – переспросил я. Сделал паузу. – Нет, я так не думаю. Не уверен.

– Никогда этого не делайте, – сказал он.

Он сказал, что всерьез думал не нажимать на «Отправить» той ночью. У Джоны была маленькая дочь – того же возраста, что малышка самого Майкла. Майкл сказал, что не строил никаких иллюзий на этот счет. Он понимал, что после этого произойдет с жизнью Джоны:

– Что будет, если мы облажаемся? Мы не просто потеряем работу. Мы потеряем свое призвание.

Майкл вспомнил об экс-журналистах вроде Стивена Гласса из «Нью рипаблик». Гласс был автором нашумевшей в 1998 году статьи под названием «Хакерский рай» о пятнадцатилетнем школьнике, которому предложила работу компания, чьи программы он взламывал. Гласс писал так, словно был мухой на стене одного из офисов компании – Джакт Майкроникс, – пока подросток предъявлял свои требования:

«Я хочу больше денег. Хочу “миату”. Хочу поехать в Диснейленд. Хочу самый первый комикс про Людей Икс. Хочу пожизненную подписку на “Плейбой” – и “Пентхаус” тоже добавьте. Покажите мне деньги! Покажите деньги!» Напротив него за столом сидит весь топ-менеджмент… они слушают и максимально тактично пытаются угодить ему. «Извините, сэр, – неуверенно говорит один из людей в костюме прыщавому подростку. – Извините. Простите, что перебиваю вас. Мы можем договориться о большей сумме».

Стивен Гласс, «Хакерский рай», «Нью рипаблик», 18 мая 1998

Вот только не было никакого конференц-зала, никакой Джакт Майкроникс, и подростка-хакера тоже не было. Журналист «Форбс диджитал» Адам Пененберг, раздосадованный тем, что сенсация непонятным образом ускользнула у него из-под носа на страницы «Нью рипаблик», провел собственное расследование и выяснил, что Гласс выдумал все до последнего слова. Гласса уволили. Он поступил на юридический, выпустился с отличием, в 2014 году подал заявку, чтобы открыть частную практику в Калифорнии, и получил отказ. Общественное порицание неотступно следовало за ним, где бы он ни был, подобно грязевому облаку Пигпена из комикса «Пинатс». В чем-то они с Джоной Лерером были пугающе схожи: молодые «ботаники» еврейского происхождения, исключительно успешные журналисты на подъеме, досочинившие несколько фактов. Но Гласс создал полноценные сценарии, категории персонажей, многочисленные диалоги. А додуманная Джоной фраза «Какое счастье, что я не такой» после «Какое счастье, что я – это не я» была глупой и некорректной, но мне казалось непостижимым, что мир может покарать его столь же жестоко. Мне казалось, что Майкл излишне драматизирует, если верит, что нажатие кнопки «Отправить» способно погрузить Джону в забытье уровня Стивена Гласса.

В итоге Майкл отнесся к этой истории философски. Он сказал, что она стала для него такой же западней, что и для Джоны. Словно они оба ехали в машине с отказавшими тормозами, вместе беспомощно неслись к этому концу. Разве мог Майкл не нажать на «Отправить»? Что бы подумали люди, если бы правда всплыла наружу? Что он скрыл историю ради карьерных перспектив? «Я бы оказался бесхребетным журналюгой, который продался Эндрю Вайли. Я бы в жизни больше не получил работу».

К тому же, по словам Майкла, за пару часов до этого произошло нечто такое, после чего сокрытие истории было уже невозможным. После того как Джона произнес свое признание в телефонном разговоре, Майкла трясло, и он решил зайти в бруклинское кафе в Парк-Слоуп, чтобы успокоиться. «Кафе Дю Нор». Сидя на веранде, он встретился с другим журналистом, автором «Вэнити фэйр» Даной Вашоном.

– Я работаю над одним материалом, и парень только что признался мне, что он чертов обманщик, – сказал ему Майкл.

– Кто? – спросил Дана Вашон?

– Не могу тебе сказать, – ответил Майкл.

В ту же секунду у него зазвонил телефон. На экране вызывающе высветилось имя: ДЖОНА ЛЕРЕР.

– Ох, Джона Лерер, – сказал Дана Вашон.

– Да пошел ты! – воскликнул Майкл. – Не вздумай никому рассказать!

Дана Вашон знал. Редакторы Майкла в «Тэблет» знали. Эндрю Вайли знал. Ничего уже нельзя было скрыть.

Так что Майкл нажал на кнопку «Отправить».

У Майкла состоялся один последний телефонный разговор с Джоной, когда оба уже знали, что все случилось. Это произошло всего через пару часов после того, как статья увидела свет. Майкл практически не спал той ночью. Он был выжат как лимон. Он сказал Джоне: «Хочу, чтобы ты знал, что, сделав все это, я чувствую себя дерьмово».

– И Джона выдержал паузу, – сказал мне Майкл. – А потом сказал мне, я не шучу, он сказал: «Знаешь, мне вообще плевать, как ты себя чувствуешь». – Майкл покачал головой. – Такая ледяная фраза.

Затем Джона сказал Майклу: «Мне очень, очень жаль…»

«Чего жаль? – подумал Майкл. – Что ты смошенничал? Солгал?»

«Мне очень жаль, что я вообще ответил на твое письмо», – продолжил Джона.

– И моим ответом, – сказал Майкл, – в общем-то, стала тишина.

Той ночью Майкл был «разбит. Я чувствовал себя ужасно. Я не чертов монстр. Я был попросту раздавлен и удручен. Жена подтвердит». Он снова проигрывал в голове все их телефонные разговоры. И внезапно в нем зародилось смутное подозрение. Возможно, этот «ледяной» Джона из последней беседы и был настоящим все это время. Возможно, все это время он пытался обвести его вокруг пальца, «пуская в ход эмоции», чтобы сыграть на совести Майкла. Возможно, Джона принял Майкла за «уступчивого парня, которым легко манипулировать». Когда Майкл сказал Джоне, что поговорил с Джеффом Розеном, тот ответил фразой «Значит, полагаю, ты лучший журналист, чем я». Это вдруг зазвучало до невозможности покровительственно, словно он считал Майкла «каким-то придурком, который занимается ерундой, пытается найти новую подработку на фрилансе». Возможно, все, что Джона делал на протяжении уже нескольких недель, было частью лицемерного и тщательно продуманного плана.

Я задумался: а был ли Джона и впрямь лицемерным, или же в нем просто взыграл страх? Или Майкл объяснялся такими словами, чтобы чувствовать себя лучше? Лицемерие – это мерзко. Страх – человечно.

– Разговаривать с кем-то по телефону – все равно что читать роман, – сказал Майкл. – Разум сам пишет сценарий. Я в принципе знал, как он выглядит, потому что видел фотографии на книге, но никогда не встречался с ним раньше. Я не знал, как он ходит. Я не знал, какую одежду он носит. Разве что знал, что он позировал в этих своих хипстерских очках. Но за те четыре недели я начал представлять, какой у него характер. Какой дом. Небольшой дом. Он журналист. И я журналист. Я чертов сопляк. Я плачу за аренду. У меня все в порядке, я счастлив, но не сказал бы, что все идет отлично…

Это был примерно третий раз, когда Майкл назвал себя в разговоре со мной «сопляком» или кем-то в этом роде. Предполагаю, что он знал: выдвижение этого аспекта на первый план делает историю столкновения этих двух мужчин максимально драматичной, импонирующей. Блогер без имени и нечистая на руку звезда. Давид и Голиаф. Но я задумался: что, если он сделал это не только ради красного словца? Он говорил, что он не виноват в том, что наткнулся на эту историю; что он ничего на этом не заработал; что стресс чуть не прикончил его; что его буквально втянули в это Эндрю Вайли и Дана Вашон… до меня внезапно дошло: он был глубоко травмирован своим поступком. Когда он сказал мне: «Никогда этого не делай» – никогда не нажимай кнопку «Отправить» под историей, которая может разрушить чью-то жизнь, – это была не метафора. Он и правда имел это в виду.

– Я представлял, какой у него дом, небольшой дом, – продолжил Майкл. – Я сопоставлял свою жизнь с его. Его жена суетится, ребенок играет на заднем дворе, а он сидит в одной из двух спален, весь в поту. – Майкл сделал паузу. – А потом мой приятель из «Лос-Анджелес таймс» прислал мне статью 2009 года о покупке дома Джулиуса Шульмана.

Дом Шульмана. Фотография Майкла К. Вилкинсона, напечатанная с его разрешения.

Резиденция на Голливудских холмах и студия легендарного фотографа Джулиуса Шульмана продана за 2.25 миллиона долларов. Выполненный в стиле «мид-сенчури модерн» дом из стальных конструкций, построенный в 1950 году, спроектированный Рафаэлем Сориано, является историческим символом Лос-Анджелеса. Покупателем стал популярный писатель и лектор Джона Лерер. Его книга «Как мы принимаем решения»[10] переведена на десятки языков. Писатель испытывает симпатию к классическому дизайну.

Лорен Бил, «Лос-Анджелес таймс», 4 декабря 2010

– Это нечестно, – сказал Майкл. – Это глупо с моей стороны. В какой-то мере это бессовестно, завидовать его успеху. Но это немного изменило взгляд на ситуацию.

* * *

Через несколько недель после того, как Майкл рассказал мне историю с Джоной Лерером, я оказался на вечеринке в Лондоне и заговорил с не знакомым мне мужчиной. Он оказался театральным режиссером. Он спросил меня, о чем я пишу, и я рассказал ему о Майкле и Джоне. Порой, когда я излагаю события историй, над которыми работаю, за других людей, я чувствую, как на моем лице проявляется идиотская ухмылка в момент описания абсурдных ситуаций, в которых оказался тот или иной мой собеседник. Но не в этот раз. Пока я вводил его в курс дела, он поежился. И я вдруг понял, что сделал то же самое. Когда рассказ подошел к концу, он сказал:

– Все крутится вокруг ужаса, так?

– Какого ужаса? – переспросил я.

– Ужаса при мысли, что тебя раскроют, – сказал он.

Он выглядел так, словно идет на риск, даже упоминая само существование ужаса в разговоре со мной. Он имел в виду, что внутри каждого из нас пульсирует что-то, что, как мы отчаянно боимся, будет раскрыто и серьезно навредит репутации – наши личные версии фразы «Какое счастье, что я не такой» после «Какое счастье, что я – это не я». Думаю, он был прав. Возможно, в нашем секрете вовсе нет ничего вопиющего. Возможно, никто даже не сочтет его чем-то значимым, если он вдруг раскроется. Но мы не можем так рисковать. Так что храним его где-то глубоко внутри. Это может быть нарушение рабочей этики. Или просто чувство, что в любой момент посреди важной встречи мы можем выпалить какую-то ерунду, которая моментально докажет всем и каждому, что мы не профессионалы и вообще не приспособленные к жизни человеческие существа. Думаю, даже в нынешнюю эпоху излишней откровенности мы маскируем этот страх – подобно тому, как люди поступали с вещами вроде мастурбации до того, как все вокруг вдруг стали с бравадой рассказывать о ней онлайн. В случае с мастурбацией всем плевать. А вот репутация – это наше все.

Я перескочил на середину истории про Майкла/Джону, потому что восхищался Майклом и отождествлял себя с ним. Он олицетворял гражданское правосудие, а Джона – литературного мошенника в мире научпопа. Он сколотил состояние на эксплуатации и без того раздутого, эгоистичного жанра. И я все еще восхищаюсь Майклом. Но внезапно, когда театральный режиссер произнес ту фразу про «ужас, что тебя раскроют», я почувствовал, словно на какой-то миг передо мной приоткрылась дверца, за которой таится бескрайняя страна кошмаров, заполоненная миллионами перепуганных до смерти Джон. Скольких людей я изгнал на эту землю за тридцать лет работы в журналистике? Насколько же жутко было, наверное, быть Джоной Лерером.

3

Отчуждение

Раньон Каньон, Западный Голливуд. Если бы вы оказались просто случайным прохожим и не знали, что Джона Лерер абсолютно разбит, вы бы в жизни об этом не догадались. Он выглядел так же, как на своих авторских снимках: располагающая внешность, слегка отрешенный взгляд, словно он думал о чем-то высоком и взвешенно излагал мысли своему спутнику, коим являлся я. Но мы вовсе не вели взвешенных бесед. Весь последний час Джона снова и снова повторял срывающимся голосом: «Мне не место на страницах вашей книги».

А я снова и снова отвечал: «Это не так».

Я не понимал, о чем он говорит. Я писал книгу о шейминге. И он как раз ему подвергся. Это была идеальная кандидатура.

Потом он вдруг остановился посреди дороги и внимательно посмотрел на меня.

– Моя история абсолютно не впишется в вашу книгу.

– Это почему? – спросил я.

– Как там было у Уильяма Дина Хоуэллса? – сказал он. – «Американцы любят трагедию с хеппи-эндом».

Точной цитатой Уильяма Дина Хоуэллса было бы: «Чего американская публика жаждет в театре, так это трагедии с хеппи-эндом». Думаю, Джона был весьма близок.

Я был там, потому что шейминг Джоны казался мне важным событием – он знаменовал грядущие изменения. Джона был знаменитым, но оказавшимся бесчестным автором, которого разоблачил ранее не имеющий силы человек. И несмотря на то, что лицо Джоны было искажено страданиями и паникой, я был уверен, что возрождение публичного осуждения – это хорошо. Посмотрите, кого уже успели свергнуть: узколобых колумнистов «Дейли мейл», исполинские сети спортзалов с жесткой политикой касательно отмены абонементов и – самое отвратительное – жутких ученых-создателей спам-ботов. За свою недолгую карьеру Джона написал несколько весьма интересных вещей. Некоторые его труды были просто замечательными. Но он неоднократно переходил границы, поступал некорректно, и раскрытие его обмана было закономерным.

И все же, пока мы шли бок о бок, я сопереживал Джоне. Вблизи было заметно, что он ужасно страдает. Майкл считал его состояние ширмой, «отличным, очень тщательно спланированным обманом». Я же думаю, что в его мире был сплошной хаос, и в тот последний день Джона был не «ледяным», а попросту разбитым.

«Я насквозь пропитан стыдом и сожалением, – написал он мне, прежде чем я вылетел в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с ним. – Процесс шейминга просто чертовски жесток».

Представления Джоны о своем будущем были столь же мрачны, что и у Майкла, и у Эндрю Вайли. Он видел сплошную разруху до конца жизни. Представьте, каково это – быть тридцатиоднолетним в стране, которая свято верит в искупление и вторые шансы, и пребывать в убеждении, что у твоей трагедии нет счастливого конца. Но мне казалось, что он излишне пессимистичен. Разумеется, после раскаяния и некоторого времени в отчуждении он вполне мог убедить своих читателей и коллег, что способен исправиться. Способен найти способ вернуться. Ну, то есть… мы же не монстры.

* * *

Джона Лерер всегда мечтал писать о науке. После того как он согласился встретиться со мной, я нашел одно старое интервью, которое он дал для студенческой газеты десятью годами ранее, когда ему был двадцать один год.

Он хочет стать научным писателем. «Наука часто воспринимается как что-то холодное, – говорит он. – Я хочу перевести ее на другой язык и показать, насколько красивой она может быть».

Кристин Стерлинг, «Коламбия Ньюз», декабрь 2002

Это интервью было опубликовано по случаю того, что Джона получил стипендию Родса для двухгодичной программы обучения в Оксфордском университете. «Каждый год тридцать два молодых американца становятся стипендиатами программы Родса, – гласит текст на ее сайте, – и отбор проходит не только на основании их выдающейся академической успеваемости, но и характера, приверженности другим и общему благу».

Билл Клинтон был одним из стипендиатов Родса, равно как и космолог Эдвин Хаббл, и кинорежиссер Терренс Малик. В 2002 году всего два студента Колумбийского университета были удостоены этой награды – Джона и Сайрус Хабиб, который сегодня, десять лет спустя, является одним из немногочисленных слепых американских политиков и самым высокопоставленным ирано-американцем в политической жизни США, занимающим должность в Законодательном собрании штата Вашингтон. Звучит потрясающе.

Джона начал писать свою первую книгу под названием «Пруст был нейробиологом»[11], еще будучи стипендиатом Родса в Оксфорде. Ее посыл заключался в том, что все сегодняшние великие открытия нейробиологии были сделаны веком ранее творческими личностями вроде Сезанна и Пруста. Прекрасная книга. Джона был весьма умен и хорошо писал – и это не то же самое, что сказать, что и при Муссолини поезда ходили по расписанию[12]. На протяжении своей недолгой карьеры Джона транслировал здравые мысли, писал не замешанные в скандалах эссе. После Пруста увидела свет книга «Как мы принимаем решения» и, наконец, «Вообрази». Параллельно с этим Джона заработал целое состояние, выступая с вдохновляющими речами на – назовем парочку из бесчисленного списка конференций, о которых я никогда не слышал, но на которых он был основным докладчиком – Всемирной конференции Международной ассоциации бизнес-коммуникаторов в Сан-Диего в 2011 году; «Фьюжн», Восьмой ежегодной конференции пользователей «Ди-2-Эль» в Денвере; Национальной конференции «Жертвователи – эффективным организациям» в Сиэттле в 2012 году.

В ходе последней он рассказал историю одного молодого спортсмена – прыгуна в высоту, который, несмотря на все старания, никак не мог преодолеть планку. Все прыгуны насмехались над ним. А потом он подошел к этому делу контринтуитивно, изобрел новый способ прыжка под названием «фосбери-флоп» и завоевал золото на Олимпийских играх 1968 года. На момент рассказа Джона уже получал огромные гонорары за выступления – десятки тысяч долларов. Думаю, выплаты были столь щедрыми, потому что его посыл всегда вдохновлял. Мои речи обычно более демотивирующие – и, как я успел заметить, оплачиваются хуже.

Прилагательным, чаще всего применяемым к Джоне, стало «гладуэллианский». Малкольм Гладуэлл был штатником в «Нью-йоркере» и автором самой успешной контринтуитивной поп-научной книги «Переломный момент»[13]. Обложки книг Джоны Лерера выглядели так же, как обложки книг Малкольма Гладуэлла. И те, и другие походили на еще упакованную технику от «Эппл». Джона постепенно становился сенсацией. Когда он сменил работу, это стало инфоповодом:

ДЖОНА ЛЕРЕР УХОДИТ ИЗ «ВАЙРД» В «НЬЮ-ЙОРКЕР»

Джона Лерер, автор научно-популярных книг «Пруст был нейробиологом» [sic], «Как мы принимаем решения» и новинки 2012 года «Вообрази», покинул должность пишущего редактора в «Вайрд» ради «Нью-йоркера», где станет штатным автором.

Лерер во многом является более молодой, зацикленной на мозге версией Гладуэлла, так что он станет отличным дополнением команды «Нью-йоркера».

Кэролин Келлогг, «Лос-Анджелес таймс», 7 июня 2012

Джона уволился из «Нью-йоркера» через семь недель после вступления в должность, в тот день, когда вышла статья Майкла. Вечером воскресенья – накануне публикации – он выступал с основным докладом на Международной образовательной конференции «Встреча с профессионалами со всего мира» в Сент-Луисе. Предметом его речи была важность человеческого взаимодействия. В ходе выступления – согласно твиту присутствовавшей в зале журналистки Сары Брэйли – он заявил, что с момента изобретения «Скайпа» посещаемость встреч возросла на 30 процентов. Когда он покинул сцену, она догнала его и спросила, откуда взялась такая немыслимая статистика. «Из разговора с одним гарвардским профессором», – ответил он. Но когда она уточнила имя профессора, он таинственным образом отказался его разглашать. «Сначала я посоветуюсь с ним, можно ли назвать его вам», – разъяснил он. Она оставила Джоне свою визитку, но он больше не выходил с ней на связь, что не сильно ее удивило, поскольку на следующее утро он попал в опалу и ушел со своей должности.

В последующие дни издательство изъяло и избавилось от всех находящихся в обращении копий «Вообрази» и предложило вернуть деньги всем, кто уже приобрел себе экземпляр. Цитат Дилана хватило, чтобы свергнуть Джону. Его дальнейшей резкой паники определенно хватило: в своем разоблачении Майкл написал, что Джона «избегал прямого ответа, вводил в заблуждение и в конце концов просто-напросто солгал» ему. Интернет-порталы моментально заполонили комментарии вроде «В этом прохвосте столько самодовольства, что было даже как будто приятно увидеть его униженным» («Гардиан»), «Прибереги гонорар за книгу, болван, тебе понадобятся деньги» («Нью-Йорк таймс») и «Наверное, странно чувствуешь себя, когда в тебе столько лжи» («Тэблет»).

Тем временем в Бруклине Майкл мучительно размышлял, правильно ли он поступил, нажав на кнопку «Отправить». И хотя в итоге он решил, что этот выпад против Джоны был праведным ударом по жанру научпопа в целом – «Чтобы создать такую логичную систему, о которой моя мама сказажет: “Ой, я тут такое прочитала, ты знал, что вот это ведет вот к этому?”, нужно явно сглаживать углы», – слова Эндрю Вайли преследовали его. Возможно, этого было недостаточно, чтобы разрушить жизнь человека.

Но дальше стало еще хуже. Журнал «Вайрд» попросил профессора журналистики Чарльза Сейфе изучить восемнадцать колонок, которые Джона написал для них. Во всех, кроме одной, нашлись «следы некоторой журналистской оплошности». В основном Джона использовал одни и те же свои предложения в разных статьях, но этим все не ограничилось. Представьте, что было бы, забудь я закавычить цитаты, взятые с сайта стипендии Родса. Вот такого плана нередкая небрежность и плагиат вскрылись. Возможно, худшим нарушением стало то, что Джона позаимствовал несколько абзацев из блога Кристиана Джарретта (Британское психологическое общество) и выдал за свой текст.

Майкл с огромным облегчением выдохнул – как он сам мне рассказал, – узнав, что «вранье затронуло каждую книгу, каждую журналистскую работу».

Джона испарился, оставив последний, невинный, до-скандальный твит, подобный блюду с заветрившейся едой на борту «Марии Целесты»[14]:

Новый альбом Фионы Эппл «умопомрачительный», восхищается @sfj.

@jonahlehrer 18 июня 2012 [15]

Он игнорировал любые запросы на интервью. И всплыл обратно на поверхность лишь однажды, чтобы кратко ответить Эми Уоллес из «Лос-Анджелес мэгэзин», что интервью он не дает. Так что я невероятно удивился, когда он ответил на мое письмо. Он был «счастлив связаться со мной», написал он, и «с радостью поговорил бы по телефону или как-то еще». В итоге мы договорились прогуляться по Голливудским холмам. Я вылетел в Лос-Анджелес, несмотря на то, что его последнее письмо ближе к концу содержало в себе неожиданную и обескураживающую фразу: «Не уверен, что я готов стать темой для исследования или поговорить под запись».

Казалось уместным, что мы шли именно по пустынному каньону, поскольку кара ощущалась как нечто библейское: публичное посрамление, за которым последовало изгнание в пустыню. На этом, правда, аналогия заканчивалась, так как, согласно Библии, пустыня не была наводнена ослепительно красивыми кинозвездами и моделями, выгуливающими своих собачек.

Некоторое время мы шагали в тишине. Затем Джона привел еще два аргумента (наравне с «американцы жаждут трагедий с хеппи-эндом»), почему мне не стоит писать о нем. Первый – если я планировал быть добряком, он этого не заслужил. Второй – предупреждение: «То, что я сейчас по большей части ощущаю, невероятно радиоактивно. Так что даже когда люди идут на контакт с хорошими намерениями, в итоге я заражаю их своими изотопами».

Джона считал, что наше совместное времяпрепровождение неожиданным образом разрушит меня.

– Ну, со мной такого точно не случится, – рассмеялся я.

– Значит, вы будете первым, – ответил он.

Услышав, как он произнес это, я ощутил резкий укол паники. Это довольно жутко слышать от другого человека. Тем не менее я продолжил убеждать его, снова и снова, но каждая новая фраза словно все сильнее терзала его. Как будто я был сиреной, упорно манящей его к скалам своей песней о возможном искуплении. Он сказал, что худшими днями для него были те, когда он позволил себе почувствовать надежду на второй шанс. Лучшими – те, когда он понял, что все кончено, а его уничтожение – необходимость, которая призвана отпугнуть других.

Я сдался. Джона отвез меня обратно в отель. В машине я уставился на свои колени, истощенный, как телефонный продажник после длинной смены.

Потом Джона внезапно сказал:

– Я решил принести публичные извинения.

Я посмотрел на него.

– Правда?

– На следующей неделе, – ответил он. – В Майами. На ланче Найтов.

Фонд Джона С. и Джеймса Л. Найтов «Найт фаундейшн» был основан владельцами «Чикаго дейли ньюз» и «Майами херальд», дабы спонсировать молодых журналистов и их инновационные идеи. Джона сказал, что для руководства фонда запланирована конференция, и его попросили выступить на ней с основным докладом в последний день. Выступая в защиту диджитал-медиа, они планировали вести онлайн-трансляцию его речи на своем веб-сайте.

– Я пишу ее, все зачеркиваю и переписываю заново, – сказал Джона. – Вы не прочтете? Возможно, после этого мы сможем обсудить, вписываюсь ли я в ваше повествование.

* * *

Я автор книги о креативности, которая по большей части прославилась содержанием нескольких выдуманных цитат Боба Дилана. Я совершил плагиат в своем собственном блоге. Я неоднократно солгал журналисту по имени Майкл Мойнихэн, чтобы скрыть ту историю с Диланом…

Я сидел в самолете и читал речь Джоны. Это было жесткое начало – неприкрытое объявление вины, за которым следовал отчет о стыде и сожалении:

Я думаю обо всех читателях, которых расстроил, о людях, которые заплатили немалые деньги за мою книгу и теперь не хотят видеть ее на своей полке…

Меня поразила его прямота. На прогулке Джона настаивал, что если он и решит дать мне интервью, то одной из тем, закрытых для обсуждения, будет стыд. Он сказал, что это слишком личное и конфиденциальное. Но к следующему предложению стало понятно, что со стыдом он намеревался покончить настолько быстро, насколько возможно, и перейти дальше. Такой извинительной речи, как вскоре стало ясно, еще не было. Он планировал объяснить свои недостатки с точки зрения нейробиологии. Это был доклад Джоны Лерера об уникальных пороках умных людей, подобных Джоне Лереру. Он начал сравнивать себя с непреднамеренно ошибающимися учеными, работающими в криминалистических лабораториях ФБР. Невинных людей осуждали за терроризм, поскольку гениальные ученые в ФБР были

жертвами своего скрытого мозга, до такой степени разрушенного недостатками, что они даже не подозревали об их существовании.

В пример он привел адвоката из Орегона, Брэндона Мэйфилда, которого ФБР ложно обвинило в причастности к терактам в Мадриде в 2004 году. Отпечатки пальцев были обнаружены на сумке со взрывчаткой, найденной на месте взрыва. Когда ФБР внесло их в свою базу, имя Мэйфилда всплыло, обозначив совпадение.

Вскоре детективы обнаружили, что Мэйфилд – мусульманин, женатый на мигрантке из Египта и ранее представлявший интересы осужденного террориста в деле об опеке над детьми.

ФБР задержало Мэйфилда на две недели, после признав, что совпадение отпечатка в действительности было «даже не близким». Фактически, бюро пало жертвой предубеждения, известного как «предвзятость восприятия». Сотрудники принимали в расчет только ту информацию, которая подтверждала их уже сформировавшееся убеждение, что Мэйфилд и есть преступник. Они подсознательно отфильтровывали доказательства, свидетельствующие о его невиновности. После скандала ФБР внедрило новые жесткие реформы, призванные искоренить ошибки. Было бы великолепно – речь Джоны подходила к концу, – если бы нечто подобное могло произойти и в его случае:

Если мне посчастливится вернуться к писательству, я уже не напишу непроверенную информацию и не оставлю не помеченные сносками цитаты. Потому что вот что я понял: пока я не готов постоянно бороться с неудачами – до тех пор, пока я не буду готов исправлять первый черновик, выслушивать критику в адрес второго и представлять итоговый вариант на хорошую, независимую «чистку», – я не создам ничего, что стоило бы сохранить.

Это был тот хеппи-энд, которого, как считал Джона, и хотят американцы. Сидя в том самолете, я осознал, что понятия не имею, хорошая это речь или плохая, хорошо или плохо она будет принята общественностью. История про ФБР была косвенной и уклончивой. В случае Джоны все было не совсем так, как с ФБР. Так уж случилось, что я и сам исследовал опасности, связанные с предвзятостью восприятия, и я согласен с Джоной: это и впрямь весьма опасное предубеждение, часто лежащее у истоков судебной ошибки. В действительности, с тех пор, как я впервые узнал о феномене предвзятости восприятия, я начал видеть его везде. Везде. Но даже такой поборник этого предубеждения, как я, видел, что к Джоне это не имеет отношения. Намеренно исказить цитаты Боба Дилана, чтобы они подошли к тезису о том, как работает креативность, – это не предвзятость восприятия.

Так что мне отступление про ФБР показалось не совсем ясным, но все же был неплохой шанс, что речь будет похожа на концовку фильма «Певец джаза» с Нилом Даймондом, где опальный синагогальный кантор завоевывает сердца верующих, напомнив им, как прекрасен его голос. Я отправил Джоне письмо, в котором написал, что считаю его речь отличной. Он поблагодарил меня в ответном письме. Я спросил, можно ли мне поехать с ним в Майами. Он ответил отрицательно.

* * *

– Я автор книги о креативности, в которой содержалось несколько выдуманных цитат Боба Дилана… Я солгал журналисту по имени Майкл Мойнихэн…

Джона неподвижно стоял за трибуной на конференции «Найт фаундейшн». Я смотрел его выступление из дома, с экрана компьютера. В прежние времена прибыльных публичных выступлений его голос становился то выше, то ниже, делая акцент на том или ином слове, но теперь он звучал плоско, словно испуганный ребенок, выступающий перед классом. Это была самая важная речь в его жизни. Он умолял, чтобы ему дали второй шанс. И вдобавок, словно вся эта ситуация и без того не была для него стрессовой, «Найт фаундейшн» решили водрузить за его головой огромный экран, на который вывели живую ленту Твиттера. Все смотрящие выступление из дома могли напрямую твитнуть свое текущее мнение насчет мольбы Джоны о прощении, используя хештег #infoneeds, и этот комментарий всплывал моментально – в реальном времени, огромными буквами – рядом с лицом Джоны. Второй экран был расположен на уровне его глаз.

Я видел, как глаза Джоны косятся на него.

Вау. Речь Джоны Лерера с ходу погружает в список провалов, ошибок и признаний вины.

Вот так нужно извиняться, люди.

В течение предыдущих семи месяцев Джону стыдили, высмеивали и изгоняли. Он нетвердой походкой бродил по каньонам Лос-Анджелеса, покрытый неизменным налетом вины и стыда, с неизменным комком боли. И теперь вдруг появился свет. Мне казалось, что я стал свидетелем чуда. Прямо как в случае с создателями спам-бота мы знали, когда пристыдить и когда остановиться. Словно мы инстинктивно поняли, что кара Джоны достигла справедливого пика, и настало время послушать, что он скажет.

А затем Джона перешел к аналогии с ФБР.

* * *

– Я бы хотел поделиться с вами историей, которая вселила в меня некоторую надежду. Это история об ошибке и ее исправлении. Это история, над которой я работал в тот момент времени, когда моя карьера накрылась медным тазом. Это история о криминалистике…

Очень быстро и Джоне, и мне, смотрящему из дома, стало предельно ясно, что аудитории нет никакого дела до его мнения касательно криминалистики. Возможно, они проявили бы интерес в какой-то другой момент его карьеры. Но не более того.

Джона Лерер пытается убедить людей простить его за плагиат, вгоняя их в тоску.

Что-то меня не особенно убеждает невыразительный искупительный бубнеж @jonahlehrer.

Не могу больше смотреть извинения @jonahlehrer. Он скучный и неубедительный. Пора заняться чем-то другим.

Джона продолжил. Он рассказывал о том, как за месяц до увольнения брал интервью у профессора поведенческой экономики Дэна Ариэли на тему того, что «человеческий разум – это генератор конфабуляций…»

«Человеческий разум – это генератор конфабуляций». Вот *это* перекладывание ответственности.

Сейчас бы использовать никудышную поп-психологию, чтобы объяснить неспособность даже написать что-то о никудышной поп-психологии с чистого листа.

Джона Лерер – чертов социопат.

Попавшему в ловушку Джоне оставалось еще двадцать минут до конца речи, за которой следовала сессия вопросов и ответов.

Я согласился с пользователем, который твитнул, что Джона перекладывает ответственность, говоря, что «человеческий разум – это генератор конфабуляций». Но к середине его извинений уже не имело никакого значения, легитимна ли критика. Она лилась водопадом на уровне его глаз. Джоне в самых грубых, самых резких фразах говорили, что ему нет прощения, нет шанса на камбэк:

Единственный способ, которым @jonahlehrer может искупить свою вину, – это выбор другой карьеры. Как писатель он навсегда запятнал себя.

У меня нет ни малейшего желания прощать его или же читать его дальнейшие труды.

Разглагольствования Неадекватного, Далекого от Раскаяния Нарцисса.

Речь Джоны Лерера стоило назвать так: «Как распознать самоуверенных мудаков и избегать их в будущем».

Тем не менее он был вынужден продолжать. У него не было выбора. Ему нужно было дойти до конца. Он безэмоционально произнес, как надеется, что однажды «рассказывая своей маленькой дочке ту же историю, что я только что рассказал вам, я буду лучшим человеком благодаря ей. Более смиренным…»

Так, стойте, Джона Лерер выступает на конференции по журналистике? У них что, кончились не-мошенники, которым есть что рассказать?

Джона Лерер отлично демонстрирует всю пустоту популярной бихевиоральной психологии: моральный урод пытается свалить все на когнитивные проблемы.

Он не доказал, что способен испытывать чувство стыда.

Власть быстро сменяется. Джону публично пороли в Твиттере, потому что он воспринимался как человек, злоупотребивший своими привилегиями. Но он уже лежал на полу, а люди все продолжали пинать его и поздравляли друг друга с удачным ударом. Речь завершилась вежливыми аплодисментами людей, находившихся с ним в одном помещении.

Среди сшибающей с ног волны оскорблений раздавались редкие призывы к гуманности; некоторые пользователи отмечали страшную несправедливость разворачивающихся событий:

Эм, Джона Лерер извиняется рядом с живой лентой Твиттера, где люди чморят его. Это же современный вариант публичной порки на центральной площади.

Джона Лерер живой человек. Мне сейчас максимально некомфортно открывать Твиттер.

Проступки Джоны Лерера значимы, но необходимость извиняться, стоя перед открытым на огромный экран Твиттером, кажется мне жестоким и нетрадиционным наказанием.

Но все это сошло на нет, когда кто-то твитнул:

А Джоне Лереру заплатили за это выступление?

«Конечно, нет», – подумал я.

А потом представители «Найт фаундейшн» ответили на этот вопрос.

Джоне Лереру заплатили 20 тысяч долларов за то, чтобы он выступил с речью о плагиате на ланче Найтов.

Хотел бы я, чтобы мне дали 20 тысяч долларов за то, что я скажу, что я лживый мешок с дерьмом.

И так до позднего вечера, пока, наконец, не появилось:

Журналистский фонд извиняется за выплату 20 тысяч долларов дискредитированному автору Джоне Лереру.

Джона прислал мне письмо. «Сегодня все прошло отвратительно. Я безумно сожалею».

Я отправил ему сочувствующий ответ. И сказал, что, думаю, стоит пожертвовать эти 20 тысяч долларов на благотворительность.

«Это уже ничем не исправить, – ответил он. – Мне нужно реалистично смотреть на происходящее. Не стоило вообще принимать это приглашение, но сейчас уже слишком поздно».

* * *

– Черт возьми, да ты даже извиниться не можешь, не пытаясь втиснуть речь в какие-то свои идиотские рамки, – сказал мне Майкл Мойнихэн за ланчем в нью-йоркском «Кукшоп». Он в изумлении качал головой. – Это было не извинение. Это просто какая-то вереница гладуэллианского дерьма. Он словно на автопилоте говорил. Словно робот: «Позвольте мне процитировать вот это исследование такого-то ученого». Все те слова, которыми он пытался описать свою нечестность. Словно ему на голову словарь упал. – Майкл сделал паузу. – О! – воскликнул он. – Мне тут кое-кто прислал сообщение. Мне показалось, что он слишком уж зацикливается. Но он указал мне на то, что Джона сказал: «Я солгал журналисту ПО ИМЕНИ Майкл Мойнихэн». Обожаю. Я сказал: «Да, понимаю, о чем ты». Он не солгал «журналисту Майклу Мойнихэну». Отличный языковой трюк. «Журналисту ПО ИМЕНИ Майкл Мойнихэн». «Что это за чертов сопляк?»

Майкл отрезал кусок от своего стейка. Факт остается фактом: это была великолепная сенсация. Это была та самая истинная журналистика, и что Майкл получил взамен? Несколько поздравительных твитов, которые, может, и дарят какой-то непродолжительный заряд дофамина или вроде того, но в остальном – ничего: 2200 долларов и закамуфлированное оскорбление от Джоны, если Майкл и его приятель были не слишком параноидальны в своих умозаключениях.

Майкл покачал головой.

– Мне от этой истории ничего не перепало, – сказал он.

На самом деле, все было еще хуже, чем ничего. Майкл заметил, что люди начали бояться его. Коллеги-журналисты. За несколько дней до нашего совместного ланча некий запаниковавший писатель – человек, с которым Майкл был едва знаком – выпалил ни с того ни с сего, что биографию, которую он написал, можно случайно заподозрить в плагиате.

– Как будто я выношу решение по таким вопросам… – сказал Майкл.

Нравилось это Майклу или нет, но из-за случившегося с Джоной в воздухе витал страх. Но Майкл не хотел становиться каким-то Великим Инквизитором, скитающимся по сельской местности, в то время как различные писатели один за другим признаются в своей вине и умоляют о прощении за преступления, о совершении которых он и не знал.

– Ты оборачиваешься и вдруг осознаешь, что ты во главе этой толпы с вилами, – сказал Майкл. – И ты такой: «Что, черт возьми, вообще делают здесь эти люди? Почему они ведут себя как варвары? Я не хочу иметь к этому никакого отношения. Я хочу просто убраться отсюда».

– Это было ужасно, – сказал я. – Все это время я думал, что мы сейчас в самом сердце идеалистического переосмысления системы правосудия. Но эти люди были настолько холодны.

Реакция на извинения Джоны шокировала меня своей жестокостью. Складывалось ощущение, что пользователей Твиттера пригласили стать персонажами нового психологического детектива, позволив выбрать роль, и все остановились на образе судьи, известного своими пристрастиями к смертным приговорам. Или и того хуже. Все решили стать местными грубиянами с гравюр, изображающих бичевание.

– Я смотрю на то, как люди все снова и снова вонзают ножи в Джону, – сказал Майкл, – и думаю: «ОН ТРУП».

* * *

На следующий день я выехал из Нью-Йорка в Бостон, чтобы попасть в Массачусетские архивы и в Массачусетское историческое общество. Учитывая, сколь агрессивной оказалась новая волна публичного порицания, я задумался над тем, почему подобный вид наказания в XIX веке был постепенно отменен. Я полагал – как, вероятно, и большинство людей, – что его закат связан с миграцией населения из деревень в города. Осмеяние потеряло свою эффективность, поскольку приставленный к позорному столбу человек просто растворялся в толпе анонимов, как только наказание исчерпывало себя. Стыд потерял свою силу. Таковым было мое предположение. А как оно на самом деле?

Я припарковался перед Массачусетским архивом – бетонным бруталистским зданием на набережной рядом с Президентской библиотекой-музеем Джона Ф. Кеннеди. Внутри него хранятся микрофильмы с самыми ранними юридическими бумагами, составленными от руки пуританами-переселенцами. Я сел за проектор и начал внимательно пролистывать их. Насколько я понял, первые лет сто все происходящее в Америке сводилось к тому, что разнообразные люди с именем Натаниэл скупали землю возле реки. Веретенообразные буквы извивались на потрепанных страницах. Людям того времени стоило бы больше времени уделять разбивке на абзацы и меньше – выведению буквы «f». Я постепенно ускорялся, листая не слишком профессионально; десятилетия пролетали перед моими глазами за несколько секунд, пока я вдруг не столкнулся лицом к лицу со свидетельствами раннеамериканского порицания.

То было 15 июля 1742 года. Женщина по имени Абигейл Гилпин, чей муж находился в плавании, была обнаружена «нагой в кровати с неким Джоном Расселом». Обоих надлежало «высечь около позорного столба, по двадцать ударов бичом каждому». Абигейл обратилась к судье – не насчет, собственно, бичевания; она умоляла «позволить ей принять свое наказание до того, как соберется народ. Если вашей чести будет угодно, сжальтесь надо мной ради моих дорогих детей, которые не смогут вынести прискорбных прегрешений своей матери».

В бумагах не было сказано, согласился ли на это судья, но сразу далее я нашел транскрипт проповеди, в которой содержалась подсказка насчет того, почему женщина молила о более приватном исполнении наказания. В своей проповеди преподобный Натан Стронг из Хартфорда, штат Коннектикут, заклинал людей быть менее жизнерадостными на казнях: «Не ступайте в это место ужаса с теплотой в душе, с радостью в сердцах, ибо там смерть! Там власть правительства проявляется в своей самой жуткой форме… Человек, который способен прийти и взглянуть на смерть, чтобы лишь потешить свое досужее чувство юмора, лишен как человечности, так и благочестия».

После обеда я преодолел еще несколько миль, чтобы попасть в Массачусетское историческое общество – величественный, старинный таунхаус на Бойлстон-стрит. Я вспомнил, что Джона написал мне перед тем, как я вылетел в Лос-Анджелес: «Процесс шейминга просто чертовски жесток». Я задумался над фразой «процесс шейминга». Наверное, человеку, подвергающемуся такому порицанию, спокойнее воспринимать свое наказание как процесс, а не как общедоступную вакханалию. Когда тебя уничтожают, хочется чувствовать, что люди, разрывающие тебя на части, хотя бы понимают, что творят. Возможно, менее тонким натурам будет плевать, насколько упорядоченно их осмеяние, но Джона создавал впечатление человека, которому важна организованность и который хотел лишь впечатлить людей и стать своим.

Оказалось, что шейминг когда-то и впрямь был процессом. Книга по делавэрскому закону, которую я обнаружил в стенах Массачусетского исторического общества, разъяснила, что если бы Джону признали виновным в «лжи или распространении ложных новостей» в 1800-х, то его могли «оштрафовать, заковать в колодки на срок, не превышающий четырех часов, или публично высечь не менее чем сорока ударами плетью». Если бы судья остановился на последнем, местные газеты опубликовали бы дайджест, детально описывающий людские корчи. «Рэш и Хайден знатно изворачивались во время исполнения наказания, и на их спинах остались качественные рубцы», – сообщил о порке 1876 года «Делавэриан». Если бы бичевателя Джоны заподозрили в недостаточном применении силы, последовали бы резкие отзывы. «Сдержанные замечания звучали в огромных количествах. Многие озвучивали, что все наказание выглядит как фарс. Вскоре последовали пьяные драки и дебош», – так звучал отчет делавэрской «Уилмингтон дейли коммершал» о разочаровавшей людей порке, датируемой 1873 годом.

Распространено мнение, будто в образовавшихся крупных мегаполисах публичные наказания изжили сами себя, поскольку их посчитали бесполезными. Все были слишком заняты своей трудовой деятельностью, чтобы выслеживать нарушителей в толпах горожан. Но в архивах я не нашел никаких доказательств того, что публичный шейминг вышел из моды из-за появившегося чувства обезличенности. Тем не менее в записях прошлых столетий я обнаружил множество людей, сетующих на его чрезмерную жестокость, предупреждающих, что законопослушные граждане, собравшиеся в толпу, часто заходят слишком далеко.

Движение против публичных наказаний уже шло в полную силу, когда в марте 1787 года Бенджамин Раш, один из отцов-основателей Соединенных Штатов, написал работу, в которой призвал объявить это все вне закона – кандалы, колодки, позорные столбы и прочее:

унижение повсеместно признано наказанием хуже смерти. Может показаться странным, что унижение вообще установили, как более мягкую кару, чем смерть, не знай мы, что человеческий разум редко приходит к истине по какому-либо вопросу, не ошибившись сперва до крайностей.

На случай, если вы посчитаете Раша сердобольным либералом, стоит отметить, что предложенные им поправки к публичному шеймингу включали отход с преступником в укромную комнатку – подальше от глаз публики – и причинение «телесной боли».

Выяснение природы, степени и продолжительности телесной боли потребует некоторого знания принципов чувства и симпатий, возникающих в нервной системе.

Бенджамин Раш, «Исследование воздействия публичных наказаний на преступников и на общество», 9 марта 1787

Публичные наказания полностью прекратили свое существование в течение пятидесяти лет после публикации исследования Раша – один лишь Делавэр странным образом продержался до 1952 года (вот почему делавэрские критические замечания касательно порки, которые я привел выше, были опубликованы в 1870-х).

Газета «Нью-Йорк таймс», озадаченная упрямством Делавэра, постаралась переубедить их в редакционной статье 1867 года:

Если она и существовала ранее в груди [осужденного преступника], эта искра самоуважения, подобное подвержение публичному унижению в корне гасит ее. Без надежды, что вечно теплится в человеческом сердце, без некоторого желания исправляться и становиться лучшим гражданином, без ощущения, что такое возможно, ни один преступник уже не вернется в благородное русло. Юноша восемнадцати лет, высеченный в Нью-Касле (позорный столб в Делавэре) за кражу в девяти случаях из десяти будет уничтожен. Когда его самоуважение сведено к нулю, а насмешки и издевки общества клеймом висят на лбу, он чувствует себя потерянным и брошенным близкими.

Процитировано Робертом Грэмом Калдвеллом в книге «Кровавая Ханна» [16], издательство Университета Пенсильвании, Филадельфия, 1947

Когда 12 февраля 2013 года Джона Лерер стоял перед выведенной на огромный экран живой лентой Твиттера, он столкнулся с тем, что в XVIII веке было повсеместно признано возмутительным.

Я вышел из Массачусетского исторического общества, достал телефон и твитнул: «Твиттер что, превратился в суд кенгуру[17]?»

«Не суд кенгуру, – кратко ответил кто-то из пользователей. – Твиттер не выносит реальных приговоров. Просто комментирует. Только в отличие от вас, Джон, мы не получаем за это денег».

Был ли он прав? Казалось, что на этот вопрос действительно нужно получить ответ, потому что никому из нас не приходило в голову задуматься: человек, на которого мы только что набросились, в порядке или в полном раздрае? Полагаю, что, когда оскорбления сыплются подобно дистанционно управляемой атаке дронами, никто не чувствует необходимости задуматься, насколько яростным может быть наше коллективное влияние. Снежинка не чувствует ответственности за сход лавины.

* * *

Намерение Лерера подвергнуться тотальному допросу должно было доказать миру, что он готов вернуться в журналистику, что мы можем доверять ему, поскольку теперь он знает, что не стоит доверять самому себе. Все, что он доказал, – это то, что он устроен не так, как все мы. Если он сможет выяснить, почему, эту нейробиологическую статью точно стоит опубликовать.

Джефф Берковичи, «Форбс», 12 февраля 2013

Я активно советовал Лереру угомонить своих злопыхателей и сделать жест доброй воли, отдав эти 20 тысяч долларов на благотворительность… Наконец, днем мне удалось дозвониться до него. «Я не заинтересован в том, чтобы давать комментарии», – сказал он мне. Неужели он не мог просто сказать, планирует ли оставить деньги себе? «Я читал вашу статью. Мне вам нечего сказать», – сказал он перед тем, как положить трубку.

Джефф Берковичи, «Форбс», 13 февраля 2013

– Я все еще не понимаю, чем могу вам помочь… – Джона осекся. Он разговаривал со мной по телефону из своего дома в Лос-Анджелесе.

– Те 20 тысяч долларов… – начал я.

– Произошла чудовищная ошибка, – сказал он. – Я не просил об этом. Это было предложение. Мне их просто дали. Ну, что еще вы хотите узнать? Я… – Джона сделал паузу. – Слушайте, мне надо платить по счетам. Я ни пенни не заработал за семь месяцев. У меня были грандиозные амбиции, я зарабатывал невероятное количество денег. И вдруг ты просто перестаешь получать хоть какой-то доход…

Наконец, Джона согласился на более продолжительное интервью. Он звучал устало, словно провел некоторое время внутри центрифуги, спроектированной инопланетянами для изучения того, как стресс влияет на людей. Для умного человека все, что он совершил со времен первого письма Майкла, выглядело как один гигантский просчет. Он был лопнувшим воздушным шариком, размашисто летящим в разных направлениях, лихорадочно лгущим Майклу, прежде чем приземлиться без каких-либо остатков воздуха посреди одного из самых крупных скандалов современности.

– Один друг переслал мне пост Джерри Койна из Чикагского университета, – сказал Джона. – Выдающаяся личность, я как-то раз брал у него интервью. Он написал обо мне пост в своем блоге, где назвал меня социопатом.

Мне Лерер кажется немного социопатом. Да, сцены раскаяния часто бывают фальшивыми, призванными убедить доверчивую публику (как в случае Лэнса Армстронга[18]), что можно снова дать зеленый свет. Но Лерер не потрудился даже выдумать фейковое извинение, звучащее осмысленно. Считайте меня злобным, но на месте редактора журнала я бы никогда его не нанял.

Джерри Койн, процитировано на сайте richardbowker.com, 18 февраля 2013

– Я вспомнил про вас, – сказал Джона. – Я решил, что это интересный вопрос к Джону. Джон провел со мной некоторое количество времени. Может, я и правда социопат.

Вопрос меня не удивил. С того момента, как я написал книгу о психопатах[19], люди начали постоянно спрашивать меня, не принадлежат ли и они к их числу (или же не они, а их босс, или бывший партнер, или Лэнс Армстронг). Возможно, Джону и правда подмывало узнать, является ли он одним из них, но я так не считал. Думаю, он знал, что это не так, и хотел завести этот разговор по совершенно другой причине. Представители научной сферы не должны дистанционно диагностировать социопатию у людей. Со стороны Джерри Койна это было глупо. Думаю, Джона хотел немного пообсуждать подобную глупость. Для него это было способом восстановить хоть крохи самооценки – слегка перемыть косточки другому человеку. Джона достиг дна, так что я без проблем подыграл ему. Я сказал Джоне, что он не оставляет впечатление человека, лишенного совести.

– Кто, черт возьми, знает, что такое совесть, – ответил Джона. – Если иметь совесть – это жить в мире, которым правят сожаления, тогда да, у меня есть совесть. Просыпаясь утром, я первым делам думаю, что я сделал не так. Это звучит жалко, и я был бы рад, если бы вы не использовали эту цитату, но другого пути нет.

– А если я почувствую, что ее жизненно необходимо использовать, то можно? – спросил я.

Джона вздохнул.

– Все зависит от того, как вы захотите ее использовать. Но я бы предпочел, чтобы вы этого не делали, – ответил он.

Я вставил эту цитату, потому что она показалась мне важной – с учетом того, какое количество людей считает, что у Джоны какой-то неврологический дефицит совести.

– Испытываемое мной сожаление просто всепоглощающее, – продолжил Джона. – Я думаю о том, что совершил по отношению ко всем тем людям, которых люблю. На что я обрек свою жену. На что я обрек своего брата. На что я обрек своих родителей. Эти мысли не отступают. Через долгое время, когда я оправлюсь от потери своего статуса, потери своей карьеры, которую я невероятно любил, я уже никогда… – Джона прервался. – Жизнь коротка. И я причинил невероятную боль людям, которых люблю. Я не знаю, как назвать это чувство. «Раскаяние» звучит более-менее подходяще. Меня гложет невероятное раскаяние. И время идет, а оно никуда не девается. Жалкое, неотступное чувство.

Я услышал, как где-то на фоне заплакала маленькая дочка Джоны. Мы заговорили о «скользкой дорожке», которая привела к фейковым цитатам Боба Дилана. Все началось с самоплагиата – с того, что Джона использовал свои же абзацы текста в разных статьях. Я сказал ему, что не считаю это деяние преступлением века.

– Фрэнк Синатра не единожды поет «My Way», – сказал я.

– Самоплагиат должен был стать тревожным звоночком, – сказал Джона. – Он должен был стать знаком, что я уже работаю на пределе своих возможностей. Если у меня вдруг появляется необходимость использовать заново свой же материал, для чего тогда вообще садиться и писать этот пост в блог? Слушайте, мы можем поспорить об этичности этого поступка. Я так точно услышал уже немало споров. Но на тот момент я не считал, что поступаю неправильно. Если бы я так думал, то постарался бы как-то замести следы. – Он сделал паузу. – Для меня это должен был быть огромный, сияющий неоновый знак, кричащий: «Ты становишься небрежным». Ты срезаешь углы и не замечаешь этого, и это входит в привычку – а ты придумываешь оправдания, потому что слишком занят. Я не отказывался ни от каких предложений.

– А что бы в этом было такого плохого? – спросил я.

– Это какая-то токсичная смесь неуверенности в себе и амбициозности, – сказал Джона. – Я всегда чувствовал, что просто попал в тренд. Словно в один момент я на вершине, а затем просто исчезну. Так что я действовал, пока была такая возможность. И еще во мне сидели глубоко укоренившиеся… звучит так, будто я на приеме у психотерапевта… очень опасные и безрассудные амбиции. Сложи неуверенность в себе и амбициозность – и получишь неспособность отказывать. А затем в один прекрасный день на почту приходит письмо, в котором говорится, что четырем [шести] цитатам Дилана нет никаких объяснений, их нигде больше нет, и ты понимаешь, что выдумал их три года назад для синопсиса[20] книги – и ты был слишком ленив, слишком глуп, чтобы их перепроверить. Мне остается только желать – и поверьте, я искренне этого желаю, – чтобы в тот момент мне хватило отваги, хватило смелости заняться фактчекингом своей последней книги. Но всякий, кто хоть раз занимался фактчекингом, знает: это не слишком уж веселая работа. История становится более плоской. А ты вынужден биться над исправлением всех своих ошибок, совершенных сознательно и бессознательно…

– То есть вы забыли, что в книге были фейковые цитаты? – спросил я.

– «Забыл» слишком уж легко снимает меня с крючка, – ответил он. – Я не хотел вспоминать. Так что и не старался. Я отлично все написал. Так к чему проверки?

– Значит, вы поступили небрежно?

– Я не хочу винить во всем одну небрежность, – сказал он. – Это небрежность и фальшь. Небрежность и ложь. Я солгал, чтобы скрыть небрежность.

Я подумал, что сказать Джоне, что он написал отличную речь, было, вероятно, неверным ходом. По правде говоря, мне стоило перечитать ее в самолете еще три-четыре раза, потому что слова все кружились по странице, и я никак не мог понять – это свидетельствует о проблемах с концентрацией внимания с моей стороны или о мудреном выражении мыслей Джоной. Но, как и все журналисты, я люблю эксклюзивы – эксклюзив загоняет в угол громкие провалы. И я решил, что сказать ему, что речь отличная, значит повысить свой шанс на проведение интервью.

– Я очень тщательно над ней работал, – сказал Джона. – Во время выступления я смотрел на ленту Твиттера, и те вещи, которые писали люди… Некоторые посчитали аналогию с ФБР худшей вещью на планете. Но это не было каким-то обманным трюком. Так я осмысляю мир. Так я думаю. Очевидно, что это было ошибкой. Но… – Он осекся.

– Эта лента! – сказал я.

– Я пытался извиниться, но видеть реакцию на это в прямом эфире… Я не знал, смогу ли дойти до конца. Мне пришлось щелкнуть эмоциональным выключателем где-то внутри себя. Думаю, мне нужно было закрыться.

– Какие из твитов вам запомнились больше всего?

– Не самые жестокие, потому что их как раз было легко списать со счетов, – сказал он. – А те, в которых под отзывчивостью прятался нож.

– Например?

– Я не хочу…

Джона сказал, что не ему судить, почему людей «так разозлили» его извинения. Я сказал, что, по моему мнению, виной всему то, что речь звучала слишком уж похоже на выступления прежнего Джоны Лерера. Люди хотели увидеть, что он каким-то образом изменился. То, что он не выглядел очевидно загнанным в угол, дало людям повод выдвинуть собственные предположения, представить его монстром, невосприимчивым к стыду.

– Они не хотели, чтобы вы искали какую-то интеллектуальную подоплеку, – сказал я. – Они хотели, чтобы вы показали свои эмоции. Если бы вы были более эмоциональным, они бы охотнее на это повелись.

Джона вздохнул.

– Возможно, эта стратегия оказалась бы успешнее, – сказал он. – Но это не то, что мне хотелось изобразить на сцене. Не то, чем я хотел бы поделиться со всей Вселенной, с каждым пользователем Твиттера. Я не хотел рассказывать о том, как эта ситуация сломала меня. Это то, с чем мне предстояло разобраться самостоятельно, в чем мне помогали только мои близкие. И это однозначно не то, о чем я хотел бы рассказать, поднявшись на сцену перед всем Интернетом.

– Почему нет? – спросил я.

– Господи, да я не знаю, – сказал Джона. – Вы бы смогли?

– Да, – ответил я. – Думаю, что да. И думаю, это значит, что я бы лучше вас удержался на плаву.

– Как бы тогда звучала извинительная речь Джона Ронсона? – спросил Джона. – Что бы вы сказали?

– Так, – начал я. – Я бы сказал… Ну… Я… Привет. Я Джон Ронсон, и я хочу извиниться за… – Я споткнулся. Что бы я сказал? Я прочистил горло. – Я хочу, чтобы все знали, что мне действительно жаль…

Джона терпеливо выслушал меня. Я закончил. Несмотря на то, что для меня это все было понарошку, я почувствовал себя выжатым. И это я даже не приблизился к цели в своей речи.

– Случившееся с вами – это мой самый страшный кошмар, – сказал я.

– Да, – ответил Джона. – Он был и моим тоже.

* * *

Прошло еще четыре месяца. Зима сменилась ранним летом. Затем, неожиданно, Эндрю Вайли начал продвигать среди нью-йоркских издателей синопсис новой книги Джоны Лерера. «Книга о любви»[21]. Синопсис моментально слили в «Нью-Йорк таймс».

В нем Джона описал момент, в котором он почувствовал «дрожь голосового сообщения»:

Меня разоблачили. Меня стошнило в мусорный бак, а потом я заплакал. Почему я плакал? Меня поймали на лжи, на отчаянной попытке скрыть свои ошибки. И мне стало ясно, что в течение 24 часов начнется мой крах. Я потеряю свою работу и свою репутацию. Мой личный стыд станет достоянием общественности.

Джона уехал из Сент-Луиса в Лос-Анджелес в костюме и рубашке, «которые были покрыты пятнами пота и рвоты»:

Я открываю входную дверь, снимаю грязную рубашку и всхлипываю у жены на плече. Она беспокоится обо мне, но недоумевает: как я, черт возьми, мог быть таким беспечным? Мне нечего на это ответить.

Синопсис книги Джоны Лерера, попавший в «Нью-Йорк таймс», 6 июня 2013

Медиа-сообщество Нью-Йорка заявило о решительном равнодушии к страданиям Джоны. «“Мусорный бак” – отличный выбор детали для компульсивного плагиатора, – написал Том Скокка в “Гокер”. – И да: найди двух свидетелей, которые видели тебя блюющим именно в то время и в том месте, как ты уверяешь. Или даже не утруждайся».

А затем, к моему удивлению, Дэниел Энгбер из «Слейт» объявил, что провел целый день за изучением синопсиса новой книги Джоны и полагает, что обнаружил в нем признаки плагиата.

Ну не мог же Джона быть настолько самонадеянным?

После более тщательного прочтения статьи Энгбера понятнее не стало. «Глава, посвященная секрету счастливого брака, – писал Энгбер, – близка к копированию недавнего эссе на аналогичную тему за авторством Адама Гопника, бывшего когда-то коллегой Лерера в “Нью-йоркере”».

Гопник: В 1838 году, когда Дарвин впервые задумался о женитьбе, он написал фантастическую серию заметок, посвященных этой теме, – своего рода наукообразный перечень плюсов и минусов брака… В колонку «за» он отнес приобретение «постоянного компаньона и друга в старости» и – незабываемый и убедительный факт – заключил, что жена «все же лучше, чем собака».

Лерер: В июле 1838 года Чарльз Дарвин рассуждал о возможности заключения брака в своем дневнике. Его мысли быстро вылились в список, таблицу с колонками причин «жениться» и «не жениться». Плюсы супружества оказались весьма непосредственными: Дарвин упомянул возможность появления детей («если так будет угодно Богу»), пользу для здоровья и удовольствие от наличия «постоянного компаньона (и друга в старости)». Жена, написал он, вероятно, «все же лучше, чем собака».

Гопник: И у Дарвинов был близкий к идеальному брак.

Лерер: Может показаться, что это не самое удачное начало отношений, но брак Дарвинов в итоге оказался практически идеальным.

И так далее, на протяжении нескольких параграфов. Энгбер был не до конца уверен, плагиат это или же «он поменял слова, чтобы воздержаться от этого». Или же оба автора опирались на один и тот же источник: «В примечаниях Лерер ссылается на страницу 661 биографии Дарвина, написанную в 1991 году Десмондом и Муром. Любой человек, у которого на руках обнаружится копия этой книги, может сверить формулировки».

Но даже если это не плагиат, Энгбер был «уверен, что Лерер вообще не изменился. Он обозначил свой курс настолько ясно, насколько это возможно. Он будет использовать тексты заново, и повторяться, и выблевывать свои мерзкие внутренности».

Вне зависимости от того, какие поступки совершил или не совершил Джона – как мне казалось, – он не мог выйти из этой ситуации победителем. Но его «Книга о любви» выходит в издательстве «Саймон и Шустер» примерно в то же время, что и моя, так что мы сразу узнаем, заслужит ли он этим хоть какую-то долю прощения.

4

Господи, это было шикарно

С течением следующих месяцев это стало рутиной. Каждый день люди – у некоторых из них были маленькие дети – подвергались тотальному разгрому за плохо сформулированный твит на свою аудиторию в сто с чем-то фолловеров. Иногда я встречался с ними в ресторанах и кафешках аэропортов: эти призрачные фигуры бродили по земле, словно живые мертвецы, одетые в костюм своей прежней жизни. Это происходило с такой частотой, что никто даже не посчитал совпадением тот факт, что одна из таких персон, Жюстин Сакко, работала в одном офисном здании с Майклом Мойнихэном, пока не опубликовала за три недели до этого, проходя через терминал аэропорта Хитроу, обернувшийся грандиозным скандалом твит.

То было 20 декабря 2013 года. В предыдущие два дня ее 170 фолловеров читали короткие едкие шуточки о предпраздничных перелетах. Словно Салли Боулз[22], добравшаяся до соцсетей: декадентская, взбалмошная, находящаяся в счастливом неведении, что на горизонте маячат серьезные события. Там была ее шутка о немце, летевшем с ней на самолете из Нью-Йорка: «Странный немецкий чувак: ты летишь первым классом. На дворе 2014. Купи себе дезодорант. – Мой внутренний монолог, пока я вдыхаю запах пота. Слава богу за фармацевтику». Затем была пересадка в Хитроу: «Чили – сэндвичи с огурцом – плохие зубы. Снова в Лондоне!» И финальный аккорд: «Лечу в Африку. Надеюсь, я не подхвачу СПИД. Шучу – я же белая!»

Она усмехнулась, нажала «Отправить» и бродила по аэропорту еще с полчаса, время от времени открывая Твиттер.

– Не было никакой реакции, – сказала она в разговоре со мной. – Ни одного реплая.

Я вообразил, как она чувствует себя несколько обескураженно: то грустное чувство, когда никто не говорит тебе, какой ты смешной, та бездонная тишина, когда Интернет не отвечает на твои слова. Она села в самолет. Это был одиннадцатичасовой перелет. Она поспала. Когда самолет приземлился, она включила телефон. Первым делом на экране всплыло сообщение от человека, с которым она не разговаривала с времен старшей школы: «Мне так жаль видеть, что сейчас происходит».

Она в недоумении посмотрела на написанное.

– А потом мой телефон начал взрываться, – сказала она.

Мы вели этот разговор тремя неделями позже в – локацию выбирала она – нью-йоркском ресторане «Кукшоп». Том самом, где Майкл пересказывал мне историю сокрушения Джоны. Для меня он уже превращался в Ресторан Историй о Разрушенных Жизнях. Но это было совпадением лишь наполовину. Он был близок к зданию, в котором они оба работали. После сенсационной статьи о Джоне Майклу предложили работу в «Дейли бист», а офис Жюстин находился выше: она была главой пиар-отдела компании-издателя этого журнала «Ай-Эй-Си» – которая также владела «Вимео», «ОК-Кьюпид» и «Мэтч». Причина, по которой Жюстин хотела встретиться со мной здесь, одетая в дорого выглядящий офисный костюм, заключалась в том, что к шести часам вечера ей нужно было очистить свой кабинет.

Пока она сидела близ взлетно-посадочной полосы в аэропорту Кейптауна, на экране всплыло еще одно сообщение. «Позвони мне немедленно». Это писала ее лучшая подруга Ханна. «Ты на первом месте в трендах Твиттера по всему миру».

«В свете отвратительного расистского твита @JustineSacco сегодня я отправляю пожертвование в @care»; и «Как @JustineSacco вообще заполучила должность пиарщика?! Ее уровню расизма и невежества место на “Фокс Ньюз”. #СПИД может коснуться каждого»; и «Нет слов после этого до ужаса мерзкого, чертовски расистского твита от Жюстин Сакко. Я в шоке»; и «Я сотрудник «Ай-Эй-Си», и я не хочу, чтобы @JustineSacco вела какие-либо коммуникации от лица компании. Никогда»; и «Давайте все вместе пожалуемся на эту суку @JustineSacco»; и заявление от ее работодателей, компании «Ай-Эй-Си»: «Это возмутительный, оскорбительный комментарий. В настоящий момент вышеуказанная сотрудница недоступна, поскольку летит международным рейсом»; и «Меня восхищает эта катастрофа @JustineSacco. Весь мир говорит об этом, а она, по всей видимости, *все еще в самолете*»; и «Все, чего я хочу на Рождество, – это увидеть лицо @JustineSacco, когда ее самолет приземлится и она проверит свою почту/голосовые сообщения»; и «Черт, по прилете @JustineSacco ждет самое жесткое на свете включение телефона». В мировые тренды попал хештег #HasJustineLandedYet – #ЖюстинУжеПриземлилась. «Серьезно. Я так хочу пойти домой и лечь спать, но все ребята в баре следят за #HasJustineLandedYet. Не могу отвлечься. Не могу уйти»; и «Немного дико наблюдать за тем, как кто-то самоуничтожился, даже не зная об этом. #HasJustineLandedYet»; и «#HasJustineLandedYet возможно, лучшее, что могло случиться со мной вечером пятницы». Кто-то вычислил, каким рейсом она летела, и люди открыли сайты, отслеживающие полеты, чтобы наблюдать за его перемещением в режиме реального времени. «Кажется, @JustineSacco приземляется через 9 минут, сейчас будет интересно»; и «Мы вот-вот увидим, как эту суку @JustineSacco уволят. В РЕАЛЬНОМ времени. Даже до того, как она УЗНАЕТ, что ее увольняют»; и «Так. Есть в Кейптауне кто-нибудь, кто едет в аэропорт, чтобы твитнуть о ее прибытии? Давай же, Твиттер! Хочу фоток #HasJustineLandedYet». А затем, после того как она лихорадочно удалила твит, – «Прости, @JustineSacco. Твой твит останется навсегда». И так далее, в сумме – сотни тысяч твитов, согласно вычислениям Интернет-портала «Баззфид», и несколько недель спустя: «Блин, помните Жюстин Сакко? #HasJustineLandedYet. Господи, это было шикарно. МИЛЛИОНЫ людей ждали, когда она приземлится».

Как-то раз я спросил жертву автокатастрофы, каково это – оказаться в разбитой вдребезги машине. Она ответила, что самым страшным воспоминанием оказалось то, как в одну секунда машина была ей другом, работающим на нее, сконструированным так, чтобы идеально подходить ее телу, все было гладким, элегантным, роскошным, – а потом в мгновение ока она стала покореженным орудием пыток, подобным средневековой «железной деве». Друг превратился в худшего на свете врага.

За годы работы я сидел за одним столом с большим количеством людей, чьи жизни оказались разрушены. Обычно за этими разрушениями стояло государство, или армия, или крупные корпорации, или, как в случае с Джоной Лерером, они сами (по крайней мере, так было с Джоной поначалу – мы вмешались на его попытках извиниться). Казалось, что Жюстин Сакко стала первым человеком из тех, у кого я когда-либо брал интервью, кого уничтожили мы.

* * *

В Гугле есть сервис под названием «Адвордс», который может вычислить, сколько раз ваше имя вбивали в поисковик за любой заданный месяц. В октябре 2013 года Жюстин гуглили тридцать раз. В ноябре 2013 года ее гуглили тридцать раз. За одиннадцать дней, прошедших с 20 декабря до конца месяца, ее гуглили 1 220 000 раз.

В аэропорту Кейптауна ее ждал мужчина. Пользователь Твиттера с юзернеймом @Zac_R. Он сделал снимок с ней и выложил его в сеть. «Ага, – написал он, – @JustineSacco И ВПРЯМЬ приземлилась в Кейптауне. Решила для маскировки надеть солнечные очки».

Жюстин Сакко (в темных очках) в аэропорту Кейптауна. Фотография сделана пользователем @Zac_R и напечатана с его разрешения.

Прошло три недели с тех пор, как она нажала на кнопку «Отправить» под тем твитом. «Нью-Йорк пост» следила за ней по пути в спортзал. Газеты лихорадочно изучали ее ленту Твиттера в поисках новых скандалов.

Итак, награда за самый первоклассный твит всех времен уходит… «Прошлой ночью мне приснился эротический сон с участием аутичного ребенка» (4 февраля 2012).

«16 твитов, о которых сожалеет Жюстин Сакко», «Баззфид», 20 декабря 2013

Жюстин сказала мне, что это был первый и последний раз, когда она разговаривала с журналистом о том, что случилось. Слишком мучительно. И неразумно. «Как пиарщик, – написала она мне, – не уверена, что посоветовала бы своему клиенту стать героем вашей книги. Я очень нервничаю по этому поводу. Меня приводит в ужас сама идея открыться новым нападкам. Но думаю, что так нужно. Хочу, чтобы кто-то просто показал, в какой дикой ситуации я оказалась».

Ситуация была дикой, потому что «только чокнутый мог подумать, будто белые люди не болеют СПИДом». Это была примерно первая вещь, которую она сказала, едва присев. «В моем понимании это такой идиотский комментарий, который можно услышать от американца, что я подумала, что никто в здравом уме не решит, будто это реальное заявление. Я знаю, что мир полон озлобленных людей, которые не любят окружающих и в целом недоброжелательны. Но я не из них».

Жюстин провела в полете примерно часа три – возможно, засыпая где-то над Испанией или Алжиром, – когда ретвиты ее высказывания начали заполонять мою ленту Твиттера. После первого беззаботного «О, вау, кто-то сел в лужу» я начал думать, что ее ненавистников, должно быть, охватило какое-то групповое безумие или вроде того. Очевидно было, что ее твит, хоть и оказавшийся не самой удачной шуткой, не был расистским – это был рефлексивный комментарий о «привилегии белых», о нашей склонности наивно считать себя невосприимчивыми к ужасам жизни. Разве не так?

«Это была шутка о сложившейся ситуации, – написала Жюстин. – Это была шутка об ужасной ситуации в постапартеидной Южной Африке, на которую мы не обращаем внимания. Это абсолютно возмутительный комментарий касательно несоразмерной статистики заболеваемости СПИДом. К сожалению, я не персонаж мультика “Южный Парк”, не комик, так что я не имела морального права оставлять такой комментарий на публичной платформе в такой политически некорректной форме. Проще говоря, я не пыталась привлечь внимание общественности к проблеме СПИДа, или вывести из себя весь мир, или погубить свою жизнь. Жизнь в Америке помещает нас в своего рода пузырь, кода речь заходит о происходящем в странах “третьего мира”. И я пошутила над этим самым пузырем».

Так уж случилось, что однажды я написал аналогичную шутку – хоть и более смешную – в колонке для «Гардиан». Где-то в тот период времени я прилетел в США, и меня отправили на «вторичное освидетельствование» (видимо, тогда от правосудия скрывался гангстер-мафиози, чье имя по звучанию походило на «Джон Ронсон»). Меня привели в крохотную комнату и велели ждать.

Повсюду висят знаки, гласящие: «Использование мобильного телефона строго запрещено».

Уверен, никто бы не стал возражать, если бы я решил проверить входящие сообщения. В конце концов, я же белый.

Моя шутка была смешнее твита Жюстин. Она была лучше сформулирована. И поскольку она не затрагивала больных СПИДом, она была менее отталкивающей. Итак: моя более смешная, лучше сформулированнная и менее отталкивающая. Но это как сцена с русской рулеткой в фильме «Охотник на оленей»: Кристофер Уокен приставляет пистолет к голове, издает дикий крик, спускает курок, а пистолет не выстреливает. Во многом это вина самой Жюстин, что такое количество людей решило, будто она расистка. Ее рефлексивный сарказм был облечен в не самую удачную формулировку, ее образ в Твиттер оказался довольно хрупким. Но мне не нужно было размышлять над ее твитом дольше пары секунд, чтобы понять, что она хочет сказать. Среди ее порицателей явно нашлось много людей, которые по какой-то причине умышленно решили неправильно истолковать его.

– Я никак не могу целиком осознать это недоразумение, охватившее весь мир, – сказала Жюстин. – Люди взяли мое имя, мою фотографию, создали эту Жюстин Сакко, не являющуюся мной, и заклеймили ее расисткой. У меня теперь новый страх: если я завтра попаду в автокатастрофу и потеряю память, а затем очнусь и решу загуглить себя, все это и будет моей новой реальностью.

Я внезапно вспомнил, что чувствовал себя словно оскверненным, когда создатели спам-бота запустили фейкового Джона Ронсона, который извращал все черты моей личности, превращал меня в какого-то бесчеловечного, болтливого гурмана. А незнакомцы верили, что это я, и я ничего не мог с этим поделать. То же самое случилось с Жюстин, вот только она оказалась расисткой, а не гурманом, и вместо пятидесяти так считал 1 220 000 человек.

Считается, что журналисты должны быть бесстрашными. Мы должны с достоинством встречать любую несправедливость и не бояться разъяренной толпы. Но ни Жюстин, ни я не видели бесстрашия в том, как эта ситуация доносилась до читателей.

– Даже статьи о том, что «все мы в шаге от того, чтобы стать новыми Жюстин Сакко», были изложены в рамках «я НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не защищаю то, что она написала», – сказала мне Жюстин.

…Какими бы мерзкими ни были выраженные ею мысли, в них можно найти потенциальные смягчающие обстоятельства: они не извиняют ее поведение, но могут несколько смягчить проступок. Ее шутка, может, и отталкивающая, но есть разница между откровенной ненавистью и даже самой опрометчивой попыткой пошутить…

Эндрю Валленштайн, «О сочувствии к Этому Дьяволу Твиттера», «Вэрайети», 22 декабря 2013

Эндрю Валленштайн был храбрее большинства. Но все равно это читалось так, словно традиционные СМИ говорили соцмедиа: «Только не бейте».

Жюстин принесла публичные извинения. Она прервала свою поездку к родственникам в Южную Африку «из соображений безопасности. Когда я появлялась на порогах отелей, в которых бронировала номера, их сотрудники угрожали забастовкой. Мне сказали, что никто не может гарантировать мою безопасность». По Интернету прошел слух, что Жюстин – наследница состояния в 4,8 миллиарда долларов, дочь южноафриканского горнопромышленного магната Десмонда Сакко. Я считал это правдой ровно до тех пор, пока не упомянул ее миллиарды за ланчем и она не посмотрела на меня, как на сумасшедшего.

– Я выросла на Лонг-Айленде, – сказала она.

– Не в поместье а-ля Джей Гэтсби? – уточнил я.

– Не в поместье а-ля Джей Гэтсби, – сказала она. – Моя мама воспитывала меня одна, она была стюардессой. А отец продавал ковры.

(Позднее она написала мне, что «выросла с матерью-одиночкой, которая работала стюардессой и работала на двух работах, но, когда мне было 21–22 года, она удачно вышла замуж. Мой отчим – довольно состоятельный человек, и я думаю, что где-то в моем Инстаграме есть фотография машины моей матери, и из-за этого создается такое впечатление, словно я из какой-то зажиточной семьи. Возможно, это еще одна причина, по которой люди решили, что я избалованный ребенок. Не знаю. Но я решила, что стоит об этом упомянуть».)

Несколько лет назад я брал интервью у нескольких белых сторонников расового превосходства, членов «Арийских Наций» в Айдахо касательно их убежденности в том, что Бильдербергский клуб – тайное ежегодное собрание влиятельных политиков и бизнесменов – это еврейский заговор.

– Почему вы считаете организацию еврейским заговором, когда в нем практически нет евреев? – спрашивал я их.

– Может, они и не евреи на самом деле, – ответил один из них, – но они… – он сделал паузу, – …как бы евреи.

Вот так и вышло: чтобы «Арийские Нации» посчитали вас евреем, необязательно было и правда быть им. То же правило действовало в Твиттере в отношении привилегированной расистки Жюстин Сакко, которая не была ни прямо-таки привилегированной, ни расисткой. Но это не имело никакого значения. Достаточно было того, что создавалось такое впечатление.

Здесь это были сторонники АНК[23]. Практически первым, что тетя Жюстин сказала ей, когда та прибыла в дом родственников из аэропорта Кейптауна, было: «Это не то, за что выступает наша семья. Так что сейчас ты заодно запятнала и честь семьи».

На этом моменте Жюстин начала плакать. На мгновение я застыл, глядя на нее. Затем заговорил в надежде, что это поднимет ей настроение.

– Порой нужно, чтобы ситуация достигла самого бесчеловечного дна, чтобы люди осознали свою неправоту, – сказал я. – Так что, возможно, вы и есть наше бесчеловечное дно.

– Вау, – ответила Жюстин. Она вытерла глаза. – Из всех вещей, которыми я могла быть в коллективном сознании общества, меня никогда не посещала мысль, что я окажусь «бесчеловечным дном».

К нашему столику подошла женщина, менеджер ресторана. Она присела рядом с Жюстин, одарила ее сочувственным взглядом и произнесла что-то – так тихо, что я не разобрал ни звука.

– Вы считаете, что я буду чувствовать благодарность за это? – ответила Жюстин.

– Да, будете, – сказала женщина. – Каждый шаг готовит вас к следующему, особенно если вам кажется, что это не так. Я знаю, что сейчас вы этого не видите. Это нормально. Я вас понимаю. Но ладно вам, неужели у вас правда была работа мечты?

Жюстин посмотрела на нее.

– Думаю, да, – сказала она.

* * *

Я получил письмо от журналиста «Гокер» Сэма Биддла – человека, который, возможно, и запустил атаку на Жюстин. Один из ее 170 фолловеров прислал ему ее твит. Он ретвитнул его на свою пятнадцатитысячную аудиторию. Вероятно, так это все и началось.

«Тот факт, что она была пиар-директором, стал вишенкой на торте, – написал он мне. – Очень приятно иметь возможность сказать: “Ну что ж, сделаем так, чтобы на этот раз расистский твит влиятельного сотрудника “Ай-Эй-Си” имел какие-то последствия”. Так оно и случилось. Я бы сделал это снова».

Сэм Биддл считал, что травля Жюстин была обоснованной, поскольку она расистка, а атака на нее – показательный акт. Люди свергали члена медиа-элиты, продолжая традиции борьбы за гражданские права, начавшейся с Розы Паркс[24]: молчавшие ранее аутсайдеры пристыдили властную расистку и заставили ее сдаться. Но я видел это иначе. Если удар по Жюстин Сакко и был показательной поркой – а мне так не казалось, учитывая, что она была никому не известной пиарщицей со 170 фолловерами в Твиттере, – ее продолжили добивать даже после того, как она упала на землю. Наказание Джоны Лерера тоже не было показательным – явно не в тот момент, когда он молил о прощении, стоя перед живой лентой Твиттера на гигантском экране.

Жизнь разрушена. И ради чего – ради драмы в соцсети? Люди естественным образом предрасположены плестись вперед, пока не останавливаются, состарившись. Но появление социальных сетей разбило сцену для постоянных, созданных искусственно драм. Каждый день на ней появляется новый человек – в роли блистательного героя или отвратительного мерзавца. Все это происходит очень стремительно – и не имеет ничего общего с тем, какие люди на самом деле. Что за чувство охватывает нас в такие моменты? Какая для нас в этом польза?

Сэм Биддл тоже явно был ошарашен – как когда стреляешь из пистолета, и его отдача заставляет резко отшатнуться назад. Он сказал, что «удивился», узнав, сколь быстро была сокрушена Жюстин: «Я никогда не просыпаюсь в надежде стать причиной чьего-то увольнения к концу дня – и уж точно не в надежде разрушить чью-то жизнь». Тем не менее, гласила концовка его письма, у него такое чувство, что с ней «в итоге все будет нормально, если еще не. У людей слишком короткая продолжительность концентрации внимания. Сегодня они будут сходить с ума из-за чего-то еще».

* * *

Когда Жюстин покинула меня, отправившись в свой кабинет за вещами, она добралась лишь до лобби здания, где упала на пол, заливаясь слезами. Позднее мы поговорили еще раз. Я пересказал ей слова Сэма Биддла – о том, что с ней, скорее всего, уже все в порядке. Я был уверен, что это не преднамеренное бахвальство. Он был таким же, как и все участвующие в групповой онлайн-травле. Кто захочет узнать правду? Чем бы ни было это приятное чувство, охватывающее нас, – групповое безумие или что-то еще, – никто не хочет спугнуть его, столкнувшись лицом к лицу с тем фактом, что у всего своя цена.

– Ну, я не в порядке, – сказала Жюстин. – Мне очень плохо. У меня была отличная карьера, я обожала свою работу, и у меня ее отобрали, причем с большой помпой. Всех вокруг осчастливила эта новость. В первые двадцать четыре часа я выплакала все свое тело. Это невероятно травматическое переживание. Ты не спишь. Ты просыпаешься посреди ночи, забывая, где ты есть. Ты внезапно перестаешь понимать, чем тебе вообще заниматься. У тебя нет графика. Нет… – она сделала паузу, – … цели. Мне тридцать лет. У меня была отличная карьера. Если я не придумаю какой-то план, если не начну маленькими шагами возвращать свою личность и на ежедневной основе напоминать себе, кто я такая, я могу и потерять себя. Я одинока. Так что не то чтобы у меня была возможность ходить на свидания, потому что мы гуглим всех своих потенциальных партнеров. Значит, у меня отобрали и это. И как мне знакомиться с новыми людьми? Что они подумают обо мне?

Она спросила меня, кто еще станет героем моей книги о публично униженных людях.

– На данный момент есть еще Джона Лерер, – сказал я.

– Как у него дела? – спросила она меня.

– Думаю, довольно паршиво, – ответил я.

– «Паршиво» в каком смысле?

Она выглядела озабоченной – думаю, больше ее волновало то, что мои слова скажут о ее собственном будущем, чем о будущем Джоны.

– Мне кажется, он сломался, – сказал я.

– Что вы имеете в виду под «кажется, сломался»? – уточнила Жюстин.

– Думаю, он сломался, а люди считают, что это бесстыдство, – сказал я.

Люди и впрямь стремились представить Джону бессовестным, полностью лишенным этого качества, словно он был не совсем человеком, а лишь чем-то принявшим человеческое обличие. Полагаю, нет ничего удивительного в том, что мы чувствуем необходимость дегуманизировать персону, которой делаем больно, – до, после или во время причинения этой боли. Однако же это всегда удивительно. В психологии такое явление называется «когнитивный диссонанс». Суть в том, что, придерживаясь сразу двух противоречащих друг другу позиций, можно ощутить стресс и боль (например, идея раз – что ты хороший человек, идея два – что ты только что сломал другому человеку жизнь). Так что, дабы облегчить эту боль, мы создаем иллюзорные способы оправдать свое противоречивое поведение. Примерно так поступал я, когда еще курил: я втайне надеялся, что продавец протянет мне пачку с надписью «Курение вызывает старение кожи» вместо «Курение убивает». Потому что старение кожи? На это-то плевать.

Мы с Жюстин договорились встретиться снова, но не в ближайшее время, как она сказала. В следующий раз мы решили увидеться через пять месяцев. «Я намерена убедиться, что это не моя история, – написала она мне. – Я не могу просто сидеть дома, каждый день смотреть кино, рыдать и жалеть себя. Я обязательно вернусь». Она была не такой, как Джона. «Джона лгал, снова и снова. Он был мошенником. Не знаю, как вернуться на прежние позиции после того, как ты пожертвовал своей репутацией и обманул миллионы людей. Мне нужно верить, что есть большая разница между этим и моей бестактной шуткой. Я совершила невероятно идиотский поступок, но не предала свои принципы».

Она сказала, что ее задача – избегать «депрессии и презрения к самой себе. Думаю, следующие пять месяцев будут для меня чертовски важными, а там посмотрим».

Ей претила сама мысль о том, что на страницах моей книги ее история будет передана как печальный случай. Она была твердо намерена показать людям, которые раздавили ее, что она может восстать из пепла.

«Разве могу я рассказывать свою историю, – сказала она, – если это только начало?»

* * *

На следующий день после ланча с Жюстин я сел на поезд до Вашингтона, чтобы встретиться с человеком, который пугал меня уже заранее: внушающий ужас самовлюбленный американец, судья Тед По. Фирменным приемом По, хорошо запомнившимся людям за двадцать лет в Хьюстоне, было публичное унижение ответчиков самыми эффектными способами, которые только приходили ему в голову, «граждане становились живыми декорациями в его личном театре абсурда», как однажды выразился правовед Джонатан Терли.

Учитывая нарастающую любовь общества к публичному порицанию, я захотел встретиться с человеком, который на протяжении десятилетий занимался этим профессионально. Что бы подумали о Теде По современные граждане – о его личности, о его мотивах, – когда они фактически превращались в него? Какое влияние оказало его изобличающее безумие на остальной мир – на злодеев, сторонних наблюдателей и на него самого?

Иногда наказания Теда По были и впрямь эксцентричными – он мог заставить мелких преступников выгребать навоз или вроде того, – а иногда изобретательными, как картины Гойи. Один из таких приговоров он вынес подростку из Хьюстона по имени Майк Хубачек. В 1996 году Майк гнал на скорости в 100 миль/ч – пьяный и с выключенными фарами. Он врезался в фургон, в котором ехала супружеская пара и няня. Мужчина и няня погибли. По приговорил Хубачека к 110 дням в исправительном центре, а также обязал раз в месяц в течение десяти лет ходить около школ и баров с плакатом «Я УБИЛ ДВОИХ ЧЕЛОВЕК, КОГДА СЕЛ ПЬЯНЫМ ЗА РУЛЬ», водрузить на месте аварии крест и Звезду Давида и следить за их состоянием, носить фотографии жертв в кошельке в течение десяти лет, перечислять 10 долларов каждую неделю в течение десяти лет в фонд имени погибших, а также присутствовать на вскрытии человека, погибшего в пьяном ДТП.

Доказано, что подобные наказания порой оказываются слишком психологически мучительными для людей. В 1982 семнадцатилетний парень по имени Кевин Танелл насмерть сбил Сьюзан Херцог, когда ехал близ Вашингтона в нетрезвом виде. Ее родители подали на него в суд и выиграли 1,5 миллиона долларов компенсации. И предложили мальчику сделку: они были готовы снизить сумму до 936 долларов, если он согласится присылать на имя Сьюзан чек на один доллар каждую пятницу на протяжении восемнадцати лет. Он с благодарностью принял это предложение.

Через несколько лет парень начал пропускать платежи, и когда родители Сьюзан обратились в суд, он не выдержал и ударился в слезы. Он сказал, что каждый раз, когда нужно было вписать ее имя, вина разъедала его изнутри: «Это слишком больно». Он попытался передать Херцогам две коробки уже подписанных чеков, по одному на неделю до конца 2001 года – на год дольше предписанной даты. Но они отказались их забрать.

Критики действий судьи По – например, Американский союз защиты гражданских свобод, – заявляли об опасностях, которые несут подобные показные наказания, особенно вынесенные в публичное поле. Они не видели совпадения в том, что публичные наказания охотно практиковались в Китае при Мао Цзэдуне, в гитлеровской Германии и в американском Ку-Клукс-Клане: это уничтожает душу, ожесточает всех, включая сторонних наблюдателей, дегуманизируя их ровно так же, как и жертву. Как По мог взять человека с самооценкой настолько низкой, что он даже пошел на, скажем, ограбление магазина, и сделать из него всеобщее посмешище?

Но По отмахивался от любой критики. Он считал, что у преступников не низкая самооценка. Как раз наоборот. «У людей, с которыми я встречаюсь, слишком высокая самооценка, – заявил он в беседе с «Бостон глоуб» в 1997 году. – Кто-то скажет, что так и должно быть, но иногда люди должны чувствовать себя скверно».

Методы По настолько понравились хьюстонской общественности, что в итоге он оказался в Конгрессе, став представителем второго избирательного округа в Техасе. Согласно газете «Лос-Анджелес таймс», он «наиболее активный спикер Конгресса»: на его счету 431 речь за период с 2009 по 2011 – против абортов, нелегальных иммигрантов, государственной программы здравоохранения и так далее. Он всегда заканчивает своей фирменной фразой: «И так оно и есть!»

– Это не «театр абсурда».

Тед По сидел напротив меня в своем офисе в вашингтонском Рейберн-Хаус. Я только что процитировал его оппонента, Джонатана Терли – граждане становились живыми декорациями в его личном театре абсурда, – и теперь он злился. На ногах у него были ковбойские сапоги – еще одна фирменная черта, наравне с известной фразой и шеймингом людей. Своим видом и манерами он походил на своего друга, Джорджа Буша-младшего.

– Это театр инаковости, – добавил он.

В здании Рейберн находятся офисы всех членов Конгресса США. Каждую дверь украшает флаг штата, который представляет сидящий внутри человек: белоголовый орлан Иллинойса и Северной Дакоты, и медведь Калифорнии, и конская голова Нью-Джерси, и странный кровоточащий пеликан Луизианы. В офисе По работали суровые, симпатичные техасские мужчины и бескомпромиссные, привлекательные техасские женщины: все они были очень добры ко мне, но абсолютно проигнорировали все мои последующие запросы на дополнительные интервью и какие-либо разъяснения. Хотя, подведя итог нашей беседе, По тепло пожал мою руку, такое ощущение, что в тот самый момент, когда я вышел из помещения, он сказал своим сотрудникам: «Этот человек – идиот. На будущее игнорируйте все письма от него».

В разговоре он ударился в воспоминания о своих любимых актах наказания.

– Был один молодой человек, которого при кражах брал какой-то особенный трепет. Я мог бы отправить его в тюрьму. Но вместо этого решил заставить его на протяжении семи дней носить табличку: «Я УКРАЛ ИЗ ЭТОГО МАГАЗИНА. НЕ ВОРУЙ, А ТО ОКАЖЕШЬСЯ НА МОЕМ МЕСТЕ». Он был под наблюдением, я позаботился об этом ради тех людей, которые переживали за его безопасность. В конце недели мне позвонил менеджер того магазина, и он сказал: «За всю неделю – ни одной кражи!» Менеджер был в восторге.

– Разве вы таким образом не превращаете систему уголовного правосудия в развлечение? – спросил я.

– Спросите того парня, – ответил Тед По. – Он не считает, что развлекает кого-то.

– Я не его имею в виду, – сказал я. – Я говорю о том влиянии, которое все это оказывает на наблюдающих людей.

– Общественности это понравилось, – кивнул По. – Люди останавливались, чтобы поговорить с ним о его поведении. Одна дама всерьез хотела отвести его на воскресную службу в церкви и спасти его! Она правда хотела! – По издал громкий, высокий техасский смешок. – Она сказала: «Пойдем со мной, бедняжка!» В конце недели я снова вызвал его в суд. Он сказал, что это самая позорная вещь из всех, что когда-либо с ним происходили. Это изменило его образ жизни. В конце концов он получил степень бакалавра. Сейчас у него в Хьюстоне свой бизнес. – По сделал паузу. – Я отправил в исправительные учреждения свою долю граждан. Шестьдесят шесть процентов из них снова оказались в тюрьме. А восемьдесят пять процентов среди тех, кого мы подвергли публичному наказанию, больше не оказывались в поле зрения. Просто уже в первый раз им было слишком стыдно. Это не театр абсурда. Это театр эффективности. Это сработало.

По был раздражающе убедителен, даже несмотря на то, что его аргумент о рецидивной преступности вводил в заблуждение. Он куда чаще приговаривал к подобному позорному наказанию тех, кто впервые преступил закон, – тех, кто и так чувствовал страх, раскаяние, кто и так твердо намеревался измениться. Но, несмотря на это, в тот день я узнал о публичном шейминге то, чего вообще не ожидал.

Все началось утром того же дня, когда я позвонил из отеля Майку Хубачеку – тому, кто в 1996 году подростком сбил двоих, будучи в нетрезвом виде. Мне хотелось, чтобы он описал, каково это – когда тебя заставляют ходить туда-сюда по тротуару с плакатом «Я УБИЛ ДВОИХ ЧЕЛОВЕК, КОГДА СЕЛ ПЬЯНЫМ ЗА РУЛЬ». Но сперва мы поговорили об аварии. Он сказал, что первые полгода после трагедии провел, лежа в тюремной камере, снова и снова прокручивая все в голове.

– Какие образы вы вспоминали? – спросил я у него.

– Никакие, – ответил он. – Я тогда полностью отключился и вообще ничего не помню. Но я каждый день думал об этом. И до сих пор думаю. Это часть меня. Меня очень терзала «вина выжившего». Тогда я практически убедил сам себя, что это и есть мое чистилище. Я жил, чтобы страдать. Я больше полутора лет не мог посмотреть на себя в зеркало. Постепенно приучаешься бриться, направляя движения с помощью одной лишь руки.

В своем чистилище, сказал Майк, он смирился с тем, что проведет остаток жизни в тюрьме. А затем Тед По неожиданно вытащил его. И он вдруг обнаружил себя ходящим туда-сюда по тротуару с плакатом в руках.

И именно там, по его словам, он понял, что может приносить пользу. Фактически он мог стать «живым плакатом», предупреждающим людей об опасностях вождения в пьяном виде. Так что сегодня он читает лекции в школах на эту тему. Также он открыл реабилитационный центр «Трезвая жизнь» в Хьюстоне. И все это, по его мнению, – заслуга Теда По.

– Я всегда буду благодарен ему, – сказал он.

Моя поездка в Вашингтон обернулась не такой, какой я ее себе представлял. Я полагал, что Тед По окажется настолько ужасным человеком и отрицательной ролевой моделью, что диванные критики в соцсетях в страхе осознают, в кого они превращаются, и поклянутся исправиться. Но Майк Хубачек считал, что его позор – лучшее, что произошло с ним за всю жизнь. Особенно потому, сказал он, что прохожие были невероятно добры по отношению к нему.

– В девяноста процентах случаев люди говорили: «Храни тебя Господь» или «Все будет в порядке», – сказал он.

Эта доброта многое значила, сказал он. Она сделала все нормальным. Она наставила его на путь исправления.

– Порицания в социальных сетях хуже, чем ваши наказания, – внезапно сказал я Теду По.

Он выглядел ошеломленным.

– Они правда хуже, – ответил он. – Там все происходит анонимно.

– А даже если не анонимно, это все накапливается в такую гору, что будто уже и нет никакой разницы, – добавил я.

– Они жестокие, – сказал он.

Я внезапно понял, что на протяжении всей нашей беседы использовал слово «они». И каждый раз, когда делал это, чувствовал себя бесхребетным. На самом деле, не они были жестокими. Мы были жестокими.

На заре развития Твиттера не было никаких публичных порицаний. Мы были Евами в Эдемском саду. Мы писали без капли стеснения. Как сказал кто-то в ту пору, «Фейсбук – место, где ты лжешь своим друзьям, а Твиттер – место, где открываешься незнакомцам». Веселые и честные разговоры с людьми, которых я не знал, помогали мне пережить трудные времена, случившиеся в моей реальной жизни. Затем возник кейс Ян Мойр и «Лос-Анджелес фитнес» – шейминг, которым можно было гордиться, – и я помню, как волнительно это было, когда казавшиеся столь далекими миллиардеры вроде Руперта Мердока и Дональда Трампа создавали собственные аккаунты в Твиттере. Впервые за всю историю человечества у нас был своего рода прямой доступ к неприступным олигархам вроде них. И мы начали пристально следить за проступками.

Через некоторое время это были уже не проступки – это были оговорки. Гнев из-за вопиющей кошмарности других людей начал поглощать нас. И витающая вокруг ярость выглядела все более непропорционально по отношению к той глупости, которую произносила некая знаменитость. Это отличалось от сатиры, или журналистики, или критики. Это ощущалось как наказание. Даже появлялось какое-то странное чувство пустоты, когда не было персоны, на которую можно было бы направить свой гнев. Дни без травли проходили бесцельно, словно прожитые зря.

Меня потрясла жестокость людей, которые разрывали Джону на части, пока он пытался извиниться. Но не они были разъяренной толпой. Мы были разъяренной толпой. Я беззастенчиво занимался тем же на протяжении года или даже дольше. Я погрузился в новый образ жизни. Кем были жертвы моей травли? Я едва ли мог вспомнить. Остались лишь туманные воспоминания о том, на кого я набрасывался и что такого ужасного они натворили, чтобы это заслужить.

Отчасти всему виной то, что моя память сильно ухудшилась в последнее время. Не так давно я был в спа-центре – моя жена записала меня туда, желая сделать сюрприз, что доказывает, как плохо на самом деле она меня знает, потому что я не люблю, когда меня трогают, – и пока я лежал на массажном столике, речь зашла о моей ужасной памяти.

– Я почти ничего не помню о своем детстве! – сказал я массажистке. – Все исчезло само собой!

– Многие из тех, кто не помнит, каким было их детство, – ответила она, разминая мне плечи, – подвергались сексуальному насилию. Со стороны родителей.

– Ну уж ЭТО я бы запомнил! – сказал я.

Но дело было не только в моей дырявой памяти. А в количестве нарушителей, чьи пороки я решительно изобличал. Как хранить в своей голове такое количество людей? Допустим, были создатели спам-бота. Сидя в офисе По, я на секунду с нежностью вспомнил, как кто-то предложил отравить газом этих мудаков. Чувство оказалось настолько приятным, что казалось неправильным копаться в его истоках – выяснять, почему для меня оно было таким манящим.

– У западной системы правосудия много проблем, – сказал По, – но в ней, по крайней мере, есть правила. Если тебя в чем-то обвиняют, твои базовые права соблюдаются. У тебя есть возможность отстоять свою честь в суде. А когда ты обвиняемый в Интернете, у тебя вообще нет никаких прав. И последствия куда хуже. Все останется навсегда в мировом масштабе.

Было приятно видеть, что меняется баланс сил и что люди вроде нас нервируют людей вроде него. Однако он бы не приговорил человека к ношению плаката за что-то, в чем его и так не признали виновным. Он бы не вынес приговор человеку на основании того, что тот рассказал шутку, а ее не так восприняли. Люди, чьи жизни мы разрушили, уже не были кем-то вроде Джоны – публичными личностями, совершившими реальные проступки. Они были отдельными личностями, не сделавшими в сущности ничего слишком плохого. Обычным людям приходилось учиться устранять последствия – прямо как огромным корпорациям в случае значительного пиар-провала. Жуткий стресс.

– Мы страшнее вас, – сказал я По, ужаснувшись от этой мысли.

По довольно откинулся в кресле.

– Вы куда страшнее, – сказал он. – Вы куда страшнее.

Мы были гораздо страшнее судьи Теда По. Могущественные, сумасшедшие, жестокие люди, о которых я обычно пишу, чаще всего оказывались где-то далеко. Теперь этими могущественными, сумасшедшими, жестокими людьми стали мы сами.

Словно мы были солдатами, воюющими с чужими недостатками, и внезапно произошла эскалация военных действий.

5

Человек спускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации [25]

Групповое безумие. Это и есть объяснение разгулу нашего шейминга, нашей разгорающейся войне против недостатков? Такую идею высказывают социологи, когда толпа начинает становиться устрашающей. Возьмем, к примеру, беспорядки в Лондоне в 2011 году. Люди ожесточились после того, как полицейские застрелили жителя Тоттенхема Марка Даггана. За случившимся последовали протесты, превратившиеся в пятидневную череду погромов и лутинга[26]. Протестующие дошли до Камден-тауна, находящегося в миле от моего дома, громя закусочные и магазины «Джей-Би Спортс», «Диксонс» и «Водафон». Затем они оказались в Кентиш-таун, в полумиле от нас, у подножия холма. Мы лихорадочно закрылись на все замки и в ужасе следили за новостями по телевизору. Толпа становилась «зараженной» – так считал доктор Гэри Слуткин из Всемирной организации здравоохранения, процитированный в «Обзервере», – неким «вирусом, который поражает разум и вызывает коллективное, мотивированное групповым решением насилие». Словно в каком-то фильме про зомби. В свою очередь, в «Гардиан» Джек Левин – профессор социологии и криминологии в Северо-Восточном университете Бостона – назвал протесты «грубой версией мексиканской волны[27]… Люди заражены эмоциональной инфекцией. Это особенность любого бунта… Люди собираются в группы и совершают такие жестокие поступки, о которых даже не задумались бы по отдельности».

К счастью, в тот вечер у подножия нашего холма бунт сошел на нет. Что, если задуматься над этим сейчас, уже не звучит так уж похоже на грубую версию мексиканской волны. Если бы протестующие и впрямь потеряли рассудок из-за жуткого вируса, они бы продолжили восхождение на холм. Этот холм, Хайгейт Вест Хилл, очень крутой – один из самых крутых в Лондоне. Думаю, протестующие приняли чрезвычайно разумное решение, не став взбираться на него.

Оказывается, что концепт «группового безумия» был выведен в XIX веке французским доктором по имени Гюстав Лебон. Его идея заключалась в том, что люди совершенно теряют контроль над своим поведением, становясь частью толпы. Свобода воли куда-то испаряется. Ее место занимает заразительное безумие, полное отсутствие сдержанности. Мы не можем остановиться. Так что бунтуем – или с ликованием свергаем Жюстин Сакко.

Узнать подробнее о Гюставе Лебоне было не так уж и легко. При том, что он вывел сохраняющую такую актуальность теорию, о нем практически никто не писал. Лишь один человек предпринял попытку сложить обрывки его жизни в единую историю – Боб Най, профессор европейской интеллектуальной истории в Орегонском университете.

– Лебон был родом из провинциального городка на западе Франции, – сказал он мне в телефонном разговоре. – Но решил, что хочет учиться в медицинской школе в Париже…

Франция того времени настолько настороженно относилась к толпам, что в 1853 году, когда Лебону было двенадцать, Наполеон III поручил парижскому градостроителю Жоржу Эжену Осману перестроить извилистые средневековые улочки в длинные, широкие бульвары – урбанистическое проектирование в качестве контроля над потоками людей. Это не сработало. В 1871 году парижские рабочие взбунтовались, протестуя против условий труда. Они брали в заложники местных чиновников и полицейских, которых казнили без суда и следствия. Правительство бежало в Версаль.

Лебон симпатизировал правящей элите (которую, в свою очередь, он сам ни чуточки не интересовал – на тот момент он зарабатывал на жизнь, работая водителем на «Скорой»). Так что он испытал огромное облегчение, когда через два месяца после начала революции французская армия пошла на штурм коммуны и убила около 25 тысяч повстанцев.

Восстание травмировало Лебона. И под его влиянием он пустился в свой интеллектуальный квест. Мог ли он доказать научно, что массовые революционные движения были лишь сумасшествием? И если так, мог ли он придумать, каким способом элита способна извлечь пользу от управления этим безумием? Такая теория могла стать его пропуском в высший свет парижского общества – потому что именно подобные тезисы элита и хотела слышать.

Он начал с того, что несколько лет провел за изучением огромной коллекции человеческих черепов, принадлежащей Парижскому антропологическому обществу. Он пытался продемонстрировать, что мозг аристократа и бизнесмена больше, чем любого другого человека, и он с меньшей вероятностью поддастся повальной истерии.

– Он брал череп и наполнял его картечью, – объяснил мне Боб Най. – А потом пересчитывал дробь, чтобы определить объем.

Измерив 287 черепов, в 1879 году в своей работе «Анатомические и математические исследования законов изменения объема черепа» Лебон заключил, что мозг большего объема и впрямь принадлежит аристократам и бизнесменам. Он также обнадежил читателей, переживающих из-за того, что «тело негра больше нашего», заявив, что «их мозг не столь тяжелый». То же утверждение оказалось справедливым по отношению к мозгу женщин: «Среди парижан есть огромное количество женщин, чей мозг по размерам гораздо ближе к мозгу горилл, чем самому развитому мозгу мужчины. Их неполноценность настолько очевидна, что никто даже не пытается это оспорить; дискуссии достойна лишь ее степень. Все психологи, изучавшие интеллект женщин, а также поэты и прозаики сегодня признают, что они [женщины] представляют собой самые низшие формы человеческой эволюции и что они ближе к детям и дикарям, чем к взрослому, цивилизованному мужчине. Они отличаются непостоянством, непоследовательностью, отсутствием здравого мышления и логики, неспособностью рассуждать».

Он сделал вывод, что несколько «выдающихся женщин» все-таки существует, но они «такое же исключение, как появление на свет любого уродства, следовательно, ими можно полностью пренебречь».

И именно по этой причине, считал он, никакому феминизму нельзя было дарить возможности для процветания: «Стремление дать им такое же образование и ставить перед ними такие же цели – опасная химера. В тот день, когда, имея ложное представление о предусмотренных для нее природой низших занятиях, женщина покинет дом и начнет принимать непосредственное участие в наших битвах – в тот день начнется социальная революция, и все, на чем зиждутся священные семейные узы, исчезнет».

– Пока я писал биографию Лебона, – сказал Боб Най, – понял, что в моем понимании он самая редкостная свинья всего мироздания.

Публикация этой работы в 1879 году оказалась настоящим провалом. Вместо того, чтобы с радостью поприветствовать его в своих рядах, ведущие члены Парижского антропологического общества высмеяли его, назвав женоненавистником, использующим низкосортные методы научного исследования. «Лебон, по всей видимости, считает женщину неким проклятым существом и пророчит всякие мерзости и запустение в том случае, если она решит выйти из дома, – заявил в своей речи генеральный секретарь общества Шарль Летурно. – Разумеется, у нас есть множество сомнений касательно такого вывода».

Задетый таким унижением, Лебон уехал из Парижа и отправился на Аравийский полуостров. Он просил французское Министерство народного просвещения профинансировать эту поездку, предложив изучить расовые особенности арабов на случай, если они когда-либо «попадут под французское колониальное господство». Но его запрос был отклонен, так что пришлось за все платить самому.

В течение следующего десятилетия он написал и самостоятельно издал несколько книг, посвященных неврологической неполноценности арабов, преступников и сторонников мультикультурализма. Он явно оттачивал свое ремесло. Как любезно заметил Боб Най в биографии Лебона «Истоки психологии толпы»[28], отныне он «сосредоточился на краткости и перестал использовать указания источников или какие-то заметки, писал просто и изящно». Что Боб Най подразумевал под этим? То, что больше не было ни черепов, ни картечи, никакого сбора «доказательств» – лишь уверенность. В том же стиле в 1895 году и была опубликована книга, наконец, принесшая ему известность: «Психология масс»[29].

Она начиналась гордым заявлением Лебона о том, что он не относится ни к одному научному сообществу: «Принадлежать к какой-нибудь школе – значит необходимым образом разделять все ее предрассудки». И далее на 300 страницах он пускается в объяснения, почему толпа безумна. «Становясь частицей организованной толпы, человек спускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации. В изолированном положении он, быть может, был бы культурным человеком; в толпе он варвар, то есть существо инстинктивное… В толпе любое чувство, любое действие заразительны».

Все до единой метафоры, с помощью которых Лебон описывал поведение индивида в толпе, подсвечивали его или ее глупость. В толпе мы «микробы», заражающие всех вокруг, «песчинки среди массы других песчинок, вздымаемых и уносимых ветром». Нам свойственны импульсивность, раздражительность, иррациональность – «характеристики, которые наблюдаются у существ, принадлежащих к низшим формам эволюции: у женщин, дикарей и детей, к примеру».

В общем-то, неудивительно, что Лебон выявил у женщин, этнических меньшинств и детей единую черту – раздражительность, – раз уж он высказывался о них в подобном ключе.

Но «Психология масс» не просто вызывала полемику. Подобно Джоне Лереру, Лебон знал: для успеха научпоп-книге нужен месседж о самосовершенствовании. У Лебона таких было целых два. Первая идея – в том, что нам нет нужды переживать о том, есть ли у массовых революционных движений вроде коммунизма и феминизма моральные причины для существования. Их нет. Это просто помешательство. Так что стоит просто перестать волноваться из-за этого. А вторая идея заключалась в том, что умный оратор может, зная нужные трюки, загипнотизировать толпу или заставить ее плясать под свою дудку. Лебон даже перечислил эти приемы: «Толпа способна подчиняться влиянию только преувеличенных чувств. Преувеличивать, утверждать, повторять и никогда не пробовать доказывать что-нибудь рассуждениями».

Публикация «Психологии масс» имела ошеломительный успех. Книга была переведена на двадцать шесть языков и наконец дала Лебону то, чего он всегда хотел, – место в сердце парижского общества, место, которое он сразу же начал эксплуатировать весьма странным образом. Он начал давать званые обеды для политиков и выдающихся общественных деятелей. Во время них он сидел во главе стола с колокольчиком возле руки. И если один из гостей произносил что-то, с чем Лебон не был согласен, он просто брал колокольчик и энергично звонил, пока человек не умолкал.

Известные люди со всех уголков планеты начали объявлять себя фанатами Лебона. Например, Муссолини: «Я изучил все работы Гюстава Лебона и не знаю, сколько раз я перечитал “Психологию масс”. Это монументальный труд, к которому я часто обращаюсь и по сей день». И Геббельс: «Геббельс считает, что никто со времен француза Лебона не сумел понять сознание масс столь же хорошо, как и он», – писал помощник Геббельса Рудольф Земмлер в своем дневнике в годы войны.

Учитывая все вышесказанное, можно предположить, что в какой-то момент времени работа Лебона должна была утратить любое влияние. Но нет. Думаю, одной из причин ее продолжительного успеха является то, что мы ничто не любим так, как возможность объявить других людей безумными. И есть еще одно объяснение. Один психологический эксперимент больше любых других подтвердил эту мысль. Его провел в 1971 году в подвале Стэнфордского университета психолог по имени Филип Зимбардо.

* * *

Зимбардо был нью-йоркским выходцем из рабочего класса, сыном сицилийских иммигрантов. После выпуска из Бруклинского колледжа в 1954 году он преподавал психологию в Йельском, Нью-Йоркском и Колумбийском университетах, пока в 1971-м не оказался в Стэнфорде. Теория толпы – или «деиндивидуация», как она тогда называлась, – захватила Зимбардо до такой степени, что в 1969 году он посвятил ей своего рода стихотворение в прозе: «Нестареющая жизненная сила, круговорот в природе, кровные связи, племя, женский принцип, иррациональный, импульсивный, анонимный хор, мстительные фурии».

И в Стэнфорде, финансируемый Военно-морским флотом США, он приступил к попытке отчетливо доказать ее существование.

Сначала он разместил в местной газете короткое объявление: «Приглашаем студентов мужского пола принять участие в психологическом исследовании, посвященном условиям жизни в тюрьме. Оплата – 15 долларов/день; продолжительность – 1–2 недели, начиная с 14 августа».

Отобрав среди претендентов 24 человека, он превратил безоконный подвал факультета психологии в имитацию тюрьмы – с «камерами» и «карцером» (на месте кладовой). Он разделил студентов на две группы. Девять из них стали «заключенными», еще девять – «охранниками», а оставшиеся шесть должны были вызываться по мере необходимости. Охранникам выдали дубинки и зеркальные солнечные очки, чтобы никто не видел их глаз. Себе Зимбардо отвел роль «старшего коменданта». Заключенных переодели в халаты, а на лодыжки надели цепочки. Затем их отправили по «камерам». И началось.

Эксперимент прекратили досрочно через шесть дней. Он, как объяснял потом Зимбардо на слушаниях в Конгрессе, быстро вышел из-под контроля. Невеста Зимбардо Кристина Маслак посетила подвал и осталась в ужасе от увиденного. Охранники-садисты расхаживали с напыщенным видом и орали заключенным «трахать пол». Заключенные лежали на полу камер, крича: «Ты что, не видишь, я горю изнутри! У меня уже крыша съехала!»

В ярости Маслак пошла на конфликт со своим женихом: «Что ты творишь с этими мальчиками? Ты для меня словно посторонний человек. Власть над этой ситуацией превратила тебя из человека, которого, как мне казалось, я знаю, в человека абсолютно незнакомого».

После этих слов Зимбардо почувствовал себя так, словно ему влепили пощечину. Она была права. Эксперимент нес в себе истинное зло. «С этим пора покончить», – сказал он ей.

«То, что мы увидели, ужасает, – сказал Зимбардо на слушаниях в Конгрессе двумя месяцами позже. – Менее чем за неделю все человеческие ценности куда-то делись, и их место заняли самые безобразные, самые низшие, патологические стороны человеческой натуры. Мы были ошарашены, потому что видели, как юноши обращаются с другими юношами как с презренными животными, упиваясь своей жестокостью».

Зимбардо продемонстрировал подборку роликов из материала, втайне отснятого за время проведения эксперимента. В них охранники кричали заключенным: «Что, если я сейчас скажу тебе лечь и трахать пол?», а также: «Улыбаешься, [заключенный] 2093? Иди-ка сюда, делай десять отжиманий», а также: «Ты Франкенштейн. Ты миссис Франкенштейн. Ходи, как Франкенштейн. Обними ее. Скажи, как ты ее любишь». И так далее. В результате и по сей день подвал Зимбардо стал для изучающих социальную психологию живым воплощением толпы по Лебону – чумным местом, где добрые люди превратились в злых. Как сказал Зимбардо в интервью «Би-би-си» в 2002 году: «Мы поместили хороших людей в пагубные условия и увидели, кто победил».

Но я не мог не думать о том, что отвратительные деяния, запечатленные на тайно снятых Зимбардо кадрах, выглядят немного наигранно. К тому же, хоть я и отлично знал, как калечит психику нехватка сна (я вырастил ребенка, у которого резались зубы и случались колики) и нахождение в помещении без окон (однажды я недальновидно провел целую неделю в кабине круизного лайнера «Уэстердам» – и уверен, что я бы тоже постоянно кричал: «Ты что, не видишь, я горю изнутри!», если бы не имел свободного доступа в кафе и лаундж-зону), ни на секунду, даже в самые страшные ночи я не превратился в одного из участников Стэнфордского тюремного эксперимента. Что же на самом деле происходило в этом подвале?

* * *

Сейчас Джон Марк работает программистом в медицинской страховой компании «Кайзер Перманенте». Но в 1971 году он в течение шести дней был одним из «охранников» в эксперименте Зимбардо. Выследить участников было не так-то просто (Зимбардо никогда не раскрывал их имен), но Джон Марк публиковал письма с воспоминаниями об эксперименте в Стэнфордском журнале – именно так я его и нашел.

– Что происходит, когда вы говорите людям, что были охранником в Стэнфордском тюремном эксперименте? – спросил я его по телефону.

– Все считают, что я вел себя по-скотски, – ответил он. И вздохнул. – Я постоянно о нем слышу. Включаешь телевизор, а там говорят о чем угодно, что имеет хоть какое-то отношение к жестокости, и они вставляют фразу вроде «как было показано в Стэнфордском тюремном эксперименте…» Моя дочь проходила его на уроке в старшей школе. Это очень расстраивает.

– Почему? – спросил я.

– Это неправда, – сказал он. – Мои охранные будни текли довольно уныло. Я просто сидел. Я был в дневной смене. Так что я будил заключенных, приносил им еду. А большую часть времени просто слонялся. – Он сделал паузу. – Если бы вывод, к которому пришел Зимбардо, был верным, разве это не относилось бы ко всем охранникам?

Затем он сказал, что если я внимательнее присмотрюсь к кадрам Зимбардо – он мечтал, что однажды Зимбардо откроет общественности доступ ко всему отснятому материалу, – то я увижу, что «единственным охранником, который словно и правда съехал с катушек, был Дейв Эшельман».

– Дейв Эшельман? – переспросил я.

Он был прав: представляя злобных охранников из подвала Зимбардо, ты в действительности представляешь одного конкретного человека – Дейва Эшельмана. Он был тем самым человеком, который орал «Трахай пол!», и «Ты Франкенштейн!», и многое другое. Ученые-социологи писали научные работы, в которых анализировали каждое движение Эшельмана, в том числе следующую странную деталь: чем более жестоко он себя вел, тем заметнее в его голосе звучал южноамериканский акцент. Я видел по меньшей мере один анализ эксперимента, в котором автор посчитал вполне правдоподобной теорию о том, что если человека накрывает волна бешеной жестокости, то он невольно начинает звучать, как уроженец Луизианы.

Сегодня Дейв Эшельман – управляющий ипотечной компании в Саратоге, Калифорния. Я позвонил ему, чтобы спросить, каково это – олицетворять зло, скрытое во всех нас.

– Думаю, я чертовски хорошо отыграл, – ответил он.

– В каком смысле? – переспросил я.

– Все не так просто, не очередной случай, когда берут в целом нормального, уравновешенного, рационального человека, помещают его в плохие условия, и он вдруг тоже становится плохим, – сказал он. – Это инсценировка.

Он продолжил объяснять. В первую ночь все прошло уныло. Все просто сидели на своих местах.

– И я подумал: «Кто-то тратит на все это очень много денег, а результата не получает». И решил, что нужно действовать.

Незадолго до этого он посмотрел фильм «Хладнокровный Люк» с Полом Ньюманом, в котором тюремный охранник-южанин с садистскими наклонностями в исполнении Строзера Мартина травит заключенных. И Дейв решил ориентироваться на него. Его внезапный южный акцент не был какой-то неконтролируемой трансформацией, как у Натали Портман, обрастающей перьями в «Черном лебеде». Он сознательно подражал Строзеру Мартину.

– Значит, вы все это подстроили, чтобы исследование Зимбардо было лучше? – спросил я.

– С моей стороны все было полностью преднамеренно, – ответил он. – Я все продумал. Наметил план. И претворил его в жизнь. Все было сделано с определенной целью. На тот момент я считал, что делаю что-то хорошее.

Положив трубку, я подумал, что Дейв только что рассказал мне потрясающую вещь – это могло изменить саму природу того, в каком ключе преподается сегодня психология зла. Возможно, он только что опроверг результаты знаменитого Стэнфордского тюремного эксперимента. Так что я переслал транскрипт нашего интервью двум психологам, специализирующимся на поведении толпы, – Стиву Райхеру и Алексу Хасламу. Оба они – профессора социальной психологии: Райхер – в Университете Сент-Эндрюс, Хаслам – в Университете Квинсленда. Всю свою карьеру они посвятили изучению трудов Зимбардо.

В ответных письмах оба казались абсолютно не впечатленными той частью, которая для меня выглядела потенциально сенсационной. «Фраза про “всего лишь игру” – отвлекающий маневр, – написал Хаслам, – потому что, когда ты находишься на стороне жертвы, тебе плевать, играет человек или нет».

«Подобная инсценировка не “несерьезна”, – добавил Райхер. – Даже если это всего лишь роль, возникает вопрос: а почему мы действуем именно так?»

Но, продолжили оба, разговор с Дейвом Эшельманом и правда был «захватывающим и важным», как заметил Райхер, просто по другой причине. В словах и впрямь пряталась улика, но это было то, на что я не обратил внимания.

Хаслам написал: «По-настоящему интересная строка – “На тот момент я считал, что делаю что-то хорошее”. Фраза “делаю что-то хорошее” крайне важна».

Делаю что-то хорошее. Это разительно отличалось от выводов Лебона и Зимбардо. Жестокая среда не ожесточила Дейва. Те 100 тысяч людей, обрушившихся на Жюстин Сакко, не были заражены злостью. «Вот что иронично в ситуации с людьми, которые используют эффект цепной реакции в качестве объяснения, – написал Стив Райхер. – Они видели по телевизору кадры лондонских протестов, но не вышли на улицу и не пополнили их ряды. Никогда не бывает такого, что все вдруг беспомощно вливаются в толпу. Полиция, подавляющая бунт, не присоединяется к протестующим. Заразительность, как выясняется, является проблемой для других».

Далее Райхер рассказал мне историю о том единственном разе в своей жизни, когда он пошел на теннисный матч. «Был “народный день” Уимблдона, и простолюдины наконец получили возможность попасть на корт. И мы были на корте № 1. По три стороны сидели самые обычные люди; на четвертой – члены клуба. Игра проходила довольно скучно. И люди запустили мексиканскую волну. Она прошла по всем трем “народным” трибунам, а аристократы не стали подниматься со своих мест. Никакой заразительности! Но остальная часть толпы выждала ровно тот промежуток времени, который потребовался бы, чтобы по четвертой стороне трибун прокатилась волна. Это происходило снова и снова, и каждый раз общая масса людей – полушутя – подзуживала членов клуба присоединиться. И в конце концов они это сделали, весьма смущенно. Последовавшие за этим возгласы явно были слышны издалека. Итак, с одной стороны, тут есть поверхностный повод поговорить о заразительности. На самом же деле тут кроется куда более интересная история о границах влияния, совпадающих с границами между группами, о классовости и власти… Иногда заразительность скрывает факты, а не проясняет ситуацию. Действия даже самой жестокой толпы никогда не являются просто зарождающимся взрывом. Всегда есть паттерны поведения, и они всегда отражают более широкие системы убеждений. Так что вопрос, который необходимо задать – на который нельзя ответить “заразительностью”, – это как случается такое, что люди могут собраться в группы, часто абсолютно спонтанно, часто без какого-либо лидера, и вести совместные действия идеологически понятными способами. Ответив на него, вы ступите на длинную тропу понимания человеческой социальности. Вот почему толпы – это не отклонение от нормы, а такое важное и такое захватывающее явление».

* * *

Ассистентка Филипа Зимбардо написала мне на почту: «К сожалению, он отклоняет все запросы на интервью до середины весны из-за плотного графика». Шел февраль. Я спросил, сможет ли она дать мне знать, если он будет задействован в каком-либо проекте по деиндивидуации. Она ответила отрицательно. «Я ежедневно получаю огромное множество подобных запросов и не могу заботиться еще и о том, чтобы не забывать оставаться на связи с отдельными личностями». Я сказал ей, что беседовал с Дейвом Эшельманом, и спросил, могу ли я хотя бы сверить полученную от него информацию с доктором Зимбардо. «Возможно, он сможет ответить на несколько коротких вопросов посредством электронной почты в середине мая», – написала она. Так что в мае я переслал ей цитаты Дейва Эшельмана. «Разве фраза “делаю что-то хорошее” не противоречит выводам доктора Зимбардо? – спросил я. – Дейва Эшельмана не заразила неблагоприятная среда. Он пытался быть полезным».

Она переслала мое сообщение доктору Зимбардо, приписав: «Ответьте в обратном письме мне! Иначе, я боюсь, он продолжит писать вам уже напрямую!!» (Меня случайно поставили в копию.) Зимбардо ответил мне позднее тем же вечером. «Пожалуйста, отложите на время свою наивность, – написал он. – Эшельман публично заявил, что решил побыть “самым жестоким, негуманным охранником, какого только можно себе представить” в заснятых на видео интервью, что заключенные были его “марионетками”, что он решил довести их до ручки, пока они не взбунтуются. Они этого не сделали, и он не сдался. Более того, его унизительные пытки лишь усугублялись с каждой ночью… Пытался быть полезным? Он создал неблагоприятную среду, которая сломала невинных студентов и заключенных!»

Был ли Зимбардо прав, а я – излишне наивен? Что, если годы спустя Дейв пытался таким образом обелить свою жестокость? Я продолжил копать и обнаружил, что был не первым человеком, которому эксперимент Зимбардо показался несколько наигранным. Профессор психологии Бостонского колледжа Питер Грей – автор широко распространенного пособия по психологии – опубликовал в «Сайколоджи тудей» эссе под названием «Почему тюремный эксперимент Зимбардо не попал в мой учебник»:

Двадцатиоднолетних мальчиков (ладно, молодых людей) [некоторым в действительности было двадцать четыре] просят поиграть в игру «заключенные-охранники». На дворе 1971 год. В новостях незадолго до этого появляются сюжеты о бунтах в тюрьмах и их жестоком подавлении надзирателями. Что тогда предлагается делать этим молодым людям согласно правилам игры? Просто сидеть и мило беседовать друг с другом о девчонках, фильмах и прочем? Конечно, нет. Это исследование, посвященное заключенным и охранникам, значит, их задача – действовать подобно заключенным и охранникам. Или, что более точно, действовать подобно их стереотипному видению того, как ведут себя заключенные и охранники. Разумеется, профессор Зимбардо, который прямо оттуда наблюдает за ними (будучи тюремным комендантом), был бы разочарован, если бы вместо этого они просто сидели, вели приятные беседы и распивали чай. Большое количество исследований продемонстрировало, что участники психологических экспериментов куда более мотивированы делать то, чего, как им кажется, от них хотят исследователи.

Питер Грей, «Почему тюремный эксперимент Зимбардо не попал в мой учебник», «Сайколоджи тудей», 19 октября 2013

Грею казалось, что критической ошибкой Зимбардо стало то, что он отвел себе роль старшего коменданта вместо того, чтобы наблюдать за ходом эксперимента со стороны. И он не был каким-то там безразличным комендантом. До начала эксперимента он оставил охранникам напутствие, о чем позднее вспоминал в своей книге «Эффект Люцифера»[30]:

«Мы не можем применять к ним физическое насилие или пытки, – сказал я, – но можем создать атмосферу скуки. Можем создать ощущение фрустрации. Можем заставить их испытать страх – до некоторой степени. Можем создать ощущение, что их жизнью управляет случай, которым полностью управляем мы, система, вы, я, [надзиратель] Джаффе. У них не будет никакого личного пространства, они будут под постоянным наблюдением – мы будем видеть все, что они делают. У них не будет никакой свободы действий. Они не смогут сделать или сказать ничего из того, чего мы не разрешим. Разными методами мы будем лишать их индивидуальности. Они будут носить униформу, и никто ни при каких обстоятельствах не будет называть их по имени; у них будут номера, и их будут называть только по номерам. В целом все это должно создать у них ощущение беспомощности. Вся власть будет принадлежать нам; у них никакой власти не будет».

Филип Зимбардо, «Эффект Люцифера»

Для Гюстава Лебона толпа была огромным, свободным от идеологических установок взрывом безумия – единая капля цвета ярости, без вариантов. Но это не относилось к Твиттеру. Твиттер вещал не одним голосом. В случае с Жюстин Сакко были женоненавистники: «Кто-то (ВИЧ+) должен изнасиловать эту суку, и тогда мы посмотрим, как цвет кожи спасет ее от СПИДа». (Никто, кстати, не развязал кампанию против этого человека. Все с огромным восторгом травили Жюстин, а наш механизм шейминга настолько просто устроен, что мы просто не справились бы с травлей еще одного человека, некорректно травящего Жюстин.) Были гуманисты: «Если неудачно сказанные @JustineSacco слова о СПИДе ранят вас, присоединяйтесь ко мне – поддержим работу @CARE в Африке вместе». Были корпорации, продвигающие таким образом свои продукты, вроде Интернет-провайдера для самолетов «ГоуГоу»: «Когда в следующий раз решите твитнуть какую-нибудь глупость перед взлетом, убедитесь, что ваш рейс обслуживается @Gogo! CC: @JustineSacco».

Все эти люди, как и сказал Стив Райхер, сплотились спонтанно, без влияния лидера. Я не был одним из них. Но я не остался в стороне в случае со множеством других людей, подобных Жюстин. Меня очаровывала эта новая технология – словно ребенка, ползущего к пистолету. Прямо как в случае с Дейвом Эшельманом, мной двигало желание сделать что-то хорошее. И это явно лучше, чем если бы мной двигало групповое безумие. Но это желание собрало слишком большую коллекцию скальпов – я разорвал на части ОГРОМНОЕ количество людей, которых теперь даже не мог вспомнить, – и заставило меня заподозрить, что все это исходит из какого-то причудливого темного источника, какого-то места, о котором мне очень не хочется задумываться. И именно поэтому задуматься было необходимо.

6

Делаю что-то хорошее

– Я никто, – сказал Хэнк. – Обычный парень, у которого есть семья и работа, среднестатистический американский парень.

«Хэнк» – не его настоящее имя. Этот аспект своей личности он сумел сохранить в секрете. Он разговаривал со мной через Гугл Хэнгаутс, сидя на кухне своего дома на окраине маленького городка на Западном побережье, название которого я пообещал не упоминать. Он создавал впечатление болезненного, нервного человека, которому за компьютером куда комфортнее работать в полном одиночестве, чем болтать с незнакомцем.

17 марта 2013 года Хэнк присутствовал на конференции разработчиков в городе Санта-Клара, и ему в голову пришла дурацкая шутка, которой он шепотом поделился со своим приятелем Алексом.

– Что за шутка? – спросил я.

– Она такая отстойная, что я даже не помню ее дословно, – сказал он. – Что-то про вымышленную деталь, у которой очень большой донгл[31], «нелепый донгл». И мы хихикали над этим. Так тихо, что это даже разговором не назвать.

Незадолго до этого Хэнк и Алекс хихикали над еще одной локальной шуткой в стиле Бивиса и Баттхеда[32] про «клонирование репо».

– Мы решили, что это новая форма лести, – объяснил Хэнк. – Выступающий на сцене презентовал свой новый проект, и Алекс сказал: «Я бы клонировал репо этого парня».

(На жаргоне техспециалистов «клонировать» – значит скопировать софт другого человека, чтобы работать над ним самостоятельно. Другое название для софта – «репозиторий». Вот почему фраза «клонировать[33] репо» может одновременно быть формой лести и непристойной шуткой. Ну вдруг вам было интересно. Мне кажется, это какой-то отдельный котел в аду, если вам приходится объяснять журналисту какую-то ужасную шутку, сказанную десятью месяцами ранее, а журналист все талдычит: «Простите. Я все еще не понимаю». И именно в таком котле оказался Хэнк, разговаривая со мной по Гугл Хэнгаутс.)

Через несколько мгновений после шутки про донгл Хэнк краем глаза заметил, что сидящая перед ним женщина встала, обернулась и сделала снимок. Хэнк решил, что она сфотографировала толпу. И посмотрел вперед, пытаясь не испортить кадр.

Сейчас немного больно смотреть на эту фотографию – когда знаешь, что случилось с ними потом. Этими озорными, глупыми улыбками, последовавшими за шуткой про донгл, на некоторое время закончилось веселье в жизни Хэнка и Алекса.

Через десять минут после того, как была сделана та фотография, один из организаторов конференции спустился в проход и сказал Хэнку и Алексу: «Вы не могли бы пройти со мной?»

Их привели в офис, где сообщили, что поступила жалоба на замечания сексуального характера.

– Я сразу же извинился, – сказал Хэнк. – Я точно знал, о чем идет речь. Я сообщил, что конкретно мы сказали, и объяснил, что это не подразумевалось как комментарий сексуального характера. И что нам жаль, если кто-то услышал это и воспринял как оскорбление. И они такие: «Ладно, все понятно».

Хэнк слева, Алекс справа.

И на этом все кончилось. Инцидент сошел на нет. Хэнк и Алекс знатно струхнули – «Мы ребята-ботаники и не очень дружим с конфронтациями. Это не то, с чем мы привыкли сталкиваться», – так что решили уехать с конференции раньше времени.

Они уже ехали в аэропорт, когда задумались: а каким образом сидящая перед ними женщина донесла свою жалобу до организаторов конференции? Им вдруг стало не по себе. Была кошмарная вероятность, что это произошло в форме общедоступного твита. Так что они с опаской решили проверить.

«Не круто. Шутки про “клонирование репо” с сексуальным подтекстом и “большие” донглы. Прямо за моей спиной #pycon»

Хэнка пронзило чувством тревоги. Он быстро просмотрел все реплаи, но там не было ничего такого – только странное поздравление от одного из ее 9209 фолловеров с «благородным» способом «воспитать» сидящих позади мужчин. Он с сожалением отметил, что за несколько дней до этого женщина – ее звали Адрия Ричардс – сама твитнула глупую шутку про члены. Она предложила другу засунуть в штаны носки, чтобы сбить с толку сотрудников службы безопасности в аэропорту. Хэнк немного расслабился. На следующий день Адрия дополнила свой твит постом в блоге:

Вчера на конференции «ПиКон» я публично обратилась к группе молодых людей, ведущих себя неуважительно по отношению к сообществу.

Она прошлась по предыстории: сама она была «разработчицей-евангелисткой в успешном стартапе», и в то время, как мужчин веселили большие донглы, спикер на сцене рассказывал об инициативах, позволяющих привлечь в индустрию большее число женщин. Если еще точнее, то как раз в это время он вывел на экран фотографию маленькой девочки на технологическом воркшопе.

Очень важно нести ответственность. Эти парни сидели прямо позади меня и чувствовали себя вполне безопасно, находясь в толпе. Я поняла это и осознала, что анонимность подпитывает подобное поведение. Это явление известно под названием «деиндивидуация». Теории о деиндивидуации предполагают, что это психологическое состояние сниженной самооценки, вызывающее антинормативное и асоциальное поведение. Теории, посвященные деиндивидуации, стремятся найти объяснение различным видам антинормативного коллективного поведения, как то: буйные толпы, линчеватели и так далее…

Деиндивидуация. Вот так Гюстав Лебон и Филип Зимбардо снова вернулись в нашу жизнь, на сей раз через блог Адрии.

…Я медленно встала, повернулась и сделала три четких кадра.

Есть что-то такое в крушении мечты маленького ребенка, что меня очень злит.

Для того, чтобы изменить ситуацию, нужны всего три слова: «Это не круто».

Вчера на кону стояло будущее программирования, и я сделала так, что мой голос услышали.

Адрия Ричардс, блог «Но ты же девочка», 18 марта 2013

Но Хэнка уже вызвали в кабинет начальства и уволили.

* * *

– Я собрал все свои вещи в коробку, – сказал Хэнк, – и вышел на улицу, чтобы позвонить жене. Я вообще не из тех людей, что пускают слезы, но… – Хэнк сделал паузу. – Когда я сел в машину к жене, я просто… У меня трое детей. Увольнение пугало.

Той ночью Хэнк сделал свое единственное публичное заявление (как и Жюстин, и Джона, он не разговаривал с журналистами о произошедшем до встречи со мной). Он опубликовал короткое сообщение на форуме «Хакер ньюз».

Всем привет, я тот парень, который пошутил про большие донглы. Прежде всего, хочу сказать, что прошу прощения. Я правда не хотел никого обидеть, и я правда сожалею об этом комментарии и о том, какие чувства он заставил испытать Адрию. Она имела полное право рассказать об этом персоналу, и я защищаю ее позицию. [Но] из-за той фотографии сегодня я лишился работы. И это полный отстой, потому что у меня трое детей и мне правда нравилась моя работа.

Она никак не предупредила меня, она улыбнулась, делая тот кадр, и предрешила мою судьбу.

– На следующий день, – продолжил Хэнк, – Адрия Ричардс позвонила в мою компанию и попросила их, чтобы они попросили меня удалить ту часть извинения, в которой сказано, что из-за ее твита я лишился работы.

* * *

Я направил Адрии запрос на интервью. «Ладно, вышлите мне бриф по почте, и если я сочту повод весомым, то откликнусь», – написала она. Я так и сделал. Успешно. Мы договорились встретиться двумя неделями позже. «Из соображений безопасности увидимся в общественном месте, – написала Адрия. – Убедитесь, что у вас есть при себе удостоверение личности».

Мы сошлись на стойках регистрации для международных рейсов в аэропорту Сан-Франциско. Я ожидал кого-то более сурового. Но когда я увидел ее, неуверенно машущую мне через терминал, она вовсе не показалась мне суровой. Она выглядела хрупкой и интровертной, прямо как Хэнк в Гугл Хэнгаутс. Мы нашли кафе, и она начала рассказ о моменте, когда все это началось – о моменте, когда она услышала комментарий про большие донглы.

– У вас когда-нибудь случалась такая стычка в школе, когда вы физически чувствовали, как на спине волоски встают дыбом? – спросила она меня.

– Вы почувствовали страх? – уточнил я.

– Опасность, – сказала она. – Мое тело, очевидно, говорило мне: «Ты не в безопасности».

Вот почему, продолжила она, она «медленно встала, развернулась в бедрах и сделала три снимка». Один из них она твитнула, приписав краткое саммари того, что они сказали. Затем я написала еще один твит с описанием места, в котором я находилась. Так? А третий твит – правила поведения [на конференции].

– Вы говорите об опасности, – сказал я. – Что, по вашему мнению, могло…

– Вы слышали когда-нибудь такую фразу: мужчины боятся, что женщины их засмеют, а женщины боятся, что мужчины их убьют? – спросила она.

Я сказал Адрии, что люди могут воспринять это как явное преувеличение. В конце концов, она находилась на технологической конференции, и вокруг было восемьсот свидетелей.

– Ну, конечно, – ответила Адрия. – И эти люди, скорее всего, были бы белыми и, скорее всего, мужчинами.

Аргумент выглядел слабовато. Мужчины порой могут быть правы. У подобной логической ошибки есть латинское название – ad hominem, или «к человеку». Когда кто-то не может защититься от критики по отношению к себе и меняет тему, обвиняя самого критика.

– Увольнение человека – это довольно серьезно, – сказал я. – Я знаю, что вы не призывали уволить его. Но наверняка почувствовали себя неловко.

– Не слишком, – сказала она. Затем подумала еще и решительно покачала головой. – Он белый мужчина. Я черная женщина-еврейка. Он произнес вещи, которые для меня, сидящей прямо перед ним, прозвучали оскорбительно. Я сочувствую ему, но на этом все. Если бы у него был синдром Дауна и он случайно вытолкнул кого-то из вагона в метро, все было бы иначе… Я видела, как люди говорили что-то вроде: «Адрия не знала, что делает, когда писала это». Да нет, я знала.

* * *

В тот вечер, когда Хэнк оставил свое послание на «Хакер ньюз», в их с Адрией инцидент начали вмешиваться сторонние люди. Хэнк начал получать слова поддержки от блогеров-активистов за права мужчин. Он не ответил ни на одно из сообщений. Затем автор блога «Гуччи Литтл Пигги» написал, что слова Хэнка на «Хакер ньюз» продемонстрировали, что он мужчина

абсолютно бесхребетный. Извиняясь, ты просто говоришь: «Я слабый враг – можешь делать со мной что душе угодно». [Публично унизив Хэнка, Адрия обрела] тотальный, абсолютный контроль над его детьми. И это не выводит парня из себя?

Параллельно с тем, как Хэнка чествовали, а затем оскорбляли защитники прав мужчин, Адрия выяснила, что ее активно обсуждают на самом знаменитом скопище троллей – 4chan/b/.

Отец троих детей остался без работы из-за глупой шутки, которую рассказывал другу и которую услышал человек, обладающий властью, но не здравым смыслом. Распять надо эту тварь.

Убить ее.

Вырезать ей матку канцелярским ножом.

Кто-то прислал Адрии фотографию обезглавленной женщины, чей рот был заклеен скотчем. Лицо Адрии накладывали на тела порноактрис. Создавались целые веб-сайты, на которых людей учили делать это максимально незаметно – подбирая подходящий оттенок кожи. В Фейсбуке появился пост: «Надеюсь, я смогу найти Адрию, похитить ее, надеть ей на голову мешок и выстрелить из дозвуковой-22 прямо в ее тупой череп. К черту эту сучку заставим ее заплатить за это заставим ее подчиниться[34]». (Конкретно это послание, как сказала Адрия, хотя я и не смог найти подтверждение ее словам, было от студента из Нью-Йоркского технологического колледжа.)

«Угрозы расправы и изнасилования только подпитывают ее соображения, – написал наконец кто-то на 4chan/b/. – Я не о том, что надо перестать действовать. Просто сперва подумайте. Сделайте что-то полезное».

Вскоре после этого сайт ее работодателя, компании «СендГрид», вышел из строя, подвергшись DDoS-атаке. Это автоматизированная версия человека, сидящего за компьютером и яростно нажимающего на «Обновить», пока целевой веб-сайт не станет перегружен запросами и не полетит.

Несколькими часами позже Адрию уволили.

За несколько дней до того, как я вылетел в Сан-Франциско на встречу с Адрией, я опубликовал сообщение на 4chan/b/ с просьбой к любому, кто лично принимал участие в ее травле, связаться со мной. Сообщение было удалено менее чем за минуту. Я написал еще раз. Новый запрос исчез за считанные секунды. Кто-то на 4chan молчаливо избавлялся от меня, как только я пытался выйти на контакт. Но примерно в то же время произошли аресты нескольких влиятельных троллей и активистов с 4chan, так что внезапно всплыли некоторые реальные имена. Именно так я и встретился с двадцатиоднолетней обитательницей 4chan по имени Мерседес Хефер.

На аватарке своего профиля в Фейсбуке Хефер запечатлена с прилепленными усами и кроличьими ушами. И вот мы сидели друг напротив друга в просторном, роскошном лофте над старым магазином в Нижнем Ист-Сайде, на Манхэттене. Квартира принадлежала ее адвокату Стэнли Коэну. На протяжении всей своей карьеры он представлял интересы анархистов, коммунистов, сквоттеров и движения ХАМАС – и теперь он представлял интересы Мерседес.

Преступление, по которому ей предъявили обвинение (и в совершении которого она впоследствии призналась – она ожидает приговора, пока я пишу эти строки), заключалось в том, что в ноябре 2010 года она и еще тринадцать пользователей 4chan подвергли DDoS-атаке «ПэйПал» в качестве мести за то, что они отказались принять пожертвования для «Викиликс». Через «ПэйПал» можно пожертвовать деньги Ку-Клукс-Клану, но не «Викиликс».

Агенты ФБР прибыли к дверям ее квартиры в Лас-Вегасе в шесть часов утра.

– Я открыла дверь, а они сказали: «Мерседес, будь любезна, надень штаны». Честно говоря, быть арестованной очень весело. Выпадает шанс потроллить ФБР, походить в модных наручниках, выбрать музыку в машине. Вот только слушать обвинительное заключение скучновато, я подремала в процессе.

Я провел с Мерседес несколько часов. Поверхностно она казалась вполне троллеподобной – любительница веселого онлайн-хаоса. Она рассказала мне о своем любимом треде на 4chan. Его начал «парень, который реально любил свою собаку, а потом у собаки началась течка, и тогда он насобирал по округе пробирок и впрыснул их содержимое себе в пенис, а потом занялся сексом со своей собакой, и она забеременела, и это щенки от него». Мерседес засмеялась.

– Про этот тред я рассказала ребятам из ФБР, когда они спросили меня про 4chan. Отвечаю, некоторые просто встали и вышли из комнаты.

Эта сторона личности Мерседес не настолько интересовала меня, потому что эта история не касалась троллей. Сфокусироваться на троллях значило выбрать легкий путь – возложить вину за возрождение публичной травли на нелепое, эпатажное меньшинство. Возможно, кучка троллей и вцепилась в Жюстин и Адрию, но повалили их не тролли. Это сделали люди вроде меня.

Но в последующие месяцы я узнал Мерседес лучше – мы много переписывались – и понял, что она не особенно-то и была троллем. Ее мотивы были куда добрее. Она тоже была одной из тех, чье безумное желание осмеять подпитывалось желанием причинять добро. Она рассказала мне о случае, когда 4chan выследил мальчика, выкладывавшего на Ютуб ролики, в которых он мучал свою кошку «и подзуживал людей остановить его». Пользователи 4chan нашли его «и оповестили весь город о том, что он социопат. Ха-ха! А кошку у него отобрали, и другая семья забрала ее себе».

(Разумеется, возможно, мальчик и впрямь был социопатом. Но у Мерседес и других людей с 4chan не было никаких доказательств этому – ни малейшего представления о том, что происходило или не происходило в его личной жизни, что сделало его таким.)

Я спросил Мерседес, что за люди вообще собираются на 4chan.

– Многие из них – это заскучавшие, чрезмерно опекаемые, бесправные дети, – ответила она. – Они знают, что не могут быть теми, кем хотят. Так что выходят в Интернет. В Интернете у нас появляется власть в тех ситуациях, в каких мы, будучи в иных обстоятельствах, были бы бессильны.

Этот разговор выпал на период жесткой и продолжительной череде преследований: власти пытались подчинить себе подобных Мерседес людей. Но когда я спросил ее, считает ли она, что преследования положат конец их DDoS-атакам и кампаниям троллей, ее ответ был резким и четким.

– Полиция пытается прибрать к рукам территорию, – сказала она. Под «территорией» подразумевался Интернет. – Ровно так же, как в городах. Они видоизменяют облик центра, сгоняют всех бедных в гетто, а затем начинают болтаться там, останавливая и обыскивая всех подряд…

Так уж вышло, что незадолго до нашей с Мерседес встречи Департамент полиции Нью-Йорка опубликовал статистику по тому, сколько раз офицеры останавливали и досматривали граждан за прошедший год. 684 330 раз. То есть 1800 раз в день. Из этих 1800 людей – согласно Нью-Йоркскому союзу гражданских свобод – «примерно девять из десяти были совершенно невиновны». 87 % от общего количества этих людей составили темнокожие или латиноамериканцы.

В июле 2012 года адвокат по делам о защите гражданских прав Нахаль Замани провел серию бесед с жертвами этой политики для своего исследования «Остановить и обыскать: влияние на человека».

Некоторые заявили о том, что подобные действия заставляют их «чувствовать себя униженными и оскорбленными». Один из собеседников продолжил: «Когда тебя тормозят на улице, и все пялятся, это правда принижает твое достоинство. И после этого люди смотрят на тебя уже другими глазами. Это словно окрашивает мысли насчет тебя в другой цвет. Люди начинают думать, что ты завязан в чем-то незаконном, хотя это не так. Просто потому, что полиция останавливает тебя за… да просто так. Это само по себе унизительно». [Другой сказал, что] «Из-за этого я чувствую себя оскорбленным, униженным, притесненным, пристыженным и, конечно же, очень напуганным».

«Остановить и обыскать: влияние на человека», Центр по защите конституционных прав, июль 2012

По какому-то странному стечению обстоятельств именно приятель Джоны Лерера, автор «Нью-йоркера» Малкольм Гладуэлл популяризовал правило «остановить и обыскать». Когда в 1990-х его только начали применять – тогда оно называлось «теория разбитых окон», – Гладуэлл написал о нем знаковое для «Нью-йоркера» эссе «Переломный момент». Он назвал его «чудесным». В эссе утверждалось, что существует корреляция между жестким реагированием на деяния мелких преступников (вроде уличных художников и безбилетников) и резким снижением числа убийств в Нью-Йорке.

Он написал, что по всему Нью-Йорку происходит «странная и беспрецедентная трансформация». Раньше можно было услышать очередь выстрелов. Теперь же «обычные люди в сумерках прогуливались по улицам, детишки катались на велосипедах, пожилые сидели на скамейках, люди выходили из метро поодиночке. Иногда даже самые скромные меры несут за собой значительные перемены».

Эссе Гладуэлла стало сенсацией – одной из наиболее влиятельных статей в истории журнала. Оно преподнесло агрессивный метод реагирования полиции вдумчивым, либеральным жителям Нью-Йорка – людям, которые при других обстоятельствах не поддержали столь суровую идею. Он позволил целому поколению либералов стать более консервативными. Он стал маркетинговым инструментом в руках «теории разбитых окон». Его книга «Переломный момент» продалась тиражом в два миллиона копий, поспособствовав развитию его карьеры и карьер бесчисленного количества других научпоп-писателей, последовавших по его стопам, вроде Джоны Лерера.

Но эссе Гладуэлла было некорректным. Последующие данные доказали, что число насильственных преступлений в Нью-Йорке снижалось уже пять лет до внедрения «теории разбитых окон». Оно снижалось по всей Америке. Включая места – вроде Чикаго и Вашингтона, – где никто не объявлял войну граффитистам и безбилетникам. Когда в 2013 году я брал интервью у Гладуэлла для стороннего проекта – «Культурное шоу» на «Би-би-си», – я поднял тему правила «остановить и обыскать» и «теорию разбитых окон». Его лицо омрачилось болью и раскаянием.

– Мне слишком полюбилась идея о «разбитых окнах», – сказал он. – Меня настолько очаровала ее метафорическая простота, что я переоценил ее важность.

Политика «остановить и обыскать» продолжалась на протяжении всех 2000-х и перетекла в 2010-е, и одним из побочных эффектов стало то, что некоторые особенно часто останавливаемые молодые люди перешли к мести через онлайн-активизм – присоединившись к 4chan. Не только Мерседес рассказала мне об этом. Вскоре после нашей встречи мы скрытно пересеклись с одним из ее друзей по 4chan около станции Куинс. Подъехала видавшая виды машина. Водитель оказался молодым, белым c испанскими корнями и носил на груди огромный крест. Я так и не узнал его настоящее имя. Он сказал, чтобы я обращался к нему по имени, под которым он известен в Интернете: Трой.

Он отвел меня в кафе, где пожаловался на то, что все идет не так, как раньше; что прошли старые добрые времена, когда нельзя было оставить мобильный на столике в кафе без присмотра, чтобы его не украли. Я сказал Трою, что, на мой взгляд, «старые добрые времена» звучат ужасно, но он пояснил, что вместе с тем у джентрификации есть и побочные эффекты: постоянные проверки любых молодых людей, которые хотя бы чуть-чуть не похожи на одетых с иголочки хипстеров.

– По дороге в магазин или при возвращении домой из школы – весь день насмарку. Это отвратительно. Пересекать границы опасно.

Именно полицейский беспредел вынудил Троя присоединиться к 4chan, сказал он мне.

– Полицейские говорят: «Смотри-ка, что мы можем сделать с тобой на твоей же земле, – продолжила Мерседес. – Это не твое пространство. Оно наше, и мы позволяем тебе тут существовать». Люди общаются посредством Фейсбука, потому что где сейчас шататься в Нью-Йорке? Интернет – это наше пространство, и они пытаются им завладеть, но этого не будет, потому что это Интернет.

– И вы знаете куда больше о принципах его работы, чем они? – спросил я.

– Да пошли они в жопу, – сказала она. – Они идиоты. В определенный период времени в Массачусетсе если ты хоть что-то смыслил в медицине, тебя могли посчитать ведьмой и сжечь на костре. Людей, которые могут продвинуться дальше Фейсбука, не так много. Так что, если объяснить им, как работает роутер, ты уже станешь колдуном в их глазах. Темным магом. «Нужно навсегда их запереть, потому что мы понятия не имеем, как еще их остановить». Одной из причин, по которым все эти детишки вдруг стали экспертами по Интернету, является то, что у них больше нигде нет никакой власти. Квалифицированный труд потихоньку сворачивается. И они перебежали туда. А потом, черт возьми, рвануло.

Я спросил Мерседес насчет атаки на Жюстин. Она спросила:

– Сакко? Это та, из-за которой ребят уволили после шутки про донглы?

– Это Адрия Ричардс, – сказал я. – Жюстин Сакко – это дама с твитом про СПИД.

– Ну это Твиттер, – сказала она. – Твиттер не такой, как 4chan. Там мораль и ценности более постоянны. Адрия Ричардс попала под шквал критики, потому что из-за нее уволили парня – за шутку, которая даже не относилась ни к кому конкретно. Он никому не причинил вреда. Она ограничила его свободу слова, и Интернет ее за это покарал.

– А Жюстин Сакко? – спросил я.

– В Интернете довольно справедливо понимают, каково это – быть маленьким человеком, – сказала Мерседес. – Тем человеком, над которым богатые белые сволочи только шутят. Так что с Жюстин Сакко проблема в том, что она богатая белая женщина, которая пошутила над больными темнокожими людьми, которые вскоре умрут. Так что на несколько часов Жюстин Сакко смогла понять, что значит быть тем самым маленьким человеком, над которым все смеются. Унизить Жюстин Сакко означало унизить всех богатых белых людей, которые когда-либо избегали ответственности за расистские шутки, просто потому, что они могут. Она решила, что ее шутка про черных и СПИД смешная, потому что она понятия не имеет, что значит быть социально незащищенным темнокожим человеком или выяснить, что у тебя СПИД. – Она сделала паузу. – Некоторые виды преступлений разбирает только общественность. Это совершенно другой суд. И совершенно другие присяжные.

Я попросил Мерседес объяснить мне одну из величайших тайн современного шейминга – почему любая травля до такой степени мизогинистская. Никто не говорил о сексуальном насилии в отношении Джоны Лерера, но в случае с Жюстин и с Адрией угрозы изнасилования начали поступать моментально. И послания с 4chan оказались одними из самых неприятных.

– Да, это несколько радикально, – ответила Мерседес. – 4chan выбирает самое страшное, что может случиться с человеком, и призывает к тому, чтобы это случилось. Не думаю, что эту угрозу кто-то намеревался претворить в жизнь. И думаю, что большая часть говоривших об этом на самом деле подразумевала «уничтожение», нежели сексуальное насилие. – Она помолчала. – Но ведь 4chan стремится унизить цель, так ведь? И одно из самых серьезных унижений для женщины в нашей культуре – это изнасилование. Мы не говорим об изнасиловании мужчин, так что, думаю, большинству людей не придет в голову задуматься об этом в контексте унижения мужчины. В случае с мужчинами говорят об увольнении. В нашем обществе так принято, что у мужчины должна быть работа. И когда его увольняют, он теряет баллы за мужественность. Когда начался «донглгейт», она абсолютно бесцельно лишила мужчину работы. Она опозорила его маскулинность. И общество в ответ решило подорвать ее феминность.

* * *

Угрозы расправы и изнасилования в адрес Адрии не прекратились даже после того, как ее уволили.

– В ее случае все стало сильно хуже, – сказал мне Хэнк. – Ей пришлось исчезнуть на полгода. Вся ее жизнь оценивалась Интернетом. Для нее – вообще ничего хорошего.

– Вы виделись с того случая? – спросил я его.

– Нет, – ответил он.

С того дня прошло десять месяцев. У Хэнка было десять месяцев на то, чтобы его чувства улеглись и сформировалось какое-то складное мнение, так что я спросил его, что он теперь думает о ней.

– Думаю, что никто не заслуживает того, через что прошла она, – ответил он.

* * *

– Может, [Хэнк] это все начал, – сказала мне Адрия в кафе аэропорта Сан-Франциско. – Никто бы и не узнал, что его уволили, но потом он пожаловался. Возможно, он виноват в том, что пожаловался на свое увольнение. Возможно, он тайно сеял эту ненависть. Так?

Меня настолько ошарашило подобное предположение, что я ничего не сказал в защиту Хэнка. Но потом мне стало не по себе из-за того, что я за него не заступился. Так что я отправил ей письмо по электронной почте. Я рассказал ей то, что он сам сказал мне: что он отказался вступить в контакт со всеми блогерами и троллями, которые выражали свою поддержку. И добавил, что мне кажется, что у Хэнка было полное право публиковать тот пост на «Хакер ньюз», где сообщалось, что он уволен.

Адрия ответила, что счастлива узнать, что Хэнк «не принимал активного участия в продвижении своих интересов и организации рейдерских нападок», но она все равно считала его ответственным за случившееся. Это «его собственные действия привели к увольнению, и тем не менее он нашел способ обвинить во всем меня… Если бы у меня была супруга и двое детей, находящихся на моем попечении, я бы уж точно не “шутила” так, как сделал на конференции он. Хотя подождите-ка, у меня же есть сострадание, эмпатия, мораль и этика, которыми я руководствуюсь в повседневной жизни. Я часто задумываюсь над тем, как люди вроде Хэнка проживают свои жизни, не имея, по всей видимости, ни малейшего понятия о том, как “другие” живут в том же мире, но с куда меньшим количеством возможностей».

* * *

Я спросил Хэнка, заметил ли он изменения в своем поведении после того инцидента. Как преобразилась его жизнь?

– Сейчас я стараюсь немного дистанцироваться от разработчиц женского пола, – ответил он. – Я не такой дружелюбный. Шутки случаются, но более заурядные. Просто на всякий случай. Я не могу позволить себе еще один «донглгейт».

– А можете привести пример? – сказал я. – Вот вы сидите на своем рабочем месте (Хэнку сразу же предложили новую работу) и разговариваете с девушкой-разработчицей. Что изменилось в вашем поведении по отношению к ней?

– Ну, – сказал Хэнк, – у нас нет ни одной девушки-разработчицы. Так что…

Другой кадр, сделанный Адрией на конференции в тот день.

* * *

– Ты же нашла другую работу, да? – спросил я Адрию.

– Нет, – ответила она.

* * *

Отец Адрии был алкоголиком. Он бил ее мать. Ударял ее молотком. Выбил ей все зубы. В конце концов женщина забрала детей и ушла. Но для Адрии все стало только сложнее. «Было тяжело ходить в школу, – написала она в своем блоге в феврале 2013. – Дети дразнили меня… Я чувствовала стыд». В итоге Адрия оказалась в приемной семье.

Она прислала мне письмо, которое написала своему отцу. «Это Адрия! Как у тебя дела? Знаю, прошло уже очень много лет. Я так хочу увидеться с тобой. Я люблю тебя, папочка. Мне сейчас 26 лет. Если получишь это письмо, пожалуйста, свяжись со мной, потому что я бы очень хотела тебя увидеть».

Отец не ответил. Она уже несколько десятилетий ничего не слышала о нем. Она считает, что он, возможно, умер.

Когда я спросил Адрию, могло ли ее детство повлиять на то, как она воспринимает Хэнка и Алекса, она ответила отрицательно.

– То же самое говорят про жертв изнасилования. Если тебя изнасиловали, ты автоматически считаешь всех мужчин насильниками. – Она помолчала. – Нет. Эти ребята изначально вели себя не круто.

* * *

Я много кого шеймил. Люди на мгновение раскрывали свою истинную сущность, а я проницательно подмечал момент, когда слетает маска, и шустро оповещал об этом других. Но теперь я не мог вспомнить ни одного из них. Столько забытого негодования. Хотя нет, один случай я помню. В роли маргинала был колумнист «Сандей таймс» и «Вэнити фэйр» Адриан Антони Гилл. Его проступком стала колонка о том, как на сафари в Танзании он подстрелил бабуина: «Мне говорили, что их трудновато застрелить. Они скачут по деревьям, цепляясь за свою унылую жизнь. Они сопротивляются до последнего, эти бабуины. Но с этим было иначе. Разрывная пуля.357 вдребезги разнесла его легкие». Мотивы А.А. Гилла? «Я хотел понять, каково это – убить кого-то, убить незнакомца».

Я был одним из первых, кто забил тревогу в соцсетях. Все потому, что А.А. Гилл всегда писал на мои теледокументальные фильмы плохие рецензии, и я старался ненароком следить за вещами, из-за которых он мог схлопотать. И за несколько минут это разнеслось повсюду.

Следуя по стопам Ян Мойр, «А.А. Гилл» вышел в тренды Твиттера, где его осуждают за убийство примата. «Гардиан», разумеется, подливает масла в огонь. Они связались со Стивом Тейлором, представителем Лиги против жестоких видов спорта, который заявил: «Это абсолютно не состоятельно с точки зрения морали. Если ему так хочется узнать, что чувствуешь, стреляя в человека, ему стоило целиться себе в ногу».

Уилл Хэвен, «Дейли телеграф», 27 октября 2009

Среди сотен сообщений с поздравлениями, которые я получил, одно выбивалось: «Вы были школьным агрессором?»

Был ли я АГРЕССОРОМ?

Когда моему сыну было пять, он как-то раз спросил меня:

– А ты раньше был толстым?

– Да, – ответил я. – Был, в шестнадцать лет. И меня сталкивали в озеро за то, что я был толстым.

– Ого! – воскликнул он.

– Отсюда можно вынести два урока, – сказал я. – Не обижай других и не становись толстым.

– Покажешь мне, как это выглядело? – спросил он.

– То, что я был толстым, или то, как меня толкали в озеро? – уточнил я.

– И то и другое, – сказал он.

Я надул щеки, неловко прошелся по комнате и завалился набок, сопроводив это громким «Плюх!».

– Сделаешь так еще раз, только медленно? – спросил Джоэл. – И засунешь подушку под кофту?

Я подчинился. На этот раз я добавил реплику из диалога.

– Пожалуйста, не толкай меня в озеро! Нет! Плюх!

– А можешь говорить так, будто ты испуган? – спросил Джоэл.

– ПОЖАЛУЙСТА! – закричал я. – Я же утону. Пожалуйста. Нет, НЕТ!

Джоэл ошарашенно посмотрел на меня. Это была моя вина: я зашел слишком далеко. Он был словно Сэм Пекинпа, вечно заставлявший меня вести себя еще более утрированно, фактически делать вид, будто я глотаю грязную воду, еле удерживаясь на поверхности. Но, думаю, он верил, что, реконструируя события, я все-таки сохраню хоть какое-то достоинство.

А потом он рассмеялся.

– Ты был ТАКИМ толстым! – воскликнул он.

В целом моя жизнь довольно неплоха, но мой разум вечно возвращается к тем двум годам в Кардиффе – период между 1983 и 1985, – когда каждый день надо мной издевались, раздевая меня, завязывая глаза и выталкивая на игровую площадку. Эти годы нависают надо мной, когда я оказываюсь в новой компании, знакомлюсь с новыми людьми.

* * *

Складывалось такое ощущение, будто все лица, задействованные в истории Хэнка и Адрии, считали, что они делают что-то хорошее. На самом же деле она доказали, что наше воображение настолько ограничено, наш арсенал потенциальных реакций настолько мал, что единственным способом наказать несправедливую обидчицу, до которого додумались люди, стал тот же шейминг. Все они также родом из мест, сочащихся травлей, и то, что они инстинктивно наслаивали осуждение на осуждение, словно неуклюжий строитель, заделывающий трещины, выглядело по-настоящему узколобо и контрпродуктивно.

Я вспомнил кое-что из сказанного Джоной Лерером во время нашей прогулки по каньону. Он сказал: «Мне не терпится прочитать вашу книгу, чтобы узнать, как люди справляются с осуждением».

Я не планировал писать что-то вроде гида по возвращению после публичного скандала. Но его слова запали мне в душу. Существовали ли более ранние жертвы шейминга, которые пережили это без особых потерь и могли бы поделиться опытом с отчаявшимися жертвами современной парадигмы стыда? Существовали ли люди, которые и правда сумели справиться с осуждением? Я точно знал, где начать поиски.

7

Дорога в райский мир, в котором нет осуждения

ШИШКА «ФОРМУЛЫ-1» УЧАСТВОВАЛ В ИЗВРАЩЕННОЙ НАЦИСТСКОЙ ОРГИИ С ПЯТЬЮ ПРОСТИТУТКАМИ

ЭКСКЛЮЗИВ: Сын фашистского любовника Гитлера замешан в секс-скандале

Руководитель «Формулы-1» Макс Мосли изобличен как скрытый садомазохист и извращенец. Сын печально известного лидера Британского союза фашистов Освальда Мосли попал в объективы камер, когда развлекался с пятью проститутками в безнравственной, тематически НАЦИСТСКОЙ оргии в «камере пыток».

Прежде чем наброситься на девушек, он сам изображает съежившегося от страха узника концлагеря, чьи ГЕНИТАЛИИ тщательно изучаются, а волосы проверяют на ВШЕЙ, – издевательски копируя унижение, с которым к евреям относились эсэсовские тюремщики в годы Второй мировой войны…

В какой-то момент сморщенный 67-летний мужчина кричит, что «она заслужила еще большее наказание!», охаживая КОЖАНЫМ РЕМНЕМ филейные части тела девушки-брюнетки. Удары продолжают сыпаться, и Мосли считает их на немецком: «Ein! Zwei! Drei! Vier! Fünf! Sechs!»[35].

С каждым ударом девушка взвывает от боли, а улыбающийся седовласый Мосли явно все больше возбуждается. После избиения он заставляет ее заняться с ним сексом.

Его отец-антисемит – на чьей свадьбе Гитлер был почетным гостем – гордился бы тем, что его сын-извращенец командует по-немецки, расхаживая в поисках достойной шлепка задницы. На руках у наших репортеров имеется красочное видео, запечатлевшее его больные выходки.

Невилл Терлбек, «Ньюз оф зе уорлд», 30 марта 2008

Макс Мосли сидел напротив меня в гостиной своего дома на западе Лондона. Мы были одни. Его жена Джин находилась в другом их доме, где проводила большую часть времени. Как в 2011 году заявил Макс журналистке «Файненшел таймс» Люси Келлавэй, «она не любит выходить на улицу, не любит видеться с людьми».

Из всех людей, что я знаю, никто не выбирался из публичного скандала так безупречно, как это сделал Макс Мосли. Могущественный и до сих пор не особенно нравящийся людям общественный деятель, глава Международной автомобильной федерации, заправляющей «Формулой-1», попал в кадр скрытых камер таблоида «Ньюз оф зе уорлд» при самых непристойных обстоятельствах, какие только можно себе представить, особенно учитывая его связь с нацизмом. И тем не менее он смог выйти сухим из воды. Еще более сухим, чем раньше. Он нравился людям больше прежнего. Некоторые даже считали его поборником нашего права не испытывать стыда. Я так считал. И теперь стать Максом мечтал каждый, кто попал в публичный скандал. Мне хотелось, чтобы он поэтапно рассказал, как ему это удалось.

Но он выглядел так, словно его смутил мой вопрос.

– Мне плохо дается рефлексия, – сказал он.

– Но должны же у вас быть хоть какие-то догадки, – сказал я. – Тем воскресным утром вы стояли у газетного киоска и читали статью в «Ньюз оф зе уорлд»…

– Все было так внезапно, – сказал Макс. – Вжух. Я сразу понял: «Это война». – Он осекся и взглянул на меня, чтобы сказать: – Извините, но я правда не занимаюсь самокопанием.

Думаю, ему было столь же интересно разгадать эту загадку, как и мне. Но он не знал ответа.

– У вас было своеобразное детство… – попытался я еще раз.

– Полагаю, мое взросление несколько закалило меня, – сказал он. – С самых ранних лет я понял, что мои родители не похожи на родителей других детей…

До заголовка про Извращенную нацистскую оргию Макс Мосли был известен благодаря – если только вы не были фанатом «Формулы-1» – своим родителям. Отцом Макса был Освальд Мосли, в 1932 году основавший Британский союз фашистов. В Лондоне он выступал с речами, подобными Нюрнбергской; освистывающих его людей освещали прожекторами и избивали на глазах у толпы. Освальд Мосли в это время стоял на сцене и смотрел. Матерью Макса была прекрасная аристократка Диана Митфорд. Она и ее сестра Юнити были без ума от Гитлера – с которым у обеих сложились дружеские отношения – и писали друг другу письма, подобные вот этому, отправленному от Юнити Диане:

23 декабря 1935

[…] Фюрер был просто изумителен, в самом прекрасном расположении духа, очень радостный. Подавали два супа, и он подкинул монетку, чтобы решить, какой из них взять, и это было так мило с его стороны. Он спрашивал о тебе, и я сказала, что ты скоро прибудешь. Он много говорил о евреях, что довольно прелестно. […]

С любовью, и Хайль Гитлер!

Бобо

Гитлер присутствовал на свадьбе Освальда Мосли и Дианы Митфорд, которая состоялась в 1936 году в доме Йозефа Геббельса. В 1940 родился Макс, и когда ему было всего несколько месяцев, его родителей поместили на время войны в тюрьму Холловэй на севере Лондона. Такими были его первые воспоминания: посещение находящихся в заключении родителей, «что не кажется тебе странным в три года, но когда ты взрослеешь, то начинаешь осознавать, что они не нравятся довольно большой части общества. Но тем не менее они мои родители, так что я целиком был на их стороне. Когда кто-то пытался затеять со мной спор на тему отца, мне было легко выиграть, потому что у меня на руках были все факты».

– Что из того, что люди говорили о вашем отце, не было правдой? – спросил я.

– Ну, например, «Он был приятелем Гитлера». Не вдаваясь в детали, хорошо это или плохо, я точно знаю, что он виделся с Гитлером два раза в жизни, и тот ему, на самом деле, не особо понравился. Мама, без всяких сомнений, приходилась ему другом, как и ее сестра, но не отец.

– Почему ему не нравился Гитлер? – спросил я.

– Думаю, он считал его… – Макс скорчил рожицу.

– Как будто ни о чем?

– Кем-то вроде позера, – согласился Макс. – Насколько мог бы считать англичанин такого рода. Но при этом они довольно неплохо сошлись с Муссолини, о котором можно сказать все то же самое. Подозреваю, что он видел в Гитлере другого человека, который занимался тем же, что и он, но куда больше в этом преуспевал. А моей матери он нравился. Не думаю, что между ними была какая-то интрижка, но… ну, это видно. Тем не менее. Для меня вся эта история была одним сплошным неудобством и тяжким бременем.

Макс переметнулся в мир автоспорта. Там до его отца никому не было дела. В 2000 году он заявил в интервью журналу «Автоспорт», что почувствовал себя на своем месте, когда услышал, как кто-то сказал: «Мосли? Наверное, родственник Альфа Мосли, специалиста по автотюнингу». Максу было за двадцать, когда он начал карьеру автогонщика, и тогда же он впервые побывал в садо-мазо клубе.

– В таких местах комфортно находиться? – спросил я. – Это успокаивает?

– Ну, да, – ответил Макс. По его взгляду я понял, что он считает их местами чести – убежищем без корысти и осуждения, где можно спрятаться от мира, в котором стыд превратился в оружие.

– Вы не боялись, что вас там увидят? – спросил я.

– Я осторожничал, – сказал он. – Особенно когда начал сильно бесить внушительную часть автоиндустрии. – Под этими словами Макс подразумевал период начала 1990-х, когда он развернул кампанию за реформы закона о безопасности автомобилей, вынуждая производителей проводить краш-тесты. – А если вспомнить, как они обошлись с Ральфом Нейдером…

* * *

Ральф Нейдер. В 1961 году молодой человек по имени Фредерик Кондон попал в аварию на своей машине. Тогда отсутствие ремней безопасности и острые углы считались стильными деталями автомобильного интерьера. Но Фредерика Кондона они парализовали на обе ноги. После этого его друг, адвокат Ральф Нейдер, начал лоббировать закон об обязательном внедрении ремней безопасности. По этой причине компания «Дженерал моторс» наняла проституток, которые последовали за ним – в супермаркет «Сэйфвей» и в аптеку, – чтобы соблазнить и дискредитировать его.

– Это случилось дважды, – сказал мне Нейдер, когда чуть позже я позвонил ему. – Женщинам было лет под тридцать. И они были очень хороши. Обе вели себя так непосредственно, ничуть не таясь. Завели разговор, а потом приступили к делу.

– Что они вам сказали? – спросил я.

– Первая спросила: «Вы не поможете мне передвинуть мебель в квартире?» А вторая сказала: «У нас тут спор на тему внешней политики. Не присоединитесь?» А я стою около стеллажа с печеньем! – Нейдер рассмеялся. – «Внешняя политика!» – воскликнул он.

– И все из-за того, что вы хотели, чтобы в машинах появились ремни безопасности? – спросил я.

– Они не хотели, чтобы правительство указывало им, как производить машины, – ответил он. – В этом плане у них было довольно либертарианское мышление, мягко говоря. Они наняли частных детективов, чтобы те повсюду ходили за мной. Потратили 10 тысяч долларов, просто чтобы выяснить, есть ли у меня водительские права. Видите ли, если бы у меня не оказалось прав, меня бы окрестили неамериканцем.

В конце концов «Дженерал моторс» была вынуждена признаться в своем замысле и принести Нейдеру извинения в ходе слушаний в Конгрессе. Инцидент доказал ему, а позднее и Максу, что автоиндустрия не гнушается грязными методами, чтобы заставить замолчать своих оппонентов – поборников безопасности, и что занимающие высокие посты люди готовы придумывать хитроумные планы и использовать осуждение как инструмент заработка и общественного контроля. Возможно, мы замечаем это только в тех случаях, когда это делается уж слишком нагло и топорно, как в случае с Ральфом Нейдером.

* * *

Одним воскресным утром весной 2008 года Максу позвонил пиарщик и спросил его, читал ли он последний выпуск «Ньюз оф зе уорлд».

– Он сказал: «Там про тебя большая статья». И я пошел к газетному киоску.

И пока Макс смотрел на нечеткие фотографии, которые параллельно с ним изучали миллионы британцев – голого Макса нагнула и шлепала женщина, одетая в немецкую униформу, – в его голове вдруг всплыла строчка из «Отелло»[36]: «Я потерял мое доброе имя. Потерял бессмертную часть самого себя, а осталась только животная».

Все, к чему он так долго шел, оказалось сметено тем, что он всегда считал мельчайшей деталью своей биографии. Он забрал газету домой и показал ее жене. Она решила, что он разыгрывает ее и специально напечатал такой экземпляр шутки ради. А потом поняла, что это не шутка.

Начиная с того момента линия поведения Макса разительно отличалась от Джоны Лерера. Он дал интервью на Радио 4 «Би-би-си», где сказал: да, моя интимная жизнь своеобразная, но, когда дело касается секса, люди думают, говорят и делают разные странные вещи, и только идиот может за это осуждать. Если заслужившие осуждение вещи находятся в зазоре между тем, кто мы есть, и тем, как мы позиционируем себя в обществе, Макс сужал этот разрыв до нуля. В то время как зазор Джоны был шириной с Гранд-Каньон.

К тому же Макс припрятал козырь в рукаве. «Ньюз оф зе уорлд» катастрофически ошиблись. Оргия однозначно была привязана тематикой к Германии. Но не к нацизму.

Так что Макс подал в суд.

Джеймс Прайс (адвокат Макса Мосли): Я попрошу вас весьма внимательно пройтись [по фотографиям], если вас это не затруднит. Страница 291: ничего связанного с нацизмом?

Колин Майлер (редактор «Ньюз оф зе уорлд»): Нет.

Прайс: Страница 292, на ней мистер Мосли пьет чай, ничего связанного с нацизмом?

Майлер: Верно.

Прайс: Это стилизованный под эсэсовский протокол осмотра?

Майлер: Да.

Прайс: На фотографии довольно четко видно, что это блокнот на спирали в пластиковой обложке. Мне кажется немыслимым, что кто-то на полном серьезе может описать его как стилизованный под эсэсовский протокол осмотра.

Майлер: Не соглашусь.

Прайс: Что вам известно о медицинских освидетельствованиях, проводимых СС?

Майлер: Я не историк.

Прайс: Можно ли считать справедливым утверждение, что вы ничего не знаете о медицинских освидетельствованиях, проводимых СС?

Майлер: Не слишком детально.

Прайс: Хоть что-нибудь?

Майлер: Не слишком детально.

Когда Колина Майлера и журналиста Невилла Терлбека в суде попросили уточнить, как конкретно Макс насмехался над жертвами концентрационных лагерей еврейского происхождения, они указали на фотографии, на которых женщины-стражи брили обнаженного Макса, и заявили, что евреев в концлагерях обривали. Но, как заметил Джеймс Пирс, они брили нижнюю часть тела Макса. Это никак не перекликалось с концентрационными лагерями. К тому же, как объяснил Макс, давая показания, если бы они хотели выглядеть по-нацистски, «было бы довольно легко приобрести нацистскую униформу – онлайн или у художника по костюмам». Да, униформа присутствовала, но то была обычная одежда немецких военных.

Для «Ньюз оф зе уорлд» все пошло еще хуже, когда в суде зачитали переписку между двумя из присутствовавших девушек:

Привет, дамочки. Уточняю сценарий на пятницу в Челси, начало в три. Если будете чуть пораньше, в полдень мы с ним начинаем «судебный процесс», так что, если вы хотите при этом поприсутствовать, будьте в 11, но если не успеваете, ничего страшного.

Жду не дождусь, будет классно… Наконец-то кто-то четко изъясняется. Люблю.

«Судебный процесс»? Нацистский сценарий назвали бы чем-то немецким вроде «Volksgerichtshof»[37] или «Gerichtsverfahren»[38]. Но «судебный процесс»? Джемс Прайс попросил представителей «Ньюз оф зе уорлд» объяснить, по какой причине, раз темой оргии был нацизм, к одной из «охранниц» на записи постоянно обращались «офицер Смит». Ответа не последовало. Макс выиграл дело.

Он выиграл по-крупному: все расходы плюс 60 тысяч фунтов стерлингов[39] материального ущерба – это самая крупная сумма в новейшей британской истории судебных разбирательств, выигранная по делу о неприкосновенности частной жизни. И теперь, как сказал мне Макс, люди видят в нем «в первую очередь, человека, с которым обошлись несправедливо и который весьма успешно настоял на определенных вещах. Все обернулось намного лучше, чем было бы, если бы я просто решил затаиться и все переждать».

В течение трех лет таблоид «Ньюз оф зе уорлд» прекратил свое существование. В июле 2011 года «Гардиан» выпустила статью-разоблачение, в которой говорилось о том, что работающий на газету частный детектив прослушивал голосовую почту убитой школьницы Милли Доулер. Пытаясь контролировать развитие скандала, Руперт Мердок закрыл газету. Позднее Невилл Терлбек признал свою вину в прослушивании телефонных разговоров и был приговорен к шести месяцам тюрьмы. Колин Майлер не был среди причастных к этому делу и на момент написания этих строк занимал позицию главного редактора «Нью-Йорк дейли ньюз».

Макс чувствовал, что борется не только за себя, но и за своих умерших предшественников – людей вроде Бена Стронга.

– Он был английским шеф-поваром, жившим на севере Франции, и он был свингером. К нему однажды приехали мужчина и женщина из «Ньюз оф зе уорлд». Он накормил их ужином, поднялся на второй этаж и, по всей видимости, когда спустился обратно, на нем не было ничего, кроме маленькой сумочки. – Макс сделал паузу. Потом мягко добавил: – Грустно.

Это произошло в июне 1992 года. Когда Бен Стронг понял, что смотрящие на него люди – не свингеры, а журналисты «Ньюз оф зе уорлд», он расплакался. Он позвонил редактору газеты Пэтси Чапман. Согласно словам Макса, «он сказал: “Пожалуйста, не публикуйте, если вы это сделаете, я больше никогда не увижу своих детей”. Ну а они все равно напечатали статью. Им вообще было насрать. И он покончил с собой».

Еще в этом списке был Арнольд Льюис. Весной 1978 года репортеры «Ньюз оф зе уорлд» решили проникнуть на секс-вечеринку, которые устраивались в домах-фургонах посреди лесов в Среднем Уэльсе. Журналистка Тина Далглиш и ее фотограф Иан Катлер откликнулись на маленькое объявление из журнала для свингеров. Его разместил проповедник Арнольд Льюис. Они встретились в местном пабе.

Народу было не очень много. Пришло пять человек, тремя из которых оказались Тина Далглиш, Иан Катлер и Арнольд Льюис. Арнольд оставил для потенциально припозднившихся зашифрованную записку: стрелка на ней указывала направление к локации и точное расстояние – «3,8 мили».

В фургончике они пили херес, ели печенье, началась оргия (Тина Далглиш и Иан Катлер наблюдали, но не приняли непосредственное участие), а через несколько дней Тина позвонила Арнольду и раскрыла свою личность.

Позднее, когда я уже покинул дом Макса, мне удалось связаться с Ианом Катлером по телефону. Он приходил в себя после серьезного инсульта, но был готов говорить. Он сказал, что никогда не переставал думать об Арнольде Льюисе. Эта мысль преследовала его на протяжении тридцати пяти лет.

– Арнольд сказал Тине, что если она опубликует статью, то он совершит самоубийство, – сказал Иан. – Он был пастором. Черт возьми. Он был пастором в маленькой деревушке в Уэльсе.

«Ньюз оф зе уорлд» опубликовала текст, и Арнольд Льюис покончил с собой, надышавшись выхлопными газами. Его тело нашли в машине ровно в то утро, когда вышла статья. Заголовок гласил: «Если сегодня вы пойдете в лес, будьте уверены: вас ждет большой сюрприз»[40].

Мы с Максом провели целый день в попытках прояснить ситуацию. Было что-то такое в его поведении после скандала с «Ньюз оф зе уорлд», что сделало общество абсолютно незаинтересованным в его уничтожении. Как будто у него была секретная формула. Люди растаяли. Но почему?

В какой-то момент он предположил, что, возможно, он социопат. Возможно, он пережил всю эту ситуацию, полагаясь на свои особые социопатические силы. Возможно, мгновенный прилив настойчивой ярости, который он испытал, стоя у газетного киоска, тоже был социопатическим. Возможно, именно это нам в нем и нравилось – настойчивая ярость. Он рассказал мне, что в 1991 году, за два года до того, как он стал президентом Международной автомобильной федерации, «его обследовал психиатр, который заключил, что я социопат». Промолвив это, он бросил в мою сторону обеспокоенный взгляд.

Я вздохнул. И спросил его:

– Вы способны на эмпатию?

– Да! – воскликнул он. – Мотив, которым я руководствуюсь, совершая большинство поступков по жизни, – это сочувствие. А психиатр никогда не встречался со мной лично. Он все решил как бы извне.

– Ну, я не думаю, что вы социопат, – сказал я.

– Фух! – вырвалось у Макса.

– Как-то раз, – продолжил я, – один психолог сказал мне, что если тебя волнует, не психопат ли ты, то ты не он.

– Спасибо, Рон, снова фух, – ответил Макс. Сделал паузу. – Джон. Я имел в виду «Джон».

– Еще одно доказательство того, что вы не социопат, потому что социопату было бы плевать, что я не Рон, – сказал я.

– Снова фух! – сказал Макс.

Когда я выходил из дома Макса, уже темнело. Мы оба чувствовали, что нам не особенно удалось решить загадку, так что договорились, что продолжим свои размышления.

– Да, кстати, – сказал я, уже на пороге. – Вы когда-нибудь слышали об одном садо-мазо местечке под названием «Кинк»? Кажется, мне пришло от них приглашение с предложением нанести визит.

– «Кинк»? – переспросил Макс. Его глаза расширились. – Это культовое место! Я его только в Интернете видел. У них есть машины. Есть электроника. Есть вода. Что ни назови – у них все есть. Я даже немного завидую!

– Восхитительно! – сказал я.

Приглашение в «Кинк» пришло вскоре после того, как я упомянул в своем Твиттере, что пишу книгу об общественном осуждении. Один из моих фолловеров по имени Коннер Хабиб спросил меня, планирую ли я встречаться с людьми, которые в публичном унижении видят сексуальное удовольствие.

«Нет! – ответил я. – Мне это и в голову не приходило».

Оказалось, что он звезда гей-порно, и он сказал, что если я хочу узнать больше о его работе, то стоит загуглить его имя. Я так и сделал и моментально увидел множество кадров с изображением его ануса, снятых с очень близкого расстояния. Я написал ему, задав вопрос, как ему удается заниматься такой работой без стеснения.

«Я правда думаю, что люди многому могли бы научиться у порнозвезд на тему того, как не смущаться или как побороть чувство уязвимости», – ответил он. И добавил, что многие сотрудники секс-индустрии в будущем становятся работниками в хосписах: «Их не пугают тела, так что они вполне способны помочь человеку пройти через болезни и смерть. Даже не знаю, что на данном этапе могло бы меня унизить. Если вы хотите обсудить это более подробно, я не против. Только не выставляйте меня еще более чокнутым. Может быть, вот оно – то, что способно унизить порноактера? Эссе Джона Ронсона?»

Я нахмурился.

Письма Коннера разожгли во мне интерес к путешествию в мир порнографии. Неужели в нем и правда обитали люди, приобретшие иммунитет к стыду? Внезапно это вдруг показалось весьма неплохим талантом.

Он дал мне контакт знаменитой порно-импресарио, Принцессы Донны Долоре из студии «Кинк». Мы перекинулись парой писем. «Взрослея, я стыдилась вообще всего, – написала она, – и в какой-то момент я осознала, что если открыться миру насчет всех тех вещей, которые смущают меня, то они перестанут иметь какой-либо вес! И я почувствовала себя освободившейся!» Она добавила, что все ее сценарии к порно появляются именно с помощью этой формулы. Она визуализирует обстоятельства, которые для нее самой стали бы смертельно унизительными, «например оказаться на улице голой, когда все на тебя смотрят», и воплощает их с участием порноактеров со схожим образом мышления, избавляя их от гнета этого ужаса.

Мы с Донной договорились поужинать в Лос-Анджелесе. Утром я написал ей: «Увидимся вечером, в 7 часов!»

В 17:40 я написал ей еще раз: «Не забудь, через час и двадцать минут у нас встреча!»

«Конечно!» – ответила она.

Я подъехал в ресторан в 18:50. Через два часа десять минут, все еще сидя за столиком, я проверил ее ленту в Твиттере. Последнее сообщение, написанное четырьмя часами ранее, гласило: «Может, кто-нибудь мне напомнит, что я должна сделать сегодня в семь! Почему я, черт возьми, не записываю всякое такое дерьмо?!?»

Я с позором поплелся обратно в отель. «Если жизнь в постшейминговом мире значит заставлять людей часами ждать тебя в ресторане, – думал я, – то, пожалуйста, заверните мне немножко осуждения».

В полночь Донна написала мне на почту: «ЧЕРТ! Мне ЖУТКО стыдно!»

«Все ОК!» – написал я в ответ.

«Завтра будет “Паблик дисгрейс”, если хочешь – приходи», – написала она.

Ночью я оказался перед спортивным баром в долине Сан-Фернандо. Локация выглядела темной и пустой. Но Донна заранее сказала обойти с другой стороны и зайти в дверь пожарного выхода, расположенную за мусорными баками. Когда Макс расписывал, насколько «Кинк» впечатляющий, он говорил не о спортбаре. Штаб-квартира «Кинк» – это огромное, вычурное здание Арсенала Сан-Франциско 1914 года, напичканное огромной коллекцией всевозможных пыточных инструментов. Я постучал в пожарную дверь. Охранник вычеркнул меня из списка.

Я окинул взглядом помещение. В нем находилось около двадцати человек – одиноко сидящие мужчины средних лет, несколько молодых парочек. Все выглядели немного нервно. Ко мне подошел мужчина.

– Я Шайлар, – сказал он. – Шайлар Коби.

– Вы имеете отношение к порно? – спросил я его.

– Уже двадцать три года, – ответил он. – Это все, что я умею.

У него было приятное, меланхоличное лицо. Он напомнил мне Друпи[41].

Я немного порасспрашивал его о жизни. Он сказал, что не просто работает с Донной. Он продюсер по найму, в среднем работающий на съемках пятидесяти порнофильмов в год. Что означало, что его имя можно увидеть в титрах тысяч из них, включая – впоследствии я проверил это на «Ай-Эм-Ди-Би» – «Оргию в университете», «Влажные, потные сиськи» и «Мои шлюховатые подружки».

– И каков план на вечер? – спросил я у него.

Шайлар пожал плечами.

– Все как обычно. Они трахаются, он кончает, мы прибираемся, все расходятся по домам.

Он мягко сжал мою руку, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. И он был не единственным. За ночь ко мне подходили разные сотрудники продюсерской команды – и все они похлопывали меня по спине или сжимали мою руку. По всей видимости, я, сидящий как сыч в своем твидовом пиджаке, не особенно был похож на человека, который часто оказывается в местах съемок жестких порнороликов, и, думаю, все хотели убедиться, что я не чувствую никакой угрозы и не планирую свалиться в обморок. Очень мило. Профессионалы порно-индустрии вели себя так любезно и учтиво по отношению ко мне, словно это я был тем человеком, которому вот-вот должны были пустить ток по гениталиям. Но нет, гениталии были не мои, а порноактрисы Джоди Тейлор, которая сидела в углу бара и обсуждала процесс с Принцессой Донной, которая после этого встала, шикнула на всех и произнесла речь на тему того, что от нас требовалось.

– Итак, – начала она. – Сайт называется «Паблик дисгрейс», он посвящен публичному унижению. Вы, ребята, просто люди, которые выпивают в баре и отлично проводят время, и вы понятия не имеете, что мы будем творить в этом месте. Когда все начнется, вы все можете принимать участие – до определенного порога. Можно трогать модель, если у вас чистые руки и коротко подстриженные ногти. У нас есть кусачки и пилки для ногтей, если вдруг кому-то они понадобятся. Можно шлепать ее по заднице, но это не то место, где нам нужно показать, насколько сильно вы можете кому-то влепить. Я не должна видеть, как кто-то замахивается со всей силы. Иногда люди пытаются выпендриться. Я уверена, что все вы можете очень, очень сильно отшлепать другого человека, но видеть этого я не хочу. Что еще вы можете делать. Можно плевать на ее тело. Можно выливать на нее свои напитки. Можно тянуть ее за волосы. Можно несильно ударить ее по лицу, но не перегибайте палку. Можно выкрикивать что угодно и оскорблять ее вербально. Это только поощряется. Просто не будьте тем парнем. Короче. Не нажирайтесь в хлам, не засовывайте кулак ей в задницу, наслаждайтесь.

Донна и Джоди Тейлор исчезли в коридоре, ведущем наружу, где Донна надела на нее кляп и цепи. Подала сигнал оператору. Он нажал на кнопку записи. И действие началось.

Посетители шумно изобразили удивление, когда Донна приволокла пронзительно кричащую Джоди Тейлор в бар.

– Что происходит?! – спросил мужчина в шапке-бини. Он «возмущенно» стукнул стаканом по столу.

Донна сорвала с Джоди Тейлор одежду и закрепила электроды на ее гениталиях.

– Что ты ТВОРИШЬ? – выкрикнул мужчина. Видимо, ему одному хватало смелости импровизировать в диалоге и вообще демонстрировать какие-либо эмоции.

– Это электричество, – сказала Донна. – Хочешь ударить ее током?

– Хочу ли я ударить ее ТОКОМ? – сказал он. – Я просто пришел выпить. Ну ладно.

Донна передала ему пульт управления. Он нажал на кнопку. Ничего не произошло.

– Выключи его и включи снова, – посоветовала Донна. Он так и сделал. Снова нажал на кнопку. Джоди Тейлор закричала.

(Позже, во время перерыва кто-то выразил сомнение в том, что через пластины гениталиям Джоди Тейлор и впрямь передавался ток, так что один из посетителей бара прикрепил их к своей руке, нажал на кнопку и взвизгнул. Еще позже Джоди Тейлор прислала на мою электронную почту письмо: «Разумеется, если бы что-то вроде этого произошло со мной в реальной жизни, я бы испытала невероятное напряжение, страх и ужас. Но в этом и заключается красота порнографии. Ты как бы делаешь все эти ужасные вещи, не делая их на самом деле. Это сплошное притворство. Это фантазия чистой воды, а фантазия не может быть унизительной или страшной. Это офигенно. Принцесса Донна куда больше претворяет в жизнь фантазию ДЕВОЧКИ ИЗ ПОРНО, чем фантазию людей, которые на это смотрят. Только с ней такая запретная фантазия, как групповой секс или публичное унижение, вообще может возникнуть, да еще и стать реальностью, и в то же время ты будешь чувствовать себя в безопасности и комфорте».)

Шайлар Коби сказал, что все присутствующие – это сплошь друзья и друзья друзей, за одним единственным исключением. В толпе сидел нанятый порноактер. И теперь он поднялся со своего места и начал заниматься сексом с Джоди Тейлор. На этом моменте все немного осмелели, даже если до той поры сидели, зажавшись. «Добавь немножко льда!» – закричал мужчина. Кто-то вылил бокал пива на голову Джоди Тейлор. Я старался соблюдать уважительную дистанцию, но время от времени, когда нужно было удостовериться, что я веду точную хронику событий, думаю, я попадал в кадр. Так что, если вы являетесь одним из зрителей «Паблик дисгрейс» и весь эротический антураж для вас был разрушен, когда внезапно появился очкастый мужчина, выглядывающий и подмечающий что-то в блокноте, я приношу свои извинения. Но хочется надеяться, что паре подписчиков вид одетого в твид, сычеподобного журналиста покажется впечатляющим, хотя я и понимаю, что это довольно редкий пунктик.

Съемки затянулись на несколько часов. Донна полагала, что все закончится к двенадцати, но час ночи перетек в два часа ночи. Я отчаянно мечтал о том, чтобы все это поскорее подошло к концу. «Пожалуйста, эякулируй, – мысленно подогнал парня я, – чтобы я мог пойти спать». (В этом смысле, полагаю, я ничем не отличался от миллионов женщин до меня.)

И вот, наконец, они закончили, Шайлар прибрался, и все разошлись по домам.

Позднее мне удалось провести немного времени с Донной. Я сказал ей, что, по моему мнению, она однозначно смогла создать более комфортную рабочую атмосферу, чем в большинстве офисов. Никаких жестоких боссов, которые шатаются вокруг и орут на подчиненных.

– Что насчет других областей порноиндустрии, там больше эксплуатации и страха? – спросил я. – И поэтому здесь все прилагают особые усилия?

Донна кивнула, но сказала, что не хочет говорить о других областях порноиндустрии. Она хотела обсудить то, чего она пытается добиться с помощью «Паблик дисгрейс».

– Америка – очень пуританское место, – сказала она. – Если я смогу помочь одному человеку почувствовать себя менее извращенным, менее одиноким из-за его предпочтений, то это будет успех. Но я знаю, что таких людей уже больше.

* * *

Прошло несколько недель. А потом я получил одно интересное письмо от Макса Мосли. Как и я, он много размышлял над тем, что в нем такого, раз он смог избежать даже самого скромного общественного обсуждения. И вот, написал он, кажется, ему удалось найти ответ. Он просто отказался чувствовать себя пристыженным.

«Как только жертва разрывает этот пакт, отказываясь чувствовать стыд, – написал он, – весь мир рушится».

Я перечитал письмо Макса. Возможно ли, что в этом и крылась разгадка? Что, если порицание работает только в том случае, когда осуждаемый исправно играет свою роль и стыдится себя? Нет никаких сомнений в том, что и Джона, и Жюстин вели серьезные переговоры со своим стыдом. В то время как Макс просто отказался вступать с ним в какой-либо контакт. Я задумался: нестыдливость – это качество, изначально присущее некоторым людям? Или его можно наработать?

И именно так я обнаружил человека, который учил других тому, как перестать чувствовать стыд.

8

Тренинг по ликвидации стыда

Двенадцать американцев – не знакомых друг с другом – сидели в кругу в номере чикагского отеля «Марриотт». Среди них были опрятные предприниматели и предпринимательницы в застегнутых на все пуговицы рубашках, парочка молодых кочевников, словно только вернувшихся с фестиваля «Бернинг мэн», мужчина с хвостиком, как у Вилли Нельсона, и глубокими морщинами на лице. По центру сидел Брэд Блэнтон. Крупный мужчина. Его рубашка, обнажающая грудь, была изжелта-белой, как и его волосы. В тандеме с обгоревшим лицом выглядело, словно красный мяч забыли в грязном снегу.

И вот он заговорил.

– Для начала, – сказал он, – я хочу, чтобы вы рассказали нам что-то, чем не хотите с нами делиться.

* * *

– Многие люди проживают свою жизнь, испытывая хронический стыд за то, как они выглядят, или какие чувства испытывают, или что сказали, или что сделали. Словно это какой-то непроходящий подростковый комплекс. Подростковый возраст – это период, когда вы постоянно переживаете из-за того, что о вас думают другие люди.

Эта фраза прозвучала несколькими месяцами ранее, когда мы с Брэдом Блэнтоном разговаривали по «Скайпу». Он говорил о том, как, будучи психотерапевтом, пришел к тому, что очень многие «живут в вечном страхе быть разоблаченными или заклейменными аморальными или недостаточно хорошими».

Но Брэд, по его словам, изобрел способ, который помогает избавиться от этих чувств. Этот метод получил название «Радикальная честность».

Брэд Блэнтон считает, что нужно отбросить любые существующие фильтры между мозгом и ртом. Если вы о чем-то думаете, скажите это вслух. Признайтесь боссу, что втайне планируете начать собственное дело. Если у вас случаются фантазии о сестре жены, Блэнтон предлагает рассказать об этом и жене, и сестре. Это единственный путь к построению настоящих отношений. Это единственный способ пробиться через изматывающую отчужденность современного мира.

А.Дж. Джейкобс, «Я думаю, ты толстая», «Эсквайр», июль 2007

Мысль Брэда заключалась в следующем: стыд усиливается, если копить его глубоко внутри. Просто посмотрите на лихорадочно мечущегося Джону. А потом посмотрите на Макса Мосли. Любимое животное Брэда – собака. Собака не лжет. Собака не чувствует стыда. Собака живет моментом. Макс Мосли был как собака. И нам всем стоит быть похожими на собак. И первый шаг к тому, чтобы стать похожими на собак, заключался в том, чтобы рассказать группе людей такой факт о себе, который мы не очень-то хотим, чтобы люди знали.

Так уж совпало, что моя приятельница – писательница и телеведущая Старли Кайн – за несколько лет до этого прошла курс Брэда для своей книги. Я встретился со Старли перед вылетом в Чикаго. Я попросил ее не говорить мне, чего ожидать – хотелось удивиться самому, – но она рассказала мне про первую часть тренинга. По ее словам, сперва всех присутствующих просят раскрыть один секрет.

– Секретом первого мужчины в моей группе, – сказала Старли, – стало то, что он уже десять лет не платит налоги. Все кивнули и как будто немного расстроились, что его тайна не особо сенсационная. Следующий мужчина сказал, что его секрет заключается в том, что он убил человека. Он ехал с ним в грузовике, ткнул его в голову, а тот вылетел на дорогу, и парень умер, а другая машина переехала его. И он не отсидел за это в тюрьме и никому никогда об этом не рассказывал.

– И что на это сказал Брэд Блэнтон? – спросил я ее.

– Он сказал: «Отлично. Следующий». И очередь перешла к женщине. И она такая: «Ой, у меня такие скучные секреты! Ну, допустим, могу рассказать, что занимаюсь сексом со своим котом». И тогда мужчина-убийца поднял руку и сказал: «Извините, я хотел бы кое-что добавить к своему секрету. Я тоже занимаюсь сексом со своим котом».

Старли решила, что курс Брэда бредовый. Я бы, наверное, тоже так решил, если бы меня не закалили истории краха Джоны и Жюстин и спасения Макса.

– Ну… – начала женщина по имени Мелисса, сидящая в кругу прямо напротив меня. Мелисса была успешным адвокатом. Но ее страстью был садо-мазо секс: – Больше всего меня заводит унижение, – сказала она. У нее даже была своя личная «камера пыток». Но секретом Мелиссы оказалась не она. Секретом стало то, что за прошедший год ее доход составил более 550 тысяч долларов, и она чувствовала стыд за то, что заработала так много.

Позднее, когда я припомнил это при Старли, она сказала мне, что Мелисса – частый гость на тренингах Брэда. Она его протеже.

– Мелисса всем рассказывает про свою камеру, – продолжила Старли. – И твоя реакция на это показывает ей, насколько ты просвещенная личность.

Рядом с Мелиссой сидел Винсент. Его секретом оказалось то, что он начал сожалеть о записи на курс Брэда.

– Это было довольно спонтанное решение, а 500 долларов для меня – довольно значительная сумма, – сказал он. – Я планировал потратить эти деньги на то, чтобы съездить к своей девушке в Таиланд.

– Он заплатил целиком? – спросил Брэд у Мелиссы.

– Залог в 150 долларов, – ответила она.

– Возьми у него деньги, – сказал ей Брэд.

Он абсолютно честно признался, что его куда больше беспокоят те 350 долларов, что Винсент ему задолжал, чем приободрение Винсента насчет того, правильное ли решение он принял, записавшись на курс.

– Можно я расплачусь по долгу во время перерыва? – спросил Винсент.

Брэд окинул его подозрительным взглядом.

Следующей заговорила Эмили. Ее секрет заключался в том, что на жизнь она зарабатывала продажей марихуаны.

– Унциями? – спросил кто-то в кругу.

– По фунту, – ответила она. – За фунт беру где-то 3400 долларов.

– Ты не боишься, что тебя поймают? – спросил я ее.

– Нет, – сказала она.

– Мы очень осторожны, – добавил ее бойфренд Марио.

Секрет Марио оказался таким: иногда он говорит Эмили, что считает ее толстой.

– Ты не толстая, – сказал я Эмили.

Марио поделился еще одним секретом:

– Иногда я использую осознанные сновидения как возможность насиловать женщин. Просто нахожу первую попавшуюся девчонку и творю с ней, что захочу. Все делаю по-своему.

– Можно мне стать героиней твоего следующего сна? – спросила Мелисса.

У меня заболела голова.

– Ни у кого нет таблеток от головной боли? – обратился я к комнате.

Мелисса залезла в карман и достала маленький пакетик с таблетками разных форм и цветов. Выудила оттуда две штучки и передала мне. Я их проглотил.

– Спасибо, – сказал я. – Без понятия, что за таблетки ты мне сейчас дала. Мне даже пришло в голову, что это могут быть наркотики вроде тех, что подсыпают на свидании, чтобы потом изнасиловать.

«Ого, какое приятное чувство! – подумал я. – Я подумал и сразу произнес это вслух, без каких-либо негативных последствий!»

Мелисса посмотрела на меня непроницаемым взглядом.

Джим оказался инженером в нефтедобывающей компании.

– Не хочу, чтобы вы, ребята, знали… – голос Джима надломился, – …что я наркоман.

Он сделал это заявление с такой тихой силой в голосе, что все сидящие в комнате смутились.

– Вас в компании не тестируют на наркотики? – спросил его кто-то.

– Тестируют, – ответил Джим.

– И ты не спалился? – спросил Брэд.

– Нет, – сказал Джим, – еще ни разу.

– И как ты это делаешь? – спросила подруга Брэда, Тельма, чьим секретом было то, что она смотрит мужское гей-порно.

– Я… не знаю, – сказал Джим.

– От каких наркотиков у тебя зависимость? – спросил Брэд.

– Мне нравится… марихуана, – ответил Джим.

На мгновение воцарилась тишина.

– Много куришь? – спросил я.

– Где-то унцию марихуаны за три недели, – сказал Джим.

– И все? – громко переспросила Эмили.

– Однажды мне очень понравился мужчина, которого я принял за женщину, и в итоге мы провели какое-то время вместе, и я за это заплатил, – сказал Джим.

Новый секрет Джима как будто не настолько впечатлил окружающих.

Секретом Мэри было то, насколько плохо она воспринимала разрыв со своей партнершей Амандой.

– Мне пятьдесят, и я одинока, – сказала она. Посмотрела на пол. – Я потеряла саму себя.

Мэри не просто сидела дома и рыдала. Все было куда хуже. Она беспрестанно звонила Аманде. Когда-то Аманда говорила ей: «Однажды я выйду за тебя». Теперь все, что она отвечала, – это: «Прекрати мне названивать».

Брэд велел Мэри пересесть на Стул Допроса. И указал на пустующее место.

– Что бы ты сказала Аманде, если бы сейчас она сидела напротив тебя? – спросил он ее.

– Сказала бы, что злюсь на нее за то, что она велит прекратить с ней общение.

– Скажи это ей, – произнес Брэд.

– Я злюсь на тебя за твое «Не звони мне», – тихо сказала Мэри в никуда.

– А теперь давай посмотрим, каково будет сказать это со злобой в голосе, – продолжил Брэд.

– ДА ПОШЛА ТЫ! – закричала Мэри на пустой стул. – Я так злюсь на тебя за то, что сначала ты говорила: «Однажды я выйду за тебя» – а потом так этого и не сделала. Так что ПОШЛА ТЫ. Злюсь за то, что иногда ты просто редкостная сука. Злюсь за то, что ты обращаешься со мной, как с какой-то… Злюсь за то, что ты говорила мне столько прекрасных слов, а потом все их забрала обратно… – Мэри задыхалась от рыданий.

– Хорошо, – сказал Брэд. – Когда ты планируешь сказать все это ей в лицо?

Мэри шумно сглотнула.

– Не знаю, где…

– Позвони ей, – сказал Брэд. – Скажи: «Это не просьба. Либо мы делаем это наедине, либо на виду у всего твоего сраного офиса, и у тебя один день на то, чтобы сделать чертов выбор».

– Ладно, – тихо сказала Мэри.

– Так что, когда? – переспросил Брэд.

– До следующих выходных? – ответила Мэри.

– Хорошо, – сказал Брэд.

Джек, ветеринар-сексоголик, забеспокоился.

– Как ты предлагаешь применять этот метод так, чтобы человек не позвонил в полицию?

Я согласился:

– Ты просишь человека выйти с сессии и сделать что-то по отношению к другому человеку, который в этом не участвует. Наверняка кто-то страдает. Наверняка иногда люди вызывают полицию.

– Иногда да, – пожал плечами Брэд. – Полиции нужно двадцать минут, чтобы доехать до места. Значит, на окончательный выход вашего гнева у вас будет двадцать минут.

– Не думаю, что исход всегда благоприятный, – сказал я.

– Все потому, что всю вашу жизнь вам промывают мозги на тему того, сколько всего ужасного случится, – ответил Брэд. – Да, люди злятся. Люди расстраиваются. Но они все это переживут. Людей беспокоит, что произойдет в первые пять секунд. А меня заботят следующие пять минут. Мне важно, чтобы люди были друг с другом, пока не перевернут эту страницу.

Именно эта последняя часть, добавил Брэд, имеет первостепенную важность. Оставайтесь с человеком, на которого только что наорали, пока обида не утихнет. Только так заживают раны.

Винсент – человек, который пожалел, что записался на курс – неожиданно сообщил:

– Мне очень жаль. Я ухожу. Это все не для меня, извините.

– Меня злит то, что ты сказал, что уходишь, – сказала Мелисса.

– Ну ладно, – ответил Винсент.

– Не думаю, что смогу когда-то справиться с этой злостью, – продолжила она.

Ого, подумал я. Ну надо же быть помягче. Вы же едва встретились.

– Меня злит то, что ты сказала ему, что никогда не справишься со злостью из-за его ухода, – сказал я Мелиссе.

– Я ценю то, что ты сидел здесь и слушал меня, – сказала она Винсенту.

– Спасибо, – ответил тот.

– Либо дело делай, либо сваливай, чувак, – сказал Джек-ветеринар-сексоголик. – Меня злит, что ты сказал, что уходишь, и злит, что ты все еще здесь.

Винсент ушел.

Сеанс подошел к концу. Я сказал, что, надеюсь, никто не будет против, но я устал и не пойду на ужин со всей группой. Просто посмотрю телевизор и отправлю пару писем.

– Я чувствую себя уязвленным, – сказал Брэд.

– Да нет, не чувствуешь, – сказал я. Хотя знал, что он сказал правду.

* * *

Тому, что я поднялся в свой номер, была своя причина, и я никому ее не разъяснил. Я переживал кризис на работе. История, над которой я работал, вышла из-под контроля; у нас с редактором произошел раскол, и теперь мы обменивались драматичными письмами.

Поначалу история звучала очень интригующе. С годами сложилась такая традиция, согласно которой журналисты меняли свою внешность, чтобы лично испытать на себе несправедливость. Первым это сделал Джон Говард Гриффин, который в 1959 году придал своей коже темный оттенок и шесть недель провел, путешествуя по сегрегированным южным штатам Америки. Его путь нашел свое отражение в книге, вышедшей в 1961 году, под названием «Черный, как я»[42]. Время от времени редакторы просили меня проделать нечто похожее. После трагедии 11 сентября телепродюсер предложила мне затемнить кожу и переехать в мусульманский район Лондона. Но мне показалось, что она просто хотела, чтобы я шпионил за мусульманами, так что отказался. Но на этот раз меня попросили изменить свою внешность по другому поводу.

– Мы хотим, чтобы ты стал женщиной, – сказала мне тогда редактор. – Поработаем со специалистом по пластическому гриму, чтобы сделать тебя абсолютно неузнаваемым. И найдем тренера, который научит тебя ходить как женщина.

– Женщины и мужчины по-разному ходят? – спросил я.

– Да, – ответила она.

– Никогда не догадывался, – сказал я. – Это и правда может быть интересно. Как на мужчину, на меня редко кидают похотливые взгляды. Но в образе женщины такое может случаться часто. И как я буду себя при этом чувствовать? И еще, ведут ли женщины себя иначе, когда рядом нет мужчин – в залах и саунах только для женщин? Я заинтригован. И согласен.

И вот я встретился со специалисткой по пластическому гриму из колледжа на западе Лондона. Она покрыла мое лицо альгинатом и сделала слепок. По нему сформировали маску. Девушка провела несколько недель за работой, придавая ей женственные черты лица. Я натянул ее на себя. Я выглядел как женщина с гигантской головой. Редактор позвала меня на встречу.

– Все в порядке, – сказала она. – Не беспокойся. Искусственную голову мы использовать не будем. Мы и без нее сделаем тебя точь-в-точь женщиной.

– Уверена? – спросил я.

– Ты удивишься, когда узнаешь, какое чудо могут сотворить несколько часов, проведенных со специалистом по координации, – сказала она.

– Ты не думаешь, что мы рискуем, слишком уж полагаясь на этого специалиста? – спросил я. – Меня изначально убедил именно грим.

– Обещаю, что ты не покинешь это здание, пока не будешь стопроцентно сходить за женщину, – сказала она.

И вот, в одном из пустых конференц-залов я перевоплотился в женщину. Мне нанесли макияж. Я надел парик, и платье, и бюстгальтер с чашечками. Я несколько часов провел под чутким надзором специалиста по координации. Уже были отсняты тестовые фотографии. Наконец, я вышел из конференц-зала и прошел походкой, которую репетировал с тренером, прямо к столу редактора.

Она сглотнула, увидев меня.

– Они проделали невероятную работу, – сказала она. Повернулась к своему заместителю. – Правда ведь?

Та тоже сглотнула.

– Да, – подтвердила она.

– Ты выглядишь в точности как женщина, – сказала редактор. – Пора выйти на улицу и прочувствовать жизнь женщины на себе.

– Не думаю, что я похож на женщину, – сказал я.

– О чем ты говоришь? – сказала редактор. – Ты вылитая женщина.

– Не думаю, что я хоть чем-то похож на женщину, – сказал я.

Она пронзила взглядом мое страдальческое выражение лица. На мгновение я замешкался. А потом пошел к выходу. Из-за пота косметика немного смазалась. Я оглянулся на редакторов через плечо. Они подбадривающе смотрели на меня и косились в сторону двери. Меня затошнило, я начал задыхаться. Мышцы живота превратились в камень.

А потом я остановился. Я не мог это сделать. Я развернулся, спустился вниз и надел свою мужскую одежду.

Прошла неделя, а наши отношения все еще оставались довольно прохладными. Ей казалось, что я повел себя непрофессионально и проявил излишнюю чувствительность. «Не нужно ничего усложнять, Джон, – написала она мне. – Это всего лишь забавная статья. Она не должна стать причиной своего рода кризиса среднего возраста». Мне казалось, что изначальный замысел распался на мелкие кусочки, а причина, по которой им так хотелось отправить меня в свет, когда я абсолютно не был похож на женщину, заключалась в том, что в нашей профессии чем большее унижение испытывает человек, тем вируснее его история. Стыд может оказать серьезное влияние в жизни журналиста – и личное его избегание, и профессиональное перекладывание его на других.

«Никто не должен увидеть эти тестовые снимки, – думал я всю неделю. – Никогда».

И теперь, лежа в своем номере, я понял всю правду. Мой страх унижения закрыл передо мной дверь. Тем великим приключениям, что могли поджидать меня снаружи, переодетого в женщину, уже не суждено было случиться. Меня сдерживал мой страх. Он сбивал меня с курса. Что, собственно, означало, что я такой же, как и подавляющее большинство людей. Этот факт был мне известен благодаря изучению работы Дэвида Басса – профессора эволюционной психологии в Техасском университете в Остине.

Как-то раз в начале 2000-х годов Басс находился на коктейльной вечеринке, когда жена его друга начала флиртовать с другим мужчиной у всех на глазах: «Это была очень эффектная женщина, – написал впоследствии Басс. – Она насмешливо взглянула на мужа, бросила довольно уничижительную ремарку касательно того, как он выглядит, и вернулась к своему кокетливому разговору».

Друг Басса выбежал наружу, где сам Басс обнаружил его кипящим от ярости, твердящим, что он чувствует себя униженным и хочет убить свою жену: «У меня не было никаких сомнений в том, что он сделал бы это. Более того, он был настолько вне себя от гнева, настолько изменился, что, казалось, он способен прикончить любое живое существо, находящееся в зоне досягаемости руки. Я испугался за свою собственную жизнь».

Друг Басса не убил свою жену. Он успокоился. Но этот инцидент потряс Басса, и потому он решил провести эксперимент. Он попросил пять тысяч людей ответить на вопрос: воображали ли они хоть раз в жизни, как убивают кого-то?

«Ничто, – писал позднее Басс в своей книге “Убийца по соседству”[43], – не могло подготовить меня к такому потоку кровожадных мыслей».

Его исследование показало, что 91 % мужчин и 84 % женщин «по меньшей мере раз в жизни представляли, как убивают кого-либо». Среди них был мужчина, который воображал, как «нанимает специалиста по взрывчатке», чтобы подорвать начальника в его машине; женщина, которая мечтала «сломать каждую косточку» в теле своего партнера, «начиная с пальцев на руках и ногах и постепенно подбираясь к более крупным». Звучало и избиение бейсбольной битой, и удушение с последующим обезглавливанием, и ножевое ранение во время секса. Некоторых людей поджигали. На одного мужчину планировали натравить пчел-убийц.

«Убийцы ждут, – мрачно заключала книга Басса. – Они наблюдают. Они вокруг нас».

Результаты исследования невероятно расстроили Басса. Но я считал, что это хорошая новость. Представлять, как убиваешь кого-то, а потом не делать этого – это способ привития морали. Так что мне выводы Басса казались глупыми. Но в его исследовании было кое-что еще, что я счел невероятным. Что-то, что – как написал мне научный ассистент Басса Джошуа Дантли – «мы не отметили отдельно». Та часть, в которой Басс спрашивал людей, что становится толчком к таким жестоким мыслям.

Был один мальчик, который мечтал похитить одноклассника, «сломать ему обе ноги, чтобы тот больше не смог бегать, избить до такой степени, что его внутренности превратятся в кровавое месиво, а потом привязать его к столу и капать на лоб кислотой». Что же такого сделал этот одноклассник? «Он “случайно” уронил свои книги мне на голову, и все его друзья повеселились». Был также офисный сотрудник, который воображал, как можно «подпортить тормоза в машине босса, чтобы те отказали у него прямо на шоссе». Почему? «Он создает видимость того, что я истинный неудачник. Он насмехается надо мной в присутствии других людей. Я чувствую себя униженным».

И так далее. Практически ни одна из жестоких фантазий не имела отношения к реальной опасности – преследователям, бывшим партнерам и далее по списку. Все они касались ужаса, который несет с собой унижение. Брэд Блэнтон был прав. Спрятанный глубоко внутри стыд ведет к агонии. Ведет к Джоне Лереру. А если дать стыду волю, это приведет к свободе – или хотя бы смешной истории, которая тоже является своего рода свободой.

Так что именно там, в своем номере, я решил, что на второй день курса Брэда я решусь на это. Дам волю своему стыду. Стану Максом Мосли. Буду кристально честен.

* * *

На второй день Брэд во всеуслышание спросил, не хочу ли я занять место на Стуле Допроса, раз уж в первый день отмалчивался.

Я прочистил горло. Все ожидающе улыбались, словно я был гвоздем классного телешоу.

Я замешкался.

– Вообще-то нет, – сказал я.

Улыбки ожидания превратились в замешательство.

– По правде говоря, – объяснил я, – мне кажется, что мои проблемы не настолько серьезные, как у всех остальных в этой комнате. К тому же я не люблю конфликты.

Я разъяснил, что в моем неприятии конфликтов не было ничего странного: мне очень даже нравится смотреть на то, как ругаются два человека. Если я замечу, что на улице двое прохожих кричат друг на друга, я могу даже остановиться, соблюдая почтительную дистанцию, и понаблюдать за ними. Но участвовать в конфликтах самому – нет, это не мое.

– Так что я не хочу, чтобы люди решили, будто я противник Стула Допроса, – заключил я. – Пока что это мой любимый момент на курсе. Разглагольствования в промежутках мне кажутся довольно скучными, но вот Стул Допроса – это супер.

– То есть тебе хочется, чтобы Стул существовал, но оказаться на нем не хочется? – спросила подруга Брэда Тельма.

– Да, – ответил я.

– Я считаю, тебе нужно сейчас же сесть в него, вот прямо сейчас вставай и садись, – сказала Тельма.

– Нет-нет, – сказал я снова. – Честно, я чувствую себя куда комфортнее, наблюдая за тем, как на него садятся другие люди.

– ЧЕРТОВ ССЫКУН! – заорала Тельма. – Я считаю, что он ЧЕРТОВ ССЫКУН!

– Если вам есть что высказать Джону, сделайте это, – сказал Брэд.

– Ха-ха, – ответил я. – Я серьезно: у меня нет такой серьезной истории, которая требует Стула Допроса. Не хочу, чтобы висела гнетущая тишина, и не хочу ворошить прошлое. Это все будет не по-настоящему. Я просто считаю, что у остальных куда больше важных тем, чем у меня.

– ДЕРЬМО СОБАЧЬЕ! – вскрикнула Тельма.

– ТЫ ВЫСОКОМЕРНЫЙ СНИСХОДИТЕЛЬНЫЙ УБЛЮДОК! – сказал Брэд.

– Не думаю, что я сказал что-то снисходительное, – удивленно ответил я.

– «Вам, люди, это нужно, а мне нет», – сказал Брэд, передразнивая меня.

– Честно говоря, я очень возмущен тем, что ты сделал такое заявление, – вклинился Джек, ветеринар-сексоголик. – Это было ОХРЕНЕТЬ как снисходительно. И еще меня возмущает то, что ты вечно копаешься в своем гребаном телефоне, это жутко отвлекает. МЕНЯ ВОЗМУЩАЕТ, ЧТО ТЫ ВЕЧНО ДЕРЖИШЬ СВОЙ ТЕЛЕФОН!

– Можно добавить кое-что насчет телефона… – начал я.

– Да нам насрать, какие у тебя на это причины, – сказал Брэд. – Мы продолжим возмущаться вне зависимости от того, предоставишь ты какие-то разъяснения или нет.

– Диалог работает не так, – сказал я.

– ХА-ХА-ХА-ХА! – прогоготала Тельма.

– Джон, возмущает ли тебя что-то, чем ты хотел бы поделиться с присутствующими в этой комнате? – с надеждой в голосе спросила Мелисса.

Я подумал и ответил:

– Нет.

– ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ДЕРЬМОВЫЙ ПРИТВОРЩИК, И ВСЕ ТВОИ СЛОВА ТОЖЕ ДЕРЬМО СОБАЧЬЕ! – проорал Брэд.

– ЛАДНО! – закричал я в ответ. – Меня возмущает, что ты, – я повернулся к Джеку, – считаешь меня снисходительным. Я НЕ снисходительный. Я формирую свое мнение касательно того, что ваши проблемы серьезнее, ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО на основании тех вещей, что вы РАССКАЗАЛИ В ЭТОЙ КОМНАТЕ. И меня возмущает, что ты, – я посмотрел на Тельму, – ведешь себя, как шестерка Брэда, как член его банды. Ничто в этом мире не бесит меня больше, чем люди, которых больше заботит идеология, чем другие люди. Ты снесла меня с ног этой волной идеологии Брэда.

– ВОТ ТАКУЮ, ЗНАЧИТ, ИСТОРИЮ ТЫ ВЫДУМАЛ ПРО МЕНЯ! – вскрикнула Тельма. – Да? Он хочет сказать мне: «ПРОСТО ОТВАЛИ»! Но не хочет идти на конфликт! Так что мозг вдруг начинает работать!

– Меня возмущает, что ты постоянно выкрикиваешь что-то вроде «чертов ссыкун» и «дерьмо», потому что… – начал я.

– Никаких «потому что», – прервала меня Тельма. – У всех свое толкование.

Я с раскрытым ртом уставился на Тельму. Она решила меня ПОУЧИТЬ? Более того, меня вдруг осенило, что ни один из выкриков не отошел от парадигмы терапевтического сеанса. Это и была Радикальная Честность. С некоторыми клиентами Брэда этот метод творил чудеса. Но не со мной. Я начал ощущать себя невероятно разгневанным.

– Тебя возмущает, что я говорю тебе, что сказать? – спросила Тельма.

– Да, охренеть как возмущает, – гаркнул я. – Я просто, блин, чертовски возмущен тем, что ты говоришь мне, что сказать.

– Ах, бедняжечка, – сказал Брэд. – Нам так жаль, что мы ранили твои нежные чувства. Ладно! – Брэд хлопнул в ладоши. – Обед! Очень не хочется бросать тебя, Джон, но придется оставить тебя наедине с твоими эмоциями.

Вся группа встала и начала отдаляться.

Они что, пошли на обед?

– Но я все еще очень возмущен, – сказал я.

– И хорошо! – ответил Брэд. – Надеюсь, ты будешь в раздрае на протяжении всего обеда.

– Не вижу в этом никакой ценности, – пробурчал я, надевая пиджак.

Снаружи, в коридоре отеля, Марио – дилер марихуаны – ухмыльнулся и сказал:

– Не думаю, что на этом Брэд с тобой закончил!

И я понимал, почему он это сказал. По всей видимости, Брэд только что нарушил свое же золотое правило. Он не счел необходимым, чтобы мы остались все вместе, пока моя злость не улетучится сама собой. Любви не дали шанса прорасти. Меня изгнали на самом пике возмущения.

Час, отведенный на обед, я прошатался по улицам города. После ланча у меня оставалось всего пара часов до рейса в Нью-Йорк, так что я сходу выложил Брэду свою жалобу.

– Ты прервался на ланч посреди сессии, – сказал я. – Ты оставил меня клокочущим от негодования.

Мелисса наклонилась ко мне и сдернула бейсбольную кепку у меня с головы. Меня покоробило.

– Меня могло это очень расстроить, вплоть до суицидальных мыслей, – сказал я.

– Мы опаздывали на обед уже на десять минут, так что я принял решение оставить тебя наедине со своими мыслями, – ответил Брэд.

После этого все пошло своим чередом. Джек, ветеринар-сексоголик, который возненавидел меня за мой телефон, сел на Стул Допроса. Он вспомнил случай, когда его отец набросился на мать прямо на его глазах. Душераздирающая история. Он зажмурился, пересказывая события, так что я воспользовался возможностью, чтобы быстренько проверить Твиттер. Ненавижу не знать, что творится в Твиттере. Вскоре после этого я поспешил на обратный самолет до дома.

Еще какое-то время мы все поддерживали связь. Мэри написала мне, чтобы рассказать, как все прошло с Амандой. «Я попробовала метод Рад. честн., и она осталась все такой же невосприимчивой, ершистой и в целом закрывалась от всего, что я хотела передать. Я прямо-таки чувствовала волны злости, накатывающие от нее, пока разговаривала с ней. С тех пор мне еще не раз пришлось столкнуться с ней, потому что мы пересекаемся в тренажерном зале, и иногда я “игнорировала” ее. А иногда завязывался цивилизованный, довольно приятный разговор (не особо часто)».

Еще один член группы написал нам всем, чтобы сообщить, что он попробовал применить метод «Радикальной честности» на своей жене, но в ответ она попыталась физически оттолкнуть его от себя, и он отреагировал, сказав, что «“возьмет топор и убьет ее при самообороне”. По правде говоря, она была напугана, но она знает, что я часто смешиваю реальность и фантазии. Все мы так делаем. В общем, приехала полиция. А я сейчас на рассмотрении в компании, где проверку осуществляет служба безопасности, так что АРЕСТ приведет к тому, что мне не предложат там работу… Я вас всех люблю, особенно Тельму, которую считаю адски привлекательной, и я хотел бы с ней (с тобой) переспать. Возможно, я даже мог бы относиться к ней (к тебе), как к своей жене».

Брэд ответил, поставив всех в копию: «То, что ты пишешь, – это какое-то невероятное безумие. Наилучшим вариантом для тебя будет найти психиатра, который пропишет тебе несильный транквилизатор».

Мой опыт «Радикальной честности» не имел значительного успеха. Но я продолжал верить в то, что интерпретация этого метода Максом Мосли – «как только жертва разрывает этот пакт, отказываясь чувствовать стыд, весь мир рушится» – и впрямь стала его магической формулой, причиной, по которой он избежал осмеяния. И я продолжал верить в это до тех пор, пока не произошел новый кейс публичного шейминга – на сей раз в городе Кеннебанк, штат Мэн, – который заставил меня все переосмыслить. Эта история дала мне понять, что Макс пережил свой инцидент по совершенно другой причине – той, которую я не уловил.

9

Город бурлит: проституция и список клиентов

КЕННЕБАНК, Мэн. – Отпускники, плодящие пробки на дорогах, давно разъехались, а листья стали оранжево-алыми, но в идеально выглядящем городке с открыток в настоящее время витает дух опасений.

Больше года полиция расследовала слухи о том, что местный инструктор по зумбе [Алексис Райт] использует свою студию в старом центре не только для занятий фитнесом. Согласно сообщениями полиции, в ней располагался единоличный бордель, который посетило более 150 человек, а все интимные связи тайно записывались на камеру… По слухам, в списке встречаются имена довольно выдающихся людей.

Катарин Силай, «Нью-Йорк таймс», 16 октября 2012

У Джорджа Буша-старшего было поместье на побережье, Уолкерс-Пойнт, в четырех милях от Кеннебанка – в Кеннебанкпорте. Порой в ту сторону проезжают машины с затонированными стеклами, везущие Владимира Путина, Билла Клинтона или Николя Саркози, но помимо этого в Кеннебанке ничего особенного не происходит. Или не происходило.

Кто может оказаться в списке? Член семьи Буш? Кто-то из секретной службы? Генерал Петреус[44]?

Бетани Маклин, «Город слухов», «Вэнити фэйр», 1 февраля 2013

Адвокат Стивен Шварц направил в Верховный суд штата Мэн ходатайство о том, чтобы имена в списке остались засекреченными (он представлял интересы двух безымянных мужчин). В качестве аргумента он привел тот факт, что страна все еще является довольно пуританской: «Как только все это станет достоянием общественности, у всех них на спине появится клеймо в виде алой буквы[45]». Но судья вынес иное решение, и в газете Кеннебанка «Йорк каунти коаст стар» начали появляться публикации.

Всего в списке было шестьдесят девять человек – шестьдесят восемь мужчин и одна женщина. К сожалению, среди них не было ни одного человека с фамилией «Буш», ни даже члена его охраны. Но обнаружились люди из высшего общества Кеннебанка: пастор Церкви Назарянина в Южном Портленде, адвокат, школьный тренер по хоккею, экс-глава города, учитель на пенсии и его жена.

Это было довольно уникальное событие в мире публичного осуждения. Практически никогда не случается что-то столь массово позорное. Учитывая, что моей работой стали попытки соединить личностные детали с уровнем выживаемости после общественного порицания, на моей улице прямо-таки перевернулся грузовик с удачей. Когда еще можно найти такую выборку? Разумеется, среди людей в этом списке однозначно окажутся люди, столь желающие угодить, что они позволят негативному мнению незнакомцев слиться со своим собственным и создать весьма противоречивое соединение. Окажутся люди, до такой степени стремящиеся сохранить свой статус, что все придется выдирать из их цепких пальцев. Окажутся серьезные люди вроде Джоны, легкомысленные вроде Жюстин. И окажутся Максы Мосби. Для меня Кеннебанку суждено было стать отлично укомплектованной лабораторией. Кто навлечет на себя гнев толпы, а кто – ее милосердие? Кто разлетится вдребезги? Кто останется целым и невредимым? Я выдвинулся туда.

Внутри Первого зала в здании окружного суда в Биддефорде на скамьях сидело с полдюжины мужчин из зумба-списка; они угрюмо смотрели куда-то вперед, пока репортеры направляли на них свои камеры. Находящимся в отведенной для СМИ зоне можно было смотреть на них, и им некуда было отвернуться. Мне это напомнило описание Натаниэлем Готорном позорного столба в «Алой букве»[46]: «инструмент воспитания, что был устроен для удерживания человеческой головы в жесткой хватке, посредством которой лицо было открыто взглядам собравшихся. В этом сочетании дерева и железа заключался сам идеал позора. Не может быть, мне кажется… поругания более вопиющего, чем запрет спрятать лицо от стыда».

Все молчали и чувствовали себя довольно неловко, словно столпившиеся в каком-то чужеродном, негармоничном лимбе. История была нова. Кеннебанкское общество еще не начало избегать этих мужчин. Как бы ярко или скрытно ни выражался остракизм, ничего еще не произошло. Это был «нулевой уровень».

Вошел судья, и действие началось. В судебном процессе не было ничего необычного. Мужчин по очереди попросили встать и заявить о своей виновности или невиновности. Все признали себя виновными. Им выписали штрафы – по 300 долларов за каждый визит к Алексис Райт. Самым высоким оказался штраф в 900 долларов. И все. Им разрешили уйти. И они в спешке это сделали. Я прошел за последним. Все, кроме него, испарились. Я представился.

– Можете брать у меня интервью, – сказал он. – Но я хочу кое-что взамен.

– Что? – уточнил я.

– Деньги, – сказал он. – Не слишком много, просто чтобы хватило на подарок ребенку в «Волмарт». Всего лишь ваучер в «Волмарт». И я расскажу вам все в деталях. Расскажу вам ВСЕ. Все, что мы с Алексис творили.

Он был довольно грузным мужчиной. Он бросил на меня отчаянный, грустный, псевдопохотливый взгляд, словно предлагал мне лучший эротический роман.

– Я все вам расскажу, – повторил он.

Я сказал, что не могу заплатить человеку за рассказ о его или ее преступлениях; он пожал плечами и ушел восвояси. Я уехал обратно в Нью-Йорк, а на следующий день написал всем шестидесяти восьми мужчинам и одной женщине из списка, спрашивая, не готовы ли они дать мне интервью. И начал ждать.

Через несколько дней пришел ответ.

Хорошо, мы можем поговорить. Я бывший пастор Церкви Назарянина, который, к сожалению, оказался замешан во всем этом безобразии.

С уважением, Джеймс (Эндрю) Феррейра

* * *

– Здравствуйте, Джон.

В голосе Эндрю Феррейры звучала доброта, и усталость, и растерянность – всегда жизнерадостный лидер общины пытался привыкнуть к жизни в мире, который больше не был заинтересован в его лидерстве. Он впервые согласился на разговор с журналистом. Он сказал, что в последние дни приходится тяжело. Жена ушла от него, его уволили с работы. Все это было неизбежно, сказал он, но что будет дальше – неизвестно. До какой степени общество решит изгнать его и как он с этим справится – неизвестно.

Я спросил его, по какой причине он посещал Алексис Райт.

– Может, у меня был не особенно счастливый брак, – ответил он. – Ничего ужасного. Мы просто отдалялись друг от друга. В какой-то степени просто сожительствовали. В общем, я как-то прочитал в «Бостон глоуб» историю про «убийцу с Крейгслист[47]». Помните такого? Он убил проститутку двадцати с чем-то лет. И в «Бостон глоуб» написали, что большинство объявлений об эскорте мигрировали с «Крейгслист» на сайт backpage.com. Так что, мол, если кому-то нужна эскортница, или массаж с продолжением, или еще что-то – добро пожаловать на backpage.com. И я это запомнил. Хотелось бы, конечно, этого не делать. К сожалению, некоторые мысли просто намертво застревают в мозгу. И эта информация засела во мне этаким пятном.

Эндрю трижды был у Алексис. В последний раз «мы знатно посмеялись. Просто хохотали до слез. Это выходило за пределы того, ради чего я там находился. И тогда я словно увидел в ней человека. Она перестала быть объектом. И фантазия словно лопнула. Я сделал бы что угодно, чтобы уйти оттуда. Я не из тех, кто выставляет свои эмоции на публику. Но тогда в машине я выплакал все глаза».

И это была его последняя встреча с Алексис Райт.

– Как прошли последние несколько дней? – спросил я у него.

– Я не сижу дома в изоляции, – ответил он. – Мы встречаемся группой – просто несколько человек, я там абсолютно анонимен. Я прихожу, мы играем в разные настольные игры. «Риск», «Яблоки к яблокам», «Пандемия». И еще я веду заметки. Что мне сделать с этой информацией? Что, если немножко подождать – полгода, год – и отправить рукопись? Ее примут?

– Вроде мемуаров?

– Может, я смогу использовать эти записи как путь в новый приход? – спросил он. – И с какого ракурса зайти? Можно привязать все к вере и предостеречь мужчин. Или, наоборот, но я же не хочу стать борцом за легализацию проституции. Так что мне и впрямь есть над чем подумать… – Он отрешенно задумался. – Что с этим делать? – снова произнес он. – Пока не знаю. Увы, мне сорок девять лет, и я превратил значительную часть своей жизни в поучительную историю.

– Вы виделись с кем-то из других мужчин или с женщиной из того списка? – спросил я.

– Нет, – ответил он. – Мы все поневоле стали членами одного клуба. И нет никаких причин и шансов на наш контакт и солидарность.

– Значит, вы, по большей части, просто ждете, что будет дальше, – заключил я.

– Ага, – ответил он. – Это хуже всего. Ожидание. Это ужасно.

Эндрю пообещал сообщить мне, когда начнется его травля – в Интернете, в городе, где угодно. Он заверил меня, что при первых же намеках на осуждение позвонит. Мы распрощались. И за последующие несколько месяцев я больше его не слышал.

Так что я позвонил ему сам. Судя по голосу, он был рад услышать меня.

– Я так и не дождался вашего звонка, – сказал я. – Что случилось?

– Все сошло на нет, – ответил он.

– Никакого осуждения?

– Вообще никакого, – сказал он. – Мое воображение рисовало куда худшие картины.

– Жюстин Сакко просто уничтожили, – сказал я. – И Джону Лерера тоже, само собой. Но Жюстин Сакко! И она даже не сделала ничего такого! А с вами ничего не случилось?

– Мне нечего на это ответить, – сказал Эндрю. – Я сам не понимаю. По правде говоря, мои отношения с тремя дочками сейчас крепче, чем когда бы то ни было. Младшая подметила: «Я словно узнаю тебя заново».

– Ваше прегрешение помогло им увидеть в вас человека? – спросил я.

– Ага, – ответил Эндрю.

– Хм. Прегрешения Жюстин и Джоны помогли людям увидеть в них полную противоположность человека.

Его браку пришел конец, добавил Эндрю, как и работе пастором в местной Церкви Назарянина. Этого уже не вернуть. Но в целом он ощущал лишь доброту и прощение. Даже не доброту и прощение, а кое-что намного лучше. Ничего. Он не ощущал ничего.

Эндрю рассказал мне историю. Когда бизнес-партнера Алексис Райт Марка Стронга привлекли к суду за финансирование борделя, Эндрю прислали повестку. Его могли вызвать в качестве свидетеля, так что поместили в маленькую комнатушку. Через некоторое время в комнату вошли еще шестеро мужчин. Все они кивнули друг другу, но продолжили сидеть в тишине. Затем завязались первые осторожные разговоры, и они убедились в том, что и так подозревали: все они были клиентами Алексис Райт. Все они были мужчинами из того списка. Это была их первая встреча, так что они спешно, весьма охотно обменялись впечатлениями. Не о своих встречах с Алексис – эту тему они неловко обходили стороной, – а о том, что произошло дальше, когда их имена раскрылись.

– Один из мужчин произнес: «Мне это обошлось в новый внедорожник для жены», – сказал Эндрю. – Еще один добавил: «Мне это обошлось в круиз на Багамы и новую кухню». Все смеялись.

– И никто не стал жертвой какого-либо осуждения? – спросил я.

– Нет, – ответил Эндрю. – Их это тоже обошло стороной.

Но за одним исключением, добавил Эндрю. Речь в какой-то момент зашла о той единственной женщине, которая была у Алексис.

– Все подшучивали над ней, – сказал Эндрю. – И вдруг один мужчина постарше, который вел себя тише остальных, сказал: «Это моя жена». Ох, Джон, этот энергетический сдвиг можно было почувствовать. Все моментально изменилось.

– Какого плана шутки о его жене вы озвучивали? – спросил я.

– Не помню точно, – сказал Эндрю, – но они были более издевательские. В глазах мужчин она выглядела иначе, и да, в ее случае это сочлось более стыдным.

Вообще, во времена пуритан грехи Макса и Эндрю осуждали бы куда жестче, чем Джону. Джону, «виновного в распространении ложных новостей», оштрафовали бы, заковали в кандалы «на срок, не превышающий четырех часов, или прилюдно отхлестали не более чем сорока ударами», если верить законам Делавэра. А в случае с Максом и Эндрю, которые «осквернили супружеское ложе», их ждала публичная порка (никаких уточнений по максимальному количеству ударов нет) и каторга как минимум на год. В случае повторного нарушения – пожизненное тюремное заключение.

Но переменчивые пески градаций позора переметнулись от секс-скандалов – в случае с мужчинами – к неправомерному поведению на работе и усматриваемой «привилегии белых». И я вдруг понял, по какой причине Макс спокойно пережил свой инцидент. Всем было плевать. Макс справился с этой ситуацией, потому что был мужчиной, которого осуждали за секс по обоюдному согласию – а значит, никакого осуждения и не было.

Я написал Максу об этом. «Всем было плевать! Из всех вариаций публичного скандала оказаться мужчиной, которого осуждают за секс по взаимному согласию, – на это, наверное, только надеяться можно». Макс не был ничьей мишенью – ни либералов вроде меня, ни диванных мизогинистов, которые разрывают на куски женщин, выходящих за условные рамки. Макс никак не пострадал.

Прошел час. И Макс прислал мне ответ: «Привет, Рон. Думаю, вы правы».

* * *

Ну, не прямо уж всем было плевать. Жене Макса было не плевать. И еще кое-кому – Полу Дакру, редактору «Дейли мейл». В речи к Ассоциации издателей в 2008 году Пол Дакр назвал оргию Макса «извращенной, безнравственной, на корню уничтожающей цивилизованное поведение». Это была полная сожаления речь, оплакивающая Смерть Стыда. В изображении Дакра судья Иди – тот, кто вынес решение в пользу Макса по делу о неприкосновенности частной жизни против «Ньюз оф зе уорлд», – стал ее воплощением:

Судья вынес решение в пользу Макса Мосли, поскольку тот не принимал участия в «извращенной нацистской оргии», как было заявлено в «Ньюз оф зе уорлд», но хоть убейте, для меня это какая-то до невозможности педантичная логика, ведь некоторые из участников были одеты в военную форму. Мосли отдавал команды на немецком языке; параллельно с этим одна проститутка делала вид, что ищет вшей в его волосах, вторая удовлетворяла орально, а третья лупила по спине, пока не проступила кровь. По мнению судьи Иди, такое поведение было просто «нетрадиционным».

Что больше всего беспокоит в решении судьи Иди, так это его вывод, что – когда дело касается морали – британские законы нейтральны, и поэтому я обвиняю его, его решения, в «аморальности».

Пол Дакр, речь к Ассоциации издателей, 9 ноября 2008

Как только я начал рассказывать, что пишу книгу о стыде, многие люди, подобные Полу Дакру – успешные пожилые мужчины, имеющие высокий статус в британском обществе, – поздравили меня, предполагая, что это повествование о том, как молодое поколение вообще перестало чувствовать стыд. На одной вечеринке я встретился с известным архитектором, который буквально это и сказал. А религиозный телеведущий сетовал на то, что послабления религиозной морали сделали возможным возникновение не стыдящегося общества. Я могу понять, по какой причине некоторые так считают, учитывая, что мы живем в эпоху, когда пастор может нанести визит к проститутке и всем будет плевать. Думаю, за это отсутствие укора Эндрю и Максу нужно благодарить женщин вроде Принцессы Донны. Донна годами усердно работала, чтобы снять покров мистики с нетрадиционного секса, и именно поэтому мужчины вроде них имеют возможность выйти сухими из воды после подобного рода скандалов. Но стыд не умер. Стыд просто переместился в другую сферу, по пути набрав немыслимую силу.

Факт: речи, подобные тем, что озвучил Пол Дакр, уже ничего не значат. Действительно значащим людям нет дела до того, что считает Пол Дакр. Действительно значащие люди – это люди в Твиттере. В Твиттере мы выносим свои собственные суждения касательно того, кто заслуживает забвения. Мы приходим к единому мнению, и на нас не влияет система уголовного правосудия или СМИ. И это делает нас весьма грозной силой.

Мое путешествие в поисках райского мира, свободного от осуждения – места, где мы можем чувствовать себя в безопасности от себе подобных, – потерпело фиаско. Метод «Радикальной честности» ощущался мной как еще один мотив для людей поорать друг на друга. Ни у Макса, ни у Эндрю не нашлось полезных секретов, раскрытие которых помогло бы набраться сил и пережить агонию порицания. Честно говоря, единственным местом на моем пути, где я узрел хоть какую-то форму безосудительного просветления, оказались съемки для «Паблик дисгрейс» в спортивном баре долины Сан-Фернандо. Я с приязнью вспоминал ту ночь. С того момента, как я начал писать книгу, это место оказалось единственным, где можно было почувствовать себя расслабленным.

Потом я перечитал транскрипт беседы с Донной с той ночи и заметил кое-что, на что до этого не обратил внимания.

Донна: Я как раз возвращалась домой из Сакраменто. Я была в аэропорту. И прочитала кое-что о себе на «Ти-Эм-Зи».

«Ти-Эм-Зи» – это таблоидный портал сплетен о знаменитостях. Читая статью, сказала мне Донна, она вдруг осознала, какой ее видит окружающий мир. И это ее невероятно оскорбило и расстроило.

Донна: В Сан-Франциско я словно была в своего рода пузыре, окруженная секс-позитивными людьми, которые довольно хорошо просвещены в вопросах секс-индустрии, так что я никогда не чувствовала никакой оценочности. А потом вдруг появились эти посторонние люди, которые обсуждали меня в таком ключе, словно я какая-то идиотка, снимающая порно. Было очень неприятно. Я рыдала прямо в аэропорту и в самолете…

И теперь я начал копаться на «Ти-Эм-Зи» в поисках этой статьи. Что в ней было такого убийственного? Насколько жестко они прошлись по Донне?

Как стало известно «Ти-Эм-Зи», Джеймс Франко работает над суперсекретным проектом в тандеме с восходящей звездой, режиссером женского порно… и оказывается, у нее репутация человека, который довольно неплохо обращается со своим кулаком. Женщина на фотографии – Принцесса Донна Долоре, героиня фильма Франко «Кинк», который выйдет в ближайшее время. Несмотря на ее участие в картине, Франко впервые встретился с ПДД вживую только на прошлой неделе… и согласно нашим источникам, он уже утвердил ее на свой новый проект, над которым в данный момент ведется работа. Во время встречи ПДД подарила Франко свою мерчевую футболку Принцессы Донны Долоре, на спине которой красуется ее фирменный кулак. Джеймс взял ее… футболку, само собой… и гордо покрасовался в ней. Мы обратились к Франко за комментарием, но на данный момент ответа не получили.

«Ти-Эм-Зи», 26 декабря 2012

Несколько лет назад я бы посчитал, что это сумасшествие – так расстраиваться из-за такой безобидной статьи. Но сейчас я все понимал. Думаю, глубоко внутри мы все принимаем очень близко к сердцу такие вещи, которые другим кажутся несущественными. Мы носим в себе огрызки нанесенных оскорблений, которые на самом деле ничего не значат. Мы сплошной комок слабых мест, и кто знает, что станет триггером к любому из них? Так что я сочувствовал Донне. Казался очень печальным тот факт – учитывая, скольким ей были обязаны Макс и Эндрю, – что, как только она увидела себя со стороны, она почувствовала стыд, словно тот смог каким-то образом прокрасться в нее, и сбежать от него нельзя.

Я уверен, что в мире есть психопаты – люди, на нейронном уровне не способные чувствовать стыд, словно их обернули многочисленными слоями ваты, – но я на своем пути не встретил ни одного. При этом с того момента, как я начал писать эту книгу, то и дело всплывало одно конкретное имя: оно принадлежало человеку, который справился с общественным осуждением настолько минимальными усилиями, что, казалось, в этом вообще нет ничего такого. И теперь, после нескольких вымученных писем – «Надеюсь, вы поймете мое беспокойство», – он согласился встретиться со мной за ланчем. Его звали Майк Дейзи.

10

Как Майк Дейзи едва не утонул

– Звучит так, словно им нужны извинения, но это ложь.

Мы с Майком Дейзи сидели в бруклинском ресторане. Он оказался крупным мужчиной и часто вытирал проступающий пот с лица носовым платком, всегда лежащим в пределах досягаемости.

– Это ложь, потому что извинения им не нужны, – продолжил он. – Извинения – это единение, акт общности. Чтобы человек извинился, какой-то другой человек должен слушать. Он слушает, ты говоришь, происходит обмен. Именно поэтому существует этот пунктик насчет принятия извинений. Происходит энергетический обмен. Но извинения им не нужны. – Он посмотрел на меня. – Что им нужно, так это мое уничтожение. Что им нужно, так это чтобы я умер. Они, разумеется, никогда этого не скажут, это уж слишком пафосно. Но они не хотят больше слышать ни слова от меня, и при этом они имеют право использовать меня в качестве культурного референса, если это служит их цели. Так будет лучше для них. Им бы очень хотелось, чтобы я больше никогда не высказывался. – Он помолчал. – Мне раньше никогда не выпадал шанс стать объектом ненависти. Самое трудное – это не ненависть. Это быть объектом.

Проступок Майка Дейзи – удивительно похожий на произошедшее с Джоной – раскрылся за три месяца до того, как Майкл Мойнихэн лежал на диване и размышлял, когда это Боб Дилан назвал креативность «ощущением, что тебе просто есть, что сказать». Как и Джону Лерера, и Стивена Гласса, его поймали на лжи в повествовании о поездке в китайский город Шэньчжэнь. Там он познакомился с рабочими фабрики, на которой производилась продукция компании «Эппл». Вот только некоторых из этих встреч в реальности не было. Шейминг проходил еще более мучительно, чем в случае с Джоной, потому что каждое его мгновение – каждое длительное, полное паники молчание – осталось зафиксированным в эфире одной из самых популярных американских радиопередач «Эта американская жизнь». Майк Дейзи всегда был денди; он был крупной, громкой, яркой фигурой в театральном мире Нью-Йорка. И на протяжении большей части эфира он звучал так, словно думал, что прорвется. У него была надежда. Он оправдывался и подмечал мелкие детали. Но за час все пошло крахом, и в конце, когда он наконец принес извинения, он звучал вымотанно – изможденный, пустой. Это «Извините» было настолько полным агонии, что я подумал, как бы он не вышел из студии, не пришел домой и не совершил самоубийство. Но вместо этого, в течение нескольких минут, он опубликовал заявление с извинениями на своем сайте, а на следующий день вернулся в Твиттер. Он стал тем самым «одним в поле воином», кричащим на десять тысяч людей, кричащих на него самого. Он упрекал, и критиковал, и обвинял своих оппонентов в лицемерии. Поначалу это еще больше разгневало людей. Но он оставался непоколебим. Он неистово защищался.

В конце концов критикам стало ясно, что их ярость бессмысленна. Их ряды постепенно поредели, пока все это не прекратилось окончательно. И теперь, в то время как Джона Лерер скитался по пустынным локациям Лос-Анджелеса разбитый и опозоренный, Майк Дейзи публиковал фотографии себя и своей жены, принимающих солнечные ванны на кромке бассейна в Майами после завершения тура, на ура принятого критиками. Как так случилось, что в практически идентичных скандалах одного человека полностью уничтожили, а другого оставили практически нетронутым?

В ресторане Майк не ответил на эти вопросы сходу. Затем он сказал:

– В молодости, когда мне был двадцать один год, может, двадцать два, моя жизнь просто катастрофически пошла под откос.

До этого момента он сверлил взглядом стол, но теперь поднял глаза:

– Моя девушка вдруг начала меня избегать, – продолжил он. – Я ей говорил: «Давай встретимся». А она вечно откладывала. И в итоге раздался телефонный звонок. Оказалось, что она беременна. Восемь месяцев. И я вскоре должен был стать отцом. Через месяц.

Вся эта ситуация разворачивалась далеко на севере штата Мэн, сказал Майк. Он чувствовал себя так, словно угодил в капкан. В Мэне. Родился ребенок. И под грузом ответственности их отношения начали рушиться.

– Я сложил с себя всю ответственность как с отца. Я просто разваливался на куски.

Каждую ночь Майк ходил на озеро плавать. Иногда он заплывал так далеко, насколько мог.

– Я все плыл и плыл. Становилось все холоднее и холоднее. И я просто лежал на поверхности воды. И пытался, сейчас я это четко понимаю, я пытался утонуть.

– Вы хотели совершить самоубийство?

Майк кивнул.

– Сейчас я это четко понимаю. – Он сделал паузу. – С тех пор я никогда не чувствовал такой привязанности к этому месту, как другие люди. Все кажется одной длинной, неестественной загробной жизнью. – Майк улыбнулся. – Я рассказываю об этом, потому что вдруг вы посчитаете это чем-то полезным.

Мы продолжили есть. История просто повисла в воздухе. Думаю, Майк относился ко мне так же, как к своей аудитории: он скармливал мне историю по кусочкам, вынуждая самостоятельно складывать все фрагменты в единую картину.

Каждую ночь он приплывал обратно к берегу. Позднее он начал преподавать в школьном драмкружке. Годом позже выпустился, а потом уехал из Мэна. «Я уехал в Сиэтл в попытке начать новую жизнь», – сказал он. И ему это удалось. Он стал – ни много ни мало – автором театральных монологов. Его спектакли были весьма страстными и хорошо принимались публикой, но для того, чтобы стать сенсацией за пределами его личного мирка, им не хватало ориентации на широкие массы. Они были посвящены довольно узконаправленным темам – вроде того, как война сделала его деда более суровым человеком, и его безэмоциональность просочилась в следующее поколение, сделав отца Майка столь же суровым. И тому подобное. А потом, летом 2010 года, он исполнил свой шедевр – «Агония и экстаз Стива Джобса», моноспектакль о поездке в Китай.

Работники фабрики, с которыми он там встретился, рассказали ему о веществе под названием н-гексан. «Н-гексан используется для очищения экранов айфонов, – вещал в своем монологе Майк. – Это отличное средство, потому что оно испаряется чуть быстрее спирта, а значит, конвейер может двигаться еще быстрее и выполнять установленные квоты. Загвоздка в том, что н-гексан – это мощный нейротоксин, и все эти люди оказались подвержены его воздействию. У них неконтролируемо трясутся руки. Большинство… даже не может поднять стакан». Далее в монологе он рассказывал о встрече с тринадцатилетними девочками, работающими на фабрике, потому что никто не смотрит на возраст, и со стариком, чья правая рука «изогнута, словно коготь. Он угодил под пресс на заводе “Фоксконн”». Майк показал старику свой айпад. «Он даже никогда не видел его включенным, не видел ту вещь, из-за которой лишился руки. Я включаю его… иконки пестрят перед глазами. И он провел по экрану своей поврежденной рукой. И сказал что-то вроде… сказал: “Это какая-то магия”».

В один из вечеров в конце 2011 года автор «Этой американской жизни» Айра Гласс попал на выступление Майка Дейзи в нью-йоркском пабе. Как и все, он завороженно слушал, а потом предложил Майку принять участие в его программе. Они попытались по-быстрому проверить фактологию и попросили у Майка контакты переводчика. Но Майк сказал, что тот номер телефона уже не обслуживается. Некоторые другие факты подтвердились, так что ему поверили на слово.

Я слышал, как передача вышла в эфир. Я в этот момент ехал по Флориде, так что съехал на обочину и не двигался, пока не дослушал до конца. По всей Америке люди делали ровно то же самое. Мы почувствовали, что после истории Майка жизнь больше не будет прежней, и решили действовать. Некоторые, само собой, передумали к тому моменту, как сели ужинать или около того. А некоторые нет. Один из слушателей запустил петицию с требованием улучшить условия труда на заводах Apple. Она собрала 250 тысяч подписей. На компанию было оказано беспрецедентное давление. И ее представители объявили, что впервые за всю свою историю позволят третьим лицам провести проверку нынешних условий труда. Эпизод с участием Майка Дейзи стал самым популярным подкастом в истории «Этой американской жизни».

Но Майк еще не знал, что его личный Майкл Мойнихэн уже начал копать.

Им оказался Роб Шмитц – шанхайский корреспондент радиошоу «Маркетплейс». Некоторые из деталей, приведенных Майком, показались ему подозрительными. Например, Майк упомянул, что брал интервью у работников фабрики в «Старбаксе». Разве они могли себе это позволить? В Китае «Старбакс» еще более дорогой, чем в западных странах. Так что он выследил переводчицу. И на этом этапе история Майка развалилась на куски. Не было никаких рабочих с неконтролируемо трясущимися руками, не было старика с рукой-когтем. Он не был на «десяти» фабриках в Китае. Он был на трех. И так далее. Не то чтобы все ужасы, которые описывал Майк, не случались в реальности – они случались: 137 рабочих на фабрике «Эппл» испытали недомогание разной степени тяжести после работы с н-гексаном, но это произошло в 2010 году и в тысяче миль от Шэньчжэня, в городке Сучжоу. (В ежегодном отчете «Эппл», датированном февралем 2011 года, компания назвала использование токсина «серьезным нарушением» техники безопасности на производстве и заявила о запрете подрядчикам на использование н-гексана.) Майк не встречался с теми рабочими из Сучжоу. Он всего лишь читал о них. Просто от детали о том, что он там был, его история стала более захватывающей.

Так что 16 марта 2012 года Айра Гласс позвал Майка Дейзи на очередной эфир:

Айра Гласс: Вы не боялись, что мы обнаружим что-то, поговорив [с переводчицей]?

Майк Дейзи: Нет, не особо.

Айра: Правда? Вы ни на секунду не задумались, мол, окей, тема с гексаном, этого не было на момент моего пребывания там… вы не чувствовали, что мы что-то раскопаем, поговорив с ней?

Майк: Ну, я думал, что это создаст целый ворох осложнений касательно того, как передана история.

Айра: Что вы подразумеваете под «создать ворох осложнений»?

Майк: Я имею в виду… имею в виду то, что… ну, тему с гексаном. Ну то есть, думаю, я соглашаюсь с вами.

[…]

Майк: Полагаю, когда я выступаю в контексте театра… у нас разное понимание того, что такое правда.

Айра: Я понимаю, что вы так считаете, но, думаю, вы обманываете сами себя. Нормальные люди, которые идут послушать личный монолог, – люди воспринимают это буквально, как истину. Увидев ваш моноспектакль, я посчитал, что это истина. Брайан, который видел и другие ваши выступления, считал, что все они правдивы.

Майк: У нас разные точки зрения на такие вещи.

Айра: Я знаю. Но я чувствую, что моя точка зрения нормальна. Нормальная точка зрения – если человек стоит на сцене и говорит «со мной произошло вот это», я буду считать, что с ним это правда произошло, до тех пор, пока не будет четко заявлено, что «это плод воображения».

[…]

Айра: Я испытываю очень смешанные эмоции на этот счет. Потому что я одновременно ужасно сочувствую вам и в то же время чувствую себя обманутым. К тому же я подставил под удар себя. Я чувствую, что поручился за вас перед нашей аудиторией, опираясь на ваше слово.

Майк: Извините.

Этот тон, которым Майк сказал: «Извините». Прозвучало так, словно ребенка – одаренного, трудного, нелюдимого ребенка, который считал себя круче всей школы – заставили встать на виду у всех и отчитывали, пока он не исправился. В этих четырех слогах, казалось, читался переход от дерзости к упадку духа.

А потом он вернулся в Сеть, и его самооценка, по всей видимости, полностью восстановилась.

Он чувствовал гордость за то, что вернулся к исходным позициям именно таким образом.

– Я был одержим расследованиями скандалов в литературе, – сказал он мне. – Никто не оправляется после таких случаев. Масштаб и напряженность того, через что я прошел? Никто не будет прежним после такого.

– Я знаю! – воскликнул я. – Вы с самого начала знали, что переживете это?

– Не-е-ет, – сказал Майк. – О нет. Я подумывал о самоубийстве.

Я посмотрел на него.

– Правда?

– На кону стояло все, – ответил он. – Я активно вел разговоры о том, чтобы покончить с собой. Я активно вел разговоры о том, что никогда больше не буду выступать, уйду из театра и никогда больше не буду выступать. Мы обсуждали развод. Очень открыто.

– Как на протяжении этого времени себя чувствовала ваша жена? – спросил я.

– Она следила за тем, чтобы я не оставался один, – сказал Майк.

– Когда это все происходило?

– Худшая часть скандала развернулась еще до того, как кто-то об этом скандале узнал, – сказал он. – Это неделя между тем, как прошло интервью с Айрой, и тем, как шоу вышло в эфир. За ту неделю я словно начал отделяться от самого себя, выступая на сцене. Я просто разваливался. Мог застыть посреди шоу. Чувствовал, как мой разум сам себя съедает. Это было хуже всего. Это было просто охренеть как жутко, этот страх и чувство, что ты растворишься.

– Чего вы больше всего боялись?

– Я боялся, что не смогу больше рассказывать историю своей жизни, – ответил Майк. – Что каждый раз, когда я выступаю, эти суждения обо мне будут вечно отзываться, определяя, кто я и что я.

– И что изменилось?

Какое-то время Майк молчал. Потом сказал:

– Когда Айра впервые спросил меня, не хочу ли я рассказать эту историю на его передаче, я подумал: «Это проверка. Если я правда в это верю, то будет трусостью не поделиться этим. Если я все закопаю, то ничего не изменится». – Он сделал паузу. – Я знал, что история произведет взрыв в сознании, а потом станет взрывом для меня.

Я нахмурился.

– Хотите сказать, что с самого начала знали, что вас разоблачат?

Майк кивнул.

– То, что случилось тогда на озере, показало мне, что есть выход, – сказал он. – И в этой двери есть щель. Ее можно почувствовать. Можно просто умереть. Понимаете? Как только принимаешь это, приходит ясность. Хочешь сделать что-то в этом мире? Будь готов потратить жизнь впустую. И я такой: «Ладно. Я так и сделаю. Хорошо».

– А как же риск того, что скандал не привлечет внимание к тому, что происходит в Китае, наоборот, оттянет его? – спросил я.

– Я бы из-за этого очень беспокоился, – ответил Майк. И тут же изменил формулировку: – Я очень из-за этого беспокоился. Меня это очень тревожило.

Он явно видел, с какой неуверенностью я смотрю на него.

– Слушайте, никто не захочет слышать, что на самом деле я герой, рыцарь в сияющих доспехах, что я пожертвовал собой, – сказал он. – Никто не захочет слышать эту историю. Но так оно и есть. Я знал, что у нее нет шансов вынести все проверки и стать главной новостью передовиц. Я знал, что она обречена на провал.

Я был уверен, что смотрю на человека, который постепенно создает себе вымышленную историю. В этом варианте развития событий Майк доблестно уничтожил свою репутацию, чтобы спасти жизни людей в Китае, как террорист-смертник. Но в то же время я чувствовал, что не стоит говорить ему о своих мыслях. Казалось, что это тот самый клей, удерживающий его воедино.

Но, думаю, он прочел все по моему лицу, потому что вдруг сказал:

– Как формируется сознание: мы рассказываем историю о самих себе самим себе, историю о том, кем мы себя представляем. Мне кажется, настоящее публичное осуждение или унижение – это конфликт между человеком, который пытается рассказать свою историю, и обществом, которое прописывает для этого человека свою версию событий. Один сюжет пытается переписать другой. Так что, чтобы выжить, нужно отстаивать свое. Или… – Майк посмотрел на меня, – …написать третью историю. Ты реагируешь на сюжет, который тебе навязали. – Он помолчал. – Ты находишь способ выказать свое неуважение другой истории, – сказал он. – Если поверить в нее, это тебя раздавит.

Я был рад, что Майк Дейзи нашел способ жить своей жизнью. Но не думаю, что в его методах выживания прятался полезный совет для Джоны или Жюстин. У них за плечами не было карьеры в сторителлинге, на которую можно было бы сослаться. Не было никакого третьего сюжета. Был только один. Джона – писатель-обманщик. Жюстин – девушка с твитом про СПИД. На них стояло клеймо, и об этом можно было узнать без всяких ищеек. Их прегрешения выскакивали на первой же странице в Гугле.

Жюстин сдержала свое обещание. Через пять месяцев после нашей первой встречи мы договорились пообедать вместе в Нижнем Ист-Сайде. Она рассказала, как обстоят дела. По ее словам, ей сразу же предложили новую работу. Но какую-то странную: приглашение пришло от владельца яхтенной компании из Флориды. «Он сказал: “Я видел, что с вами случилось. Я целиком на вашей стороне”». Но Жюстин ничего не знала о яхтах. Так почему же он решил ее нанять? «Он что, сумасшедший, который считает, что белые не болеют СПИДом?» Она отклонила предложение. Потом уехала из Нью-Йорка. «В Нью-Йорке твоя карьера – это твоя личность. У меня ее отняли». Она уехала так далеко, насколько это было возможно. В город Аддис-Абеба, столицу Эфиопии. Там она стала волонтером неправительственной организации, работающей над снижением уровня материнской смертности.

«Я подумала, что раз уж оказалась в такой жуткой ситуации, нужно что-то из этого извлечь, по крайней мере, попытаться извлечь максимум пользы, помочь людям и чему-то научиться». Она улетела туда одна. «Я знала, где остановлюсь, но там нет адресов. У них не то чтобы были названия улиц. Английский там не родной язык».

– Тебе понравилось в Эфиопии? – спросил я ее.

– Там просто волшебно, – ответила она.

И вот здесь история Жюстин могла бы и завершиться. Если вы один из тех сотен тысяч людей, что разрывали ее на куски, возможно, вам захочется, чтобы финальный кадр был именно таким. Возможно, вы визуализируете ее где-то в импровизированном роддоме в Аддис-Абебе. Возможно, она наклоняется над рожающей женщиной и делает что-то из ряда вон выходящее, что спасает той жизнь. Возможно, потом она поднимает взгляд, утирает пот с бровей, а выражение ее лица меняется – теперь в нем упрямая, гордая мудрость или что-то вроде того. И все это благодаря вам. Жюстин бы никогда не улетела в Аддис-Абебу, если бы ее не затравила общественность и не уволили из «Ай-Эй-Си».

Но кого Жюстин пыталась обмануть? Аддис-Абеба – это классно в первый месяц, но она не человек Эфиопии. Она человек Нью-Йорка. Она была самоуверенной, дерзкой и по-своему обходительной. Так что она вернулась. Вернулась в город, где для нее еще ничего не наладилось. Она временно занималась пиаром, запуская сайт знакомств, но до сих пор не встала на ноги. Она все еще была уволена с любимой работы, и ее все еще высмеивал и демонизировал весь Интернет.

– Я до сих пор не в порядке, – сказала она. – И я перенесла жуткие мучения.

Она гоняла еду по тарелке. Думая о Жюстин, я представлял себе разграбленный в ходе протестов магазин. Может, она и оставила дверь приоткрытой, но ее всю разнесли в пух и прах.

Однако я приметил в ней одно положительное изменение. Когда мы встретились в первый раз, она выглядела пристыженной – на нее давил груз вины за то, что она «запятнала честь» семьи, нажав кнопку «Отправить» под глупым твитом. Думаю, она все еще чувствовала стыд, но, возможно, уже не настолько. Вместо этого, сказала она, она чувствовала себя униженной.

На той же неделе, когда мы увиделись с Жюстин, Европейский суд вынес неожиданное решение – «право на забвение». Если информация в статье или блоге о каком-либо человеке признавалась «неуместной, неточной или избыточной» – что бы ни значили все эти расплывчатые слова, – то по запросу Гугл был обязан удалить их со всех европейских сайтов (но не с google.com). Десятки тысяч людей сразу же подали такой запрос – за три месяца таких соискателей оказалось более 70 тысяч. Гугл энергично выполнял требования, по всей видимости, удовлетворяя каждый из запросов. Настолько энергично, – избавляясь от целых полос в «Гардиан» и «Дейли мейл», к примеру, а потом рассылая автоматические уведомления о произошедшем, – что складывалось ощущение, будто компания целенаправленно сеет хаос, чтобы подстегнуть недовольство решением. По всему Интернету появлялись статьи и сайты с критикой закона и разоблачениями «забвенных»: футбольный рефери, который солгал о причинах назначения пенальти; парочка, арестованная за секс в поезде (о которой я напрочь забыл, пока это снова не всплыло); авиакомпания «Катэй Пасифик», которую обвинил в расизме соискатель-мусульманин.

Жюстин, следящая за новостями из Нью-Йорка, «сразу же испытала смешанные чувства», как сказала она мне. Для нее это выглядело как цензура. И при этом казалось весьма заманчивым. Но она знала, что в ее случае это обернется катастрофой. Если мир об этом узнает – только представьте себе эту истерию. Нет. «Право на забвение» могло улучшить жизнь реального нарушителя закона – какого-нибудь никем не осуждаемого экс-мошенника из Европы, избежавшего наказания – куда значительнее, чем жизнь подвергшейся невероятному осуждению Жюстин.

Так что самое ужасное, сказала Жюстин, то, что заставляет ее чувствовать максимальную беспомощность, – это отсутствие контроля над результатами поиска в Гугле. Они просто есть – вечные, сокрушающие.

– Должно пройти очень много времени, чтобы эти результаты поменялись в моем случае, – сказала она.

11

Человек, который может изменить результаты поиска в гугле

В октябре 2012 года группа людей, испытывающих трудности в обучении, отправились в поездку в Вашингтон. Они побывали на Национальной аллее, в Мемориальном музее Холокоста, в музеях Смитсоновского института, на Арлингтонском национальном кладбище и на Монетном дворе США. Посетили Могилу Неизвестного Солдата. Ночью они решили сходить в караоке при отельном баре. Их сопровождающие, Линдси Стоун и ее подруга Джейми, спели дуэтом «Total Eclipse of the Heart».

– Они в той поездке отлично проводили время, – сказала мне Линдси Стоун. – Мы смеялись в автобусе. Мы смеялись во время ночных прогулок. И они считали, что мы веселые и классные.

Линдси рассказывала мне эту историю восемнадцать месяцев спустя. Мы сидели за столом на ее кухне. Она живет близ восхитительного озера в одном из приморских городков на Восточном побережье США.

– Я люблю танцевать и петь в караоке, – сказала Линдси. – Но после той поездки я долгое время не выходила из дома. В течение дня я просто сидела здесь. Не хотела, чтобы кто-то меня видел. Не хотела, чтобы люди смотрели на меня.

– И долго это продолжалось? – спросил я.

– Практически год, – ответила она.

Линдси не хотела обсуждать со мной то, что случилось в той поездке в Вашингтон. Я трижды писал ей, и все мои письма остались без ответа. Но весьма своеобразные обстоятельства вынудили ее передумать.

* * *

Линдси и Джейми работали в организации «ЛАЙФ» уже за полтора года до этой поездки. «ЛАЙФ» объединяла «высоко функционирующих людей, испытывающих трудности в обучении», сказала Линдси. «Джейми учила делать украшения, и этот кружок пользовался бешеной популярностью у девочек. Мы водили их в кино. Водили в боулинг. Добились от компании приобретения караоке-системы. Многие родители говорили, что мы лучшее из всего, что случалось с тем кампусом».

В свободное от работы время у них с Джейми был свой дежурный прикол: делать дурацкие фотографии, «курить рядом со знаком “Курение запрещено”, позировать перед статуями, подражая им».

– И вот в Арлингтоне мы увидели знак «Соблюдайте тишину, проявите уважение». И нас посетило вдохновение. Так что, – сказала Линдси, – полагая, что это очень смешно, Джейми выложила фотографию на Фейсбуке и с моего согласия отметила на ней меня, потому что я считала, что это уморительно.

Ничего особенного после этого не произошло. Несколько друзей по Фейсбуку оставили пару сдержанных комментариев.

– Один из них служил в армии и написал: «Это своего рода оскорбление. Я знаю вас, девчонки, но это очень бестактно». Другой написал: «Соглашусь», и еще один человек написал: «Соглашусь»… и я сказала: «Так-так-так! Мы же просто придуриваемся! Не обращайте внимания!»

Так-так-так… подождите-ка. Мы просто придуриваемся, как обычно, бросаем вызов власти. То же самое относится к фотографии, выложенной прошлой ночью, где я курю рядом со знаком «Курение запрещено». РАЗУМЕЕТСЯ, мы ни в коем случае НЕ хотели проявить неуважение по отношению к людям, которые служили и служат нашей стране.

Пост Линдси Стоун на Фейсбуке, 20 октября 2012

После этого Джейми спросила Линдси: «Может, стоит удалить ее?»

Линдси ответила «нет». «Делов-то. Никто об этом снова и не вспомнит».

Настройки Фейсбука оставались для них загадкой. Большая часть галочек была проставлена. Некоторые нет. Порой они мельком замечали, что галочки, вроде как стоявшие раньше, отсутствовали. За последние несколько месяцев Линдси «много» об этом думала. «Фейсбук лучше всего работает, когда все шерят и лайкают. Благодаря этому растут доходы от рекламы». Это какая-то махинация Фейсбука, когда галочки «случайно» убираются сами собой? Какая-то лазейка? «Но не хочу звучать как какой-то сторонник теорий заговора. Не знаю, стояли ли вообще настройки приватности на загруженные файлы у Джейми».

В общем, оказалось, что приватными загрузки не были. И через четыре недели после возвращения из Вашингтона, отмечая в ресторане свои дни рождения – «У нас разница в неделю», – они вдруг поняли, что их телефоны вибрируют, не переставая. Так что девушки вышли в онлайн.

«Линдси Стоун ненавидит военных и ненавидит солдат, погибших в войнах за рубежом»; и «Умри, мразь»; и «Надеюсь, ты будешь гнить в аду»; и «Истинное Зло»; и «Лицо Типичной Феминистки. Лишние пятьдесят фунтов веса? Есть. Жирные руки и пальцы-сардельки? Есть. Никакого уважения к пожертвовавшим своей жизнью мужчинам? Есть»; и «Пошла ты, шлюха. Надеюсь, ты сдохнешь медленной и мучительной смертью. Отсталая мразь»; и «НАДЕЮСЬ ЭТУ СУКУ ИЗНАСИЛУЮТ И ЗАРЕЖУТ»; и «Я сегодня разговаривал с сотрудником “ЛАЙФ”, который сказал, что у них в начальстве есть военнослужащие и что ее уволят. Жду новостей о ее подружке…»; и «Когда они ее уволят, может, ей стоит записаться в качестве клиента. Даме явно нужна помощь»; и «Отправим тупую феминистку в тюрьму»; и, в ответ на незначительное количество постов, в которых говорилось, мол, может, не стоит рушить человеку будущее из-за шуточного кадра, «НИКТО НЕ РУШИТ ЕЕ БУДУЩЕЕ! Хватит пытаться выставить ее жертвой. Через шесть месяцев никто, кроме тех, кто реально с ней знаком, не вспомнит об этом».

– Мне хотелось кричать: «Дело всего лишь в знаке!», – сказала Линдси.

Она не знает, как эта история разошлась.

– И не думаю, что когда-либо узнаю, – сказала она. – У нас такое чувство, что фотографию увидел кто-то с работы. Мы оживили тот кампус. Вместе с этим появилась враждебность. Нас считали молодыми дерзкими идиотками.

В ту же ночь к тому моменту, как девушка пошла спать – «это было примерно в 4 часа утра», – на Фейсбуке появилась страничка «Уволим Линдси Стоун». Свои лайки на ней поставили 12 тысяч человек. Линдси прочитала каждый комментарий. «Я с какой-то навязчивостью читала все, что обо мне пишут».

На следующий день перед крыльцом ее дома собрались съемочные группы. С ними попытался поговорить ее отец. У него в руке была сигарета, и вслед за ним на улицу выбежала собака. Пока он пытался объяснить, что Линдси – вовсе не ужасный человек, он заметил, что камеры постепенно съезжают с его лица на сигарету и на собаку, словно они семья маргиналов – курящие сепаратисты со сторожевыми псами.

«ЛАЙФ» забросали письмами с требованиями снять их с должности, и Линдси вызвали на работу. Но ее не пустили в здание. Начальник встретился с ней на парковке и попросил отдать свой комплект ключей.

– Буквально за день все, что было мне знакомо и дорого, исчезло, – сказала Линдси.

И тогда она скатилась в депрессию, перестала спать и практически не выходила из дома в течение года.

* * *

КОМПАНИЯ, УВОЛИВШАЯ ЖЕНЩИНУ С ОСКОРБИТЕЛЬНОГО СНИМКА РЯДОМ С МОГИЛОЙ СОЛДАТА, ПОЛУЧАЕТ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЕ ОТКЛИКИ

Общество выражает свое одобрение поступком компании, которая уволила женщину, совершившую бестактный поступок рядом с местом захоронения солдат, что повлекло за собой возмущение национального масштаба… Агрессия по отношению к Линдси Стоун не утихла с того момента, как она лишилась работы… Комментаторы пишут, что «ее нужно застрелить» или изгнать из Соединенных Штатов… Стоун, выпустив обращение с извинениями, отказывается показать свое лицо с момента реакции общественности, заявили ее родители CBS Boston.

Рина Мюррей, «Нью-Йорк дейли ньюз», 22 ноября 2012, высвечивается как один из результатов поиска по запросу «Линдси Стоун» на google.com

За год, прошедший с той поездки в Вашингтон, Линдси постоянно просматривала Крейгслист в поисках вакансий, но никто не отвечал на ее письма. Она рыскала на сайтах, изучая истории других уничтоженных Линдси Стоун. «Я так сочувствовала Жюстин Сакко, – сказала она, – и той девочке, которая нарядилась на Хэллоуин жертвой Бостонского марафона[48]».

А потом ее жизнь внезапно начала налаживаться. Ей предложили работу в центре для детей с аутизмом.

– Но мне страшно, – сказала она.

– Что начальство узнает?

– Ага.

Психологи стараются напоминать страдающим от тревожности людям, что переживания из серии «что, если» нерациональны. Если вы вдруг обнаружите себя думающим: «Что, если я только что выставил себя расистом?», само сочетание «что, если» доказывает, что ничего плохого не случилось в действительности. Это всего лишь мысли, лихорадочно вьющиеся в голове. Но в случае с Линдси ее опасения насчет «что, если» – «Что, если мои новые работодатели решат загуглить мое имя?» – не были беспочвенными. В приступе самых липких панических атак ей не за что было зацепиться. Самый худший вариант развития событий был вполне реальным. А фотография была повсюду. В рядах ветеранов, правых и антифеминистов она стала настолько легендарной и повсеместной, что кто-то даже превратил ее в патриотический плакат, сопроводив исказившееся в крике лицо Линдси и ее поднятый вверх палец изображением похорон военного и гроба, завернутого в американский флаг.

Линдси так хотела получить эту работу, что «нервничала даже из-за подачи заявления. Я не понимала, как сформулировать свое резюме. Почему уход из “ЛАЙФ” был таким внезапным? Меня разрывало, надо или нет говорить: “Просто чтобы вы знали, я та самая Линдси Стоун”. Потому что я знала, что вся эта информация буквально в одном клике мышки от них».

Этот вопрос мучил ее до самого собеседования. Сказать им? Она «дико переживала» из-за того, что может принять неправильное решение. Она отложила его на момент самого интервью. А потом, когда оно закончилось, она осознала, что не упомянула об этом.

– Это было как-то не в тему, – сказала она. – Для людей, с которыми я беседовала, Арлингтон не казался делом первостепенной важности. Так что я хотела дать им шанс узнать меня, прежде чем сказать: «Вот что вы узнаете, если решите загуглить мое имя».

Она работала в этом месте уже четыре месяца и все еще ничего не рассказала.

– Естественно, вы не можете спросить их: «Вы все видели и решили не считать это проблемой?», – сказал я.

– Именно, – ответила Линдси.

– И теперь вы в капкане параноидальной тишины, – сказал я.

– Я так люблю эту работу, – сказала Линдси. – Я люблю этих детишек. Одна из родительниц недавно сделала мне очень весомый комплимент. Я работаю с ее сыном всего месяц, и она сказала: «В тот момент, когда я вас встретила и увидела, как вы обращаетесь с моим сыном и как относитесь к людям, я поняла, что вам было предначертано работать в этой сфере». Но я с тяжелым сердцем отношусь ко всему, потому что постоянно жду, когда все вскроется. Допустим, она узнает. Будет ли она относиться ко мне так же?

Линдси никак не могла успокоиться и жить счастливо. Страх постоянно был рядом.

– Он очень весомо влияет на то, каким ты видишь мир. С тех пор, как это случилось, я даже не пыталась с кем-то встречаться. До какой степени ты впускаешь человека в свою жизнь? Знает ли он все и так? Место, в котором я сейчас работаю… мне казалось, что никто ничего не знает. Но на днях один из сотрудников сказал одну вещь, и теперь мне кажется, что они знают.

– Что за вещь?

– Да мы просто о чем-то болтали, и он произнес что-то вроде: «Не то чтобы я раструбил это на весь Интернет». И потом он быстро добавил: «Шучу. Я бы так никогда ни с кем не поступил. Я бы никогда не поступил так с тобой».

– То есть вы не знаете наверняка, что он все знает.

– Совершенно верно, – сказала Линдси. – Но вот это поспешное дополнение… Не знаю. – Она помолчала. – Этот страх. Он влияет на тебя.

Но внезапно произошло нечто, что могло заставить все проблемы Линдси исчезнуть. Это было практически нечто волшебное – и это было моих рук дело. Я запустил для нее целую череду загадочных, практически сказочных событий. И я никогда в жизни не был в ситуации, подобной этой. Для нас обоих это было в новинку. И внушало оптимизм – хотя существовала вероятность того, что ничего хорошего в этом нет.

* * *

Все началось, когда я случайно наткнулся на историю о двух сокурсниках из Гарварда – их звали Грэм Вуд и Финеас Апхэм. Их история весьма напоминала кейс Майкла Мойнихэна и Джоны Лерера. В Гарварде, как впоследствии писал Грэм Вуд, Финеас «дорого одевался и был членом гарвардской ячейки последователей Айн Рэнд[49]. Я не бедствовал, но в моей семье никто не знал, насколько тяжела сумка, в которой лежит 300 тысяч долларов».

Под этим Грэм Вуд подразумевал то, что в 2010 году – через двенадцать лет после выпуска из Гарварда – Финеаса Апхэма и его мать Нэнси арестовали по обвинению в уклонении от уплаты налогов. В обвинительном заключении говорилось, что они вступили в сговор, укрыли 11 миллионов долларов на счете в швейцарском банке и тайком ввозили деньги обратно в США наличными. Грэма заинтриговала новость, и он поставил Гугл-оповещение, чтобы «быть в курсе событий».

Скандал быстро утих. Нэнси признала вину, получила штраф в 5,5 миллиона долларов и три года условно. Вскоре после этого Грэму пришло Гугл-оповещение с новостью про Финеаса:

США ПРЕКРАТИЛИ СУДОПРОИЗВОДСТВО ПО ДЕЛУ МУЖЧИНЫ, ОБВИНЯЕМОГО В ПОМОЩИ МАТЕРИ ПО СОКРЫТИЮ ДЕНЕГ

Офис прокурора США Прита Бхарары (Манхэттен) снял обвинительные заключения по делу октября 2010 года в отношении Сэмюэла Финеаса Апхэма по одному пункту сговора с целью совершения налогового мошенничества и трем пунктам содействия при подготовке фальшивых налоговых деклараций.

«Правительство пришло к выводу, что дальнейшее судебное преследование обвиняемого не будет отвечать интересам правосудия», – сообщили прокуроры в ходе заседания 18 мая в федеральном суде Нью-Йорка.

Дэвид Вореакос, «Блумберг бизнес уик», 23 мая 2012

Все обвинения с Финеаса были сняты. Казалось бы, на этом все. Вот только Грэм так и не отключил Гугл-оповещение с новостей про Финеаса Апхэма. И именно благодаря этому он начал замечать странные хвалебные речи в адрес Финеаса, которых вдруг зазвучало слишком много. Его назначили «главным финансовым куратором в “Венчур Кэп Мансли”», что бы это ни значило. «Черити Ньюз Форум» назвал его «филантропом месяца». Он начал писать статьи для журнала «Филантропи кроникл», о котором Грэм никогда не слышал. Он опубликовал сборник эссе. Он даже запустил журнал, призванный «донести философские произведения до социально незащищенной молодежи, сделав их частью некоммерческих образовательных программ в развивающихся странах».

Но, как позже заметил Грэм, «что-то с этими сайтами было не так: все они выглядели поверхностными и временными, особенно если заглянуть дальше главной страницы».

Когда я пришел по адресу, указанному в качестве места расположения головного офиса журнала [ «Филантропи кроникл»], то обнаружил, что дома 64 на Принс-стрит не существует – точнее, существует, но это задний вход в ресторан индийской кухни.

То, что началось как мотивированная злорадством установка Гугл-оповещения на новости о Финеасе Апхэме, завело Грэма в таинственный мир «спецопераций репутационного менеджмента». Цель фейковых сайтов была очевидной: вытеснить новости об обвинении в уклонении от уплаты налогов настолько низко в поисковике, что в конечном счете они фактически исчезнут. На тот момент еще никто не слышал о «праве на забвение» – оно не будет существовать еще два года, – но кто-то явно пытался создать его неуклюжую, самодельную версию ради Финеаса Апхэма.

У Грэма был навык, которым не обладает большинство людей: он умел искать подсказки в HTML-кодах страницы. Их он и открыл «в поисках улик, указывающих на одного автора». И он их нашел. Фейковые сайты оказались плодами трудов мужчины по имени Брайс Том, главы компании «Метал Рэббит Медиа» – молодого калифорнийца, живущего в Нью-Йорке.

Они встретились в кафе. Грэм предвкушал раскрытие такого крупного дела, Брайс Том был заметно взволнован.

«Для меня это может закончиться очень плохо, – сказал он, явно потрясенный. – Никто не захочет иметь со мной дел». Мы несколько минут пялились друг на друга в неловкой тишине, затем я отошел за безалкогольной сангрией, чтобы успокоить его. Когда я вернулся, перед ним лежала изорванная на мелкие кусочки салфетка.

Грэм Вуд, «Очищенные», «Нью-Йорк мэгэзин», 16 июня 2013

История Грэма показалась мне необычной и увлекательной за исключением вот этой последней части. Брайс Том, казалось, был в таком отчаянии из-за того, что его вычислили, что концовка вышла депрессивной.

И вот мы с Грэмом сидели друг напротив друга в нью-йоркском кафе. Я сказал ему, что понятия не имел о существовании людей вроде Брайса Тома и хотел провести собственное расследование. Грэм подкинул мне несколько наводок: имена мужчин и женщин, которые, по его мнению, могли быть клиентами «Метал Рэббит». Среди них – удостоенный высоких наград миротворец ООН, дважды оказавшийся в эпицентре взрывов, устроенных террористом-смертником. Дома я читал статьи о том, как он в обоих случаях, весь в крови из-за осколочных ранений, помогал другим пострадавшим и умирающим. Все истории восхваляли и отдавали дань его героизму, «но его страницу в Википедии редактировал человек, который, насколько мне известно, работает в “Метал Рэббит”», сказал мне Грэм. И после часа раскопок в более давних сведениях Гугл я обнаружил сайт, на котором миротворца называли бабником, обвиняли в том, что он изменял одновременно трем женщинам, был «гнусным подонком» и «патологическим лжецом с повадками дьявола». Когда я написал ему и спросил, является ли он клиентом «Метал Рэббит», он уклончиво ответил нет, но «я знаю этих ребят».

Как и Грэм Вуд, я повеселился, изучая выпадавшие в Гугл страницы, которые никто никогда не открывает, и выискивая там секреты, которые в противном случае остались бы незамеченными. Но потом я познакомился с Жюстин, услышал историю Линдси и перечитал статью Грэма – и посмотрел на все с другого ракурса. Ужасно, что 99 % людей не могут позволить себе услуги такой компании, как «Метал Рэббит»; любопытно и возмутительно, что люди вроде Брайса Тома ведут свой бизнес столь скрытно. Деятельность «Метал Рэббит» заслуживала огласки. Но с Финеаса Апхэма сняли все обвинения. Разумеется, он имел право на то, чтобы вся эта история забылась. Разве нет?

Я написал Брайсу Тому. «Компания “Метал Рэббит Медиа” еще работает?»

Он ответил. «Чем я могу вам помочь?»

Я написал: «Я журналист…»

Больше он мне не отвечал.

* * *

«Вилладж-Паб» в Вудсайде, близ Менло-Парка в Кремниевой долине, снаружи выглядит непримечательно. Но как только заходишь внутрь, понимаешь, что он невероятно элитный, а за столиками сидят миллиардеры, поднявшиеся на сфере техники и технологий, – в общем, это ресторанная версия одежды, которую эти миллиардеры носят. Я сказал Майклу Фертику, в компании которого ужинал, что он оказался единственным человеком из загадочного мира репутационного менеджмента, который откликнулся на мое письмо.

– Все потому, что это очень простая сфера, в которой занимаются непристойными, грязными делами, – ответил он.

– В каком смысле грязными? – спросил я.

– Некоторые люди прямо-таки чертовски мерзкие, – сказал Майкл. – Есть один парень, довольно влиятельный в нашей сфере, он управляющий компанией, и он насильник. Осужденный за тяжкие преступления насильник. Он отсидел четыре года в тюрьме за изнасилование женщины. Фактически, думаю, он основал компанию, чтобы скрыть этот факт из своей биографии. – Майкл сказал мне, как эта компания называется. – Мы создавали по нему файл с данными, – добавил он.

Конкуренты Майкла, по его словам, пользовались дурной славой, как и некоторые потенциальные клиенты.

– Где-то в самом начале, через пару недель после запуска сайта в 2006 году [компания Майкла называется reputation.com], помню, я еще был один и я получил запросы от пары парней. Погуглил их. Оказалось, что они педофилы.

– Вы помните, как этих педофилов звали? – спросил я.

– Конечно, нет, – ответил Майкл. – На кой черт вы такое спрашиваете?

– Не знаю, – сказал я. – Из любопытства.

– Нет, это нездоровое любопытство того плана, что вы обличаете в своей книге, – сказал Майкл.

Майкл выглядел иначе, чем другие посетители паба. Я никого из них не узнал, но все они выглядели до неприличия богатыми: одетые с иголочки, с лицами а-ля роскошная яхта и Мартас-Виньярд летом, «белокостные» и живущие в гармонии с миром, словно плывущие по ресторану. Майкл же был крупным, сердитым, словно сжатым в пружину медведем еврейского происхождения. Он родился в Нью-Йорке, получил ученую степень на юридическом факультете Гарварда и сформулировал концепт «менеджмента репутации в Интернете», работая делопроизводителем в Апелляционном суде шестого округа США в Луисвилле, штат Кентукки. Это было в середине 2000-х. Только начали появляться первые истории о кибербуллинге и порномести. Так у Майкла и появилась идея.

Майкл рассказал, что, отказав педофилам, он получил запросы от неонацистов – раскаявшихся, экс-неонацистов: «Когда мне было семнадцать лет, я был нацистом. Я был придурком. А сейчас мне сорок, я пытаюсь двигаться дальше, а Интернет все еще видит во мне нациста». Они вызывали больше сочувствия, чем педофилы, но Майкл, будучи евреем, все равно не хотел, чтобы они были его клиентами. Так у него появился кодекс этических норм. Он не работал с теми, кто находился под следствием или был осужден за тяжкие преступления с применением насилия, мошенничество в крупных размерах или сексуальное насилие в любом его виде, а также с теми, кого обвиняли даже неофициально – в сексуальном насилии по отношению к детям. Кроме того, сказал он, между его конкурентами и им самим было еще одно моральное отличие. Он не создавал фейковые сайты-дифирамбы. Просто поднимал повыше правду. Хотя «не думаю, что кому-то вменяется в обязанность необходимость по полной проверять все факты».

– Я понятия не имею, чем вы вообще занимаетесь, – сказал я Майклу в телефонном разговоре, еще до нашего ужина. – Я не знаю, как вы манипулируете результатами поисков Гугл.

Я догадывался, что Майкл предлагает некую более скрытную версию «права на забвение», принятого Европейским судом. К тому же, в отличие от этого постановления, охват Майкла был мировым, а не сугубо европейским. Вышло так, что «право на забвение» не слишком помогло многим заявителям. Они внезапно оказались куда менее «забвенными», чем раньше: большое количество журналистов и блогеров посвятили себя их разоблачению. Но никто не проверял столь тщательно списки клиентов у компаний, занимающихся менеджментом онлайн-репутации. Лишь немногие несчастливцы вроде Финеаса Апхэма оказались рассекречены.

– Ваша работа для меня – тайна, покрытая мраком, – сказал я Майклу. – Особенно ее технологическая сторона. Может, я смогу поэтапно понаблюдать за процессом на конкретном случае?

– Конечно, – ответил Майкл.

Так мы все и спланировали. Оставалось лишь найти клиента, который согласится на это. А это было не так-то просто, учитывая, что я планировал тщательно изучить то, что они так отчаянно пытались скрыть. Не самая выигрышная подача.

Мы обсудили самые распространенные варианты. Майкл предположил, что, возможно, я смогу убедить одну из жертв «порномести» – одну из женщин, чей отверженный бойфренд слил в Интернет ее фото в обнаженном виде. Или, возможно, я смогу убедить политика, который сболтнул лишнего и хочет избавиться от упоминаний этого инцидента, прежде чем ему это аукнется. О, или, добавил Майкл, не самый распространенный вариант – возможно, я смогу убедить лидера религиозной группы, которого прямо сейчас в Сети обвиняют в убийстве собственного брата.

Я кашлянул.

– Как насчет лидера религиозной группы, которого обвиняют в убийстве брата? – сказал я.

Назовем этого лидера Грегори. Это не его настоящее имя. К тому же я изменил несколько деталей в его истории, чтобы его нельзя было идентифицировать – по причинам, которые далее станут очевидными. Брат Грегори – член его религиозной группы – был найден мертвым в номере отеля. Другого члена группы арестовали за убийство. Детективы, по всей видимости, сбросили Грегори со счетов как соучастника. Но форумы кишели догадками о том, что он стоял за всем этим, как какой-то Чарльз Мэнсон[50].

И тут в игру вступил reputation.com. Грегори к ним не обращался. Мониторинг-группа компании заметила обвинения в его адрес и предложила свои услуги. Не знаю, насколько далеко зашла та беседа. Но теперь Майкл обсуждал с Грегори возможность стать клиентом на безвозмездной основе – при условии, что мне будет дозволено следить за всем процессом.

Грегори написал мне. Он сказал, что благодарен Майклу за предложение и, возможно, согласится на интервью со мной – тон его письма заставлял «согласиться на интервью» звучать как «соизволить согласиться на интервью», как мне показалось, – но он озадачен. Учитывая, что мои предыдущие книги посвящены таким несерьезным идеям, как военные экстрасенсы и сторонники теории заговора, с чего я решил, что моим читателям будет интересна столь важная тема общественного порицания?

«Господи, – подумал я. – Он прав».

Грегори добавил, что ему жаль, если меня это оскорбляет, но почему я считаю, что мое мнение по такому серьезному вопросу, как общественное порицание, будет хоть кем-то восприниматься всерьез, учитывая, сколь немыслимо звучат все мои предыдущие книги?

«Это ПРАВДА немного оскорбительно», – подумал я.

Грегори казалось подозрительным, что аспект загадочного убийства в его истории казался мне более увлекательным, чем, собственно, общественное осуждение. Что мне оставалось сказать? Он был прав. Я бы с радостью посмотрел на то, как имя Грегори сотрут из Интернета, если бы смог при этом узнать интригующие детали. Я был Великаном-эгоистом[51], который хотел сохранить необычайной красоты сад для себя и своих читателей, построив вокруг него неприступную стену, чтобы никто больше не мог его увидеть.

В течение следующих нескольких дней мы с Грегори перебросились письмами еще раз тридцать. Мои сообщения оставались легкими. Его сообщения мрачно намекали на некие «условия». Я игнорировал слово «условия» и продолжал писать легко и беззаботно. В итоге Грегори написал, что есть хорошие новости: он решил согласиться на эксклюзивное интервью со мной, так что наказал адвокату составить контракт, по которому я обязуюсь представить его в положительном свете или понести значительные финансовые потери.

И на этом наши взаимоотношения с Грегори завершились.

Теперь, когда можно было не быть столь учтивым в ответных письмах к Грегори, я дал себе волю. «По примерно тысяче причин я бы в жизни не подписал договор, по которому обещаю писать положительные вещи или выплачивать огромные суммы денег, – написал я. – Никогда не слышал о подобном! Не могу выразить словами, насколько такие поступки не приветствуются в журналистском сообществе. НИКТО так не делает. Если я подпишу контракт, вы можете что угодно маркировать как негатив и забрать мои деньги! Что, если, упаси господь, вам предъявят обвинения? Что, если у нас с вами будут разногласия?»

Грегори пожелал мне удачи в написании книги.

Сплошное разочарование. Майкл Фертик предлагал бесплатную помощь угодившему в публичный скандал человеку на мой выбор, и оказалось, что я испытываю трудности с тем, чтобы предложить кого-то, кто не будет столь отвратительно заносчивым. Дело в том, что, хотя Грегори и не предъявили никаких обвинений, его странные письма и попытки навязать контроль заставили меня проявить еще большую осторожность в мире менеджмента онлайн-репутации. Какие еще трещины в нем заклеиваются?

Майкл обвинил меня в «нездоровом любопытстве того плана, что вы обличаете в своей книге», когда я уточнил у него имена тех педофилов, чьи заявки он отверг. И теперь это обвинение ввергло меня в панику. Я не хотел писать книгу, выступающую за менее любопытный мир. Нездоровое любопытство, может, и не является чем-то хорошим. Но любопытство само по себе – еще как. О человеческих недостатках нужно писать. Недостатки одних людей ведут к причинению другим людям боли. А есть еще такие человеческие недостатки, высвечивание которых дедемонизирует людей, в противном случае выглядящих отвратительно в глазах общественности.

Но у бизнеса Майкла была сторона, которую я уважал – та, что предлагала спасение людям, которые и правда не сделали ничего дурного, однако все равно оказались смыты волной общественного осуждения. Как Жюстин Сакко. Именно поэтому я отправил пиарщице Майкла Лесли Хоббс письмо, в котором предложил заменить Грегори на Жюстин. «Думаю, она этого заслуживает, – написал я. – Возможно, она на это не пойдет. Но можно хотя бы рассказать ей о существовании такой возможности?»

Лесли мне не ответила. Я написал снова, спрашивая, почему нельзя рассмотреть ее кандидатуру. Она снова не ответила. Я понял намек. Мне не хотелось терять их расположение, так что я забыл про Жюстин и предложил новое имя – жертву, которой я трижды писал и от которой не дождался ответа. Линдси Стоун.

Я впервые оказался в таком положении: у меня была возможность предложить вознаграждение человеку, который не хотел соглашаться на интервью. Я наблюдал за тем, как это делают другие журналисты, и всегда смотрел на них с ненавистью через всю комнату. Двадцать лет назад я освещал дело об изнасиловании, в котором обвинялся британский телеведущий. Журналисты, сидящие в зоне для прессы, отвешивали ему милые улыбочки в надежде заполучить эксклюзивное интервью, если его признают невиновным. Очень неловко. И, как оказалось, бесполезно: в день, когда его оправдали, в суде из ниоткуда появилась женщина в меховой шубе и умыкнула его с собой. Выяснилось, что она сотрудница «Ньюз оф зе уорлд». У всех остальных – со своими милыми улыбочками – не было никаких шансов. У этой женщины была чековая книжка.

Чековой книжки у меня все еще не было, но без стимула от Майкла у меня также не было шансов поговорить с Линдси. И это был тот еще стимул.

– Все кончится тем, что мы потратим на нее сотни тысяч баксов, – сказал Майкл. – По меньшей мере сто тысяч. До нескольких сотен.

– Сотни тысяч? – переспросил я.

– Она в очень затруднительном положении, – ответил он.

– Почему так дорого? – спросил я у него. Майкл пожал плечами:

– Разбирайтесь с Гуглом. Хреново быть Линдси Стоун.

Майкл просто невероятно щедр, подумал я.

Я не стал говорить Линдси, что она чуть было не проиграла Жюстин Сакко и лидеру религиозной группы, ложно обвиняемому в убийстве собственного брата. История Грегори невероятно притягивала мой интерес. Но Линдси была идеальным кандидатом. В случае с ней не было странных оговорок и властных писем. Все, чего она хотела, – это работать с особенными детьми и не чувствовать страха.

– Если Майкл возьмется за вас, та фотография может практически исчезнуть, – сказал я ей.

– Это будет просто невероятно, – ответила она. – Может, она хотя бы исчезнет с первых двух страниц в Гугле. Только всякие странные люди заходят дальше второй страницы.

Линдси знала, что это не самый идеальный вариант. Моя книга неизбежно всколыхнет все обратно. Но она сознавала, что на данном этапе что угодно будет лучше, чем существующее положение дел. Ей предложили бесплатно оказать услугу, которая оценивается в сотни тысяч долларов. Это узкоспециализированная задача – сервис, избавляющий от осуждения, который обычно могут позволить себе только невероятно богатые люди. После того как я уехал от Линдси, они с Майклом созвонились. Потом Майкл перезвонил мне.

– Она была очень мила, отзывчива и готова к сотрудничеству, – сказал он. – Думаю, можно двигаться дальше.

* * *

По графику Майкл не мог взяться за кейс Линдси еще несколько месяцев, так что я тоже взял паузу. Ранее я уже работал над мрачными историями – о том, как люди прощались с жизнями из-за ФБР, о банках, которые своими преследованиями доводили должников до суицида, – но несмотря на то, что мне было очень жаль всех этих людей, я никогда не чувствовал, чтобы ужас пробирал меня до костей так, как кейсы публичного шейминга. Уезжая от Джоны, Майкла и Жюстин я чувствовал себя нервно, подавленно. И когда я получил письмо от сестры Ричарда Брэнсона[52] Ванессы, которая приглашала меня выступить в риад «Эль-Фенн» – принадлежавший ей дворец/дом отдыха/отель в Марракеше, – это стало приятным сюрпризом. «Среди других спикеров, – написала она, – будет Клайв Стаффорд Смит, правозащитник. Дэвид Чипперфилд, архитектор. Ханс Ульрих Обрист, куратор галереи “Серпентайн”. Реда Моали, алжирский предприниматель в сфере искусства, поднявшийся “из грязи в князи”». Я погуглил ее риад. В нем «величие и древняя архитектура сочетаются с укромными уголками, террасами и садами», и он находится «всего в пяти минутах ходьбы от всемирно известной площади Джамаа-эль-Фна и шумного лабиринта улиц, на которых расположен базар».

И вот, четыре недели спустя я сидел и читал книгу под апельсиновым деревом в марракешском дворе Ванессы Брэнсон. Сама Ванесса лежала навзничь на бархатной кушетке в углу. Ее друзья отдыхали с чашкой травяного чая. Один из них оказался генеральным директором компании «Сони» в Германии, другой владел алмазными приисками в Южной Африке. Я чувствовал себя уставшим, дерганым и не таким вальяжным, как все остальные: они носили одежду из белого льна и казались совершенно беззаботными.

Потом я услышал какой-то шум. Выглянул из-за книги. Ванесса Брэнсон мчалась через весь двор, чтобы поприветствовать кого-то еще. Этот человек тоже был одет в светлую льняную одежду, был высок и худощав, а поступь выдавала в нем привилегированного британца. Он вполне мог быть дипломатом. Через несколько минут он подошел ко мне.

– Я Клайв Стаффорд Смит, – сказал он.

Я немного знал о нем благодаря его радиоинтервью в программе «Би-би-си» «Диски необитаемого острова» – знал, что ему была уготована жизнь в высшем обществе Великобритании, пока, учась в школе-пансионе, он однажды не увидел изображение Жанны Д’Арк, горящей на костре, и не осознал, что она выглядит, как его сестра. Поэтому в двадцать лет он стал адвокатом в Миссисипи и с тех пор защищает интересы приговоренных к смертной казни людей и заключенных тюрьмы Гуантанамо. Ведущая «Дисков необитаемого острова», Сью Лоули, разговаривала с ним с нотками растерянности и изумления в голосе – как королева Виктория разговаривала бы с придворным, который решил отправиться в путешествие, чтобы изучить самые дремучие дебри Африки. Прошло десять минут с нашей встречи, а он уже вел меня по коридорам лабиринтоподобного дворца Ванессы и рассказывал, почему тюрьмы нужно запретить.

– Я задам вам три вопроса, – сказал он. – И тогда вы поймете мою точку зрения. Вопрос первый. Какой самый страшный поступок вы совершали по отношению к другому человеку? Все в порядке, вы не обязаны признаваться вслух. Вопрос второй. Какое самое страшное преступное деяние было когда-либо совершено по отношению к вам? Вопрос третий. Что из этих двух действий оказалось для жертвы более губительным?

Самое страшное преступное деяние, которое когда-либо совершалось в отношении меня, – это кража. Насколько губительным был этот инцидент? Едва ли сколько-нибудь губительным. Теоретически меня напрягала идея, что в мой дом может забрести незнакомец. Но я получил выплату от страховой компании. Меня ограбили один раз. Мне было восемнадцать. А ограбивший меня мужчина был алкоголиком. Он увидел, как я выхожу из магазина, и закричал: «Отдай свое бухло!» Потом ударил меня по лицу, схватил мои продукты и убежал. Ничего алкогольного в пакете не было. Я несколько недель переживал, но все прошло.

А самый страшный поступок, совершенный мной по отношению к другому человеку? Нечто ужасное. Для него это было сокрушительно. Но не противозаконно.

Идея Клайва заключалась в том, что система правосудия призвана исправлять нанесенный ущерб, но большинство заключенных – молодые, темнокожие – сидят за решеткой за действия, куда менее ужасные эмоционально, чем те, что совершаем на ежедневной основе по отношению друг к другу мы, не-преступники: плохие мужья, плохие жены, жестокие начальники, хулиганы, банкиры.

Я подумал о Жюстин Сакко. Какому количеству людей, набросившихся на нее, прочитанное нанесло моральный ущерб? По моим подсчетам, в этой буре пострадал ровно один человек.

– Я пишу книгу об общественном порицании, – сказал я Клайву. – Вместе с гражданским правосудием оно возвращается, причем в огромных масштабах. Вы всю жизнь провели в настоящих судах. Там все так же? В настоящих залах заседания шейминг тоже используется как какая-то базовая позиция?

– О да! – с энтузиазмом ответил он. – Я постоянно так делаю. Я поставил в неловкое положение очень много людей. Особенно экспертов.

– И в чем заключается ваш метод? – спросил я его.

– Это очень простая игра, – сказал он. – Нужно уточнить какой-то настолько малоизвестный факт, что у эксперта вообще не будет шансов что-то о нем сказать. Может, эта информация даже не имеет отношения к делу, но это должен быть такой вопрос, на который он даже теоретически не сможет ответить. Он не может сказать, что не знает ответ. Так что постепенно все сведется к тому, что он будет выглядеть очень, очень глупо.

– Почему он не может сказать, что не знает?

– В этом суть профессии, – сказал Клайв. – В уважении. Быть экспертом – это очень серьезно. Представьте только, какие темы вы можете обсуждать на званых ужинах, в противовес всем остальным скучным людям за столом. Вы тот свидетель, что отправил Теда Банди за решетку. Они сделают что угодно, лишь бы не выглядеть глупо. Это ключевой момент. И если вам удастся заставить их выглядеть глупо, все остальное отойдет на второй план.

Клайв говорил так, словно шейминг в зале суда был настолько же естественным явлением, что и дыхание. Словно так было всегда. Разумеется, я понимал, что свидетелей нужно держать в ежовых рукавицах, что нужно проверять их честность. Но странно, что многие из нас воспринимают унижение так же, как выступающие за свободный рынок либертарианцы – капитализм: это прекрасное чудовище, которому должно быть дозволено бегать на воле.

Те из нас, кто травил других в социальных сетях, лишь начинали свой крестовый поход. В настоящих судах, если верить Клайву, эта тактика считалась главной. Я задумался: какими будут последствия, когда порицание достигнет непропорционально больших масштабов и обрушится на достопочтимые структуры, когда оно врастет корнями за несколько поколений? Как это повлияет на всех причастных?

12

Ужас

За большим столом в отеле «Пикадилли» в Манчестере сидели с десяток мужчин и женщин. Среди них был металлург-морпех, педиатрическая медсестра, физиотерапевт, специализирующийся на повреждениях головного мозга, лаборант отдела по борьбе с наркотиками столичной полиции Лондона, кто-то из табачной промышленности, социальный работник, проверяющий дома людей, которых подозревают в жестоком обращении с детьми или в пренебрежении родительскими обязанностями, и так далее.

Их всех объединяло одно: они были неопытными свидетелями-экспертами. Все они надеялись немного подзаработать на работе в суде. Как и я, они понятия не имели, как выглядит один день в зале судебных заседаний. Никого из них еще ни разу не вызывали в качестве эксперта. Именно поэтому они записались на курс по «знакомству с работой в зале суда», организованный компанией юридической подготовки «Бонд Солон».

Я тоже записался, после разговора с Клайвом. Мне было любопытно, является ли судебное унижение настолько значимой частью процесса, что оно удостаивается упоминания в подобном курсе.

Упоминание прозвучало моментально. В помещении стояла маркерная доска. Рядом с ней стоял Джон, наш тренер на этот день.

– Вы, – сказал он вместо приветствия, – словно кость, которую разрывают на части две собаки, каждая из которых хочет выиграть. И если вы окажетесь между адвокатом и его целью, вам не поздоровится. – Он внимательно посмотрел на присутствующих. – Проанализируйте, что стремится сделать адвокат. Он хочет вас деморализовать. Он будет называть вас некомпетентными, неопытными. И вы начнете злиться и переживать. Он постарается вывести вас из зоны вашей компетенции, из того круга сведений, что вам известны. Как? Каким образом он может это сделать?

Повисла тишина. Потом до новоиспеченных специалистов дошло, что это не риторический вопрос.

– Выражение лица? – спросил металлург.

– Что вы имеете в виду? – уточнил Джон.

– Может улыбаться или не улыбаться, – продолжил металлург. – Выглядеть безразлично. Усыплять нашу бдительность, а потом набрасываться. Изображать скуку?

Джон записал эти предположения на доске.

– Выбивать нас из колеи своими интонациями, говорить недоверчиво, снисходительно или саркастично? – предположил социальный работник.

– Может, усмехаться? – спросил лаборант.

– Нет, это прозвучит непрофессионально, – сказал Джон. – Но нотки недоверия могут прозвучать. Например, адвокат может уточнить: «Серьезно?»

– А что будет, если у меня вырвется нервный смешок? – спросил лаборант. – Иногда, когда на меня давят, я могу нервно хихикнуть.

– Не стоит, – предупредил Джон. – Иначе вас спросят: «Вы что, считаете это смешным? Мой клиент нет».

– Мы можем попросить адвоката перестать, если в какой-то момент он начнет перегибать палку? – спросил металлург.

– Нет, – сказал Джон. – Просить их перестать нельзя. Еще догадки?

– Он сделает вид, что не может правильно произнести мое имя? – спросил кто-то.

– Может, тишина? – предположил кто-то еще. Все поежились от одной мысли о повисшей тишине.

– Нам стоит беспокоиться из-за одежды, которую мы надеваем? – спросил соцработник. – Я где-то слышал, что в одежде коричневого цвета люди звучат менее убедительно.

– Слишком уж глубоко, – сказал Джон.

Я полагал, что к обеду Джон продвинется от знакомства с унижением до знакомства с чем-то еще, что имеет место в зале суда. Но этого так и не произошло. Оказалось, что шейминг – это настолько неотъемлемая часть судебного процесса, что в общем-то весь день был посвящен исключительно ему.

Во второй половине дня экспертов познакомили с техниками, призванными не допустить унижения. Едва заняв свое место, как сообщил Джон, свидетель должен попросить судебного пристава принести стакан воды. Это даст пару мгновений на то, чтобы успокоиться. Воду нужно наливать не самому, а попросить все того же судебного пристава. Когда адвокат задаст вопрос, нужно развернуться бедрами и адресовать свой ответ судье.

– Так им будет гораздо сложнее сломать вас, – сказал Джон. – Как ни странно, мы чаще всего смотрим на своих мучителей. Возможно, это как-то связано со «стокгольмским синдромом»[53].

День завершился инсценировкой перекрестного допроса – для экспертов это был шанс продемонстрировать, чему они научились за день. Металлургу Мэттью первым предстояло пройти за псевдосвидетельскую трибуну. Меня Джон попросил изобразить судью. Все ободряюще улыбнулись Мэттью – молодому мужчине в розовой рубашке и в розовом галстуке. Его немного потряхивало. Он налил себе стакан воды. Вода в стакане дрожала, как пруд во время несильного подземного толчка.

«Он забыл попросить пристава налить воды в стакан», – подумал я.

– Расскажите о своей профессиональной квалификации, – сказал Джон, взяв на себя роль адвоката, ведущего перекрестный допрос.

– У меня диплом по металлургии первой, простите, второй степени, высшая категория, – сказал Мэттью, неотрывно глядя Джону в глаза.

Потом он склонил голову, как гейша.

«Почему он не поворачивается ко мне лицом?» – подумал я.

Инсценировка Мэттью длилась пятнадцать минут. Пока он бормотал что-то о подвергшихся коррозии катушках, его лицо побагровело, как ржавый грузовой контейнер. Рот пересох, голос дрожал. Это была катастрофа.

«Он слаб, – думал я про себя. – Он очень слаб».

И вдруг поймал себя на этой мысли. Формировать суждение о человеке на основании того, насколько он волнуется, столкнувшись с унижением, – это и впрямь очень странный и категоричный способ составить мнение.

* * *

Я начал переписываться с женщиной из шотландского городка Нью-Камнок. Ее звали Линда Армстронг. В одну сентябрьскую ночь ее шестнадцатилетняя дочь Линдси возвращалась домой из боулинг-клуба неподалеку, когда четырнадцатилетний мальчик проследовал за ней, когда та вышла из автобуса, затащил в парк, придавил к земле и изнасиловал. На суде Линдси допрашивал адвокат мальчика, Джон Каррутерс. Линда переслала мне копию стенограммы. «Я никогда ее не читала, – написала она, – я просто не могу на это смотреть».

Линдси Армстронг: Он пошел за мной и все зазывал меня на свидание и все такое, а я говорила «нет», потом я отошла от него, а он пошел за мной и схватил меня за руку, вот так, и начал пытаться поцеловать меня и все такое, а я все отталкивала его. Я сказала ему оставить меня в покое, и тогда он толкнул меня на землю…

Джон Каррутерс: Прошу прощения, можно обратить ваше внимание на предмет под номером 7. Вы его узнаете?

Линдси Армстронг: Угу.

Джон Каррутерс: Что это?

Линдси Армстронг: Мои трусы.

Джон Каррутерс: Те самые трусы, которые были на вас в тот день?

Линдси Армстронг: Угу.

Джон Каррутерс: Не могли бы вы поднять их так, чтобы людям было видно? Как вы считаете, было бы справедливо назвать их хлипкими?

Линдси Армстронг: Не думаю, что мои трусы имеют какое-то отношение к…

Джон Каррутерс: Хорошо, поднимите их повыше еще раз. У них есть название, марка, так ведь? Как они называются? Это стринги?

Линдси Армстронг: Да.

Джон Каррутерс: Прошу прощения, мисс Армстронг, могу я попросить вас поднять их повыше?

Линдси Армстронг: Извините.

Джон Каррутерс: Вы видите, что они просвечивают насквозь, правильно?

Линдси Армстронг: Угу.

Джон Каррутерс: Что написано спереди?

Линдси Армстронг: «Маленький дьявол».

Джон Каррутерс: Прошу прощения?

Линдси Армстронг: «Маленький дьявол».

«Линдси говорила, что ей было очень противно и стыдно из-за того, что он заставил ее держать трусы повыше, – писала мне Линда. – Она сказала, что поскорее опустила их, но он закричал и велел поднять их обратно. Чисто ради того, чтобы присяжные посмотрели, какое белье она носит. Думаю, это была самая стрессовая часть ее допроса. Потому что она вообще больше не хотела видеть ту одежду. Не было абсолютно никакой необходимости в том, чтобы читать вслух, что написано на них спереди».

Мальчика признали виновным и приговорили к четырем годам лишения свободы в исправительном учреждении для несовершеннолетних (в итоге он провел там два года). Через три недели после допроса родители Линдси нашли ее в спальне в два часа ночи. Она включила «Bohemian Rhapsody» и приняла смертельную дозу антидепрессантов.

Шейминг может быть чем-то вроде кривого зеркала на ярмарке, в котором человеческая природа выглядит монструозно. Разумеется, именно тактики вроде выбранной Джоном Каррутерсом заставили нас поверить в то, что в соцсетях мы сможем лучше вершить правосудие. Но тем не менее: рефлекторное унижение есть рефлекторное унижение, и я задумался: а что случится, если мы решим полностью отбросить этот порыв, если мы откажемся от осуждения в адрес других. Может, в системе правосудия существует крошечная область, в которой пытаются претворить в жизнь подобную идею? Оказалось, что и правда существует. И заведует ею последний человек, которого можно в этом заподозрить.

13

Ракель в постшейминговом мире

Маленький мальчик и его отец завтракали в практически безлюдном ресторане в Митпэкинг-дистрикт на Манхэттене, когда вдруг увидели мужчину, стремительно направляющегося в их сторону. Казалось, что ему надо сказать что-то очень срочное. Мальчик выглядел обеспокоенным. Незнакомец сделал глубокий вдох.

– СЕРЬЕЗНЕЕ ОТНОСИСЬ К МАТЕМАТИКЕ! – проорал он.

Повисла тишина.

– Ладно, – сказал мальчик.

После этого мужчина подошел ко мне и сел, удовлетворенный тем, что ему выпала возможность положительно замотивировать ребенка. Его телефон зазвонил.

– Простите, – беззвучно проговорил он. Затем поднял трубку: – ТЫ СДЕЛАЛ НОЧЬЮ 10 ПОДХОДОВ? – обрушился он на звонящего. – ЧЕСТНОЕ СЛОВО? ВОТ И ХОРОШО! ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ПОКА!

Он положил трубку. Затем улыбнулся, радуясь, что это утро оказалось для него просто золотой жилой в контексте передачи вдохновляющих посланий.

Его звали Джим Макгриви, он был экс-губернатором штата Нью-Джерси. И весьма суровым:

– Я никогда никого не выпускал досрочно, – сказал он мне.

– Как вообще работает процесс выхода по УДО? – уточнил я.

– Офис генерального прокурора издает рекомендацию. Связывается с местным прокурором, который, в свою очередь, связывается с инспектором, который отвечает за человека, который попадает на рассмотрение. Он пишет официальную рекомендацию губернатору. То есть мне.

Я представил, как заключенные сидят в своих камерах и усердно пишут свои письма Джиму, лихорадочно соображая, как лучше всего изложить свои смягчающие обстоятельства. Что привлечет Джима? Что обратит на себя внимание губернатора?

– Вы помните какие-нибудь из их историй? – спросил я Джима.

– Никогда не читал ни одно из писем, – сказал он.

– Вы даже не смотрели?

Джим покачал головой.

– Вы были прямо-таки смертоносным судьей, – сказал я.

– Я был законопослушным демократом, – сказал Джим.

* * *

В 2001 году Билл и Хиллари Клинтон проводили кампанию в поддержку Джима. Он был молод, хорош собой, женат, в его семье росли две прекрасные дочери. Он одержал сокрушительную победу и оказался в самом сердце правящей элиты Нью-Джерси – «так близко», как писал он впоследствии в своих мемуарах, «к венецианским распрям по заветам Макиавелли, как нигде на земле». То было место, где «политические встречи начинались с мощных, медвежьих объятий», чтобы оба обнимальщика могли исподтишка проверить друг друга на наличие прослушки: «Дружески прохлопать приятеля по нью-джерсски». Теперь у Джима был пляжный домик, вертолет, целый штат поваров и Драмтвакет – резиденция губернатора.

Драмтвакет

Джим считал себя суперкрутым. Он был неприкосновенен. Незадолго до этого случились террористические акты 11 сентября. Он появлялся в локациях вроде офиса «Берген рекорд» – региональной газеты Нью-Джерси – и ораторствовал, верховодя журналистами, делая мощные заявления вроде: «Мы не будем скупиться в вопросах безопасности. Мы даже наняли советника из Армии обороны Израиля. Он лучший из лучших». А потом удалялся, думая, как все отлично прошло, и понятия не имея, что вся редакция «Берген рекорд» гадает, с чего вдруг губернатор Нью-Джерси нанял человека из израильской армии для консультирования по вопросам местной безопасности.

* * *

Когда Джим был еще маленьким, он лежал в палатке в летнем лагере и «кажется, слышал, как ребята в других палатках называют меня педиком, а потом понял, что они правы».

Джим помешал кофе.

– Забавно, как такие вещи просто остаются в памяти.

– Правда остаются, – сказал я. – События моей жизни в пятнадцать, шестнадцать лет никогда не пропадают.

Мы посмотрели друг на друга – я и Джим: двое мужчин средних лет, сидящие в нью-йоркской кофейне.

Джим вырос, начал учебу в Колумбийском университете и иногда по ночам шел к Митпэкинг-дистрикт вдоль 116-й улицы, заглядывая в окна гей-баров. Но никогда не мог заставить себя зайти внутрь и неизменно возвращался в начало улицы.

Он стал помощником прокурора – «обвинителем при обвинителе» – и городским мэром. Он читал книги о том, как избавиться от гейских мыслей. Будучи членом законодательного собрания штата, он проголосовал против заключения однополых браков.

Впервые баллотируясь на пост губернатора, но проиграл с разрывом всего в 27 тысяч голосов. Когда началась вторая избирательная кампания, он уехал в дипломатическую поездку в Израиль, где в какой-то момент очутился на обеде в одном сельском городке.

Мужчина, сидевший рядом с ним, представился. Он сказал, что его зовут Голан и что он работает на местного мэра.

«Я очень внимательно следил за вашей кампанией, – сказал Джиму Голан. – Двадцать семь тысяч голосов – это очень незначительный разрыв».

Позднее Джим писал, что был «польщен так, как никогда раньше. Никто не утруждает себя запоминанием демографического авторитета политика, находящегося на противоположной стороне земного шара».

Джим влюбился в Голана. Он сказал ему, что если тот поедет в Нью-Джерси, то займет важную, специально выдуманную позицию в штате, вроде должности особого советника губернатора. Голан согласился и по прибытии в Америку потребовал конкретный, особенно роскошный офис, уже отданный другому подчиненному Джима. Офис он получил.

* * *

Через несколько недель после визита Джима в «Берген рекорд» газета опубликовала статью о таинственном штатном сотруднике из Израиля. В тексте Голана называли «моряком» (он когда-то служил в израильском ВМФ) и «поэтом» (в старшей школе он написал целый сборник стихов). Джим опасался, что журналисты использовали какой-то секретный словарный код, но не знал этого наверняка и не мог ни с кем это обсудить. Вся администрация вела себя так, словно ничего не изменилось, но это не значило, что ничего не изменилось на самом деле.

– Люди не говорят губернаторам те вещи, которые, по их мнению, губернаторы не хотят слышать, – сказал он мне.

Джим начал отдаляться от Голана. Сказал, что ему нужно уволиться на благо всей администрации. Голан серьезно расстроился. Он предвидел отличную карьеру в американской политике, а теперь Джим бросал его в огонь ради спасения собственной карьеры.

Через несколько недель Джиму пришло письмо от адвоката Голана. Он угрожал засудить Джима за посягательства сексуального характера и харассмент.

– Когда я получил это письмо, у меня в голове возникло видение шкафа моей бабушки, в котором стоит фарфоровый сервиз, – сказал мне Джим. – И весь этот фарфор просто бьется вдребезги.

После трех лет во власти для Джима все закончилось. Он созвал пресс-конференцию, на которой объявил: «Я американец-гей».

Он признался в любовной связи, покинул пост губернатора, ушел с политической арены, зарегистрировался в аризонской клинике «Медоус», где ему диагностировали посттравматическое стрессовое расстройство.

* * *

– Вы виделись с Джеймсом Гиллиганом? – спросил у меня Джим, пока мы сидели в ресторане. – Ох, я обожаю Гиллигана. Я обожаю Гиллигана.

Честно говоря, с Джеймсом Гиллиганом я встретился в самом начале своего пути – через несколько дней после того, как Джона Лерер произнес свою катастрофическую извинительную речь в ходе ланча «Найт фаундейшн». Это немолодой мужчина с обеспокоенным лицом, тонкими волосами и очками в тонкой металлической оправе, выдающие в нем психиатра с Восточного побережья, коим он и является. Я сидел с ним в общем внутреннем дворике перед его квартирой в Вест-Вилладж. Он примерно лучше всех в мире осведомлен в вопросах того, как позор может повлиять на наш внутренний мир, и именно поэтому он так против возрождения этого явления в социальных сетях. Я хотел узнать, как он пришел к тому, что эта тема стала работой всей его жизни.

В 1970-х годах, сказал мне Гиллиган, он был еще молодым психиатром Гарвардской медицинской школы. Дни проходили за «лечением невротиков из среднего класса, вроде нас с тобой». Его абсолютно не интересовала странная эпидемия, охватившая массачусетские тюрьмы и психиатрические больницы, где происходили «самоубийства, и убийства, и бунты, и захват заложников, и поджоги, и все остальное, что только можно себе представить из опасных деяний. Убивали заключенных, убивали офицеров, убивали посетителей. Эта ситуация совершенно вышла из-под контроля, и это длилось на протяжении всего десятилетия. В одной только тюрьме совершалось одно убийство в месяц, а суицид – каждые шесть недель».

Заключенные глотали бритвенные лезвия и ослепляли или кастрировали себя и друг друга. Федеральный судья округа, Артур Гаррити, издал указ, чтобы служба исполнения наказаний разобралась в этом хаосе с привлечением команды психиатров. Гиллигана пригласили возглавить эту группу. Он согласился, но без особого энтузиазма. Он предположил, что виновные в тюремном насилии окажутся психопатами.

– Меня учили, что психопаты таковыми рождаются, – сказал он, – и что они хотят только одного: манипулировать тобой, чтобы им скостили срок.

Он считал их чуть ли не существами другого вида. И первоначально такими они ему и показались, когда он впервые оказался в стенах больницы «Бриджуотер» для душевнобольных преступников.

– Одним из первых людей, что я там встретил, оказался сутенер из бостонских трущоб, – сказал Гиллиган. – Он убил нескольких девочек, он убил и других людей. Совершил несколько убийств в общине, пока его наконец не арестовали. Потом его отправили в тюрьму на Чарльз-стрит, где он ждал суда. И вскоре он убил там одного из сокамерников. И там сказали: «Он слишком жесток, чтобы ожидать суда в тюрьме. Нужно отправить его в Уолпол, колонию строгого режима». И он убил кого-то там. И тогда мы встретились. Он был похож на зомби. Он ничего не говорил, был скорее параноиком, чем явным психопатом, но с ним явно было что-то не то. Его все до смерти боялись. Я подумал: «Этого парня не вылечить». Но нужно было обеспечить безопасность людей. Так что мы поместили его в закрытое помещение, и в течение дня я говорил сотрудникам: «Отгородите его невидимой стеной. Держитесь в шести футах от него. Не толпитесь рядом с ним. Если создать толпу, вы можете пострадать».

На какое-то время так и повелось. Но в конце концов мужчина – и другие, похожие на него – немного расслабились. И то, что они сказали Гиллигану, оказалось для него большим сюрпризом.

– Все они сказали, что уже умерли, – сказал Гиллиган. – Самые неисправимые в своей жестокости личности. Они в один голос заявили, что умерли сами еще до того, как начали убивать других людей. Подразумевалось то, что они умерли как личности. Внутри они чувствовали себя мертвыми. Никакой способности чувствовать, никаких эмоциональных ощущений или даже физических. Так что некоторые резали себя. Или калечили разными жуткими способами. Не потому, что чувствовали вину, это было не покаяние за грехи, а потому, что они хотели понять, могут ли они чувствовать. Их внутреннее онемение приносило больше страданий, чем могла бы физическая боль.

Гиллиган записывал в блокноты свои наблюдения во время разговоров с теми мужчинами. Он писал: «Некоторые сказали, что они чувствуют себя как роботы или как зомби, что их тела пусты или набиты соломой, а не плотью и кровью, что вместо нервов и вен у них веревки или шнуры. Один из заключенных сказал, что чувствует себя как “разлагающаяся еда”. Души этих мужчин не просто умерли. Они были мертвы, потому что их души умертвили. Как это произошло?»

Ему казалось, что это и есть та загадка, которую его позвали разгадать в массачусетских тюрьмах и психиатрических лечебницах.

И в один из дней его осенило. «Всех этих жестоких преступников объединяло то, что каждый хранил свой секрет, – написал Гиллиган. – Важнейший секрет. И секрет заключался в том, что все они чувствовали стыд – глубокий стыд, хронический стыд, острый стыд». Каждый раз это стыд. «Мне еще предстоит узреть акт серьезного насилия, который подстегнут не пережитым опытом стыда, унижения, неуважения или высмеивания. Когда эти мужчины были детьми, в них стреляли, кидали топором, их ошпаривали кипятком, избивали, душили, пытали, накачивали наркотиками, морили голодом, поджигали, выбрасывали из окон, насиловали или заставляли заниматься проституцией, причем сутенером оказывалась собственная мать. Иными словами, они чувствовали себя пристыженными и отвергнутыми, оскорбленными и униженными, обесчещенными и опозоренными, их самооценка подорвана, а души умерщвлены». В случае каждого из них унижение «достигало масштабов таких невероятных, таких диких и с такой частотой, что нельзя не заметить, что люди, оказавшиеся на самом дальнем конце континуума жестокого поведения во взрослом возрасте, раньше занимали такое же отдаленное положение в континууме жестокого обращения с детьми».

И вот они выросли, и – «вся жестокость оказалась попыткой человека вытеснить стыд самооценкой» – начали убивать людей. Один из заключенных сказал: «“Вы не поверите, сколько уважения чувствуешь, когда твой пистолет направлен в лицо какого-то левого чувака”. Для людей, которые всю жизнь прожили на диете из презрения и пренебрежения, соблазн снискать моментальное уважение куда более значим, чем цена за него – попадание в тюрьму или даже смерть».

А когда их сажали в тюрьму, все только ухудшалось. В Уолпол – в 1970-х в этой тюрьме чаще прочих вспыхивали бунты – надзиратели намеренно затапливали камеры и помещали в еду заключенных насекомых. Они заставляли заключенных лежать лицом в пол перед принятием пищи. Иногда они говорили заключенным, что к ним пришел посетитель. К ним практически никогда никто не приходил, так что это была очень воодушевляющая новость. А потом они говорили, что никаких посетителей нет и это просто шутка. Ну и так далее.

– Они считали, что такие методы заставят их быть более послушными, – сказал мне Гиллиган. – Но все было ровно наоборот. Они порождали насилие.

– И буквально каждый убийца сказал вам это? – спросил я. – Что именно чувство стыда привело их к таким деяниям?

– Меня потрясло то, насколько это повсеместное явление, – ответил он. – На протяжении десятилетий.

– А что с тем сутенером из Бостона? Какая у него история?

– Его мать считала, что он одержим дьяволом, так что проводила разные ритуалы вуду и изгоняла бесов в абсолютно темном подвале, а он до смерти боялся. Мог обкакаться. Разумеется, ни в каком нормальном понимании его не любили. Его мать внушила ему негативную идентичность, будто у него внутри сам Сатана, и он вел себя соответствующе. – Гиллиган сделал паузу. – Некоторым из них понадобилось какое-то время, чтобы признаться мне. Стыдно признавать, что ты чувствуешь стыд. Вот, кстати, мы используем слово «чувствовать». «Чувство» стыда. Я думаю, что это неподходящее слово.

Возможно, это несколько парадоксально – относиться к стыду как к «чувству», ибо несмотря на то, что стыд изначально причиняет боль, со временем он ведет к приглушению любых чувств. Стыд, как и холод, – это, по сути, отсутствие тепла. И когда он достигает подавляющих уровней интенсивности, стыд, как и холод, ощущается как онемение и апатия. [В Аду по Данте] самый нижний круг – это область не пламени, а льда, абсолютного холода.

Джеймс Гиллиган, «Насилие»[54], 1999

– И наконец до меня дошло, – сказал Гиллиган. – Наш язык сам нам подсказывает. Одно из слов, что мы используем при описании невероятного стыда – это «омертвение». «Я омертвел».

* * *

«Их тела пусты или набиты соломой, а не плотью и кровью, что вместо нервов и вен у них веревки или шнуры».

Когда Гиллиган сказал это в нашем с ним разговоре, мне вспомнился один момент из его аннигиляции. Когда Джона стоял перед гигантским экраном с выведенной на него лентой Твиттера и пытался извиниться. Казалось, что ему безумно неуютно, что он из того типа людей, которых невероятно смущает публичное выражение эмоций.

– Надеюсь, что, рассказывая своей маленькой дочке ту же историю, что я только что рассказал вам, я буду лучшим человеком…

«Как писатель он навсегда запятнал себя», – гласили ответные твиты. – «Он не доказал, что способен испытывать чувство стыда». «Джона Лерер – чертов социопат».

Позднее, когда мы с Джоной обсуждали этот эпизод, он сказал мне, что ему пришлось «щелкнуть эмоциональным выключателем где-то внутри себя. Думаю, мне нужно было закрыться».

У Джоны был дом на Голливудских холмах и жена, которая его любила. Его самооценки хватило бы, чтобы прорваться. Но думаю, что, стоя перед той гигантской лентой Твиттера, он на мгновение ощутил то же омертвение, которое описывали заключенные в беседах с Гиллиганом. Я тоже его ощущал. И я точно знаю, что Джона и Гиллиган подразумевали, говоря о «закрытии»: момент, когда боль перетекает в онемение.

* * *

Джеймс Гиллиган жил выдающейся жизнью. Президент Клинтон и генсек ООН Кофи Аннан назначили его членом консультативных групп, занимающихся вопросами насилия. В фильме Мартина Скорсезе «Остров проклятых» он стал прототипом персонажа Бена Кингсли. Но несмотря на все его заслуги, я вышел из его квартиры с мыслью, что он не считает работу всей своей жизни успешной. В его жизни был момент, когда он мог кардинально изменить то, как США обращаются с преступниками. Но этого не случилось.

И на то есть причина. На протяжении 1980-х годов Гиллиган ввел в тюрьмах Массачусетса серию экспериментальных терапевтических сообществ. Ничего особенно радикального. В них просто «относились к заключенным с уважением», сказал мне Гиллиган, «людям давали шанс поделиться своими обидами, надеждами, желаниями и страхами». Основной идеей было создание атмосферы, в которой стыд полностью искоренен. «У нас был один психиатр, который называл заключенных подонками. Я сказал ему, что никогда больше не хочу его видеть. Это не просто не помогает нашим пациентам, это опасно для нас самих». Поначалу тюремщики с подозрением отнеслись к этой идее, «но в итоге некоторые начали завидовать заключенным», сказал Гиллиган. По его словам, «многим из них также требовалась психиатрическая помощь. Это ребята с не самой высокой зарплатой и с не самым хорошим образованием. Мы договорились, и некоторые из них также прошли лечение у психиатра. Они стали не так вызывающе себя вести и меньше демонстрировать свою власть. И уровень жестокости невероятно снизился».

Даже в безнадежных, казалось бы, случаях наблюдались изменения. Даже в случае с тем сутенером из Бостона.

– Когда он присоединился к программе, он познакомился с восемнадцатилетним парнем, отстающим в развитии. Мальчик практически не мог завязать собственные шнурки. И тот взял его под опеку. Начал защищать его. Отводил его в столовую и обратно. Следил за тем, чтобы другие заключенные его не обижали. И я думал: «Слава богу. Может, он вернет себе свою человечность». Я сказал сотрудникам: «Не лезьте к ним». Их взаимоотношения крепли, и теперь у него есть своя жизнь. За двадцать пять лет он и волоска не тронул на чужой голове. Он ведет себя как нормальный человек. Он никуда не денется, с ним не настолько все хорошо, чтобы вернуться в общество. Но он этого и не захочет. Он знает, что не справится. Ему не хватит психологических ресурсов, не хватит самоконтроля. Но он вернул себе столько человечности, сколько я не считал возможным. Он работает в психиатрической лечебнице при тюрьме. Приносит пользу другим людям. И когда я приезжаю с визитом, он улыбается и говорит: «Здравствуйте, мистер Гиллиган. Как дела?» – Гиллиган сделал паузу. – Я мог бы рассказать вам сотни аналогичных историй. Нам попадались люди, которые так бились головой о стену, что ослепли.

В 1991 году Гиллиган начал переманивать на свою сторону преподавателей Гарварда, чтобы они в свободное время бесплатно читали лекции в его тюрьмах. Что может быть более дестигматизирующим, чем образовательная программа? Его идея совпала по времени с выборами нового губернатора, Уильяма Уэлда. И на одной из пресс-конференций Уэлда спросили, что он думает об инициативе Гиллигана.

– Он сказал: «Нужно прекратить получение бесплатного высшего образования заключенными», – сказал мне Гиллиган. – «Иначе люди, у которых нет денег на колледж, начнут совершать преступления, чтобы попасть в тюрьму ради бесплатной учебы».

Так завершилась его образовательная программа.

– Он уничтожил ее, – сказал Гиллиган. – Он ее раскурочил. Я не хотел руководить этой бутафорией.

После этого Гиллиган ушел.

С течением времени для тюремных реформаторов он стал символом ностальгии. Сегодня в американских тюрьмах функционирует лишь горстка терапевтических сообществ, вдохновленных его экспериментом в Массачусетсе. И так уж вышло, что одно из них работает на верхнем этаже исправительного центра округа Хадсон в Кирни, штат Нью-Джерси. И им без лишнего шума руководит экс-губернатор Джим Макгриви.

* * *

Нижние этажи исправительного центра, не относящиеся к помещениям для терапии, серо-коричневого цвета – как и уродливые отсеки муниципального развлекательного комплекса, как длинный коридор от раздевалки до бассейна, которого там никогда не будет. Там, внизу, штат Нью-Джерси размещает подозреваемых в нарушении иммиграционного законодательства. В ноябре 2012 года, согласно докладу сети «Детеншн вотч», это место было объявлено одним из десяти худших центров временного размещения нелегальных иммигрантов в Америке. По сообщениям, некоторые из охранников называли задержанных «животными», смеялись над ними и подвергали их ненужным досмотрам, включающим в себя полное раздевание. В докладе также звучало следующее: «Многие иммигранты отметили, что сотрудники учреждения, по всей видимости, приходят на работу с личными проблемами, вымещая на них свое разочарование и злость».

– КАЖДЫЙ ДЕНЬ БЛАГОСЛОВЕНЕН! – прокричал Джим одному из подозреваемых в нарушении миграционного законодательства, елозившему шваброй по полу. Мужчина опешил и натянуто улыбнулся.

Мы прошли дальше – мимо задержанных людей, которые просто сидели и пялились на стены.

– Обычная тюрьма – это наказание в худшем смысле этого слова, – сказал Джим. – Словно душа кровоточит. Проходит день за днем, и люди вдруг осознают, что не делают практически ничего, находясь в весьма негативном окружении.

Я подумал о Линдси Стоун, которая почти год просидела за кухонным столом, вчитываясь в истории подвергшихся онлайн-травле людей, идентичных ее случаю.

– Люди отдаляются сами от себя, – сказал Джим. – Заключенные постоянно говорят мне, что чувствуют себя так, словно они закрываются от мира, отгораживаются стеной.

Мы с Джимом зашли в лифт. В нем уже стояла одна из заключенных. Все молчали.

– Каждый день благословенен, – сказал Джим.

И снова тишина.

– Следите за своим характером! Он становится вашей судьбой![55] – сказал Джим.

Мы доехали до верхнего этажа. Створки лифта открылись.

– Вы первая, – сказал Джим.

– О, нет, пожалуйста, проходите, – сказала женщина.

– Нет, вы.

– Нет-нет, вы.

Все стояли. Женщина вышла из лифта. Джим счастливо улыбнулся.

Когда я впервые встретился с Джимом – в тот самый день, когда он заорал в лицо маленькому мальчику: «СЕРЬЕЗНЕЕ ОТНОСИСЬ К МАТЕМАТИКЕ!», – то решил, что он немного чокнутый. Но постепенно я начал воспринимать его как героя. Я вспомнил послание, появившееся в огромной ленте Твиттера прямо за спиной Джоны: «Как писатель он навсегда запятнал себя». И еще одно, адресованное Жюстин Сакко: «Твой твит останется навсегда». Слово «навсегда» часто всплывало на протяжении тех двух лет, что я провел в обществе подвергшихся публичному осуждению людей. Джоне, и Жюстин, и другим людям с похожими историями говорили: «Нет. Никакой двери нет. Никакого обратного входа. Никакого прощения». Но нам отлично известно, что люди сложно устроены, что у каждого своя смесь недостатков, талантов и грехов. Так почему же мы делаем вид, что у нас их нет?

Среди всей этой агонии Джим Макгриви пробовал что-то невероятное.

Перед нами располагалась огромная закрытая спальная комната. В ней находилось около сорока женщин. Это и было терапевтическое отделение Джима. Мы дождались, пока нас впустят. В отличие от нижних этажей, сказал Джим, женщины вставали в 8:30.

– У каждой свои обязанности. Все работают. Всем присвоены конкретные физические задания. Потом проводятся семинары – посвященные сексуальному насилию, домашнему насилию, управлению гневом. Потом обед. Потом, днем, они учатся или обустраивают помещение. Есть разные книги. Есть десерт. Есть библиотека. Матери могут через Скайп почитать сказки на ночь своим детишкам.

В окнах мелькали отблески летнего дня, и когда сотрудница исправительного центра впустила нас, она сказала, что напряжение чувствуется сильнее обычного: в теплые дни человек по-настоящему ощущает себя заключенным.

Джим собрал женщин в кружок. Записывать на диктофон запретили, так что мне удалось только нацарапать в блокнот отдельные отрывки разговора, вроде: «…я из маленького городка, так что все знают, где я, и это разрывает меня на куски…» и «…большинство знает, почему Ракель здесь…».

В этот момент несколько женщин покосились в сторону той, кого я принял за Ракель. Взгляды были осторожными и довольно уважительными. Практически каждая женщина находилась здесь из-за истории, связанной с наркотиками или проституцией. Но этот комментарий и эти взгляды четко дали понять, что Ракель сюда привело что-то другое.

Ее взгляд бегал по комнате. Она беспокойно дергалась. Другие женщины сидели спокойнее. Мне стало интересно, что сделала Ракель, но я не знал, как корректно об этом спросить. Как только встреча подошла к концу, Ракель моментально пролетела через всю комнату и все мне рассказала. Каким-то образом я умудрился все записать – так же лихорадочно конспектируя, как секретарша из сериала «Безумцы».

– Я родилась в Пуэрто-Рико, – сказала она. – С четырех лет я подвергалась сексуальному насилию. Когда мне было шесть, мы переехали в Нью-Джерси. Во всех моих детских воспоминаниях меня бьют по лицу и говорят, какая я никчемная. В пятнадцать брат сломал мне нос. В шестнадцать у меня появился первый парень. Через три месяца я вышла замуж. Начала курить травку, пить. Изменяла мужу. Ушла от него. Восемнадцать, девятнадцать лет – это одно сплошное пятно. Я попробовала героин. Слава богу, что я не из тех, кто быстро подсаживается. Я пила, как рыба. Мы ходили в бары, ждали, пока люди выйдут, отбирали у них деньги и смеялись над тем, как они зовут мамочку. И вдруг – черт возьми, я беременна. Я беременна единственным существом, которое когда-либо меня полюбит. Мой сын родился 25 января 1996 года. Я пошла в бизнес-школу, бросила. У меня родилась дочь. Мы переехали во Флориду. Там мы устраивали водные бои, киноночи. Иногда я покупала их самую любимую еду, мы все это раскладывали по кровати, наваливались и смотрели фильмы, пока не вырубались. Играли в бейсбол под дождем. Мой сын любит комедии, драмы, он поет. В четырнадцать он выиграл на шоу талантов. Я заставляла его снова и снова переделывать домашнюю работу. Заставляла писать пятистраничные доклады, читать энциклопедии. В четырнадцать я выпихнула его из кровати и надавала пощечин. Ему написала девчонка: «Ты девственник?» Я словно с катушек съехала. Выбила из него все дерьмо. Остались следы от ногтей.

Десять месяцев назад Ракель отправила детей к отцу во Флориду, на каникулы. Она смотрела, как дети идут по тоннелю к самолету, когда ее сын вдруг обернулся и выкрикнул: «На сколько поспорим, что я не вернусь?» Потом добавил: «Шучу».

Ракель крикнула ему вслед: «На сколько хочешь поспорить, что ты сейчас не сядешь в этот самолет?»

Сын сделал еще пару шагов. Потом снова обернулся: «Все-таки стоит поспорить».

– Это была последняя фраза, которую он мне сказал, – сообщила мне Ракель.

В ту пятницу представители Департамента по вопросам семьи и детей появились на пороге дома Ракель. Сын обвинил ее в жестоком обращении.

– Он мог спросить меня, можно ли ему погулять до девяти вечера, – сказала Ракель. – Я отвечала «нет». Он спрашивал почему. Я говорила: «По улицам ходят люди, которые могут причинить тебе боль». Но я приносила ему больше боли, чем кто-либо еще. Слава богу, что они тогда ушли от меня. Он в безопасности. У него появился шанс побыть подростком. Он очень злой мальчик, потому что я его таким сделала. Моя дочь очень застенчивая, замкнутая, потому что я ее такой сделала. Просто молюсь, чтобы они были нормальными.

Первые несколько месяцев заключения Ракель провела внизу, не в терапевтическом отделении.

– Каково находиться там? – спросил я ее.

– Внизу хаос, – ответила она. – Хаос, граничащий с варварством. Девчонок внизу могут побить подносами для еды. Какая-нибудь одна решит, что ты ей не нравишься. Она отводит тебя в комнату, запирает дверь, и вы деретесь, а выигрывает та, что выйдет невредимой. Здесь, наверху, мы пьем кофе с кексом. Смотрим телевизор. Обмениваемся книжками. Как будто мы сидим в кафетерии колледжа с чашкой кофе. Очень изысканно!

Вдруг начался какой-то переполох. Женщина позади нас упала в обморок, и у нее случился приступ. Ее унесли на носилках.

– Поправляйся! – кричали ей вслед некоторые девушки.

– Последний шанс получить лекарство! – просигналила надзирательница.

Мы с Джимом вышли из здания и направились к машине.

– Как думаете, сколько времени Ракель проведет в тюрьме? – спросил я его.

– У нас будет больше сведений через две недели, – сказал он. – Там с нами должен связаться прокурор. Думаю, еще несколько месяцев.

Джим сказал, что расскажет новости, как только сам все узнает. И отвез меня на вокзал.

Через две недели от Джима все еще не было вестей, так что я написал ему письмо: «Как дела у Ракель?»

Джим ответил: «Она вчера получила не самые приятные известия. Обвинения по восьми пунктам. Она серьезно эмоционально травмирована».

Я позвонил ему.

– В чем ее обвиняют?

– Покушение на убийство первой степени, – сказал Джим. В его голосе звучало потрясение. – Она бросила в сына нож. Они настаивают на сроке в двадцать лет.

* * *

Прошло три месяца. В зале заседаний здания мэрии Ньюарка сидели три человека: я, Джим и Ракель.

Джим взялся за дело. Прокуроров убедили, что Ракель стала жертвой «круга насилия». И вместо двадцати лет она отсидела еще четыре месяца, а потом вышла на свободу.

– Если бы порицание работало, если бы тюрьмы работали, то это оправдывало бы себя, – сказал мне Джим. – Но ведь не работает. – Он сделал паузу. – Некоторые люди должны отправляться в тюрьмы навсегда. Некоторые не способны… но большинство…

– Очень обескураживает тот факт, – сказал я, – что грань между адом и искуплением в американской системе правосудия столь тонка.

– Государственные защитники перегружены, а прокуроры четко следуют инструкциям, – сказал Джим.

Эта книга – о людях, которые в действительности не сделали ничего особенно плохого. Жюстин и Линдси однозначно разгромили за не что иное, как неудачные шутки. И пока мы были заняты тем, что упорно отказывали им в прощении, Джим спокойно занимался спасением женщины, которая совершила куда более серьезное преступление. Меня вдруг осенило: если отсутствие осуждения так сработало с таким тихим омутом, как Ракель, если оно смогло излечить ее, то нам стоит как следует подумать, прежде чем по умолчанию обрушивать свой гнев и месть.

Свобода Ракель не была безграничной. Ей на пять лет запретили контактировать с детьми. К тому моменту ее сыну будет двадцать два года, а дочери семнадцать, «и даже когда ей будет семнадцать, каждая попытка общения должна быть одобрена отцом, потому что меня лишили родительских прав», сказала Ракель. Однако она все равно получает новости о них.

– Мои друзья из Флориды все еще общаются с ними. Одна подруга позвонила мне вчера и говорит: «Ни за что не поверишь, с кем я сейчас переписываюсь на Фейсбуке!» Я такая: «С кем?» Она такая: «Твоя дочь!» Я сказала, что быть такого не может. Оказалось, что моя дочка пишет ей, и вот она сидела и зачитывала ее сообщения. Кажется, дочка немножко влюблена. У того парня ямочка на подбородке и русые волосы…

Я сказал Ракель, что очень рад видеть ее в таком хорошем настроении. И тогда она поделилась со мной еще одной новостью.

– Вчера, когда группа уже расходилась, мисс Блейк сказала зайти к ней в кабинет.

Мисс Блейк была менеджером в ее реабилитационном центре.

– Она сказала: «Ракель, я вижу, как ты ведешь себя, как остальные к тебе прислушиваются. Хочу предложить тебе работу. Сможешь передать мне свое резюме?»

Ракель сказала, что, так уж вышло, резюме у нее уже с собой.

А потом спросила: «Мисс Блейк, это все по-настоящему?»

И мисс Блейк кивнула.

* * *

Мне позвонили из компании Майкла Фертика. Они были готовы начинать работу над кейсом Линдси Стоун.

14

Кошки, мороженое и музыка

– Какими хобби вы на данный момент особенно увлекаетесь? Марафоны? Фотография?

Фарух Рашид разговаривал с Линдси Стоун из Сан-Франциско по конференц-связи. Я слушал беседу, сидя на диване в Нью-Йорке.

Я познакомился с Фарухом, когда Лесли Хоббс несколькими месяцами ранее провела мне экскурсию по офису reputation.com – два этажа свободной планировки с звукоизолированными кабинками для деликатных разговоров с клиентами-знаменитостями. Она представила меня Фаруху и сказала, что обычно он занимается ВИП-клиентами фирмы: главами организаций и звездами.

– Очень здорово, что вы оказываете Линдси такую узкоспециализированную услугу, – сказал я.

– Ей это нужно, – ответила Лесли.

И это было правдой. Специалисты компании Майкла досконально изучили онлайн-жизнь Линдси и не нашли ровным счетом ничего, кроме того инцидента со знаком.

– Те пять секунд ее жизни – это и есть весь ее след в Интернете? – уточнил я.

Фарух кивнул.

– Причем не только этой Линдси Стоун. У всех девушек с таким именем та же проблема. В США таких шестьдесят. Дизайнер в Остине, фотограф, даже гимнастка – и всех их определяет та одна-единственная фотография.

– Мне жаль, что я подкинул вам такую сложную задачу, – сказал я, втайне немного гордясь этим.

– Да нет, мы в восторге, – ответил Фарух. – Это вызов, но определенно интересный вызов. Мы представим Интернету настоящую Линдси Стоун.

– Вам нравятся кошки?

Фарух продолжал задавать Линдси вопросы.

– Не то слово, – сказала она.

Я услышал, как Фарух печатает на клавиатуре слово «кошки». Он был молод, энергичен, жизнерадостен и полон энергии, лишен цинизма и злобной иронии и надеялся, что сможет выставить Линдси такой же. В шапке его профиля в Твиттере было сказано, что ему нравятся «велосипеды, походы и времяпровождение с семьей». Его план заключался в том, чтобы создать для Линдси Стоун страничку на Тамблере, в Линкд-ин, завести блог на Вордпресс, аккаунты в Инстаграме и на Ютубе и переплюнуть эту ужасную фотографию, смыть ее приливной волной позитива куда-то, куда нормальные люди не бросают своих взглядов – вроде второй страницы результатов, выпавших в поисковике. Согласно исследованиям «движения глаз», которые провел Гугл, 53 % людей не заходят дальше первых двух ссылок и 89 % не смотрят дальше первой страницы.

– То, как выглядит первая страница, – сказал мне во время экскурсии по офису технолог компании Майкла Джеред Хиггинс, – определяет, что люди о вас подумают.

Как писателя и как журналиста – а также как отца и как человека – до меня дошло, что это отвратительный способ познания мира.

– Мне очень нравится музыка, – сказала Линдси Фаруху. – Люблю слушать треки из чарта топ-40.

– Отлично, – сказал Фарух. – С этим можно работать. Вы играете на чем-нибудь?

– Раньше было дело, – ответила Линдси. – Я вроде как самоучка. Просто для себя. Не то чтобы я…

Она внезапно осеклась. Поначалу казалось, что ей нравилось обдумывать эти вопросы, но теперь она вдруг насторожилась, словно это мероприятие подкинуло ей тревожных экзистенциальных мыслей – «кто я?» и «что мы делаем?».

– Мне сложно отвечать, – сказала она. – Я обычный человек и понятия не имею, как… выстраивать личный бренд в сетях. Я пытаюсь сообразить что-то, о чем вы сможете написать. Но это сложно, понимаете?

– Пианино? Гитара? Барабаны? – настаивал Фарух. – Или путешествия? Где вы бываете?

– Не знаю, – сказала Линдси. – Я хожу в пещеры. И на пляж. Покупаю мороженое.

По запросу Фаруха Линдси присылала ему фотографии, на которых не фигурировали непристойные жесты на военных кладбищах. Еще она раскрывала детали своей биографии. Ее любимым сериалом оказался ситком «Парки и зоны отдыха». Трудовой стаж включал в себя пять лет работы в «Волмарте», и это было «до опустошения тяжко».

– Вы уверены, что хотите назвать «Волмарт» опустошающим? – уточнил Фарух.

– Ох… Что? Серьезно? – Линдси рассмеялась, как бы говоря: «Да ладно вам! Все знают про “Волмарт”!». А потом запнулась.

Звонок оказался неожиданно меланхоличным. Фарух не был ни в чем виноват: он и правда сочувствовал Линдси и хотел постараться ради нее. Грустным было то, что Линдси навлекла на себя гнев всего Интернета за то, что была дерзкой, дурашливой, сумасбродной и откровенной. А теперь, работая с Фарухом, она сводила всю себя к безопасной банальщине – кошкам, мороженому и музыкальному чарту. Мы создавали мир, в котором самым безопасным способом выжить была безликость.

* * *

Было время, когда Майклу Фертику не было необходимости так тщательно все просчитывать. В середине 1990-х поисковым системам было достаточно того, сколько раз определенное ключевое слово появлялось на странице. Чтобы оказаться на первой строчке поиска по запросу «Джон Ронсон» на Альта-Висте или Хот-Боте, нужно было просто написать на странице «Джон Ронсон», снова и снова. Для меня наткнуться на такой сайт было бы просто фантастически; для всех остальных – не уверен.

А потом у двух стэнфордских студентов, Ларри Пейджа и Сергея Брина, появилась своя идея. Почему бы не создать поисковик, который ранжирует сайты по степени популярности? Если кто-то оставляет ссылку на твою страницу, ты получаешь один голос. Ссылка, решили они, все равно что сноска – кивок в знак уважения. Если на страницу, ведущую на твою страницу, в свою очередь, тоже многие ссылаются, эти голоса тоже засчитываются. Уважаемые человек, выказывающий тебе свое уважение, ценится больше, чем какой-нибудь одиночка, делающий то же самое. В общем-то, в этом вся суть. Свое изобретение они назвали «Пейдж-ранк», по имени Ларри Пейджа, и когда они внедрили алгоритм, мы, ранние искатели, были просто ошарашены.

Именно поэтому Фаруху нужно было создать для Линдси профили в Линкд-ин, Тамблере и Твиттере. У них по умолчанию высокий «пейдж-ранк». Алгоритмы Гугла автоматически считают их популярными. Но для Майкла проблема заключалась в другом: Гугл постоянно развивался, секретным образом настраивая алгоритмы.

– Гугл – это хитрое чудище и вечно движущаяся цель, – сказал мне Майкл. – И мы пытаемся его расшифровать, разобрать все в обратном порядке.

Вот что было известно Майклу на данный момент: «Гугл любит все старое. По всей видимости, он считает, что у старых страниц есть определенная авторитетность. А еще Гугл любит все новое. Когда что-то вклинивается, на шестой, двенадцатой неделе будет просадка». По этой причине сотрудники фирмы Майкла предсказывали, что любовь Линдси к кошкам или что-то в этом роде изначально «резко взлетит», за этим последуют «колебания». А за колебаниями – «откат».

Клиенты Майкла боялись этого последнего этапа. Ничто так не удручает, как наблюдения за тем, как чудесные новые суждения съезжают на вторую страницу, а пузырь старых, отвратительных мнений возвращается наверх. Но откат, на самом деле, их друг, сказал мне Джеред Хиггинс. Откат – это когда вы считаете, что Гленн Клоуз умерла, а она резко садится в ванне, по всей видимости, объятая новым яростным порывом, а на самом деле она ранена, уязвима и одурманена[56].

– Откат демонстрирует нам, что алгоритм не всегда уверен, – сказал Джеред. – Именно алгоритм двигает материалы и решает, какая история с математической точки зрения является той, которую как раз стоит рассказать о конкретном человеке.

И как раз в момент этой неуверенности, добавил Джеред, «появляемся мы и устраиваем взрыв».

Взрыв, или наводнение алгоритма залитыми на Тамблер кадрами Линдси с поездок на пляж, «шок и трепет» этой милой банальщины, нужно произвести в четко определенный момент. Гугл знает, когда им пытаются манипулировать. Срабатывает сигнал тревоги.

– Поэтому у нас есть четкий график создания и публикации разного контента, – заключил Джеред. – Мы создаем видимость естественного присутствия в Сети. Здесь задействовано большое количество накопленных знаний.

* * *

Майкл Фертик позвал меня на ужин и рассказал, что люди часто критикуют его, говоря, что «любое изменение результатов выдачи поисковика – это манипуляция правдой и посягательство на свободу слова». Он отпил из бокала с вином.

– Вместе с виртуальным линчеванием приходит посягательство на поведение. Сама жизнь меняется.

– Это точно, – сказал я. – Линдси Стоун целый год чувствовала себя слишком «запятнанной» даже для похода в караоке.

А караоке – это то, чем ты занимаешься в одиночку, в помещении, полном друзей.

– Это не какая-то необычная реакция, – сказал Майкл. – Люди меняют телефонные номера. Перестают выходить из дома. Начинают заниматься с психотерапевтом. У них все признаки ПТСР. Это как жить при Штази. Мы формируем культуру, в которой людям кажется, что за ними постоянно следят, где люди боятся быть собой.

– Как АНБ[57], – добавил я.

– Куда страшнее, чем АНБ, – сказал Майкл. – АНБ ищет террористов. Им не доставляет никакого психосексуального удовольствия позлорадствовать над тобой.

Я долго думал, как расценивать аналогию Майкла со Штази. Есть такая старая шутка в Интернете, что как только ты приравниваешь что-то к деяниям нацистов, тут же проигрываешь спор. Возможно, то же самое относилось и к Штази – тайной полиции ГДР времен холодной войны. В конце концов, они прокрадывались в дома подозреваемых врагов народа и опрыскивали их во сне радиоактивными веществами; идея заключалась в том, чтобы использовать радиацию вместо отслеживающего устройства. Агенты Штази неотступно следовали за этими людьми в толпе, направляя на них счетчик Гейгера. Многие из тех, кого считали врагами государства, резко умирали от рака во времена существования Штази.

Но Штази не просто несла с собой физический ужас. Главной задачей организации было создать самую крупномасштабную разведывательную сеть за всю мировую историю. Изучение этого аспекта выглядело не так уж и неразумно – в том плане, что это могло подсказать нам что-то о работе нашей собственной разведывательной сети в социальных сетях.

В своей культовой книге «Штазиленд»[58] Анна Фундер берет интервью у женщины по имени Джулия, которую однажды вызвали на допрос. Штази перехватила любовные письма, которые она и ее молодой человек с Запада писали друг другу. Они сидели за столом офицера в комнате для допросов.

Лежала стопка ее писем к итальянцу. Лежала стопка писем, адресованных ей. Этот человек знал все. Он знал, в какой момент у нее были сомнения. Он знал, какими сладкими речами она позволила себя успокоить. Он знал, как томился желанием ее итальянский бойфренд.

Анна Фундер, «Штазиленд», издательство «Гранта», 2003

Джулия сказала Анне Фундер, что тот инцидент ее «определенно травмировал психологически» – то, как офицер читал ее письма, сидя перед ней, вставляя свои комментарии. «Возможно, именно поэтому я так резко реагирую, когда мужчины пытаются со мной знакомиться. Я ощущаю их как очередное возможное вторжение в мое личное пространство».

Анна Фундер написала «Штазиленд» в 2003 году – через четырнадцать лет после закрытия Штази и за три года до появления Твиттера. Конечно, ни один озабоченный или выступающий за цензуру бюрократ не перехватывал сокровенные мысли Жюстин Сакко. Жюстин сама их твитнула, находясь под ложным впечатлением – тем самым, под которым до недавнего времени находился и я, – что Твиттер – безопасное пространство, в котором можно делиться с незнакомцами правдой о себе. Идея с правдивостью проявила себя как провалившийся идеалистичный эксперимент.

Анна Фундер также нанесла визит экс-офицеру Штази, в чьи обязанности входила вербовка информаторов. Она хотела узнать, как – учитывая, что платили информаторам мало, нагрузка была невероятная, все больше и больше действий маркировалось как «вражеская деятельность» – ему удавалось убедить людей присоединиться.

«В большинстве своем люди сразу соглашались», – сказал он ей.

«Почему?»

«Некоторые работали за идею, – ответил он. – но я думаю, основной причиной становилось то, что информаторы ощущали себя значимыми, понимаете? Каждую неделю кто-то слушал их в течение нескольких часов, делая пометки. Они чувствовали, словно этим одерживают верх над другими людьми».

Меня поразило, как снисходительно сотрудник Штази рассуждает о своих информаторах. И сказать такое о пользователях Твиттера тоже было бы снисходительно. Соцсети дают право голоса людям, чьи голоса обычно заглушаются, его эгалитаризм – его величайшее качество. Но меня ошарашил отчет, найденный Анной Фундер; его автором был психолог Штази, чье задание было попытаться понять, почему организации удается привлекать такое количество заинтересованных информаторов. Вот его вывод: «Это стремление убедиться, что твой сосед поступает правильно».

* * *

В октябре 2014 года я в последний раз съездил к Линдси Стоун. Я не разговаривал ни с ней, ни с Фарухом уже четыре месяца – я не звонил им, они не звонили мне, – и учитывая, что они взялись за нее исключительно из-за меня, я потихоньку задумывался, не сошло ли все на нет в мое отсутствие.

– Господи, нет, – сказала Линдси. Мы сидели за ее кухонным столом. – Они звонят мне каждую неделю, неделю за неделей. Вы об этом не знали?

– Нет.

– Я думала, вы постоянно общаетесь.

Линдси достала телефон и пролистала бесчисленное количество писем от Фаруха. Зачитала вслух некоторые из постов для блога, написанные командой в ее стиле, о том, как важно пользоваться сейфом в отеле во время путешествий – «Будьте начеку, путешественники!» – и что во время поездки в Испанию нужно попробовать тапас.

Линдси присылали на одобрение все материалы, и, по ее словам, она завернула их лишь дважды. Это был текст о том, как она ждет выпуска нового джазового альбома Леди Гаги («Мне нравится Леди Гага, но я не то чтобы в восторге от ее джазового альбома»), и трибьют Диснейленду по случаю его пятидесятилетия: «С днем рождения, Диснейленд! Самое счастливое место на Земле!»

– «С днем рождения, Диснейленд!» – Линдси покраснела. – Я бы никогда… Ну, то есть, мне очень понравилось в Диснейленде…

– А кому нет, – сказал я.

– Но все равно… – Линдси замялась.

После того как мы оба посмеялись над текстом про «день рождения Диснейленда», мы оба осеклись и почувствовали себя неловко.

– Они так усердно работают, – сказала Линдси.

– Именно это они и должны делать, – ответил я.

– Ну да, – сказала Линдси. – Один из моих школьных друзей сказал: «Надеюсь, это все еще ты. Хочу, чтобы люди узнали, какая ты забавная». Но это так страшно. После всего, что случилось, то, что кажется мне смешным… Не хочу даже приближаться к этой черте, не то что пересекать ее. Так что я постоянно говорю: «Не знаю, Фарух, а ты как считаешь?»

– Вся эта история началась с того, что мою идентичность украл спам-бот, – сказал я. – Вашу личность уже дважды захватили незнакомые люди. На этот раз хотя бы все не так плохо.

Линдси уже одиннадцать месяцев не вбивала свое имя в Гугл. В последний раз, сделав это, она испытала настоящий шок. Это был День ветеранов, и она обнаружила, что некоторые экс-служащие «интересуются, куда я пропала, не в самом хорошем смысле этого слова».

– Они думали выследить вас и уничтожить по-новому? – спросил я.

– Ага.

С тех пор она не гуглила свое имя. А теперь, сглотнув, начала печатать: «Л»… «И»… «Н»…

Линдси ошарашенно потрясла головой.

– Это просто невероятно.

За два года до этого фотография простиралась до горизонта Гугл-картинок – сплошная череда массового осуждения, «страница за страницей, повторяющаяся бесконечно. Такая масштабная. Такая гнетущая».

А теперь – пропала.

Ну или почти пропала. Оставалось буквально несколько штук, может, три или четыре, но их перехватывало множество других фотографий, на которых Линдси не делала ничего плохого. Просто улыбалась. И что еще лучше, было множество фотографий других Линдси Стоун – людей, которые и вовсе не были ею. Была Линдси Стоун-волейболистка, Линдси Стоун-пловчиха. Последнюю запечатлели в момент мощного рывка, за доли секунды до того, как она выиграла Нью-йоркский чемпионат по плаванию (500 ярдов вольным стилем). Подпись гласила: «У Линдси Стоун был хороший план, и она четко его придерживалась».

Совершенно другой человек, занимающийся тем, что другие единогласно назвали бы прекрасным и похвальным. Лучше и быть не могло.

15

Ваша скорость

Мы всегда имели некоторое влияние на систему правосудия, но впервые за 180 лет – с тех пор, как кандалы и позорные столбы были объявлены вне закона – у нас появилось право определять суровость некоторых наказаний. И поэтому приходится думать о том, какая степень безжалостности нас устраивает. Я лично больше не принимаю участия в экстатическом публичном осуждении кого бы то ни было, если только у проступка этого человека нет реальной жертвы, и даже тогда – не так вовлеченно, как, наверное, следовало бы. Я немного скучаю по этому роду веселья. Но ощущается это примерно так же, как когда я стал вегетарианцем. Я скучал по стейкам, хотя и не так сильно, как предполагал, но я больше не мог игнорировать происходящее на скотобойнях.

Я все вспоминал, что Майкл Фертик сказал мне в «Вилладж-пабе» в Вудсайде. Он сказал: «Самая большая ложь – это “Интернет крутится вокруг тебя”». Нам нравится воспринимать себя как людей, у которых есть выбор, вкус и персонализированный контент. Но Интернет крутится не вокруг нас. А вокруг компаний, которые владеют информационными потоками.

А теперь я вдруг задумался. Заработал ли Гугл на сокрушении Жюстин Сакко? Можно ли определить точную цифру? Я объединил усилия с исследовательницей Солвей Краузе, работающей с большими объемами числовых данных, и начал писать экономистам и аналитикам, а также людям, сведущим в вопросах доходов от рекламы в Интернете.

Некоторые вещи были уже известны. В декабре 2013 года, в месяц аннигиляции Жюстин, в Гугл вбили 12,2 миллиарда запросов – цифра, которая помогла мне чуть меньше беспокоиться о том, что люди, сидящие в штаб-квартире Гугл, лично осуждают меня. Доходы Гугла от рекламы в том месяце составили 4,69 миллиарда долларов. То есть, в среднем, 0,38 доллара за каждый запрос. Каждый раз, когда мы печатали что угодно в поисковую строку, Гугл получал 38 центов. Из той декабрьской цифры в 12,2 миллиарда запросов 1,2 миллиона составили люди, ищущие информацию про Жюстин Сакко. Таким образом, если все усреднить, кейс Жюстин принес Гуглу 456 тысяч долларов.

Но было бы не совсем точно просто умножить 1,2 миллиона на 0,38. Некоторые запросы для Гугла «стоят» гораздо больше, чем другие. Рекламодатели делают ставки на «высокодоходные» ключевые слова, вроде «Колдплей», «ювелирные изделия» и «отдых в Кении». Вполне возможно, что никто никогда не привязывал свой продукт к имени Жюстин. Но это не значит, что Гугл не заработал на ней. Жюстин вышла в топы трендов Твиттера. В ту ночь ее история привлекла пользователей соцсетей больше, чем любая другая. Полагаю, что люди, в противном случае даже не открывшие бы Гугл, сделали это специально, чтобы узнать про нее все. Она вовлекла людей. И открыв поисковик, уверен, по меньшей мере несколько человек решили забронировать отель в Кении или скачать альбом «Колдплей».

Я получил письмо от исследователя в области экономики по имени Джонатан Херш. Его рекомендовали люди, которые работают над «Радио Фрикономика». Он писал о том же: «Что-то в этой истории откликалось в них до такой степени, что они чувствовали необходимость погуглить ее имя. Значит, они вовлекались. Если интереса к Жюстин было достаточно для того, чтобы побудить пользователей оставаться онлайн больше времени, чем в противном случае, это должно было напрямую привести к тому, что Гугл больше заработал на рекламе. У Гугла есть неформальный корпоративный девиз “Не будь злым”, но они зарабатывают на всем, что случается в Интернете, даже на плохих штуках».

При отсутствии более точных данных от Гугл, писал он, можно воспользоваться только упрощенным расчетом. Но, по его мнению, было бы вполне справедливо – может даже несколько заниженно – оценить Жюстин как «низкостоимостный запрос», в четверть от среднего. Если это так, то, значит, Гугл заработал на сокрушении Жюстин Сакко 120 тысяч долларов.

Может быть, это точная цифра. Может быть, Гугл получил больше денег, а может и меньше. Но в одном мы знаем точно. Те из нас, кто, собственно, и занимался сокрушением? Мы не заработали на этом ничего. Мы стали для Гугла неоплачиваемыми стажерами-задирами.

* * *

С самого начала я пытался понять, почему – если сбросить со счетов теории вирусного заражения злом Гюстава Лебона и Филипа Зимбардо – онлайн-шейминг настолько безжалостен. И, думаю, теперь у меня есть ответ. Я нашел его, кто бы мог подумать, в статье, посвященной схеме по значительному снижению трафика, протестированной в Калифорнии в начале 2000-х. История, написанная журналистом Томасом Гетцем, просто фантастически таинственная. Гетц пишет, что в пришкольных зонах калифорнийского Гарден-Гроув машины напрочь игнорировали знаки ограничения скорости и сбивали «велосипедистов и пешеходов с удручающей регулярностью». Так что на них решили опробовать новый подход. Повесили знаки «Ваша скорость».

Как писал Томас Гетц,

Знаки были весьма любопытными. По сути, они не сообщали водителям никакой новой информации – в конце концов, в любой машине есть спидометр. Если нужно проверить, с какой скоростью едешь, достаточно одного взгляда на приборную панель… К тому же у знаков «Ваша скорость» не было никаких штрафных санкций: за ними не стояли полицейские, уже готовые выписать штраф. Это противоречило десятилетиям догм правоохранительных органов, согласно которым большинство людей соблюдает скоростной режим только в том случае, когда за превышением следуют четкие негативные последствия.

Иными словами, чиновники Гарден-Гроув сделали ставку на то, что предоставление лихачам дополнительной информации без каких-либо санкций магическим образом заставит их сделать то, чего они не делают почти никогда: притормозить.

Но люди и правда начали притормаживать. Шел тест за тестом, а результаты демонстрировались одни и те же. Водители снижали скорость в среднем на четырнадцать процентов. И проезжали дальше несколько миль с теми же показателями. Почему? На протяжении последнего десятилетия эта загадка сводила с ума социальных психологов. И вот вывод, к которому они пришли: циклы обратной связи.

Циклы обратной связи. Вы демонстрируете определенный тип поведения (допустим, едете со скоростью 27 миль/ч в зоне, где должно быть 25 миль/ч). Вы получаете мгновенный фидбек в режиме реального времени (знак говорит вам, что вы едете со скоростью 27 миль/ч). Вы меняете свое поведение в соответствии с полученной обратной связью (снижаете скорость до 25 миль/ч). Касательно этого решения вы также получаете мгновенный фидбек (знак говорит вам, что теперь ваша скорость составляет 25 миль/ч; некоторые даже поздравляют мигающим улыбающимся смайликом). И все это происходит в мгновение ока – в течение нескольких секунд, пока вы едете мимо знака «Ваша скорость».

Гетц в своей статье для «Вайрд» – «Как использовать силу циклов обратной связи» – называет их «весьма эффективным инструментом, способствующим изменению поведения». И я всеми руками и ногами за то, чтобы люди притормаживали около школ. Но, возможно, у циклов обратной связи есть и другая сторона, и они ведут к миру, в котором, как нам только кажется, мы хотим жить.

Может быть, как написал мне мой друг, документалист Адам Кертис, они превращают социальные сети в «гигантскую эхо-камеру, где то, во что мы верим, постоянно подкрепляется людьми, которые верят в то же самое».

Мы выражаем мнение, что Жюстин Сакко – монстр. Нас мгновенно поздравляют с этим – ведь мы фактически повели себя как Роза Паркс. Мы моментально принимаем решение, что нужно и дальше в это верить.

«Тех-утописты, вроде людей из “Вайрд”, представляют это как новый вид демократии, – продолжил Адам в своем письме. – Это не так. Все наоборот. Подобная схема замыкает людей в мире, с которого все началось, и не позволяет им открыть что-то новое. Они попадают в ловушку системы усиления обратной связи. По Твиттеру ходит много разной информации. Но, как правило, это та информация, про которую люди знают, что в этой конкретной соцсети она зайдет. Так что получается своего рода взаимное поглаживание. Один человек постит что-то, что, насколько ему известно, понравится другим. В ответ эти самые “другие” хвалят человека, который поделился с ними этими данными. Таким образом, информация становится валютой, посредством которой вы покупаете друзей и становитесь своим. Из-за этого тем крупицам данных, что оспаривают общепринятые взгляды, становится все труднее прорваться. Их вытесняют. Когда кто-то говорит или делает что-то, что нарушает согласованные протоколы системы, другие ее элементы яростно реагируют и пытаются избавиться от этого дестабилизирующего фрагмента, чтобы восстановить стабильность. И поэтому идея того, что существует другой мир и другие люди, которые мыслят по-другому, в нашей жизни изживает сама себя».

Я становился одним из тех людей, что мыслят по-другому. Я выражал непопулярное мнение, согласно которому Жюстин Сакко – не монстр. Интересно, смоет ли за это меня волной негатива? И если да, то испугает ли это меня настолько, что захочется вернуться туда, где меня поздравляют и встречают радушно?

Вскоре после травли Жюстин Сакко я разговаривал с другом, журналистом, который сказал мне, что у него в голове крутится столько шуточек, наблюдений и потенциально рискованных мыслей, что он больше и не подумает постить их где-то в Интернете.

– В случае с соцсетями я вдруг почувствовал себя так, словно хожу на цыпочках вокруг непредсказуемого, злобного, неуравновешенного родителя, который может в любой момент вмазать, – сказал он. – Это ужасно.

Он попросил не называть его имя на случай, если это спровоцирует очередной скандал.

Мы считаем себя нонконформистами, но я думаю, что вся эта ситуация создает более конформистскую, консервативную эпоху.

«Смотрите! – говорим мы. – Мы нормальные! Вот она, золотая середина!»

Мы определяем границы нормальности, разрывая на куски людей извне.

Эпилог

Книга «Итак, вас публично опозорили» вышла в марте 2015 года. За несколько месяцев до этого мой издатель в Америке прислал мне коробку рождественского печенья с открыткой, в которой было написано: «Отдохните немного. 2015 год будет трудным». Я написал ему и спросил, что он имеет в виду. Он ответил, что некоторые люди возненавидят мою книгу. «Ой, да ладно, никто ее не возненавидит, – подумал я. – Разве это возможно? Я же прав».

В январе мне написали из «Нью-Йорк таймс» и предложили опубликовать отрывок из книги, рассказывающий о Жюстин Сакко. Прошло четырнадцать месяцев с того момента, как Жюстин нажала на кнопку «Отправить» под тем твитом про СПИД, и она предпочитала не светиться в соцсетях.

Мы с Жюстин поддерживали связь. Она начинала все больше и больше беспокоиться. У нее только-только начала налаживаться жизнь. После года, проведенного в отчуждении, она получила новую должность в пиар-индустрии, а теперь всей этой истории предстояло в очередной раз всплыть на поверхность.

«Хотела бы я быть более осмотрительной в тот момент, когда согласилась на интервью, – написала она. – Просто чтобы знать, что после любого действия по отношению ко мне у той нормальности, которой мне удастся достичь, будут реальные последствия – и что мне не надо никому ничего доказывать».

Мне не надо никому ничего доказывать. Меня поразило, насколько это глубокая, поворотная мысль – особенно в свете того, что в Твиттере люди только и делают, что доказывают что-то друг другу. Именно это и стало причиной катастрофы: Жюстин просто бродила по Хитроу, убивая время перед полетом, и думала, что 170 подписчиков оценят ее остроумие. Именно поэтому все закрутилось в тот момент, когда она просто спала. Тысячи людей ощутили необходимость продемонстрировать самим себе и окружающим, что их заботит проблема умирающих от СПИДа людей в Африке. Желание выказать уважение привело к тому, что такое количество людей совершило абсолютно неуважительный поступок, разорвав на части женщину, пока та просто спала в самолете, неспособная пояснить свою шутку.

Отрывок был опубликован в «Нью-Йорк таймс» утром 12 февраля. Через несколько часов Жюстин написала мне: «Я получила тонну сообщений от незнакомых людей, и все они хотят поддержать меня и хвалят за то, как сдержанно я справилась с этой катастрофой. Спасибо, Джон. Я очень рада, что вы рассказали мою историю». (Я пишу об этом не ради того, чтобы потешить свое эго, а из-за внезапного осознания, которое пришло вместе с этим сообщением: осуждение лечится эмпатией.)

Но кое с чем она была не согласна. На сайте «Таймс» отрывок был озаглавлен следующим образом: «Как один твит уничтожил жизнь Жюстин Сакко».

«Моя жизнь не уничтожена, – написала она. – Моя стойкость делает меня той, кто я есть. Мир может попытаться сломать человека, но только он сам может позволить себе сломаться. Преодоление этого кошмара стоило мне невероятных усилий. Я осталась верна себе, и это помогло мне пережить самые темные времена моей жизни. Не хочу, чтобы люди думали, будто я валяюсь на самом дне депрессивной ямы. Потому что это правда не так».

В «Таймс» согласились изменить заголовок на «Как один твит изменил жизнь Жюстин Сакко».

Как и Жюстин, я получил много писем в тот день, когда был опубликован отрывок. Все были весьма положительными: люди писали мне, что переслали статью своим детям в качестве предостережения, чтобы те не вздумали твитнуть что-то, что может быть неправильно расценено. Я понимал, почему родители так делают, но это был не тот месседж, который в текст вкладывал я. Если уж кому-то и стоит изменить свое поведение, казалось мне, так это тем, кто совершает акт травли. Преступление Жюстин заключалось в том, что она написала плохо сформулированную шутку, в которой высмеивалась привилегированность. Приписать эту катастрофу ей в вину для меня было все равно, что сказать: «Не носи короткие юбки». Это виктимблейминг.

«Это эссе может стать переломным моментом, – написал Питер Брэдшоу из “Гардиан”. – Твиттер-травля позволяет людям, которые беспечно считают себя хорошими, переходить на темную сторону буллинга – когда на то есть праведная причина. Возможно, статья Ронсона поставит под сомнение подобную охоте на ведьм культуру мгновенного осуждения в Твиттере».

Люди начали осознавать – как написала Меган О’Гиблин в «Бостон ревью», – что случившееся с Жюстин – это не гражданское правосудие. Это его «катартическая альтернатива».

МАШИНУ ЯРОСТИ ТВИТТЕРА НУЖНО ОСТАНОВИТЬ.

НО ЖЮСТИН САККО – ПЛОХОЙ ПРИМЕР.

«Почему Сакко – и почему именно сейчас? Почему мы делаем из этой ситуации поучительную историю о том, как социальные сети могут свести на нет карьеру, почему именно она становится примером несправедливого преследования и вдохновляющим повествованием о реабилитации и прощении? Есть куда более уязвимые люди, которых бросили на произвол судьбы в борьбе с киберпреступниками и Интернет-троллями. Разумеется, в той травле, которой Сакко подверглась на короткий период времени, чувствовалась определенная мизогиния. Но другим женщинам приходилось еще хуже. Писатели-феминистки и активистки вроде Джессики Валенти борются за то, чтобы продолжать публично высказываться, несмотря на постоянные онлайн-атаки. Уязвимость женщин с другим цветом кожи еще более высока: такие известные ученые, как Антея Батлер из Университета Пенсильвании, сталкиваются с расистскими притеснениями только за то, что высказывают свое мнение.

Жюстин Сакко вызывает сочувствие, потому что ей 30 с небольшим, она хорошо образованная, относительно обеспеченная белая женщина. В каком-то смысле, и это перекликается с некоторыми из самых отвратительных расистских настроений США, блондинка Сакко архетипично уязвима – дева, которую нужно спасти от разбушевавшейся толпы».

Патрик Бланчфилд, «Вашингтон пост», 24 февраля 2015

Но вот в чем дело: я писал о Жюстин не потому, что отождествлял себя с ней, хотя это так, а потому, что отождествлял себя с людьми, которые разрывали ее на части. Я считаю себя человеком, которому не чужда гражданская справедливость. Это мой народ злоупотреблял своей властью, и мне это казалось куда более загадочным, чем когда какой-то расист или тролль-женоненавистник кого-то преследовал. Более того, меня интересовал феномен массового шейминга – когда осуждение сплачивает огромные, разрозненные группы людей. Порядочные, умные люди сразу видят злодея в ситуации, когда женоненавистник нападает на писательницу-феминистку. Но именно порядочные, умные люди разорвали Жюстин в клочья. Жюстин заклеймили злодейкой во всех соцсетях – а потом и в традиционных СМИ, – и у нее не оказалось никакой поддержки. Костер уже слишком разгорелся. Журналистка Хелен Льюис, написавшая обзор на мою книгу для «Нью стейтсмен», сообщила, что она также была в Твиттере в ту ночь:

В тот момент я осторожно постаралась предположить, что, возможно, твит не так уж и страшен – уж точно не настолько, чтобы оправдать сыпавшиеся угрозы изнасилования и расправы. Другие пользователи Твиттера мгновенно начали спорить, заявляя, что я отвечаю, как типичная белая феминистка из среднего класса, которая заступается за говорящую с позиции силы пиарщицу и игнорирует голоса людей с другим цветом кожи, которых несправедливо обидели. Так что я сделала то, за что мне до сих пор стыдно. Я замолчала и просто смотрела на то, как жизнь Жюстин Сакко рушится.

Хелен Льюис, «Нью стейтсмен», 11 марта 2015

Осуждение в адрес моей истории поначалу было довольно нерешительным, немного неуверенным, как возникающий консенсус: «Статья не сделала ничего, лишь снова вернула ее в центр всеобщего внимания, когда все уже про нее забыли», – написал кто-то в Твиттере. «Ее отец миллиардер, – ответили ему. – Я не особо за нее переживаю». (Отец Жюстин не миллиардер. Он продает ковры.) «Тот твит не сломал ей жизнь, – добавил кто-то еще. – У Жюстин Сакко уже есть новая работа. Не смешите меня».

«Через год, – подумал я, когда прочитал это. – Она нашла полноценную работу через год». Хорошие люди вроде нас фактически приговорили Жюстин к наказанию сроком на один год за преступление, выраженное в форме плохой шутки в Твиттере, – как будто какая-то неуклюжая формулировка была ключом к ее тайному внутреннему злу. Тот факт, что она весь год упрямо пыталась вернуть себе свою жизнь, теперь использовался в качестве доказательства того, что ее травля с самого начала не была чем-то особенным.

Помню, как-то раз я был на пляже в Шотландии, и меня неожиданно облюбовала стайка крачек. Они какое-то время кружили надо мной, потом начали пикировать прямо ко мне, целясь прямо в голову. Я убежал к дороге, вопя и размахивая руками.

– Ты, наверное, слишком близко подошел к их яйцам! – прокричала мне вслед моя жена Элейн. – Может, ты знаешь, где у них гнезда.

– Я понятия не имею, где их гнезда! – проорал я ей.

Те первые недовольства чем-то напоминали конфликт с крачками. А затем началось пикирование: «Я прочитал тот отрывок из его книги, и, думаю, можно смело сказать, что @jonronson чертов расист».

Группа фанатов футбольного клуба «Челси» попала на видео в момент, когда они выталкивали из вагона парижского метро темнокожего мужчину, скандируя: «Мы расисты, мы расисты, и нам это нравится». Шокирующее, отвратительное видео.

«Может, Джон Ронсон и за них заступится», – написал кто-то.

Я написал Жюстин.

«Кажется, я начинаю получать представление о том, каково вам тогда пришлось».

«Мне очень жаль, если вам желают смерти, – ответила она. – Никто и никогда не должен сталкиваться с этим и вообще с любыми жестокими словами».

«Ну, никто не обещает и правда меня убить», – написал я.

(Как это часто и бывает, угрозы, направленные в адрес Жюстин, женщины, оказались куда более разнообразными, чем в адрес меня, мужчины.)

Большинству людей книга понравилась. Но среди тех, кто ее не читал, начало формироваться и паразитировать на самом себе мнение, будто в ней содержится атака на социальную справедливость, попытка защитить привилегии белых. Выступая против онлайн-шейминга, я затыкал рты тем, кто и так чувствовал себя проигнорированным, – потому что для них онлайн-шейминг является единственным выходом, тогда как людям вроде Жюстин мир автоматически позволяет преуспеть во всем. Но я просто не понимал, как травля Жюстин исправляет ситуацию, учитывая, что ее шутка как раз высмеивала расизм. Случившееся с ней, подумал я, – это просто очередное ужасное событие, произошедшее в мире.

Я не мог понять, у какого количества людей сложилось подобное мнение о книге. Это нервировало. Я решил ничего не говорить – хотя были вещи, которые мне хотелось высказать. Мне хотелось сказать, что я годами писал истории, посвященные злоупотреблениям властью. Когда люди, злоупотребляющие властью, были где-то там – в вооруженных силах или в фарминдустрии, – всем все нравилось. Когда я написал про навешивание ярлыков в мире психического здоровья, о четырехлетних малышах в Америке, которым приписывают биполярное расстройство за то, что они порой устраивают истерики, все согласились, что это нехорошо. Но как только я написал, что это мы злоупотребляем своей властью – категоризируем других на основании ограниченного количества доказательств, – люди начали говорить, что я, должно быть, тоже расист.

Я решил убедить этих людей прочитать книгу целиком и твитнул: «Кстати, история Жюстин Сакко в “Нью-Йорк таймс” – это не отдельная статья. Это отрывок из книги».

«Класс, теперь Ронсон говорит, что это отрывок из книги», – написал кто-то.

Вот что это должно было значить? Это всегда был отрывок из книги. Он что, считал, что я добежал до дома и быстренько написал книжку? Но я понял, что все, что я скажу в тот момент, будет использовано против меня, так что вернулся к тактике молчания.

«Почему Джон Ронсон никому из нас не отвечает?» – твитнул кто-то.

«Потому что Джон Ронсон отвечает только мужчинам», – появился ответ.

Обожаю, когда люди наезжают на меня по самым нелепым поводам, потому что, когда я пересказываю эти комментарии своим собеседникам, они всегда помогают мне создать хорошее впечатление о себе.

Я не жалею, что написал историю Жюстин. Мне словно заявляли: «Можно писать вот о тех людях, с которыми обошлись несправедливо, но вот об этом человеке не пиши, потому что из-за этого мы выглядим так себе». Но опороченный человек – всегда опороченный человек, даже когда обстоятельства нас не устраивают.

* * *

В Филадельфии произошла железнодорожная катастрофа. Поезд сошел с рельсов на скорости 102 мили в час[59]. Вагоны просто разорвало. Восемь человек погибли и еще две сотни попали в больницы, некоторые люди – в критическом состоянии.

«Куда ни глянь, везде обломки поезда, – сказал в репортаже “Си-эн-эн” один из очевидцев. – И видно, как люди пытаются выползти».

«Над нашей головой, в багажном отделении, было двое, они просили, чтобы им помогли спуститься вниз», – рассказал другой.

«Я видел столько разбитых голов и окровавленных лиц, – заявил третий. – Очень много переломов: руки, плечи, куча всего».

Выбравшаяся из-под груды покореженного металла пассажирка твитнула: «Спасибо большое, что пустили поезд под откос. Можно мне забрать свою скрипку из второго вагона?»

Поначалу Твиттер был домом любопытства и эмпатии. Тогда люди, может, ответили бы ей: «С вами все в порядке?» – или «Каково это было?» Но теперь Твиттер и Фейсбук уже работали иначе. Теперь с Твиттера и Фейсбука посыпалось: «Какая-то испорченная идиотка ноет, что ее скрипка оказалась в том сошедшем с рельсов “Амтраке”. В этом поезде люди умерли»; и «К сожалению, слишком многие думают только о себе, а не о ближних своих»; и «Она тупица. Надеюсь, ее скрипку разломало в щепки»; и «Надеюсь, кто-нибудь подберет ее и раскрошит о поезд»: и «Да к черту эту сучку и ее долбаную скрипку. Если бы она была сейчас где-то рядом, я бы нахрен выбил из нее всю дурь. Мелкая тварь»; а потом – когда она уже удалила свой аккаунт в Твиттере – «Очень жаль, что она такая трусиха, удалившая аккаунт, как же ей теперь вернут скрипку?»; и «Надеюсь, ты достанешь свою скрипку из-под тел истекающих кровью людей, удачи!»; и «Надеюсь, ее уничтожили»; и «Скрипку можно купить и новую. МЕРТВЫЕ ушли навсегда»; и «Самодовольная мразь»; и «Никаких поблажек. Какая мерзкая шлюха. Надеюсь, ее жизнь именно такая, какой эта отвратительная сука и заслуживает»; и «Восемь пассажиров умерли, а она жива. Никакой справедливости в этом мире»; и «Вседозволенность в ее лучшем виде».

Как и Жюстин, ее травили, потому что ее заподозрили в злоупотреблении своими привилегиями. И, разумеется, это более весомый повод изводить людей, чем, допустим, рождение детей вне брака. Но огромное количество людей, переживших только что железнодорожную катастрофу, обвиняли женщину, только что пережившую железнодорожную катастрофу, в том, что она слишком привилегированна. Фраза «злоупотребление привилегиями» как будто дает право набрасываться на кого угодно по собственному выбору. Термин начал обесцениваться, и из-за этого мы теряли способность сочувствовать и видеть черту между серьезными и несерьезными проступками.

* * *

Я приехал на нью-йоркскую телестудию на запись видео о книге. Передо мной снималась женщина-доктор, она записывала свой ролик.

– О чем ваша книга? – спросила она меня.

– Об онлайн-шейминге.

– О, а вы читали тот отрывок в «Нью-Йорк таймс»? – спросила она.

– Я его написал.

– Вы, должно быть, так счастливы!

– Вообще-то, не очень, – сказал я.

– Почему? – спросила она.

– Потому что на него довольно негативно отреагировали, люди считают, что я расист, – ответил я.

– И чего вы хотите? – спросила она.

Повисло молчание.

– «Ксанакса»[60], – сказал я.

Она достала блокнот и выписала мне рецепт на шестьдесят таблеток «Ксанакса». После этого я стал не таким тревожным. Но как будто заторможенным. Пришлось выбирать между тревожностью и заторможенностью. Впоследствии я рассказал об этом комику Джо Рогану. «Добро пожаловать в Америку, – ответил он. – Это для всех нас дилемма. Заторможенный или тревожный».

* * *

Колонка Питера Брэдшоу в «Гардиан» оказалась невероятно ошибочной. Моя история о Жюстин не стала переломным моментом. Твиттер-шейминг никуда не делся. Он в сумасшедшем темпе набирал ход. Некоторым из жертв, вроде Жюстин и дамы со скрипкой, было легко сочувствовать. Они совершили какой-то абсолютно идиотский промах – вроде ученого Мэтта Тейлора, который запустил космический аппарат за 310 миллионов миль[61], посадил его на поверхность кометы, но комментировал ход миссии в неприличной рубашке. Рубашка – которую ему подарила подруга – была вся в принтах барбареллоподобных девушек в нижнем белье. На него вылилось столько желчи в социальных сетях – «Нет-нет, женщинам та-а-а-а-ак рады в этом сообществе, спросите вон мужика в этой рубашке», – что на следующий день он расплакался в ходе пресс-конференции.

Конечно, Твиттер был прав насчет жуткого гендерного дисбаланса в науке, но все равно: он только-только посадил на комету модуль – впервые в истории человечества, – а теперь плакал в телевизоре. Мне было так жаль его, потому что его страдания были буквально видны и оказались у меня перед глазами, в то время как страдания женщин, которым не удается совершить научный прорыв, менее заметны, более системны и не так слезливы? Или мне было так жаль его, потому что он был личностью – простым парнем, который принял на себя основной удар из-за огромной проблемы, которая лежала вне сферы его влияния? Возможно, всего понемножку.

Некоторым людям его слез и извинений оказалось недостаточно. «Я лично надеюсь, что в один прекрасный день (когда он будет не так сильно занят) Тейлор скажет что-то еще на эту тему и докажет, что он понимает, что не так с его рубашкой», – написал в блоге научный редактор «Вашингтон пост».

Другие куда больше заслуживали общественного осуждения. Например, дантист из Миннесоты по имени Уолтер Палмер, который с помощью нанятых гидов выманил знаменитого льва Сесила из национального парка Хуэндж в Зимбабве, где тот обитал, подстрелил его из лука и потом сорок часов выслеживал его, чтобы добить, освежевать и обезглавить. Детали этого события оказались настолько отталкивающими, что соцсети взбудоражились, как никогда раньше. Трое известных мне людей испытали такое отвращение, что опубликовали его домашний адрес и номер телефона на своей странице в Фейсбуке. Один из них позвонил ему посреди ночи, чтобы наорать на него. (Его не оказалось дома.) На следующий день все написали, насколько их шокировала та свирепость, с которой они набросились на новую жертву. Миа Фэрроу – с которой мы периодически обмениваемся твитами – тоже запостила его адрес на свою аудиторию в 654 тысячи подписчиков. Позже она написала мне: «Меня немножко занесло». Кто-то еще в отместку выставил на всеобщее обозрение домашний адрес Фэрроу. И так далее. Шейминг всегда охватывает не только сам проступок.

Уверен, что инцидент с Уолтером Палмером отпугнул граждан с Запада, планировавших забронировать аналогичную крупную охоту, и это ощущалось как победа (пусть и несколько наивная, учитывая, что в период между 2011 и 2014 годами браконьеры убили более 100 тысяч слонов, но тех людей не преследовали в соцсетях, потому что они не воспринимались как люди, злоупотребившие привилегиями. Я, если что, не эксперт по браконьерству. Я об этом знаю только потому, что вычитал это на одном из сайтов.) Но его травля была обескураживающе варварской – обескураживающей даже по мнению тех людей, которые сами вели себя как варвары. (К тому же у него были сотрудники, была семья – то есть был сопутствующий ущерб.) Мне это напомнило скандал с ведущей канала «И-эс-пи-эн» Бритт Макгенри, которая грубо оторвалась на сотруднице стоянки, когда забирала отбуксированную машину, и это попало на запись камеры видеонаблюдения. «Меня показывают по телевизору, а ты в чертовом трейлере, малышка, – сказала она женщине. – У меня мурашки по коже просто от того, что я тут нахожусь… То есть я могла бы бросить колледж и заниматься вот этим? … Сбрось пару кило, детка…» И так далее. Как отреагировал Твиттер? «Вау, чем больше я смотрю на видео с Бритт МакГенри, тем больше хочется врезать ей прямо по лицу. КТО-ТО ЕЩЕ ведет себя так? Вы #МРАЗИ»; и «Наберись ума. #БриттМакГенри #мразь»; и «ну ты и тупая мразь»; и «покончи с собой»; и так далее.

Шейминг становился рефлекторной реакцией в ответ на практически любое действие, которое не нравилось людям, так что, полагаю, в какой-то момент это неизбежно должно было случиться и со мной.

* * *

Все началось еще в 2014 году с Мерседес Хефер, девушки с 4chan. Я спросил ее, почему по отношению к женщинам употребляются более жесткие фразы, чем по отношению к мужчинам. Когда мужчину хотят задеть, говорят: «Я лишу тебя работы». В случае с женщиной это: «Я тебя изнасилую».

– Да, это несколько радикально, – ответила Мерседес. – 4chan выбирает самое страшное, что может случиться с человеком, и призывает к тому, чтобы это случилось. Ведь 4chan стремится унизить цель, так ведь? И одно из самых серьезных унижений для женщины в нашей культуре – это изнасилование. Мы не говорим об изнасиловании мужчин, так что, думаю, большинству людей не придет в голову задуматься об этом в контексте унижения мужчины. В случае с мужчинами говорят об увольнении. В нашем обществе так принято, что у мужчины должна быть работа. И когда его увольняют, он теряет баллы за мужественность. Когда начался «донглгейт», она абсолютно бесцельно лишила мужчину работы. Она опозорила его маскулинность. И общество в ответ решило подорвать ее феминность.

Следующие несколько дней я много думал о том, что сказала Мерседес. Так уж вышло, что моя тревожность проявляет себя одним из двух способов:

1. Если я не могу дозвониться до близких, я начинаю думать, что они умерли. Раньше, когда мой сын был еще младенцем, я убеждал сам себя, что моя жена наверняка упала с лестницы и сломала себе шею, а сын – ровно в тот момент, когда звонит телефон, – пытается ухватиться за кипящий чайник. Однажды ночью, когда я был в отеле в Вашингтоне, еще до повсеместного распространения мобильных телефонов, я так перенервничал – звоня соседям, и полицейским, и пожарным, – что счет за телефон дошел до 900 долларов. В конце концов я записался к гипнотизеру Полу Маккенне, и он меня от этого излечил. Но только от волнений касательно жены. Сейчас, если я не могу ей дозвониться, со мной все нормально. Но вот если это сын… Ему сейчас семнадцать. Я подписался на Твиттер-аккаунты всех служб экстренной помощи в Нью-Йорке, так что теперь, если я проснусь и не смогу ему дозвониться, я смогу хотя бы проверить, не убили ли кого-то, кто совпадает с ним по описанию внешности. В результате я знаю обо всем плохом, что происходит в Нью-Йорке – обо всех перестрелках, обо всех поножовщинах, обо всех людях, угодивших под кусок рухнувшей строительной техники (и это случается чаще, чем вам кажется. Тот самый кран, мимо которого вы пройдете, когда выйдете на улицу в следующий раз – он может на вас свалиться).

2. Работа. Не процитировал ли я кого-то неправильно? Не сообщил ли ложный факт? Или вдруг недостаточно ясно выразился? Как-то я спросил Рэнди Ньюмана, почему он пишет песни. Он ответил: «Так я составляю мнение о себе и чувствую себя лучше». Примерно так же обстоит дело со мной и моей работой. К тому же это практично: если бы я не мог работать, как бы я кормил семью? Что бы случилось с нами? И так далее. Эти мысли ножом врезаются в мой разум, если я просыпаюсь посреди ночи.

Но когда Мерседес сказала мне это, я понял, что мне повезло. У меня всего две таких вещи. Мой тревожный мозг не додумался до страха о том, что меня могут изнасиловать. Я никогда не боялся изнасилования, и уверен, что отчасти это из-за того, что я мужчина.

Так что прямо под цитатой Мерседес я дописал еще несколько строк:

Я раньше никогда не думал об этом в таком ключе – о том, что мужчины относятся к увольнению так же, как женщины к изнасилованию. Не знаю, права ли была Мерседес, но определенно знаю вот что: мне в голову приходит не так уж много вещей, которые хуже увольнения.

Мне понравились эти строки. В нескольких словах, подумал я, мне удалось передать несколько сложных идей о вероятных страхах. Я признавал свои собственные привилегии: я не хожу, постоянно тревожась, что однажды меня могут изнасиловать. Но в книге было полно людей, которых уволили из-за того, что соцсети беспечно этого требовали. И было правильно напомнить людям, что это важно. Это не изнасилование, но и не ерунда.

В августе 2014 года, за полгода до выхода книги, ее не вычитанные копии разошлись по книжному миру. Эти самые ранние версии книги отправили разным специалистам, работавшим в индустрии. Возможно, они смогут убедить букселлеров освободить для этой новинки пространство в главной витрине.

Возможно, тебя включат в какую-нибудь подборку «книг, которых стоит ждать в 2015 году». В самом начале было пропечатано: «Не для цитирования». На то есть важные причины. Авторы часто вносят изменения в самые последние минуты. Я часто так делаю.

В ноябре 2014 года мой британский издатель переслал мне письмо:

Читая новинку за авторством Джона Ронсона, которую вы отправили мне на прошлой неделе, я наткнулся на раздел (и конкретный параграф), который меня воистину ошарашил:

«Я раньше никогда не думал об этом в таком ключе – о том, что мужчины относятся к увольнению так же, как женщины к изнасилованию. Не знаю, права ли была Мерседес, но определенно знаю вот что: мне в голову приходит не так уж много вещей, которые хуже увольнения».

Я знаю, что это докорректурная версия книги, однако даже в теории это дикая идея. Я вполне уверен, что мужчины и женщины одинаково относятся к изнасилованию. Жестокое, разрушающее саму душу действие нельзя сравнивать с потерей работы. Потеря работы – это ужасно, особенно если вам надо содержать семью. Но это не изнасилование.

Я перечитал письмо. «Никому и в голову не придет подумать, будто я считаю, что быть уволенным так же плохо, как быть изнасилованным», – подумал я. Но кому-то это пришло в голову. Я не хотел доставить волнений своим читателям. Я показал письмо своей подруге Старли Кайн.

– Вырежи строчку, – сказала она. – Люди могут неправильно ее истолковать.

– Никто ее так не истолкует! – сказал я.

– Вырежи строчку, – повторила она.

Я вырезал. Эта фраза так и не попала в книгу.

В марте я отправился в двухмесячный тур в поддержку книги. На сцене в Лондоне я сравнивал Твиттер со Штази, и кто-то в зале громко цокнул. (Я понимаю, почему человек так сделал. Это звучало слишком уж громко. Но я остаюсь при своем убеждении, что реальной причиной, по которой он цокнул, было то, что он не обдумал эту мысль до конца. Согласно исследованию Анны Фундер, в Штази входило большое количество волонтеров, которые работали исключительно благодаря добровольному желанию убедиться, что их соседи все делают правильно.) Позже, во время автограф-сессии, одна женщина сказала мне, что она детский психиатр и что практически каждый ребенок из тех, с которыми она работает, травмирован чем-то из случившегося в соцсетях.

Вопросно-ответная сессия в Норвиче оказалась неожиданно напряженной. Первый заданный вопрос звучал так: «Будучи евреем, вы, должно быть, много и усердно думаете о Нетаньяху[62]». Учитывая, что я за всю встречу ни слова не сказал о Нетаньяху, вопрос прозвучал странно. Да и это скорее было утверждение, чем вопрос. К тому же Нетаньяху не имеет ко мне абсолютно никакого отношения. Вторым вопросом, в ответ на мое воспроизведение истории Жюстин Сакко, стало: «Вы расист?»

В Санта-Крузе пожилая женщина, сидящая в первом ряду, неодобрительно качала головой практически безостановочно на протяжении всего того времени, что я говорил. Когда она ловила мой взгляд, качание усиливалось. Когда начались вопросы, она сказала: «Ну, если кому-то хочется поиграться с игрушкой вроде Твиттера, это их вина, что они обжигаются».

Но история была не о Твиттере. История была о нас. И немного о Твиттере – о том, как этот имеющий свои недостатки сервис по обмену информацией сегодня задает повестку. Словно традиционные медиа, и без того неуверенные в себе и своем месте в этом новом мире, позволяли соцсетям диктовать, что им думать, прежде чем послушно высказываться. Соцсети были такой же игрушкой, какой раньше была печатная пресса. К тому же у Жюстин было 170 фолловеров. Никто никогда не реагировал на ее твиты. Она была комиком, рассказывающим шутки пустой комнате. Жюстин не могла предсказать, что с ней случится, как только она уснет в том самолете. Это был беспрецедентный случай.

(Были и хорошие времена. В Торонто я выступал на канадской версии ток-шоу «Свободные женщины» или «Взгляд». Я рассказал историю Жюстин Сакко. Когда я зачитал ее твит про СПИД, зрители ахнули, полные шока и ярости.

– Все в порядке, – объяснил я. – Это не подразумевалось как расизм.

– А! – счастливо выдохнули зрители.

«Ого, – подумал я, – Люди так легко поддаются влиянию. Стоило стать лидером культа».)

Перед тем как выступать в Миннеаполисе, я давал интервью на радиостанции, вещающей на Мэдисон, штат Висконсин. У меня было несколько секунд до выхода в эфир, так что я решил быстро проверить Твиттер, и тогда увидел это:

Твитнула это журналистка-фрилансер из Нью-Йорка.

– Вы слушаете Общественное радио Висконсина. Наш гость этого часа – Джон Ронсон…

Комментарии под твитом гласили:

«ГОСПОДИ БОЖЕ МОЙ».

«Что за хрень?»

«Что/кто это за ересь?»

«Новая книга Джона Ронсона».

«ОРУ»

«ЧТО ЗА ЖЕСТЬ ЧТО ЗА ЖЕСТЬ ЧТО МАТЬ ВАШУ ЗА ЖЕСТЬ»

«Ох! Хэй! Не-а».

«Ох уж эта смысловая разбивка между абзацами. Я просто ржу в голос».

«Прямо слышно, как он шепчет: “Стоит ли это делать?”»

«Он как будто ПЫТАЕТСЯ заставить нас его публично осудить».

«Что, если ВОТ ЭТО и есть его публичный шейминг?»

«Ненавижу мужчин, они вечно нас подставляют».

«БОЖЕ МОЙ И ЛЮДИ ГОВОРЯТ ЧТО ЭТА КНИГА СУПЕР БОЖЕ МОЙ»

«Нахрен этого парня. Нахрен, нахрен, нахрен».

«Ты, мать твою, серьезно?»

Когда, наконец, интервью прервалось музыкальным джазовым джинглом – никогда еще я так не радовался музыкальным проигрышам на шоу общественного радио, – и я твитнул той журналистке: «Этого нет в книге – было в той части верстки, которая не предназначена для цитирования. Так что спасибо».

«Спасибо, что написали это», – ответила она.

«Об этом даже думать не стоило», – написал кто-то еще.

А потом начало происходить что-то странное – что-то, чего не случалось с Жюстин в ночь ее катастрофы. Насчет строчки начал спорить между собой целый хор голосов. Некоторые защищали меня. Люди начали кружить над той журналисткой, как крачки на пляже. Я твитнул ей и спросил, могу ли написать ей личное сообщение и разъяснить, что я подразумевал под этими фразами. Она согласилась. Так я и сделал, добавив, что надеюсь, что с ней все в порядке и что она не чувствует критики с моей стороны. Она ответила в довольно приятном тоне. Затем люди начали твитить, что, написав ей в личку, я начал «менсплейнить», так что я стремительно ретировался.

Позиции начали ужесточаться. Учитывая, что все, чего я хочу от жизни, это чтобы все были разумными, я счел это стрессовым моментом. Мой мини-шейминг заставил меня всю ночь просидеть в номере отеля в Миннеаполисе, не смыкая глаз, и поскольку моя книга исследует, как осуждение может сказаться на психическом здоровье личности, на утро я твитнул, что даже мой мини-шейминг сказался на моем.

«Хватит ныть», – прилетел ответ.

Как выразилась Хизер Маллик в «Торонто стар», «в Твиттере боль человека, подвергшегося осуждению, считается ничего не значащей, чуть ли не смехотворной и часто доставляет одно удовольствие».

* * *

Так уж вышло, что на меня набрасывались в Интернете, а еще набрасывались реальные мужчины на улице. Когда тебя бьют по-настоящему, это – сюрприз! – значительно хуже.

Тот факт, что сколь бы мучительными ни были эти переживания, мужчины часто вполне спокойно переживают их, остается скрытым и практически незадокументированным в рассказах, собранных тут… [Но] Жюстин Сакко? Ну…

Кори Сика (бывший редактор «Гокер»), «Нью-Йорк таймс», 19 апреля 2015

Вообще-то, сейчас Жюстин правда была в порядке. Но четырьмя неделями позже – в середине мая – сорокасемилетнего израильского госслужащего, мужчину по имени Ариэль Рунис, обвинили в расизме. Темнокожая женщина пыталась перевыпустить паспорт в тель-авивском отделении. Позже она написала на своей страничке Фейсбука, что сотрудница не разрешила ей встать в отдельную очередь для людей с маленькими детьми. Белых пропускали, а ее нет. Она пожаловалась начальнику, Артэлю Рунису, который грубо отмахнулся от нее.

«Я рассказала ему, что произошло в действительности, – написала она, – и что я чувствую дискриминацию по отношению к себе из-за цвета кожи. Я сказала ему, что моему ребенку нужно сменить подгузник, что малыш просил меня сходить с ним в туалет и что все, чего я прошу, – это чтобы ко мне относились так же, как и ко всем другим матерям, которые пришли в тот день в офис, не более того. Но и не менее.

Он сказал, что если я жалуюсь на дискриминацию, то должна “убраться от него подальше”. Все это случилось на глазах у десятков людей. Я пыталась. Я правда пыталась, но капнула одна слеза, потом другая и, может, еще несколько, которые я пыталась скрыть. Мой сын, которому пять лет, успокоил меня и попросил, чтобы мы ушли».

Ее постом на Фейсбуке поделились семь тысяч раз.

В ответ на это Ариэль Рунис тоже опубликовал пост на Фейсбуке. «Всего два дня назад моя жизнь была безоблачной, – писал он. – Но каждый [шер на Фейсбуке] – это заостренная стрела, которая пронзает мое тело. Все, чего я достиг за долгие годы труда, просто исчезло, как по росчерку пера, испарилось. Годами я работал и создавал себе имя, имя, которое сегодня является синонимом самого гнусного из терминов – расизма. Такой отныне будет моя судьба».

Он опубликовал послание. А потом приставил к голове пистолет. Его тело нашли через несколько часов.

Сегодня утром я проснулась и услышала одну из худших новостей в моей жизни. Я от всей души извиняюсь за погубленную жизнь. Я годами сталкивалась с дискриминацией в Израиле. В тот единственный раз, когда я рассказала об этом, пострадал человек. Никто не жалеет об этом больше, чем я. Если бы я знала – я бы промолчала и на этот раз.

Женщина, разместившая жалобу

Последствия обескураживают. Вместо того, чтобы на трезвую голову обдумать, какие серьезные последствия могут быть у Интернет-травли, это могущественное оружие бумерангом развернулось в сторону женщины, которая написала изначальный пост с жалобой.

Эллисон Каплан Соммер, «Гаарец», 26 мая 2015

Безусловно, диапазон оскорблений в отношении женщин куда отвратительнее тех, что направлены в адрес мужчин, но способность восстанавливаться после осуждения в социальных сетях, по всей видимости, не зависит от гендера. (Пока я пишу это, появились сообщения, что трое мужчин-клиентов «сайта изменщиков» Эшли Мэдисон покончили с собой, когда хакеры опубликовали их личные данные. «Извлекайте урок, учитесь на своих ошибках, – написали хакеры. – Сейчас вам стыдно, но вы с этим справитесь». К тому моменту, как вы это прочтете, уверен, число самоубийств только увеличится, поскольку хакеры опубликовали 34 миллиона имен. Иногда кажется, будто мы с большей готовностью посмотрим, как человек покончит с собой, чем переживем один скучный день в соцсетях.) Как-то раз я попросил мужчину, подвергшегося порицанию – чья история в итоге не вошла в книгу, – описать, как он чувствовал себя в моменте. Он ответил: «Еще хуже, чем когда отец избивает тебя до полусмерти».

– Все эти оскорбленные мужчины, – сказала мне подруга, – хотя бы примерно понимают, через что нам пришлось проходить годами.

Внезапно белые мужчины вроде меня стали ощущать нечто похожее на то, с чем женщины и люди с другим цветом кожи сталкивались уже давно: объективацию. (Что своего рода прогресс). Я вспомнил кое-что из того, что мне сказал Майк Дейзи: «Мне раньше никогда не выпадал шанс стать объектом ненависти. Самое трудное – это не ненависть. Это быть объектом». Я в точности понял, что он имел в виду.

* * *

Меня ложно обвиняли в расизме люди, которые считали, что я приравнял изнасилование к увольнению, и я уже было начал сам ложно обвинять себя в том, что почувствовал необходимость ввязаться в практически каждый развивающийся мутный скандал и занять контринтуитивную позицию. Становилось только хуже. 12 июня я прочитал в «Гардиан» следующее:

ПРАВОЗАЩИТНИЦА РЕЙЧЕЛ ДОЛЕЗАЛ ВЫДАЕТ СЕБЯ ЗА ТЕМНОКОЖУЮ, УТВЕРЖДАЮТ РОДИТЕЛИ

Биологические родители известной правозащитницы штата Вашингтон заявили, что она выдает себя за чернокожую женщину, хотя ее предки – белые.

Рейчел Долезал – научный сотрудник, глава комиссии омбудсмена полиции города Спокан и президент городского филиала Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения.

Джессика Элгот, «Гардиан» 12 июня 2015

Какая невероятная история, подумал я. Такая сложная и загадочная. Что привело ее к тому, чтобы выдавать себя за темнокожую? Может, у нее психическое заболевание. А может, нет. Может, она относится к цвету кожи так же, как трансгендерные персоны к гендеру. А может, нет. У меня была тысяча вопросов. Какой была ее семейная жизнь? Была ли она хорошей главой для своего филиала Ассоциации? Если да, то есть ли разница, что она выдавала себя за темнокожую? Может, и да. Я понятия не имел, насколько была разница. Любимый вопрос журналиста – «почему». «Почему» открывает двери в новые миры.

«Интересно, что на эту тему думает Твиттер», – подумал я. И открыл Твиттер.

«#РейчелДолезал можно положительно ВЫСКАЗЫВАТЬСЯ о культуре без АПРОПРИАЦИИ[63]. Один тот факт, что ты не можешь это понять, говорит о том, что ты тупая расистка»; и «#РейчелДолезал всю свою жизнь жила с блэкфейсом[64], в моем понимании это шаблонный расизм»; и «Нужно нанести суперсильное средство, выпрямляющее волосы, на голову «#РейчелДолезал и не смывать. Пускай оно прожжет насквозь ее череп и расистский мозг»; и «Не ошибаемся: «#РейчелДолезал – эгоцентрированная, психически больная, расистка-социопатка». И так далее. На большее у меня не хватило сил. В соцсетях у нас есть шанс все сделать лучше, но вместо любопытства мы постоянно переходим к холодному, жесткому осуждению. В то утро мы ничего не знали о Рейчел Долезал. Может, она и была всем тем, что писал про нее Твиттер, но что такого плохого в том, чтобы немного подождать доказательств? Возможно, Рейчел Долезал читала все эти твиты и думала о самоубийстве. Такая вероятность существовала. Меня достало, что мы постоянно превращаем травмированных людей в свои игрушки. Так что я твитнул: «Невероятно сочувствую #РейчелДолезал и надеюсь, что с ней все в порядке. Мир практически ничего не знает о ней и ее мотивах».

Я уехал на ужин. Вдоволь пообщался с людьми за столом. Все шло отлично. Снова открыл Твиттер. Кто-то назвал меня белым супремасистом. Я вернулся к разговорам. Все были милы. Я снова открыл Твиттер. Кто-то выдавал себя за меня, написав: «Дилан Руф – отличный парень». Дилан Руф был расистом, убившим девять афроамериканцев в Чарльстоне, штат Южная Каролина.

Один парень сказал мне, что у меня нет никакого права вмешиваться в историю с Рейчел Долезал, потому что я белый и это не мое дело. И добавил, что, в отличие от нее, у него не было выбора – быть черным или белым. Будучи темнокожим, он каждый раз сталкивается с расовой предвзятостью, выходя на улицу. И он искренне злился на меня за то, что я вот так влез. Я объяснил свои мотивы – после того, как я тридцать лет писал о сложных людях, у меня было свое мнение на тему того, как к ним относиться. Но он был прав. Для всех укрепляющихся позиций я стал карикатурой.

Я пожаловался в Твиттер на человека, который, выдавая себя за меня, написал слова похвалы в адрес чарльстонского убийцы-расиста. Твиттер прислал ответ: «Мы не выявили нарушений политики Твиттера в отношении выдачи себя за другое лицо». Я ощутил вспышку ярости. Увидел, как кто-то написал: «Так странно думать, что что-то из того, что я напишу в этом маленьком окошке, может разрушить мою жизнь». Твиттер начал вдруг ощущаться, как компания, обреченная на провал – пугающая и даже опасная.

Мой друг-документалист Адам Кертис написал мне: «У меня есть одна извращенная теория, согласно которой лет через десять разные области Интернета станут чем-то вроде фильма Джона Карпентера – где среди руин будут свои банды воинов, со сложными кодами и сводами правил, – и все будут друг на друга орать. А все остальные ретируются куда-то на окраины Интернета, где можно двигаться дальше и менять мир. Думаю, эти окраины и будут великим, динамическим будущим Интернета. Но чтобы его построить, думаю, придется оставить позади этих воинов-троллей».

С меня хватит. Я удалил Твиттер.

Мир без Твиттера был ВЕЛИКОЛЕПЕН. Я читал книги. Воссоединялся с людьми, которых знал в реальной жизни, и встречался с ними за коктейлями. А потом вернулся в Твиттер.

* * *

Мне сказали, что я бы сделал себе одолжение и избежал огромного количества критики, если бы закончил книгу сводом правил, четко прописывающим, когда осуждение – это хорошо, а когда нет. Мне и в голову не пришла такая мысль, потому что это звучит как что-то, чем занимаются лайфстайл-коучи. И, в любом случае, для меня все довольно очевидно. В 2014 и 2015 годах начали появляться видео – из Стейтен-Айленда (Нью-Йорк), Фергюсона (Миссури), Уоллер-Каунти (Техас), – демонстрирующие полицейский произвол по отношению к цветному населению. Люди умирали: Эрик Гарнер, Майкл Браун, Сандра Бланд. В техасском Маккинни на видео попал полицейский, направивший пистолет на группу невооруженных темнокожих подростков, веселящихся на вечеринке у бассейна. Он грубо повалил на землю девочку, придавливая ее к земле своим весом. Она была одета в бикини. «Хочу позвонить маме!», – кричала испуганная девочка.

Не было никакой нужды говорить – но, возможно, это все-таки стоит проговорить, – что использование соцсетей с целью распространения этого видео лежит в совершенно другой плоскости, чем стремление назвать женщину, которая только что пережила крушение поезда, привилегированной сукой из-за того, что она хочет, чтобы с ее скрипкой все было в порядке. Одно действие мощное и важное – соцсети используются для создания нового поля боя за гражданские права. Другое – бессмысленная и жестокая катартическая альтернатива. Учитывая, что мы обладаем этой властью, мы обязаны видеть эту разницу.

Разумеется, всегда будут люди, которые падают четко посередине. Меньшее, что мы можем для них сделать, – это быть терпеливыми и скрупулезными, а не моментально осуждающими. И когда мы вдруг обнаруживаем себя травящими людей в той манере, что резонирует с их собственным проступком, должен звонить сигнал тревоги.

Возможно, в мире есть два типа людей: те, кто ценит людей выше идеологии, и те, для кого идеология важнее людей. Для меня люди ценнее, но на данный момент побеждают вторые, и они создают пространство для постоянных, созданных искусственно драм, где каждый будет либо прекрасным героем, либо тошнотворным злодеем. Мы можем вести хорошую, этичную жизнь, а потом некорректный подбор слов перечеркнет все – даже несмотря на то, что мы знаем, что наших собратьев нужно определять не по этому. Что правдиво в отношении людей, так это то, что все мы умны и глупы. Мы все – серая зона, неоднозначность.

Так что, каким бы неприятным это вам ни казалось, когда вы видите, что на ваших глазах разворачивается несправедливая или неоднозначная травля, вступитесь за того, кто стал ее жертвой. Хор спорящих голосов – это и есть демократия.

Самое замечательное свойство соцсетей – это то, что они дают право голоса людям, чьи голоса обычно заглушаются. Давайте не будем превращать мир в то место, где самым умным способом выжить станет возвращение к немоте.

Библиография и благодарности

Еще пару слов о названии. На протяжении какого-то времени считалось, что называться книга будет довольно просто: «Стыд». Или «В смоле и перьях». Было очень много метаний. Оказалось, что для такой книги довольно сложно подобрать название, и, кажется, я знаю почему. Мне подсказал один из тех людей, у которых я брал интервью: «Стыд – невероятно невнятная эмоция. В нем плещешься, а не разглагольствуешь. Это такое глубокое, темное, отвратительное чувство, что для его описания есть буквально несколько слов».

Мою встречу с создателями спам-бота заснял Реми Ламонт из «Ченел Флин». Мои благодарности и ему, и «Ченел Флип», и, как всегда, моему продюсеру Люси Гринвел. Грег Стекельман – ранее известный как @themanwhofell – помог мне вспомнить, как Твиттер мутировал из пространства бесцеремонной честности к чему-то, что вызывает куда большую тревожность. Грег больше не пользуется Твиттером. Его последний твит, опубликованный 10 мая 2012 года, гласит: «Твиттер – не место для человеческого существа». Что, в моем понимании, довольно пессимистично. Я все еще люблю это место. Хотя меня никогда там не осуждали. Хотя его тоже. Строка о том, что мы не чувствуем ответственности в процессе шейминга, как «снежинка не чувствует ответственности за сход лавины», принадлежит Джонатану Баллоку. Спасибо ему за это.

История о том, как Майкл Мойнихэн разоблачил Джону Лерера, во многом сложилась воедино благодаря многочисленным интервью с Майклом – спасибо за это ему и его жене, – а часть предыстории взята из статьи «Майкл Мойнихэн. Человек, который вскрыл перетасовку фактов Джоной Лерером», написанной Фостером Камером (опубликовано в «Нью-Йорк обзервер» 30 июля 2012).

Сведения о Стивене Глассе взята из статьи «Никакого второго шанса Стивену Глассу: Долгое, загадочное падение журналиста-вундеркинда» за авторством Адама Пененберга (опубликовано на сайте PandoDaily.com 27 января 2014).

История о поездке Джоны в Сент-Луис за день до скандала взята из статьи «Джона Лерер привел аудиторию в замешательство, выступая на конференции», написанной Сарой Брэйли (опубликовано на сайте meetings-conventions.com 2 августа 2012).

Во время телефонного интервью Джона Лерер говорил со мной довольно долго и под запись. Однако после интервью он выразил опасения насчет включения своей истории в эту книгу, сказав, что не хочет, чтобы его жена и его семья снова проходили через все это. Но его опыт был слишком важен и слишком публичен – а выученные уроки слишком значимы, – чтобы его опустить.

Спасибо Джеффу Берковичи из «Форбс», который свел меня со своей подругой Жюстин Сакко.

Жизнь и труды судьи Теда По годами документировались его заклятым противником, правоведом Джонатаном Терли в статьях вроде «Позор тебе», опубликованной в «Вашингтон пост» 18 сентября 2015. Истории оказавшихся за рулем в пьяном виде ребят Майка Хубачека и Кевина Танелла я прочитал в «Великом сдерживающем факторе преступности» за авторством Джулии Дуин (опубликовано в «Инсайт он зе ньюз» 19 октября 1998) и в статье «Кевин Танелл платит по 1 доллару в неделю за смерть, причиной которой он стал, и считает цену непомерно высокой», авторы Билл Хьюитт и Том Наджент (опубликовано в журнале «Пипл» 16 апреля 1990).

Мне невероятно понравилось писать о групповом безумии – от Гюстава Лебона до Филипа Зимбардо. Пять человек уделили мне невероятно щедрое количество времени и знаний: Адам Кертис, Боб Най, Стив Райхер, Алекс Хаслам и особенно Клиффорд Стотт. Клиффорд любезно рассказал мне обо всех опасностях деиндивидуации за две длинные беседы по «Скайпу». Я рекомендую к прочтению его книгу «Безумные толпы и англичане?»[65], написанную в соавторстве с Стивом Райхером и опубликованную в издательстве «Констебль и Робинсон» в 2011.

Попытки изучить биографию Лебона привели меня к книге Боба Ная «Основы психологии толпы», вышедшей в издательстве «Сэйдж пабликейшнс» в 1975 году, и написанному им вступлению к переизданию «Психологии масс» за авторством Гюстава Лебона, опубликованному в 1995 году. Некоторые детали взаимоотношений Лебона с Парижским антропологическим обществом взяты из книги «Роль природы и воспитания в социальных науках Парижа, 1859–1914 и далее»[66], написанной Мартином Стаумом (опубликована в «Макгилл-Квинс Юниверсити Пресс» в 2011). О том, что Лебону симпатизировали Геббельс и Муссолини, я узнал, прочитав «Фашистский спектакль»[67] Симонетты Фаласка-Дзампони (опубликовано в издательстве Калифорнийского университета в 2000) и «Третий рейх: политика и пропаганда»[68] Дэвида Уэлча (опубликовано в издательстве «Рутледж» в 2002).

Изучение биографии Филипа Зимбардо привело меня к «Переосмыслению психологии тирании: тюремный эксперимент “Би-би-си”» (авторы – Стив Райхер и Алекс Хаслам, опубликовано в Британском журнале социальной психологии в 2006 году) и к возражениям доктора Зимбардо «О переосмыслении психологии тирании: тюремный эксперимент “Би-би-си”» (опубликовано в том же журнале, в том же году).

Цитата Гэри Слуткина о лондонских протестах распространилась подобно вирусу из его собственной статьи («Бунты – это болезнь, передающаяся от человека к человеку; важно остановить распространение инфекции»), опубликованной в газете «Обзервер» 13 августа 2011. Цитата Джека Левина взята из статьи «Протесты в Соединенном Королевстве: “Мы не хотим проблем. Мы хотим работать”» (автор – Шив Малик, опубликовано в «Гардиан» 12 августа 2011). К обеим этим статьям меня подвела книга Клиффорда Стотта и его наставничество.

Мое интервью с Малкольмом Гладуэллом вышло на канале «Би-би-си» в передаче «Культурное шоу» 2 октября 2013. Мои благодарности режиссеру Колетт Камден, продюсеру Эмме Каусак и редактору Джанет Ли.

Несмотря на то, что в книге огромное количество нового материала, несколько строк позаимствованы из колонки и статьи, написанных мной для «Гардиан уикенд». Речь идет об истории о том, как мой сын вынудил меня воспроизвести сцену швыряния в озеро, а также об интервью с Троем и Мерседес Хефер с 4chan. Отрывки этих интервью появились в статье «Полная готовность», опубликованной в «Гардиан» 4 мая 2013. Спасибо Шарлотте Нортледж, которая осуществила редактуру этой статьи.

Информация об Освальде Мосли и Диане Митфорд взята из книг «Митфорды: переписка шести сестер»[69] (Шарлотта Мосли, «Форс Эстейт», 2007) и «Да здравствуют чернорубашечники!»[70] (Мартин Пью, «Джонатан Кейп», 2005). Также я хотел бы поблагодарить Джил Коув из «Кейбл Стрит Груп» – это исторический проект, который увековечивает память людей, сражавшихся против Британского союза фашистов. Детали биографии Макса Мосли частично взяты из интервью Джону Хамфрису на Радио 4 «Би-би-си», вышедшего в эфир 1 марта 2011, а также из статьи «Макс Мосли дает отпор» (Люси Келлавэй, «Файненшел таймс», 4 февраля 2011). Кроме того, я читал решение судьи Дэвида Иди по делу Макса Мосли против «ООО Ньюз груп ньюзпейперз», которое можно найти на сайте bbc.co.uk.

О самоубийстве уэльского проповедника я узнал из трех источников: «“Ньюз оф зе уорлд”: ненастоящие шейхи и королевская атрибутика»[71] (Питер Берден, «Ай Букс», 2009); «Пощекотать публику»[72] (Мэттью Энгел, «Феникс», 1997); и мемуары Иана Катлера, опубликованные им самостоятельно, «Убийца с камерой III»[73] (бесплатный доступ к книге на сайте www.cameraassassin.co.uk).

О Дэвиде Бассе – авторе книги «Убийца по соседству» – я впервые узнал из передачи «Радиолаб», вышедшей в эфир на радиостанции Нью-Йорка. Продюсер «Радиолаба», Тим Ховард, свел меня с их бывшим участником Джоной Лерером. Спасибо им за это. Книга «Убийца по соседству» вышла в издательстве «Пингвин» в 2005.

Предыстория о скандале с проституцией в Кеннебанке взята из статьи «Современные пуритане выкручивают руки из-за позорного списка преподавательницы зумбы» (Патрик Джонссон, «Христиан Сайенс Монитор», 13 октября 2012).

Чтобы больше узнать о стэнфордских буднях Ларри Пейджа и Сергея Брина, рекомендую прочитать «Рождение Гугла» (Джон Баттелль, «Вайрд», август 2005).

Вся информация о Штази взята из гениальной книги Анны Фундер «Штазиленд» (издательство «Гранта», 2003 год, и «Харпер Перенниал», 2011).

Поиски информации о трагической истории Линдси Армстронг привели меня к статье «Она больше не могла это вынести» за авторством Кирсти Скотт, опубликованной в «Гардиан» 2 августа 2002 года. Спасибо Кирсти за ее статью – и за то, что она помогла связаться с матерью Линдси, Линдой.

Фотография Линдси Стоун в Арлингтоне на странице 211 сделана Джейми Шу.

Биографическая информация о Джиме Макгриви взята из его мемуаров «Признание»[74] («Уильям Морроу Пейпербэкс», 2007).

Права на фотографию Драмтвакета на странице 244 принадлежат © ClassicStock / Alamy.

Для получения более подробной информации о тюрьме Уолпол в 1970-х годах советую прочитать книгу «Когда в “Уолпол” правили заключенные»[75] (Джейми Биссоннетт, Ральф Хамм, Роберт Деллело, Эдвард Родман, «Саут-Энд Пресс», 2008) и «Насилие» (Джеймс Гиллиган, 1997). В 1981 году сенатор штата Массачусетс Джек Бакман написал открытое письмо организации «Эмнести Интернешенел» с жалобами на условия в Уолполе. Несколько строчек из того письма были использованы мной для описания жизни внутри тюрьмы. Благодарю бывшего помощника Бакмана, Брайана Уилсона, который опубликовал письмо онлайн.

Огромное количество экономистов, журналистов и специалистов по доходам от рекламы предложили мне свою помощь в понимании того, какую прибыль мог извлечь Гугл из ситуации с Жюстин Сакко. Я всем им очень признателен: это Крис Баннон, Аарти Шахани, Джереми Джин, Рут Льюи, Солвей Краузе, Ребекка Уотсон, пол Зак, Даррен Филсон, Брайан Ланс, Джонатан Херш, Алекс Блумберг, Стив Хенн, Зои Чейс.

Спасибо Томасу Гетцу, который помог найти создателя знака «Ваша скорость», и Ричарду Дрдулу, который разрешил мне использовать его фото одного из них на странице 278.

Моя жена Элейн – блестящая читательница первых черновиков. Как и мои редакторы: Джефф Клоске («Риверхэд»), Крис Дойл и Пол Баггали («Пикадор»), Наташа Фэйрвезер и Наташа Галлоуэй («Эй-Пи-Уотт/Юнайтед Эйджентс»). Они помогли мне сообразить, как оформить эту книгу, когда мне и правда нужна была помощь. Спасибо также Дереку Джонсу, Саре Тикетт и Джорджине Карриган («Эй-Пи-Уотт/Юнайтед Эйджентс»); Кейси Блю Джеймс, Лоре Персиасепе и Элизабет Хоэнадел («Риверхэд»); Айре Глассу, Джули Снайдер и Брайану Риду («Эта американская жизнь»), Джиму Нельсону и Брендану Вогану («Джи-Кью»); Эшли Катальдо (Американское антикварное общество); Тони Массаро (Университет Аризоны); Дэну Кахану (Йельский университет); а также Саре Вауэлл, Джонатану Уэйкхаму, Старли Кайн, Фентону Бэйли, Джеффу Ллойду, Эмме-Ли Мосс, Майку Маккарти, Марку Марону, Тиму Минчину, Дэниелу и Поле Ронсон, Лесли Хоббс, Брайану Дэниелсу, Барбаре Эренрайх, Марти Шихину и Камилле Эльворзи.

Моя величайшая благодарность – всем героям этой книги, особенно Джоне Лереру, Жюстин Сакко, Линдси Стоун, Хэнку, Адрии Ричардс и Ракель. Все эти люди никогда прежде не рассказывали журналистам о том, что с ними произошло. Я просил их пережить заново одни из самых травматичных моментов своей жизни. Некоторых пришлось изрядно уговаривать – и, надеюсь, они сочтут, что это того стоило.

Итак, вас публично опозорили

Джон Ронсон – признанный писатель и документалист. Он является автором многочисленных книг-бестселлеров, включая «Итак, вас публично опозорили», «Фрэнк», «Психопат-тест», «Мужчины, пялящиеся на коз» и «Их». По его первому сценарию, написанному в соавторстве с Питером Строханом, снят фильм, главную роль в котором исполнил Майкл Фассбендер. Живет в Лондоне и Нью-Йорке.

Примечания

1

Настоящий ник Джона Ронсона в Твиттере – @jonronson (здесь и далее – прим. перев.).

2

Английский поэт, писатель и оккультист; создатель учения телема.

3

Extreme Metaphors, by J.G.Ballard, Simon Sellars, Dan O’Hara.

4

Thomas Pynchon: Schizophrenia & Social Control, by Dan O’Hara, Eric Cassidy.

5

Вариация пельменей или вареников в азиатской кухне.

6

Легализованная возможность заключить партнерский союз для людей, не имеющих возможности или желания зарегистрировать брак по закону.

7

Национальный праздник в США – День независимости.

8

На русском языке книга вышла в издательстве «Corpus» в 2013 году.

9

The Fiddler Now Upspoke: A Collection of Bob Dylan’s Interviews, Press Conferences and the Like from Throughout the Master’s Career, by Bob Dylan.

10

На русском языке книга вышла в издательстве «Corpus» в 2013 году.

11

Proust Was a Neuroscientist, by Jonah Lehrer.

12

Итальянская поговорка.

13

На русском языке книга вышла в издательстве «Альпина паблишер» в 2015 году.

14

Один из самых известных «кораблей-призраков», по невыясненным причинам покинутый экипажем (ни один человек из команды позднее не был найден) в 1872 году посреди рейса до Италии.

15

На момент публикации книги на русском у Джоны нет такого твита. Последний пост датирован 13 февраля 2013 года с извинениями.

16

Red Hannah: Delaware’s Whipping Post, by Robert Graham Caldwell and Thorstein Sellin.

17

Оригинальная английская идиома kangaroo court означает несправедливый суд, самосуд, попытки инсценировать и спародировать правосудие. Считается, что отсылка к кенгуру означает скорость ведения процесса: вердикт выносится быстро, словно «прыжком».

18

Знаменитый велогонщик, в 2012 году пожизненно дисквалифицированный и лишенный всех титулов за применение допинга.

19

На русском языке книга вышла в издательстве «АСТ» в 2011 году под названием «Психопат-тест». Переиздание этой книги выйдет в издательстве «Бомбора» в 2021 году.

20

Краткое содержание книги, фрагмент текста и описание актуальности темы и коммерческого потенциала для издателей.

21

На русском языке книга вышла в издательстве «Corpus» в 2016 году.

22

Главная героиня мюзикла «Кабаре».

23

Старейшая политическая организация ЮАР, правящая партия страны.

24

Американская политактивистка, одна из основательниц движения за права темнокожих граждан США.

25

Неполная цитата из книги французского психолога Гюстава Лебона «Психология масс». Целиком предложение звучит следующим образом: «Становясь частицей организованной толпы, человек спускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации».

26

От английского looting, которое часто переводят как «мародерство»; основное отличие заключается в том, что лутеры не столь однозначно порицаются – считается, что их действия вызваны не жаждой наживы, а экономическим и социальным неравенством.

27

За пределами Северной Америки «мексиканская волна» известна как просто «волна» – это явление можно увидеть на стадионе, когда зрители поочередно встают, поднимают руки и садятся обратно; при этом в масштабах арены зрительно создается эффект волны.

28

The Origins of Crowd Psychology: Gustave Le Bon and the Crisis of Mass Democracy in the Third Republic, by Robert A. Nye.

29

На русском языке книга вышла в издательстве «Питер» в 2017 году.

30

На русском языке книга вышла в издательстве «Альпина нон-фикшн» в 2014 году.

31

В оригинале dongle – электронный ключ или флешка; также слово может использоваться для обозначения мужских половых органов.

32

Центральные персонажи одноименного мультфильма, известные своим грубым, антисоциальным юмором.

33

В оригинале fork, что созвучно со словом fuck.

34

Здесь и далее цитаты с форума приведены с сохранением авторской орфографии и пунктуации. – Прим. ред.

35

«Один! Два! Три! Четыре! Пять! Шесть!» (нем.)

36

На русском языке книга вышла в издательстве АСТ в 2017 году.

37

«Народный трибунал» (нем.)

38

«Судебное разбирательство» (нем.)

39

Примерно 2,7 млн рублей по среднему курсу 2008 года.

40

Строчка из детской песни 1932 года «The Teddy Bears’ Picnic»: «If you go down to the woods today // You’re sure of a big surprise».

41

Персонаж одноименного мультфильма, пес породы бассет-хаунд с довольно унылым выражением лица (от англ. droopy – «понурый», «унылый»).

42

Black Like Me, by John Howard Griffin.

43

The Murderer Next Door: Why the Mind Is Designed to Kill, by David M. Buss.

44

Экс-глава Центрального разведывательного управления США.

45

Отсылка к одноименному произведению Натаниэля Готорна, где главную героиню за супружескую измену обязали всю жизнь носить на одежде вышитую красными нитками букву «А» (символизирующую «адюльтер»).

46

На русском языке книга вышла в издательстве «Эксмо-Пресс» в 2018 году.

47

Американский сайт – доска электронных объявлений разной тематики.

48

Один из самых старых и престижных забегов мирового масштаба; в апреле 2013 года в зрительской зоне на финише прогремело два взрыва, в результате которых три человека погибли и почти 300 получили ранения разной степени тяжести.

49

Американская писательница русского происхождения; создательница философского движения под названием «объективизм».

50

Создатель и руководитель секты «Семья», члены которой в 1969 году по его приказу совершили ряд жестоких убийств.

51

Герой одноименного произведения Оскара Уайльда.

52

Британский бизнесмен, основатель «Верджин груп».

53

Психологическая концепция, которая описывает парадоксальную привязанность (одностороннюю или взаимную) жертвы к агрессору в ответ на угрозы или насилие.

54

Violence: Reflections on Our Deadliest Epidemic, by James Gilligan.

55

Отрывок афоризма, приписываемого древнекитайскому философу Лао Цзы.

56

Отсылка к фильму 1987 года «Роковое влечение».

57

Агентство национальной безопасности США.

58

Stasiland: Stories from Behind the Berlin Wall, by Anna Funder.

59

Около 165 км/ч.

60

Популярный в США лекарственный препарат, используемый для лечения тревожных состояний.

61

1 миля равна 1,6 км.

62

Премьер-министр Израиля.

63

Заимствование или присваивание себе элементов чужой культуры.

64

Грим, с помощью которого белые люди изображают чернокожих.

65

Mad Mobs and Englishmen? Myths and Realities of the 2011 Riots, by Cliff Stott, Steve Reicher.

66

Nature and Nurture in French Social Sciences, 1859–1914 and Beyond, by Martin S. Staum.

67

Fascist Spectacle: The Aesthetics of Power in Mussolini’s Italy, by Simonetta Falasca-Zamponi.

68

The Third Reich: Politics and Propaganda, by David Welch.

69

The Mitfords: Letters Between Six Sisters, by Charlotte Mosley.

70

Hurrah for the Blackshirts! Fascists and Fascism in Britain Between the Wars, by Martin Pugh.

71

News of the World?: Fake Sheikhs and Royal Trappings, by Peter Burden and Julia Dillon.

72

Tickle The Public: One Hundred Years of the Popular Press, by Matthew Engel.

73

The Camera Assassin III: Confessions of a Gutter Press Photojournalist, by Ian Cutler.

74

The Confession, by James. E. McGreevy.

75

When The Prisoners Ran Walpole: A True Story In The Movement For Prison Abolition, by Jamie Bissonnette, with Ralph Hamm, Robert Dellelo and Edward Rodman.

Content

Джон Ронсон
Итак, вас публично опозорили: как незнакомцы из социальных сетей превращаются в палачей

1 Храброе сердце

2 Какое счастье, что я не такой

3 Отчуждение

4 Господи, это было шикарно

5 Человек спускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации

6 Делаю что-то хорошее

7 Дорога в райский мир, в котором нет осуждения

8 Тренинг по ликвидации стыда

9 Город бурлит: проституция и список клиентов

10 Как Майк Дейзи едва не утонул

11 Человек, который может изменить результаты поиска в гугле

12 Ужас

13 Ракель в постшейминговом мире

14 Кошки, мороженое и музыка

15 Ваша скорость

Эпилог

Библиография и благодарности

Итак, вас публично опозорили

Примечания