ТВОРЕНИЯ СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО НИКИФОРА, АРХИЕПИСКОПА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОГО

Печатается с благословения Митрополита Минского и Слуцкого, Патриаршего Экзарха всея Беларуси Филарета

Часть первая

ЖИТИЕ СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО НИКИФОРА,

архиепископа Константинаграда и нового Рима, списанное Игнатием, диаконом и скевофилаксом святейшей великой церкви святой Софии[1]

1. Если бы, братия, время слез не призывало к сокрушению сердца и если бы тяжесть горя не подавляла душевных сил, то, быть может, как бы по ровному пути и по течению несущееся слово, насколько в его силах, хотя и не в меру высоты предмета, удовлетворило бы своему стремлению. Теперь же оно, неотвратимо угнетаемое такими страданиями, как бы оцепенев для того, чтобы направить язык к радостному прославленно, предпочитает плачевную речь и, отказавшись от присоединения похвал, делается все полно уныния. И кто же, о возлюбленный, преграждает его (слово)? Что за причина порождает уныние, волнует ум и погружает его во мрак? Богоносного отца, друже, отшествие и лишение — пресветлого светоносца церковного погашение — вестника единого только служения Богу утрата — велегласной трубы, пробуждавшей к истинной вере молчание — многоценной сокровищницы неземного учения сокрытие — уст, быстрых в уловлении пустого и ветреного неверия, закрытие — по истине самой победе соименный[2], хотя, как человек, и был побежден смертью. Вот что делает язык неспособным к славословию, вот что причиняет слову немоту, вот что зовет ум к неуместности оплакивающей речи. Поэтому я — если бы не боязнь обвинения в неблагодарности, ибо сын решился бы молчать об отошедшем отце и презреть столь великое чудо, коего никак нельзя покрыть забвением, — убедил было себя, окутанного мраком невежества и отгоняемого, как древний тот народ, вихрем греховности, не приступать к горе добродетелей сего мужа и не касаться ничего ему присущего, дабы своей недостойной попыткой не уподобиться по дерзости зверям и не быть побитым камнями или забросанным копьями. Однако, извиняясь за слабость своих сил, но воспламеняемый в сердце внутренним желанием и зная, что творимое по силам угодно Богу, я, насколько возможно, опустился в глубину похвал всеславного отца. И да будет дано мне молитвами вашими к Всемогущему собрать скрытый в нем жемчуг, вынырнуть с неповрежденным умом и доставить всем нам желающим сокровище неподдельное. И я оказался бы несправедливым, если бы, получив от него повод и содержание речи, не принес бы воздаяния ему из слов.

2. Итак, отринув плач, приступим к слову и деяния богоносного предложим добролюбцам как некий общегодный образец добродетели. Они будут на пользу и удовольствие всем, кои с любовью стремятся к добру и охраняют догматы неповрежденной веры, потому что оно делает явною крепость истины и попирает силы неправо взирающих на нее. Необходимо обнять и по возможности припомнить не только то, насколько преуспел он в нравственности и достославной жизни, но и то, как до крови подвизался он за саму истину. Я хочу и рад иметь слушателями всех питомцев православия и тех, коих церковь, обнажив свою грудь, т. е. учение избранных, насытила совершенною и духовною пищею для различения добра и зла. Но я удаляю и отгоняю тех, кои, будучи охвачены мерзким учением, мыслят несогласно с сим отцом, стараясь, без сомнения, тщетно поколебать основание церкви и, говоря словами пророка, надеясь на лжу (Ис 30, 12); ибо худо расположенные к нему и умышляющие на него все дурное, они никогда не могут сочувствовать похвалам ему и присоединиться к ним. Ведь мерзость грешникам, как кажется Соломону и истине, благочестие (Сир 1, 25). Преследуемые сетями слов его, из коих невозможно выпутаться, блуждая в безвыходном лабиринте его обличений, толкаемые своим беспомощным положением, они обратились к злодеяниям и не перестают подобно неразумных псам лаять на святого. Упорная и закоренелая развращенность еретиков, хотя бы и поражалась бесчисленными обличениями, всегда остается бесстыдной.

3. Итак, повествование о них (деяниях), уклоняясь от тягостного (предмета речи), обращается прямо к тому, чтобы славить ныне прославляемого. Дивиться и повествовать об образе и блеске жизни, об отечестве и богатстве и обо всем другом, чего требуют внешние законы[3] для похвальных речей, в отношении к тому, кто не желал употреблять на это никакого старания, но украшал себя, как и подобает, только речами о благочестии, — не является, полагаю, приличным и святым делом для тех, кои вознамерились восхвалять добродетель. Не подлежит правилам софистического пустословия тот, кто по делам своим является верным правилом и мерилом добродетелей. Но так как знание славы земного отечества его и благочестия его родителей является путем, ведущим к душевному услаждению, а также делает ярче облик того, о ком речь, как кто-то из лирических писателей сказал где-то, то мы из очерка рода сего мужа, из описания материала его жизни представим вам целый образ человека, небесный и духовный.

4. Первенствующий и царствующий град градов явил его от истинно благочестивых родителей, как бы некую животворную искру, ибо с самых пелен он стал озарять мир и умел гасить нечестие едва только занявшегося еретического пламени. Имена его родителей свидетельствуют, что они даны были им ввиду особого обстоятельства, ибо с Феодором соединенная для брачного сожития Евдокия произвела славного (εὺδὀχιμον) и богодарованного (θεοσᾠρητον) Никифора и как небесного отпрыска возрастила его в древо. Благочестие их было настолько замечательно и славно, что за истину избрали опасности, ссылки и бичевания. Думаю, что как бы предуказанием на будущую судьбу сына и некоторым предзнаменованием было то, что сын и отец подвергались опасности за одинаковый образ мыслей, хотя и не в одно и тоже время.

5. Случилось, что в то время, когда Константин[4] держал бразды царской власти, Феодор исполнял должность нотария и служил в царском секрете. Украшенный чистым светом правого исповедания и веры, как другой Авраам, он был обвинен через донос перед жестоко гнавшим ее (веру), что почитает иконы Христа, Его пречистой матери и всех святых. Враг истины, благодаря неожиданности слуха, возмутившись приказал, чтобы тот предстал перед ним и немедленно оправдался в распространившейся относительно его молве. Феодор явился, как на пир, и, не признавая за собой вины, слух признал совершенно истинным. Когда царь узнал истину, а непреклонная твердость мужа, придавшая силу его упорству, воспламенила его гнев, он разразился необычайными угрозами и присудил его, как преступника, к бичеванию. Не смирив его поруганием, судья свирепо взглянул на него, отнял у него плащ и чин и присудил к тяжелой ссылке.

6. Спустя некоторое время, царь приказал вызвать его из Пимолиссы — ибо эта крепость была назначена для ссылки — и возвратить в столицу, надеясь, казалось, что суровое обращение с ним научило его признавать хорошим то, что считал таковым сам, но нашел его тверже алмаза, выше угроз и запугивания и готовым к другим, если потребуется, более суровым наказаниям. Он безбоязненно шел на это и хотел скорее украситься язвами Христовыми, чем преступить церковные законоположения, позволяющие по обычаю апостольскому и отеческому изображать Христа Бога нашего и поклоняться Ему. Когда святой муж устами исповедал спасение и признал себя принадлежащим к стороне, противной тирану, то подвигнул его к другим родам пыток, которые он перенес весьма твердо и был изгнан в Никею Вифинскую, где, проведя благочестиво остаток жизни и дав всем пример твердости в истинной вере, преставился к жизни вечной и покою в чаянии получить награду за труды в то время, когда будет исследоваться все, содеянное нами.

7. Соединенная с ним божественным законом жена, любившая и Бога, и мужа, всюду сопровождала своего супруга в опасностях, ссылках, в печалях, оружии правды, по божественному апостолу, десными и шуими (2 Кор 6, 7), т. е. в горе и радости. Подвизаясь вдвоем и поощряя друг друга к добродетели, они были не менее соединены духом, чем их тела. После блаженной кончины сожителя она долгое время жила с сыном, который именно в это время изучал светские науки и трудился над усвоением каллиграфического искусства. Он взят был на службу писцом в царский тайный приказ, ибо (данное этой должности) название Асекретис (=ά Secretis) на латинском языке означает того, кто (служит) при тайнах (в тайном отделении). Она видела также его блистающим светочем, поставленным на свещнице высшего священства и непрестанно испускавшим свет по стезям нашим, и до самой глубокой старости, как известно, пользовалась от него подобающим родителям, после Бога, почтением. Признав непрочность этой жизни подобно ткани из нитей паутины, она вступила на поприще аскетических состязаний и, борясь с врагом, победила его и достойно окончила течение своего призвания, в смерти она облеклась венцом бессмертия, участвуя с девами в брачном празднестве и сохраняя свою лампаду неугасимою елеем добродетельности. О счастливый сын, получивший столь добрую рекомендацию в благочестии своих родителей! О счастливые родители, получившие сына, столь преуспевшего в добродетели!

8. Но относительно родителей праведника слово, оказываясь ниже их заслуг, здесь оканчивается. Предстоит сказать, как сам он создавал себя на основании добродетели и, говоря словами пророка, восхождения в сердце своем положи (Пс 83, 6), хотя слово колеблется при мысли говорить не в меру высоты заслуг, даже если бы справедливый слушатель и не требовал, чтобы оно было в меру этой высоты. Итак, значительно сокращая и облегчая себе затруднения, я попытаюсь рассмотреть кое-что из содеянного им и по частям показать вам целое, как по когтям льва.

9. Царь и двор имели в нем, знаменитом словом, как бы некое божественное украшение и славу, как Филипп — Пеаниейского оратора. Он не был многоречивым декламатором льстивых речей, говорившим приятное в погоне за похвалами. При случаях, звавших говорить, он предлагал слово, не ласкавшее слушателя отборными выражениями, а такое, которое имело в виду невычурно и просто оказать пользу. Когда некоторые в то время, из числа управлявших Ромейской империей, потерпели крушение относительно правой веры, он, насколько было в его силах, остановил волнение. С горделивым намерением уничтожить издревле, по обычаю апостольскому и отеческому, хранимое непорочною церковью предание, т. е. изображение и почитание священных икон, и как бы боясь взирать на Христа, представленного в телесных чертах, они, подобно свиньям, все сразу обрушились на ее благолепие. Закрасив всякое богомужное изображение претерпевшего плотию за грехи наши Христа, истинного Бога нашего, как и телесные изображения всенепорочной Его Матери и от века угодивших Ему святых, задумали они созвать в царствующем городе местное собрание епископов[5], истинно сказать, фарисейский синедрион. Беснуясь против Христа, те подверглись вине богоубийства, а эти, взирая помутившимся взглядом на телесное изображение Его, стяжали себе достоинство христоборцев. Черпая оправдания для себя из не связанных между собой текстов Св. Писания, обрезая неразумно изречения из отеческих слов, говоренных против идолов, сокрыв незрелым определением искомое и преложив, как говорит Писание, пределы отцов (Притч 22, 28), они запечатлели память о своем безумии.

10. Но когда суд вышней силы, карающий злых, лишил жизни и власти боровшихся с церковью, особенно тех, которые злоумышляли против честной веры нашей, соименная миру (είρήνη) вместе с сыном Константином приняла от Бога, как отеческое наследие, державу царства, — Ирина, женщина сильная духом и любящая Бога, если можно женщиной называть ту, которая благочестивым образом мыслей превосходила и мужчин. Через нее Бог подкравшееся тогда к церкви, как змея, опасное разделение силою Своего человеколюбия привел к единению в правой вере. Решив созвать собрание священных мужей со всей вселенной в столице Вифинии Никее для пресечения заразительной болезни, она при помощи Божией выполнила свое решение. Председательствовал на соборе Тарасий, святейший предстоятель столицы, и присутствовали святейшие представители Адриана из старого Рима, Политиана из Александрии, Феодорита из Антиохии и Илии из Элии[6]. Соприсутствовать с этими избранными главами (ἐξάρχουσι) был назначен и Никифор, помимо многих своих сослуживцев, при чем ему вручено было царское воззвание к священному тому собору; объявляя через него всем чистую веру и как бы с возвышенного места провозглашая и объясняя издревле преданное начертание и почитание честных икон, он был сопричислен к священному собранию, не имея еще священного одеяния. Таков подвиг благочестия совершен был блаженным. Это первая неотъемлемая ему награда и венец, гораздо более драгоценные, чем те венки из шерсти, оливы и сельдерея, которыми древние чтили состязающихся.

11. Когда отеческое и богоизбранное собрание, водимое веянием божественного духа, благополучно ввело корабль исповедания в гавань православия и хитон церкви был снова украшен священными изображениями, а порождение ереси дало мертвый плод, тогда великий Никифор, нося (в своем имени) знамя победы, составил песнь, пронзающую и разящую врагов веры, говоря, что Христа невозможно описать по простому и неосязаемому божеству, но что Он описуем по человечеству, осязаем и сложен, из чего неопровержимо следует возможность изображать Его, если только мы не будем держаться фантастических бредней последователей Манеса. Говоря это и так думая, пребывал он как сказано, в царском секрете, занимался службою и трудился над делами общественными.

12. Но так как знал он заповедь более таинственную, повелевавшую внимать себе и быть свободным для одного Бога, ибо только так возможно отвлекаться от земного и возноситься к Богу: то он старался укрыться в уединение желанной тишины, умоляя и прибегая ко всяким просьбам, чтобы убедить увлекавших его в круговорот жизни не мешать выполнению его желания. И, конечно, убедил и скоро получил полное удовлетворение своему желанию. С этого времени, презрев докучливые собрания и шум сутолоки, увенчав шерстью пышность своего чина и сказав — прости — всему, что зовет к расслаблению, изнеженности и телесному сладострастию, переселяется он на один холм против Воспора Фракийского, ничего не неся с собою на новый Кармил, кроме милоти[7] Илии, т. е. нестяжательности, которая по истине созидает первое убежище для добродетели, и приобретение которой дарует бессмертие и любовь к жизни ангельской. Итак, избрав ее в сотоварищи и возлюбив ее более, чем другие любят камни Суфирские и ткани Сирийские, сей великий купец, как сказано, отправился на новый Кармил, который казался непривлекательным, благодаря дикости и пустынности представлялся непригодным для обработки по отвесности вершины горы, безводным, не орошенным и совершенно негодным, потому что он был лишен даже дождевого орошения, вследствие своей крутизны.

13. И зачем распространяться много о суровости местности и о неудобствах ее расположения, когда желающий лучше всякого описания может сам познакомиться с нею и решить, чем она была и что из нее сделалось? Сбросив с себя, как старое и рваное платье, дикость и запустение, удалив от себя бесплодие, чтобы сделаться плодородной, и орошаясь сверху дождем при помощи расселин, проходивших от одних водоемов до других, взаимно сообщавшихся, она превзошла красоту дворца Алкиноя и Ксерксова золотого платана настолько, насколько истина выше мифических выдумок. Освященная храмами мучеников, которые были все разукрашены изображениями их подвигов, она (местность) уподобилась, чтобы сказать словом Писания, раю Божию. Кто не подивится пригодности ее и удобствам для обитания, прежде даже чем сам испытает? Итак, он основал честной сонм священных мужей для непрестанного славословия Бога, с коими и сам непрестанно, в ночное и дневное время выстаивая молитвы и службы и наслаждаясь высшей мерой воздержания, занимался чтением божественных книг и науками, не желая и слышать о Сиракузском столе и питаясь яствами, достаточными (только) для поддержания жизни.

14. Так как вспомнил я о науках, то считаю приятным отступлением напомнить об усердии к ним и о высоте в них сего мужа. С изучением Св. Писания соединял он занятия и светскими науками для того, чтобы при научении сильнее убеждать, а с другой стороны для того, чтобы изобличать нелепость заблуждений. Как достоинство закона сказывается в понимании справедливого и несправедливого, чтобы каждому из тяжущихся присуждать достойное воздаяние, так и полнота образования требует изучения того и других. Не ставим мы их рядом, нет: служанка не может соперничать с госпожою, ни сын рабыни не может равняться с сыном свободной, как было сказано Аврааму. Как силен он был в грамматике, ее частях и формах, при помощи коих отличается правильно написанное от неправильного, исправляется греческий язык и определяется размер стихов, — известно тем, кто хоть немного понимают это искусство. Насколько сладкоречивым и медоточивым являл он себя в многозвучной свирели риторов нетрудно видеть: удаляя приторное и лишнее, и все то, что походило на софистическую бессодержательность и болтовню, он старался придать приятность и красоту сочинению путем ясности и чистоты.

15. Что касается усвоения математической четверицы, которая получает свой состав из величин непрерывных и из величин раздельных, ибо величины или движутся и образуют предмет астрономии, или неподвижны и дают содержание для геометрии, или существуют, как отношения, и образуют предмет музыки, или безотносительны и создают предмет арифметики: то своим усердием он дошел до того, что, изучая их в связи и каждую в отдельности, во всех достиг он совершенства. А музыкальную лиру настраивал не такую, как Пифагор Самосский и обольститель Аристоксен, а напротив — стопятидесятиструнную, и играя на ней, он отгонял всегда от слушателей болезнь, которой некогда страдал Саул, и смягчал свирепого тирана, пораженного духом зловерия и упорно бесновавшегося против домостроительства Христова, и тем спасал свое стадо от его заразы.

16. Занявшись весьма основательно этими четырьмя служанками истинной науки, он потом перешел легким и верным путем к их госпоже, т. е. к философии и ее умозрениям. Он надлежащим образом изучил: какие (существуют) ее определения, сколько их и каковы их особенности; что такое подлежащее и что такое сказуемое, и это последнее относится ли ко всему (объему подлежащего) или ни к какой (части его), или к целому и тому подобное; что должны означать их элементы и суть ли они омонимы одних только геометрических и физических (элементов); сколько видов суждений и как они превращаются; каково значение противоречия; какие бывают предикаты, какие определения и чему соответствует неопределенное по ним; сколько видов силлогизмов, какие и сколько фигур; какой силлогизм гипотетический и какой категорический и чем различаются; все ли можно доказывать через сведение к невозможному, а фигуры как и когда могут смешиваться, как делаются заключения и как разлагаются; как составляется паралогизм, какой паралогизм софистический и как он может быть ложным и в тоже время убедительным; какой силлогизм состоит из одной посылки; каким образом силлогизм диалектический, будучи принят, ведет к заключениям вероятным и как их опровергнуть; какую силу имеет силлогизм аподиктический, доказывающий истину (через вывод) из низшего (к высшему); каковы проблемы их, аксиомы и то, что походит на аксиомы; что принимает материю, смешения и соединения; какие у физиков первые начала и каким образом они недоказуемы; что такое покой, сколько видов тождества и различия где, в отношении к чему, как и когда бывает; непрерывна ли цепь причин и не простирается ли она в бесконечность; кто двигатель, что такое органическое, что рождающее, что предшествующее и что производное и посредством чего и к чему склоняется, по избранию или по насилию, что такое носитель качеств, по какой нужде они, но учению их, являются, если из ничего не бывает ничего, и каким образом от противного приходят к бытию и существованию, и как опять этим противным уничтожаются и разрушаются?

17. Это и подобное сему исследовав, по возможности, внимательно и с полным усердием и осторожно испытав пользу сего, считал весьма похвальным молчание и выказывал возвышающее к небу смирение, ибо совершенное познание человека состоит в том, чтобы полное постижение благодарно приписывать Богу и сознавать, что нельзя постигнуть сущее, как оно есть в себе. Таким образом силою природных дарований, влечением души и с помощью Божией усвоив науки, он не менее стремился подняться в божественных добродетелях, ибо не думал, что совершенство в тех (науках) будет препятствием для него в стремлении к добродетели. Пользуясь тем и другим путем и порядком, он старается успеть в обоих и достиг совершенства в каждом.

18. Посредством умеренности и воздержания сделав сожительницею своею целомудрие, побеждающее природу, смиряя гордыню заложенных в чреве ярых страстей, соединяя негневливость с природною кротостью, являясь перед всеми ласковым и приятным, он сгонял с лица своего неприятное выражение гнева. Ярость была присуща ему не как змее, а устремлялась только против дракона, виновника нашего падения. Отсутствие сребролюбия, приготовляющее человека к жизни духовной, он не скрывал в бочке, подобно известному цинику-философу, а постоянными подаяниями на бедных он доказывал свое презрение к деньгам и к тому пути, который ведет к ним. Не думая ничего делать для виду и обладая чистою совестью в этом отношении, он не только правую руку снаряжал на дело милостыни, но и левой сообщал понятие о ней, так что до всецелого бесстрастия довел этот ненасытный порок (сребролюбия).

19. Посему благодать пожелала, чтобы он по настоятельному требованию императоров был попечителем самого большого приюта в столице, подготавливая его и, так сказать, вручая ему этим частным опытом управление соборною церковью. Но об этом пусть повествуют другие писатели, которые с любовью и усердием, подобно пчеле, собирают как бы с цветущего сада достоинства и для сладости сота, то есть божественной славы, отлагают их при помощи слова. Думаю, что в том, что имеет к сему отношение, недостатка не будет, ибо достоинства его велики, многочисленны и не допускают предпочтения одних другим, так как все они достигают совершенства. Мы же, избегая длинных речей, возбуждающих неудовольствие в слушателе, перейдем с помощью Божией к последующему.

20. Вскоре Тарасий, неугасимый светильник церкви, хорошо направив корабль веры, показав его силу противиться буре ереси, введши его, обремененного грузом православия, благополучно в гавань, удалившись из (среды) смертных к лучшей доле, приложился к отцам отец, к патриархам, принявший патриаршество ради истины, ко святым жизнью своею свято чтивший святость, к истинным пастырям подражавший архипастырю Христу, по имени знавший и звавший овец, словесным посохом отгонявший от них волков, загонявший их в ограду правого исповедания и веры. Вот сей-то небесный муж, в жизни земной подражавший, насколько то возможно, ангелам, вместе с непобедимою душою предавший в руки Божии и бразды священства, предстательствовал, как я думаю, перед Богом в чистой молитве, чтобы явился достойный первосвященник и был указан славный герольд невесты Христовой церкви. С великим трудом в поте срезав под корень выросшие в ней тернии ереси, уничтожив водительством Духа (возникшие в ней) соблазны и нестроения, вспахав словесным плугом пашню веры и посеяв не на обочине или на камнях и в тернии, но на почве хорошей, плодородной и, как говорится, возвращающей сторицею, богопреданные символы домостроительства Христова, он и после смерти желал и стремился видеть человека, который бы ухаживал за его нивой. И он не обманулся в своей просьбе, ибо Бог, ищущим Его всегда являющийся, стучащим отверзающий дверь, истинные прошения божественным мановением и духом исполняющий, — ясно указал на Никифора как на человека, достойного священного помазания, и очевиднейшим образом открыл его тогдашнему соименному ему императору, бывшему совершенным в отношении истинной веры.

21. Этот, как не уступавший никому в мудрости, был сильно озабочен тем, чтобы доставить вдовствующей (церкви) обручника и женихова представителя, способного держать убедительное слово при научении и мудро идти по стопам прежнего пастыря. Посему сообщил он (о деле) всем священникам и монахам и тем, коих знал как наиболее отличных и выдающихся из состава синклита, дабы к справедливому избранию большинства, подтвержденному согласием Божественного Духа, присоединиться со своим мнением. Они же, так как невозможно людям избежать пристрастия, разрушив согласие враждою друг к другу, все выбирали и влекли разных лиц — не того, кого предназначало предвидение Верховной Силы, а кого отмечало и понуждало желание каждого. Царю, напротив, здравый ум указывал архипастыря в Никифоре, и он приглашал всех обратить внимание на него, напоминая о выдающихся достоинствах мужа, о его красноречии духовном и светском, о кротости и мягкости его нрава, о сердечной чистоте его и нераздражительности по отношению ко всем. И вообще (говоря), как бы сплошным снегом своих царственных речей наполнив слух всех, он, без всякого насилия, всех как бы в сеть уловил к одному решению. Тогда Никифор был провозглашен патриархом всеми единогласно.

22. Итак, император посылает к нему мужей с известием, чтобы он немедленно и безотлагательно явился в столицу. Он же, предпочитая похвальное послушание непохвальному ослушанию, хотя и неохотно, последовал за посланными. Когда царь добился того, к чему стремился, и увидел осуществление своего желания, то, говорят, сказал ему: «Предо мною, богобоязненный, если бы только я не ставил ни во что заповеди Божии и не радел об их исполнении, открывался наклонный и широкий путь, идя которым я сделал бы архиереем столицы не человека достойного кафедры, а первого встречного, который бы изъявил желание на это. Но так как из божественного Писания я знаю, каков должен быть имеющий священнодействовать и других долженствующий возводить в священные степени, — знаю, что он должен быть высок в добродетели и с чистыми устами, страж знания, истолкователь закона и вестник всемогущего Господа, то боюсь, чтобы пренебрегши этою священною заповедью, мне не подвергнуться осуждению за нерадение и не навлечь на себя грозного проклятия. Ныне, когда Бог вручает вам священство и бразды сего священного поприща, не отвергните предложения и, решаясь на божественную брань, взирайте на то, что полезно всем. Знаем, что, по слову твоего и общего наставника Павла, ты выказываешь искусство борьбы не против воздуха, и надеемся, что бежишь не для того, чтобы ничего не получить (1 Кор 9, 24–26), а для того, чтобы с достигнутым тобою порабощением тела быть глашатаем для других, — и да сияет слава твоя паче золота. Не просите Бога только о вашем спасении и уединении, не ищите только для себя, а старайтесь, чтобы спасение получили все. Обручите за себя прекраснейшую невесту, послушно принимающую своим ухом жемчуг правых и чистых догматов, с главою, покрытою венцом благодатных даров, блистающим отеческими преданиями, как драгоценными камнями, с украшающим ее грудь и таинственно возлежащим на ее шее золотым ожерельем из определений семи боговдохновенных соборов; а внутри она облечена всякою славою и евангельски украшена священными и честными изображениями. Иначе обручит ее себе какой-либо прелюбодей, который, сея в ней плевелы еретических семян, опозорит красоту истинных сынов ее, или же в овечьей одежде будет лицемерно излагать здравую веру, а внутри обнаружит волка неверия и загонит стадо в горы и места, не посещаемые Господом. Имея Агнца Божия Христа, истинного Бога нашего, руководителем для удержания стада на правой стезе, не отвергни призыва и не презри нашей просьбы, чтобы не навлечь тебе гнева Божия на себя».

23. Доводами царя, как бы копьями, брошенными из сердца, раненный в душу, он отвечал: «Мне думается, государь, что пасти словесное стадо способен только тот, у кого нет связей с землей, у кого есть непоколебимое стремление идти по небесным стезям при отсутствии всякого препятствия этому со стороны плоти, кто считает себя не подлежащим страшному запрету против пастырей, изрекаемому пророческими устами (Иер 23, 1), кто, по примеру Пастыреначальника и единого Архиерея Христа, готов душу свою положить за стадо свое, кто входит в ворота овчарни церковной не для того, чтобы закалывать и убивать пагубным учением, а для того, чтобы животворить, спасать и заботливо охранять детей в ограде веры, кто следит за каждым шагом, взглядом, настроением и образом жизни пасомых и для уврачевания каждого разнообразит свои пастырские заботы, употребляя чаще свой посох на то, чтобы исправить и удержать от падения, и только иногда пользуясь жезлом, бьющим без поранения, и воздерживаясь от всякого недоброжелательства. На такую брань я не готов и не хочу выступать против невидимых, непримиримых и всегда готовых к бою и хорошо вооруженных (врагов). Плоть я — и не умею достаточно владеть духовным оружием против тех, от нападения коих не может укрыться никакая сила, хотя бы она и охраняла себя со всех сторон».

24. Царь, прерывая его, возразил: «Нет у тебя основания и повода противиться и отклонять священное иго Христово, ибо, как сказал я, само Слово, являясь на помощь, будет сопастырствовать и соусердствовать и сделает легким для вас все, что казалось доселе трудным». Всегда совершенно послушный божественным (внушениям), повинуется (Никифор) и этим (внушениям) и тотчас просит императора переменить одеяние мирянина на ангелоподобный образ монашеский, присоединяя к (прежней) строгости (новую) строгость и к успешно понесенным трудам еще более трудное совершенство. Царь согласился и мудро нашел приличным, чтобы остриженные волосы священной главы его, равно как и блестящее пурпуровое платье его, были приняты руками сына его и соправителя; ибо необходимо было, чтобы волосы, взращенные вершиною божественных добродетелей, были приняты самыми высшими по достоинству и чтобы имеющий войти в славу высшего священства блистал необыкновенною славою.

Когда было совершено божественное пострижение в монашество, согласно тайносовершителю и мудрому Дионисию, и возведение в священные степени по чину сообразно священным канонам, последовало украшение и архиерейским посвящением — когда и как, к повествованию о сем обращаюсь.

25. Когда царь и синклит собрались в великую церковь праздновать страшное воскресение[8], когда золотые струи света, обливая сверху это священное собрание, как бы предсказывали блеск желаемого бессмертного прославления, когда стеклась толпа, блистая белыми одеждами: тогда Никифор, держа в руках божественный свиток веры, им самим прежде составленный, исповеданный сердцем и устами и, согласно с ним, провозглашенный клиром, приступил к божественному руковозложению, ссылаясь на сего непреложного свидетеля и обещая ни в чем не преступать изложенного в нем и предстать в великое и славное пришествие великого Бога и Спасителя нашего с этим истинным и чистым исповеданием. Сей свиток после совершения над ним таинства он положил под престол как бы для освоения и для получения от Бога утверждения. Когда священное таинство по божественному изволению было совершено, народ воскликнул трижды: ἄξιος ἐπί υᾢ ἀξίᾢ. После сего, взошедши на священное возвышение трона, как бы на высочайшую вершину горы, которое дивный Аввакум духовно назвал именем божественной стражи (Авв 2, 11), возгласив всему народу благо мира и получив себе таковое же пожелание, сам совершал остальную часть божественного жертвоприношения.

26. Таким образом Бог, Который смиренным дает благодать, судил вручить ему за его любовь к духовному восхождению высшую должность церкви, получив каковую и начав строить на ней достойно Евангелия, он сохранил неподвижным основание веры. Найдя церковь в спокойном состоянии, ибо соблазны ереси, как сказано, были изгнаны отеческим собранием, он при полной тишине поплыл по морю церкви, не опасаясь для нее еретического волнения. Посему ревность подвигла его обратиться на другой путь против безбожных и странных ересей, с недавних пор тогда начавших дерзновенно совершать полные мерзости тайны их безумия, т. е. против Иудеев и Фригийцев (монтанистов) и против пивших чашу неверия из болтовни Манеса. Посредством составленного им сочинения обстоятельно ознакомив царя с их нелепым культом и в личной беседе разъяснив, что подобно гангрене этот культ может причинить вред всему обществу, если им впредь будет позволено делать, что хотят, он так поразил богоубийство иудейское, странные баснословия Фригийцев и бредни Манихеев, что их мерзости не исходили уже открыто из уст и болтовня их обмана раздавалась только в тайных сокровенных местах. Лишенные властью возможности открыто говорить и действовать, нечестивцы были доведены до невозможности делать что-либо даже скрытно.

27. Таким образом волнение беззаконных ересей мало-помалу утихло, и правая вера истинного исповедания нашего, ярко заблистав, доставила отдых церкви Божией. Но когда извне все обстояло так хорошо, он перенес свое внимание на то, что внутри, — говорю о порядках жизни монашеской. Мужи, избравшие себе сию небесно высокую жизнь или давшие обет избрать ее, под предлогом будто бы родства или иного благовидного предлога, надумали строить свои монастыри рядом почти с обителями женскими, причем хотя и избегали явного сожития, но не могли совсем избежать возникновения помыслов. У них все было общее — и имущество, и доходы, однако иначе, чем как говорится (Деян 4, 32) о древних верующих. У тех, при добром отречении от имущества, предпочиталось общее, здесь же, при дурном общении во всем, выходило, что не отрекались ни от чего. И было некое нарушение высокой жизни, и всякий стал подозревать в блудодеянии давших обет девства. При виде сего целомудреннейший ум патриарха без всякого промедления решил не допускать соблазна до полного развития и искоренить склонность к любострастию. Пользуясь апостольскою властью и избрав стоящих на страже ее исполненных ревности Финееса архиереев, послал их как бы на вторую проповедь, чтобы поразили они гнусную страсть канонической секирой и прекратили заразу увещательной кротостью. Посетив все места, пораженные этою болезнью, и искусно пользуясь спасительными лекарствами, постарались они довести до заживления эту гнойную язву: они удалили мужские помещения от женских и снабдили эти последние всем необходимым, чтобы не были стеснены нуждою и не держались за воспоминания о бывшем довольстве, и чтобы не сделалось последнее горше прежнего их сожития. Мужей же возвратили они к их занятиям и в монастыри, а вернее — к заботе каждого о своей душе, и внушили им впредь избегать, как укусов змеи, женского сожительства, дабы страсть к наслаждению, прокравшись в дверь помыслов, не пустила стрелы и не причинила ранения душ. Таким образом, приложив все заботы об исправлении священного стада монахов, эти вожди целомудрия доставили Пастыреначальнику душеполезный доход от своих занятий со значительным приростом.

28. Также и во всяком другом месте и городе, если находил присутствие этой болезни, действовал пером и чернилом, составляя лекарство против нее. Нечто таковое совершил он в одной из местностей Таврских. Управлявший тогда тамошним народом воевода, охваченный сею позорною страстью, старался развестись со своей женой, чтобы на место ее привести какую-то распутницу. Решившись смыть с него постыдную скверну, Никифор поставил ему на вид его грех при помощи требований и запретов Писания, которым он справедливо будет подлежать, если не захочет воздерживаться от него. И это так почти и случилось.

29. Так как он старался проверять чистоту своей православной веры определениями отцов, то, согласно каноническому и древнему обычаю, повелевающему иметь общение веры с апостольскими кафедрами, изложив ее (веру) в соборном послании, отправил к тогдашнему папе Римскому Льву; (и это послание) было позорным столбом для ложных ересей и памятником для православной веры. Если кому угодно на деле познать силу слова сего мужа, пусть прочитает это послание, и он поймет высоту и ясность (разумения им) божественных догматов. Удивился сему священный Лев и, приняв с любовью, заявил, что (все это) совершенно согласно с главными догматами Петра. Тождество естества и равночестность единосущной Троицы он изложил так безукоризненно, что ни в чем не уступал выдающимся богословам. Явление в последние времена единого из лиц св. Троицы от пречистой и непорочной Девы и Богородицы Христа, истинного Бога нашего, разъяснил и исповедал согласно со вселенскими соборами, так что не было опущено ничего из относящегося к богопочитанию. Заступничество перед Богом и предстательство пречестной Богоматери, небесных сил, апостолов, славных пророков, мучеников и всех святых праведников, которым поклоняются, их останки и священные их изображения он объявил достойными почитания настолько, насколько справедливо почитать и величать так живших и так Богом прославленных. Так было твердо обосновано служение в духе и истине единому Богу, истинно поклоняемому, так было приготовлено чистейшее питье здравой веры, не подцвеченное каким-нибудь составом, а состоящее из смеси богопреданных определений и исцеляющее всякое расстройство, вызываемое близостью мутной ереси. Но разве одним только исповеданием великий (муж) сей изъяснил сущность истинной веры? Разве исповедание не было сопутствуемо старанием? Разве это подлежит спору и разве он не оберегал веру от опасностей? Разве этим опасностям он не сопротивлялся, как алмаз, и робостью слова разве решался когда-либо вызвать к себе неблаговоление у Бога? Нет, — но при исповедании и старании, и среди опасностей горячее слово его, острее меча, опускалось над мыслями тех, которые решились силою бороться с божественным, в корне пресекая их учение.

30. Видя это, всегда завидующий доброму противник, умышляющий сильную бурю для порядка вещей, непримиримо воюющий с тишиною и миром, приткав к крепкому хитону церкви старые отрепья ересей, не захотел видеть твердый покой церкви и государства, но задумав смятение, равное его дерзости, повел против обоих войну, которая не была объявлена. Выковав не острые стрелы и мечи, (чтобы поразить) тело, как это принято у противников, а отточив на оселке злобы своей языки, способные умышлять дурное, двинул войско свое для причинения душевной опасности, сделав (при этом) императором гордого недавнею своей тиранией Льва[9], похожего разнообразием своего нечестия на меняющего свой вид хамелеона, потерявшего здравый ум при самом его провозглашении (императором), переманившего в свое злочестие всех знатнейших, притеснявшего подобно (Фараону) Израиль при Моисее и оказавшегося для нового Израиля даже более страшным, чем Амаликитяне, своею свирепостью превзошедшего Сеннахерима, своею гнусностью — Рапсака, а постыдным служением чреву — Навузардана.

31. Он, восстав против возвысившего его императора, который поставил его начальником первого ранга военного отряда, или фемы, забывши честь и возвысившего его, ринулся в бездну тирании. Во Фракии у царя возгорелась война с гуннами, грабившими города, во время которой Лев, будучи главным виновником поражения, способствовал постыдному бегству всего войска. Царь в это время находился в городе, напрасно ожидая плодов победы. А Лев, соблазняя войско бунтовщическими речами, обольщая его пустыми обещаниями и пользуясь силой, завладел царскою властью, с каковою поспешно явился в столицу и, находясь нагло внутри стен (чего не должно было бы быть), с обычными почестями по главной улице отправился ко дворцу и лишил достоинства мужа, царствовавшего до него, который более украшался простотою невинности, чем порфирой. Когда он увидел неблагодарного лаявшего Льва и услышал львиное рычание против власти, то, сняв царскую одежду и остригши волосы, облекся в черное платье вместо золотого и укрылся с женой и детьми за священной оградой. Это едва склонило Льва не поступать с ним жестоко; отправив скорее его в ссылку, а сам стремился к тому, чтобы надеть на свою голову царскую корону.

32. Узнав об этой беде и догадываясь о нетвердости мыслей и склонностей мужа, намеревался он заставить его подписаться под писаным изложением веры. Составив свиток, содержавший символ пречистой веры нашей, он увещевал царя через некоторых архиереев подписаться собственноручно под ним. Тот согласился с доводами, но отложил сделать это, готовый склониться перед церковным игом после того, как он удостоится чести венчания, если ей суждено осуществиться. Между тем побуждаемый внутренним невежеством и влечением и худо пользуясь ими, как бы чернилом и пером, до коронования подписался под свитком ереси, скорее предав себя водительству демонов, чём послушав отцов, старающихся привести его ко спасению.

33. Таким образом, прибыл он в храм Софии для коронования. И тотчас неусыпающий глаз совершителя торжества великого архиерея и праведника, дающий узреть будущее, удостоил видеть, что с ним будет. Святому казалось, что при возглашении молитвы и возложении короны, когда время было коснуться головы коронуемого, он вложил свою руку в терновник и колючки; он также открыто говорил, что при прикосновении к короне он ощущал боль. Так эта колючая голова при прикосновении к ней святого предвещала беззаконную ярость его (Льва), вскоре обрушившуюся на церковь.

34. Но удалился к себе увенчавший царской короной главу свою, на которую (потом) по справедливости принял и последний удар, так как оказался попирателем всякого права. На другой день его царствования богоносный Никифор снова убеждал нового царя подписаться под православным изложением веры, но он упорно отказывался. Добившись порфиры ложью и приняв маску Притея, он всем обращающимся к нему представлялся в разных видах. О, преданная демонам душа, благодаря коей потрясается основание веры! О, разнузданное блуждание мыслей, извращающих учение правого исповедания! О, многообразное сплетение лжи, которым спутывается простота православных догматов! Не с противниками и врагами, в то время обложившими стены города, была первая борьба его, но против Того, Кто решением, Ему одному известным, вручил ему бразды правления, двинул он войско. Совершенно или почти не заботясь, как сейчас сказано, о врагах, неспособный вступить в бой или отбиваться от них, благодаря хитроумному, придуманному им, плану недавнего поражения, он выступает против Царя сущих, употребляя все усилия, чтобы удалить из церкви Его икону. Вместо того, чтобы богобоязненно относиться к вещам, достойным почитания, с благоговением принимать древнее предание, вместо того, чтобы держаться надежного божественного пути, который проложен стопами святых, и страшиться сопротивления богоносного пастыря, он с неистовым упрямством и помраченным умом держался за свое решение. Подобно рабу Иеровоаму, отвергнув без рассмотрения наставления древних и благополезные советы мудрых, обратился он к легковесным речам нововводителей и басням баб, изрекавших не (по вдохновению) свыше, а от земли и обещавших ему долголетие и победы, если изрыгнет нечестие против древнего положения дел.

35. Так созывает он к себе на собрание и тех, коим каноническими правилами возбранено было священное служение, и тех, которые против воли подчинились давлению силы. Посетив вторых во дворце и распорядившись кормить их, как свиней, этот отступник от старого учения приказал сочинить новую веру. Ободряемые царскою дерзостью, подобно мифическому Эгеону[10], бесчинствуя почти во всяком храме, искали они и отбирали книги, и те из них, которые были направлены против идолов, они одобряли, как согласные с их зловерием, а те, в которых защищались иконы, они сжигали, как обличавшие их баснословие.

36. Приглашает он и многих епископов, чтобы их авторитетом прикрыть это новое рассмотрение. Но при приближении епископов к гавани на противоположном Византии берегу, их не переправляли тотчас же и добровольно к архипастырю, посылая по установившемуся обычаю уведомление к нему, а предъявляли им воспрещающее царское распоряжение, арестовывали и пересылали для наказаний Эхета и Фаларида. И если епископы соглашались с их взглядами, следовало прекращение насилия и освобождение, тот же, кто, движимый любовью к истине, несколько боролся с нечестием, осуждался на заключение, голод и подземные ужасы, которые ни в чем не уступали привидениям Эмпусы[11]. Так составляется сборище второго Каиафы, так злоумышляется борьба многословия Иоания и Иамврия с новым Моисеем; так уничижается звезда священства и отец вселенной Никифор изобретателями мрака и радетелями и предтечами антихриста. Принудив учителя к молчанию, они заставляют учить по церквам тех, кто не получил даже степени учеников, препятствуют златоточивой реке слова течь как должно, не страшатся (доверить) вести самоуверенно церковь тем, которые роют яму для своей погибели и не имеют воды мудрости; архиерею возбраняют касаться священной трапезы, а тем, кому не дозволено входить в храмы Божии, вручают святое святых; всячески стараются потрясать столпы церкви и хвалятся, что поддерживают ее своими пустыми и нетвердыми измышлениями.

37. Видя это, слуга Божий Никифор всячески просил Бога, заклиная и призывая на помощь, сохранить церковь чистою и непорочное стадо не замарать гнусною скверною ереси. Посему всех к себе привлекал, наставлял, увещевал не примешиваться к закваске еретичествующих, убеждал как яда и порождения ехидны избегать чуждых извержений их учения. «Они, — говорил он, — причиняют не телесную болезнь, поддающуюся уврачеванию лекарствами, но вводят повреждение во внутрь души, не поддающееся лечению снаружи. Итак, не уступим веянию времени и даже насилию власти, хотя ересь и увлекает царя и с ним множество зломыслящих, но ни во что обратится сила их и ничего не будет значить против церкви Божией, ибо не ко множеству благоволит Бог, но заботится и об одном, трепещущем и боящемся словес Его, и одного ясно являет представителем целой церкви. Посему станем молитвою испрашивать благословения Божия, всенощным стоянием будем смиренно умилостивлять Бога и просить Его избавить нас от перенесения всего, что умышляют против нас преследователи». Сказал он это, и все, собравшиеся в храме, молились в течение всей ночи.

38. Когда царь узнал о том, как они воспевали гимны, то им овладел страх и робость (при мысли), не замышляется ли что против него под влиянием уважения к архиерею и (сочувствия) к его положению. Около времени пения петухов отправляет он в храм, сердясь и негодуя, упрек за это архипастырю, как виновнику беспорядков. «Не следовало, — говорил он, — в то время, когда царь все направляет к миру, замышлять несогласия и разделения и отметать мир. Так как вы оказались поступающими против воли царя, то с наступлением дня идите во дворец, чтобы он мог касательно происшедшего получить точные сведения». Когда собрание узнало о присланных, оно изъявило полную готовность слушать. Не было никого, кто не воссылал бы от сердца слезной молитвы и не просил бы Промыслителя и Судию всех воздать справедливое кафолической вере. Когда служба кончилась, святейший муж священному собранию сказал следующее:

39. «Нельзя было, богоизбранное собрание, даже во сне видеть церковь в том состоянии, в каком она находится теперь, и среди тех бед, которые уготовляются для нее, потому что вместо радости она облачается в скорбь, от глубокого мира направляется к смятениям; она, пасущая всех при совершенно добровольном послушании каждого, подвергается невольному расхищению пасомых; призывая всех к согласию, она раздирается враждебными мнениями. Ту церковь, которую Христос стяжал кровью Своею, которую создал чистою от всякой скверны и порока, которую, окружив апостолами, пророками, мучениками и всеми праведниками, явил огражденною, как рай, мы видим теперь претерпевающею от кажущихся нашими, но на самом деле совсем чуждых нам, такие беды, что молимся, чтобы не терпеть нам даже и от врагов. Вместе с образом Христа ныне бесчестится и первообраз, если, конечно, честь образа Относится к первообразу; ныне издревле хранимое церковью устное и писанное предание устраняется и упраздняется, и врагами истины изобретается предание неслыханное. Но не следует склоняться перед их угрозами и падать духом, а напротив нужно воодушевляться, ибо для войны у нас есть помощь: враги истины подобны тем, которые стараются плыть против течения стремительной реки: как эти, стараясь двигаться вперед, против воли рекою относятся назад, так и те, сколько бы ни болтали против истины, невольно соглашаются с ней. Истина непобедима, всесильна и во всем имеет решающее значение: она умеет увенчивать всегда достойных и поражать везде врагов; с нею неуязвим и безоружный; без нее легко победим и тяжеловооруженный». Примером для сказанного являются те, против которых я говорю: не заботясь об истине, они оказываются посмешищем даже в глазах школьников, ибо впадают в противоречия и уподобляются безумным, которые бьют свои тела».

40. Сказав кратко это и надев на плечи священное одеяние[12], со всем церковным собранием отправился он водворен. Царь не приветствовал его, по обычаю, рукою и лобзанием, как выражениями искреннего расположения, а бросив гневный и яростный взгляд, прошел и сел на царский трон, а праведнику предложил второе место около трона. О чем он говорил в то время с царем один на один и как он засыпал царя изречениями из божественного Писания, сейчас будет рассказано. Думал этот обуреваемый нечестием раб одолеть святого, если сразится с ним одним и безоружным. Итак, начинает он, в то время как гнев поджигает его ум, как бы из сокровеннейшей глубины, говорит следующее:

«Ради чего вы возбуждаете смуту, даже более — неразумное возмущение против царской власти? Ведь всякий, кто без нашего дозволения пытается устраивать собрания, внушать разномыслие с нами и вымышлять молитвы к Богу, является врагом общественного блага. Если бы наша власть решалась предпринять что-либо для уничтожения православных догматов и старалась, как утверждаете вы, поколебать их древность, то каждый имел бы и время и средство подвергать нас порицаниям и обвинять в ереси. Но когда мы выказываем любовь свою к православию, стараемся устранить всякие раздоры и добиваемся всех привести к единению в вере, почему же оказываемся несправедливыми в этом, желая умиротворить церковь? Разве ты не знаешь, что немалая часть народа волнуется и отделяется от церкви ради того, что в ней воздвигаются и пишутся иконы, и ссылается на веления Священного Писания касательно их воспрещения? Если эти выражения будут оставаться без исследования, то ничто не препятствует согласию веры разрешиться в разделения и потом уже никогда не прийти к единству православия. Поэтому мы убеждаем вас без всякого промедления иметь относительно их беседу с сомневающимися и решили убедить, или убедиться, чтобы, познав правду, быть на ее стороне и ей доставить содействие. Если же вы не согласитесь сделать это и пожелаете молчанием добиться правды, то вы знаете, как пойдут ваши дела».

41. Выслушав, светоносен истины Никифор отвечал: «Не виновники мы, государь, разделения и смуты и не в качестве оружия против твоей власти воздвигли мы нашу молитву, ибо молиться за царей, а не зложелательствовать им научаемся Писанием. (1 Тим 2, 1–2). И здравое учение веры мы не направляем к недугу иноучения; с такими нам воспрещает обмениваться даже приветствиями вождь истины (2 Ин 10–11). Мы знаем также, и перед вами, знающими это, возглашаем, что мир есть высшее благо по признанию всех людей, у которых есть хотя немного разума, и что всякий нарушитель его причиняет беды не только соседям, но и соплеменникам и родственникам своим. Лучшим царем оказывается тот, который умеет избежать войны и прийти к миру. Ты же, когда дела церкви обстоят благополучно, сумел вызвать войну с нами без повода и, когда правые догматы, в коих проповедуется крест Христов, блещут, — ибо ни восток, ни запад, ни север, ни юг не стоят вне этого света, — ты решился, однако ж, воздвигнуть против них какое-то темное учение людей погибельных. Разве Рим, первозванная кафедра апостолов, согласился с вами отвергнуть, честную икону Христа? С нами же он сотруждается и сонаслаждается в почитании ее. Разве Александрия, священный удел евангелиста Марка, отказывалась когда-либо чтить плотское материальное подобие Богоматери? С нами же она в этом случае поступает и мыслит согласно. Разве Антиохия, славная кафедра первоверховного Петра, допускает поругание изображений святых? С нами же она содержит их древнее почитание. Разве Иерусалим, главная кафедра брата Господня, единомышленна с вами в упразднении отеческих преданий? Кто из иереев, пребывающих под вашей державой, следует за вами и соглашается с вами добровольно, без насилия? Какой из вселенских соборов, которыми под водительством божественного Духа составлен чистый символ веры, говорит об этом согласно с вами? Между тем, кто не соглашается с ним, тот не может ткать покрова догматов для церкви. Итак, государь, не подавай руки ереси, во прахе лежащей и осужденной на приличествующее ей молчание, не внушай вопля против церкви. Да исчезнет она с ее изобретателями, да будет попрана и обесчещена. Несравненное же великолепие церкви да пребудет навсегда. Ни одна часть вселенной, как сказали сейчас ваше величество, не решается опечалить ее из за священных икон, ни одна не умышляет смятения против прочного ее порядка, ибо, обладая миром и твердостью, она одолевает бури, волнения и самые врата ада. Не пускайте этих новоизобретенных учений против нашего древнего предания, ибо они наставляют говорить не то, что угодно Господу, и суть извержения чревовещателей. Если же кто-либо из иномыслящих поколебал ваш правый образ мыслей, ибо знаем, что до коронации ты придерживался непорочной веры, и учение, способное осквернить слух, коснувшись вашего уха, переубедило и породило у вас недоумение: то, если хотите найти разрешение его, мы с помощью Божией решаемся представить вам это разрешение. Это наша обязанность и самая важнейшая из всех обязанностей — уничтожать при помощи Божией то, что причиняет вам соблазн. Открывать же уста и вместе исследовать духовное с людьми, чуждыми духа, мы не считаем себя обязанными, какая бы крайность не побуждала нас к этому, и не согласимся с изречениями, набранными ими из книг Писания и отеческих, ибо, давно уже разъясненные многими отцами, они потеряли силу».

42. Царь, прерывая его, сказал: «Но неужели тебе кажется, что Моисей относительно их (икон) изрек неправду? Неужели ты можешь сомневаться, что слова Моисея суть слова Бога, Который запретил делать идолов и изображения не только людей, но всех вообще и неограниченно (живых существ), летающих по небу в воздухе, живущих на земле, плавающих в воде? Зачем же вы, делая иконы, воздаете им почтение, когда это запретил законодатель?

Патриарх. Как бы в глубокое и беспредельное море спора влечешь ты нас, государь. По нему многие часто плавали, но никто, насколько нам известно, не достигал гавани. Одни, считая иконы неразумным обычаем и остатком эллинского заблуждения, не давая себе ясного отчета в душе, клевещут на них и присоединяются к обвинителям. Когда же доходит до дела, дают задний ход и поступают против того, как думают, ибо имеют иконы у себя и в церквах, и на площадях, и в домах, а некоторые даже держат их при себе, как неотлучных спутников на суше и на море. Другие же, склоняясь перед трудностями, тотчас при первом столкновении бросая духовное оружие, показывают противнику тыл, — и не почитают икон пророков, ни изображений апостолов и мучеников, но строят храмы, лишенные всего этого, без фигур и образов, и возносят свои молитвы к невидимому и бестленному Богу. Впрочем, если угодно, мы не откажемся от изыскания и не забудем выхода, чтобы нам, не делая кругов, но идя словом по следам истины, уловить ее сетями. Итак, выслушай учение мудрое и истинное, которое ты примешь и одобришь, если действительно любишь правду и стремишься к истине.

43. Не знаешь разве, какое заблуждение относительно Божества некогда владело душами Египтян и как, низведши несотворенную и нематериальную славу Бога в материю и форму, почитали ее в человеческом образе? Каковы были те Озирис, Тихон, Орос, Изида и сонм других богов-людей, жизнь которых выказывает и изобличает невоздержание, войны-жадность, смерть-природу? И разве только до этого они низвели Божество, разве они не изображали Божество в виде неразумных животных и в формах бессловесных? И они поклонялись, как Богу, собаке, воспевали быка-Аписа, козла-Гермеса, рыбу-Афину, неразумных неразумно считали богами. Соединив же этих друг с другом, измыслили они и других богов многообразных и многовидных, одного вообразив с козлиными ногами (это был Пан), другого приставляя морду собаки (этот назывался, кажется, Анубисом), не признавали ни за полного человека, ни за полную собаку. Говоря это, я, по твоему мнению, ошибаюсь или близок к истине?

Царь. Ты говоришь правду.

Патриарх. Когда законодатель, выводя преданный ему Богом народ из Египта, хотел стереть глубоко въевшиеся в душу его нечистоты и очистить его, чтобы он не представлял Божество человекообразно или под видом животных, то увещевал и давал следующие заповеди: не делайте так, как в Египте; да не будет среди вас, неразумно учившихся у них, изображения Бога под видом тварей, летающих в воздухе, живущих на земле и плавающих в воде. Это все не Бог, хотя Египтянам и кажется это, и нельзя изображать того, что не может быть видимо. Божество не имеет вида и очертаний, оно невидимо и не есть ничто из того, что является и познается человеческим зрением. Оно может быть созерцаемо только умом, если это кому по силам. И если Он творец всего, то не может быть чем-нибудь из этого всего; если Он обнимает все, то не может быть заключен в одном. Таким образом, законодатель во имя единого Бога запретил делать изображения. И что это так, он показывает сам тем, которые желают правильно понимать им написанное, ибо говоря о Боге и к Нему единому относя речь, он прибавляет: да не поклонишися им, ниже послуживши им; Яко Аз есмь Господь Бог твой, Бог ревнив (Втор 5, 9). И будет нечестивым, легкомысленным и нелепым замыслом, если кто Бога, превысшего всякой природы, сущности и разумения, Которого никто не видел и видеть не может, осмелится представить себе, взяв форму и образ Его из мира явлений. На это нечестиво дерзали Эллины: ища Бога, они не вверх устремляли взор души своей и над воздухом и небом возносясь мыслию, не там искали желаемое, но склонились к земле и материи и, внизу истощив всю свою мудрость, объявили Богом явления. Если кто-либо, чествуя царя, или прославляя вождя, или преклоняясь перед героем, делает их портреты, то, я думаю, он не поступает несправедливо, изображая красками тех, кем он восхищается и кого он видел своими глазами, — только тварь отнюдь не должна чествоваться сообразно их (Эллинов) глупой болтовне, как Бог, ибо вот такое-то почитание и запрещает Моисей, отвергает христианский закон и не дозволяет Бог: славы моея, говорит, иному не дам (Ис 42, 8). Кто так понимает изречения законодателя, тот сохраняет чистым свой духовный взор и, созерцая неизменно Чуждого изменения, разумеет, что Его не обнимает ни образ, ни краска, ни время, ни место и ничто из того, что свойственно телам и что привлекает к себе ум через посредство глаз. И опираясь на Того, Кто чужд телесности, он пребывает твердым и стойким в добродетели, сохраняя и дела свои незапятнанными и чистыми. Кто же иначе понимает это и в душе своей страдает недугом головокружения относительно невидимого и духовного, тот, удаляясь от мысли о Боге, спускается в долину Леты, пресмыкаясь около тел и земли.

44. И так что же? Если понимать заповедь Моисея согласно с твоими неопределенными рассуждениями, то разве не пришлось бы тебе признать, что и все святые мужи, которые руководились наставлениями Моисея, не соблюли закона, ибо не избегали делать изображения того, что на небе, земле и в море?

Царь. Почему и каким образом?

Патриарх. Неужели не слышал ты, государь, что Соломон, строя храм, внутри двора устроил медное море, в котором священники омывали руки, замаранные кровью и грязью? На чем он водрузил его? Не отлил ли он из меди двенадцать волов и, подставив их, распростер над ними море? Каким же образом соблюл он закон, допустив подобие волов в том, что посвящал он Богу? В них, я думаю, он предуказал равночисленный сонм апостолов, которые, как мудрые пахари слова, поднимая море, то есть мир, на высоту возделыванием благочестия, очищали и водою учения омывали оскверненные кровью жертв руки священников, чтобы они, прекратив те (жертвоприношения), приносили бескровную жертву Господу (3 Цар 7, 23 сл. и 2 Пар 4, 2 сл.). Разве он, изготовив изукрашенные и многоценные престолы, не поместил в них изображения львов — верхних приставив к рукоятям, а нижних расставив на ступени? Сделаны же были эти львы из слоновой кости (3 Цар 10, 18–20 и 2 Пар 9, 17–19).

45. И зачем говорить о других, когда возможно доказать, что и сам законодатель, если так судить, не следовал собственным постановлениям? Разве ты не знаешь, что он сделал из чистого золота очистилище (крышку), положил его над золотым кивотом и, как говорит Павел, считал это очистилище образом Спасителя и Господа нашего (Евр 9, 4 ср. Рим 3, 25)? И потом не поставил ли он над сим очистилищем двух херувимов, которые распростертыми крыльями осеняли его и покрывали и безгласно и молча проповедовали тайное и непостижимое божество Явившегося на земле? Неужели ты не признаешь, что существуют эти одаренные разумом силы, вверху небесных светоносных сфер окружающие и славящие Бога, наслаждающиеся миром и полнотою видения, которое они имеют о том, к чему стремятся. Каким же образом законодатель, запретивший по-твоему изображения, сделал изображения херувимов? Видя также некогда народ Израильский умирающим в пустыне (смерть же причиняли змеи, незаметно подползавшие и впускавшие свои смертоносные жала в путешествовавших), сделал он медного змея и повесил его как знамение, взирая на которое враждебные силы-змеи умирали, а незаметно укушенные вдруг исцелялись от ран. И это, как говорят, предуказывало и предзнаменовало моего Иисуса, при виде Коего висящим на крестном древе (силы враждебные) тотчас цепенеют, становятся бездыханными и вообще извергают и испускают накопленный ими против людей яд зла; мы же, взирая на Него, становимся или совсем невосприимчивыми к их воспаляющим укусам или пораженные ядом выздоравливаем. Начальник же змей — дракон, сознавая силу Висевшего на древе и помня устремленные на него оттуда стрелы, убегает прочь в страхе от прежнего поражения, оплакивая еще и новое свое поприще. Видишь ли, как небезопасно толковать так безрассудно и неосновательно то, что сказано законодателем.

46. Может быть, припомнишь, государь, и то, за что некогда законодатель вознегодовал на народ Израильский?

Царь. Знаю, что (негодовал) часто; но какой случай напоминаешь ты, не знаю.

Патриарх. Тот справедливо гневался на них за то, что сделали голову золотого тельца. Забыв чудеса в Египте, переход через море, внезапное избиение первенцев, изменение стихий, они, пока законодатель находился на горе, голову тельца объявили богом. Неужели в этом погрешившими они должны представляться тебе, и законодатель разве обвиняет их именно за то, что они безрассудно отлили тельца?

Царь. Почему?

Патриарх. Потому что если мы будем порицать их за это, то должны будем обвинить и Соломона за то, что он поставил волов. Итак, и мы обвиняем евреев, и законодатель вменил им в преступление именно то, что они объявили тельца Богом и нечестиво приписывали ему спасение в Египте. Поэтому не просто только подобие запретил он делать, но подобие Бога. Посему и Писание говорит, что взяв золотые серьги у женщин, они сделали золотую голову тельца, прикровенно указывая, кажется, на то, что уши этих людей восприняли правильное учение о Боге, а потом, впав в заблуждение, обнажились и лишились украшений. Но законодатель, как говорит то же Писание, растер тельца и, размешав его в воде, напоил ею народ. Что означает это? Видя, как думаю, что народ не сознает своего заблуждения относительно идолов и не понимает громадности проистекающего отсюда вреда, он учил его, давая точное и ясное понятие о нем (заблуждении), поил народ и внедрял в сердца, чтобы впредь не овладевало им так легко неведение нечестия.

47. Теперь я хочу сказать еще вот что.

Царь. Что именно?

Патриарх. Не принято ли у людей делать изображения свирепых львов со страшным взглядом, или диких ощетинившихся вепрей, или как бы в горах и долинах скачущих лошадей, или разных птиц, представляемых поющими так (живо), что (зрители) нередко готовы бывают слушать голос их? И это люди изображают одних на стенах, других вышивают на одеждах, а некоторых даже, изваяв из меди и золота, для услаждения и украшения ставят в домах или на площадях. Неужели же это оскверняет людей и человеческую жизнь, если только они по нечестивому эллинскому пустословию не называют сделанного Богом? Если же кто-либо по неразумению, следуя демонскому заблуждению, будет считать что-либо из этого Богом, то не забросаем ли мы тотчас камнями, не сожжем ли огнем, не ввергнем ли в свирепые пасти зверей?

48. Итак, есть только один путь, государь, справедливо решить (вопрос) — это узнать и признать, что законодатель запретил и возбранил нам делать изображения одного только Бога. И если мы утверждаем это, то уже ни древних, живших под законом, не можем осуждать, ни мы христиане не погрешаем, изготовляя иконы мучеников и других святых людей и посредством видимого образа обозначая то, что невидимо в них. И если согласятся со мной сторонники благочестия, предмет этот надо разделять и определять таким именно образом и рассматривать с двух сторон, которые извращать и смешивать нельзя.

Царь. Как и в каком отношении?

Патриарх. Так, что не должно делать изображений Бога[13], а если кто дерзнет на это, то как последователь эллинского учения подлежит самому строгому наказанию. Но можно изображать людей святых, прославленных близостью к Богу и чистотою жизни, являющихся посредниками между Ним и нами, возносящих к Богу прошения и приносящих нам от Бога даруемое. Ведь не одно и то же, не одно, государь, те, которые приближаются к Богу, и те, которые прославлены Им. Близость к Богу соразмеряется с жизнью, и за делами следует соответствующее воздаяние. Бог вечен и не происходит; все же невечное и происшедшее во времени получило свое бытие от Существующего. И на этом основании можно называть подчиненным в отношении к Богу все то, что происходит, ибо произведение по справедливости считается подчиненным по отношению к производящему. Но по степени приближения к Богу и по различию обусловливаемой этим славы для приходящих к Нему полагаются разные наименования. Кои из страха наказания воздерживаются от грехов, тех можно называть слугами Божьими, поистине нерадивыми рабами, имеющими нужду в бичеваниях, заключении и угрозах, чтобы не грешить. Другие, стремясь к добродетели в надежде на будущие блага, не могут быть названы домочадцами, но суть наемники, так сказать, Бога, ради выгоды и награды исполняющие долг. Но есть, наконец, и такие, кои, превосходя этих, искренно и бескорыстно предаются добру и стремятся к нему не из страха грядущих наказаний и не в надежде будущих благ, а делают добро ради самого добра. Обладая истинными сокровищами мудрости, они по справедливости могут быть названы сынами Божьими, как наследники Божьи и сонаследники Христа. Они, хотя и люди, однако усердно молят Бога всех сущих и ходатайствуют за людей уже во время пребывания в этой скитальческой и беспорядочной жизни, но особенно тогда, когда, скинув отрепья, сбросив остов и обременяющий прах, возвратив материи материю, чистые чисто восходят к благому и милостивому Господу.

49. Царь. Так что же? Неужели по твоему не являются сообщниками эллинских учений делающие изображения, как сказал ты, таких святых людей?

Патриарх. Нельзя так, без всяких оснований, обвинять их, но должно рассмотреть и исследовать это.

Царь. Зачем же христиане изготавливают эти изображения, зачем пишут?

Патриарх. Неужели, государь, они наделяют свои изображения неизреченною и божескою Сущностью?

Царь. Никаким образом.

Патриарх. Разве чтут их, как причастных существу первой и высочайшей Причины?

Царь. Конечно, нет.

Патриарх. Считают ли их смертными людьми?

Царь. Да.

Патриарх. За что же порицать нас, если, видев их, как людей, мы как людей и изображаем их. А имя Божие, как исключительное, к сотворенным природам неприложимое, мы оставляем для Сущности, превосходящей все, как Ему одному подобающее, которую (сущность) мы не должны изображать, ибо как изображать то, чего мы не видали глазами? Напротив, мы должны употреблять иконы мучеников и других святых мужей, почитая их не как богов (да не преступим этим должного), а как верных слуг Божиих, чтобы воздать им за их мужество, и чтобы то, что мы сами, обремененные грехами, не можем просить у Царя, они как царские оруженосцы, лично испрашивали за нас.

50. Если угодно, свою речь я поясню примерами из человеческой жизни. Не согласишься ли ты, что Творец мира, как добрый кормчий, заботясь о спокойствии плавающих в нем, поставил на земле царя, как бы образ Себя Самого, чтобы гонимые людьми не претерпели в волнах жизни участи корабля, лишенного груза?

Царь. Да.

Патриарх. Он же — не будучи Богом, но желая подражать Богу, насколько это возможно для человека, поскольку он (царь) ограничен и есть просто только человек, — посредством назначения других начальников наполняет государство своим присутствием, чтобы и в отсутствии быть перед всеми и, находясь далеко, наводить страх на подданных. Так неужели же потерпит он, если мы поставленных им правителей станем называть царями и отдавать им его достоинство?

Царь. Нет.

Патриарх. Но будет ли он порицать нас, если мы станем обращаться и просить поставленных им и согласно его воле ведущих дела начальников через них представлять ему прошения, которых представить не можем мы сами?

Царь. Отнюдь нет.

Патриарх. Так, государь, нужно думать и о Боге: Он гневается, если божескую честь мы воздаем другому, и похваляет и радуется, если мы желаем чтить слуг его.

51. И мудрейший Павел оказывается близким к этому воззрению, когда в послании к Римлянам не просто осуждает иконы и не укоряет за одно только употребление икон, но именно за то, что они изменили славу нетленного Бога в образ, подобный тленному человеку (Рим 1, 23). Действительно, дерзки и безрассудны те, кои не видели ни образа, ни вида Бога и не в состоянии представить их (как земнородные и грубые, как рабы чувственности, как плоть, как лишенные духа и движения, как бессильные нематериально устремиться к нематериальному и не могущие переступить природу видимого), чтили, как Бога, только то, что видели. И здесь должен ты весьма подивиться намерению Апостола: словом изменили он указывает и внушает, что насажденные в душах понятия о Боге и начальные предания первых людей знали только единого истинного Бога, но любители земной мудрости, при помощи нефилософской философии и неразумного разума, дерзко вырвав корни благочестия, изменили их и извратили и, посеяв многобожие, утеряли истину, которой обладали, присвоив Богу подобие человека, птиц и проч. Ведь изменяет то, что прежде имел, предпочитающий несуществующее у него перед существующим, а чего кто не имел, того он никогда и не захотел бы изменять.

52. Царь. Следовательно, ты утверждаешь, что заповедь законодателя должна быть относима только к Богу и запрещает писать только Его иконы?

Патриарх. Да, я это утверждаю и утверждать никогда не перестану.

Царь. Но разве ты не исповедуешь Христа истинным Богом?

Патриарх. Конечно, исповедую.

Царь. А разве ты не допускаешь икон Христа?

Патриарх. Допускаю.

Царь. Каким же образом, исповедуя Христа истинным Богом, ты допускаешь иконы Христа, если писать иконы Бога запретил законодатель?

Патриарх. Благо да будет тебе, государь. Выдвигаемый тобою вопрос сделает истину яснее. Скажи же, исповедуешь ли ты Христа истинным Богом и истинным человеком?

Царь. Да, исповедую.

Патриарх. Христос, сделавшись человеком, не пребыл ли совершенным человеком и совершенным Богом так, что ни собственной природы не умалил, ни ту, которую воспринял, не претворил в божественную природу?

Царь. Да.

Патриарх. Не признаешь ли ты также, что мы никогда не разделяли Христа как Бога и как человека, но говорим, что он един есть и Бог и человек, страстен и бесстрастен, первое — как Бог, а второе — Он же и как человек? Не есть ли Он, как Бог, невидим, не осязаем и (только) умопостигаем, а как человек, видим, осязаем и представим? Итак, неужели изображаемого мы не признаем за истинного Бога? Ведь и по воплощении Христос пребывает истинным Богом. Но мы изображаем Христа не поскольку Он Бог и не постольку воздвигаем Ему иконы; но постольку употребляем иконы, поскольку Он был человеком и явился на земле. И видимое и описуемое мы не приравниваем к невидимому и неописуемому, дабы не погрешить нам относительно спасения, равно как безрассудно не дерзаем унижать Его, изображая неосязаемое (естество) Его, невидимое и неописуемое чертами осязаемыми, описуемыми и видимыми. Напротив мы хорошо знаем, что в едином Христе пребывает и видимое и невидимое, описуемое и неописуемое нераздельно и неслиянно в свойствах естества, из коих состоит, и научены преданием каждому воздавать подобающее. На это указывает и способ писания икон, ибо изображают или лежащего в яслях, или кормимого Матерью Богородицею, или беседующего с учениками, или предстоящего перед Пилатом, или висящего на древе, или другое что подобное, что говорит о пришествии Его на землю. Во всем этом нет ничего, что касалось бы Его, как Бога, а не как только человека. Если бы Он не стал человеком и не принял на земле добровольно образа и вида человека, то все это не изображалось бы и не допускалось бы в отношении к Нему. Если Слово стало плотью, явилось на земле и было видимо людьми, как человек превечно сущий, бесплотный и бестленный Бог, то, мне кажется, мы не погрешим, желая изображать то, что мы видели.

53. Царь. Но что ты скажешь об изображениях ангелов? Думаю, что ты не станешь утверждать, что живописцы знают внешние образы ангелов и изображают их по их доступному зрению виду?

Патриарх. Я не стану утверждать, что они знают вид и образ ангелов и пишут их потому, что видели, но они придают им образ человеческий руководясь, думаю, Писанием.

Царь. На каком основании ты говоришь это?

Патриарх. Разве ты не знаешь, как Писание говорит об ангелах, явившихся Аврааму у дуба, и о том, как Авраам, возведши очи, увидел трех мужей? Не провожал ли он ангелов, явившихся в виде мужей, к Содому? Таким образом, они (живописцы) не измышляют сами и картины их — не плод неразумной дерзости; но какими ангелы являлись, такими они и изображают их на иконах.

Царь. Но откуда явилось у них прибавление крыльев?

Патриарх. Думаю, что этим прибавлением указывается различие их от людей, чтобы они не почитались совершенно за людей. Изображая их с крыльями, (живописцы), мне кажется, руководствуются в этом отношении к прибавлению не неразумным основанием, а указывают на их способность носиться в воздухе и пребывание их на небе с Богом, а также на то, что они с готовностью нисходят оттуда ради нас и ради нас туда восходят. Притом они не без основания воспользовались примером Моисея, поставившего окрыленных херувимов (которые суть ангелы, ибо все небесные и умные силы Дионисий называет ангелами). И опять, государь, нужно припомнить сказанное раньше и твердо хранить в душе, что если мы и пишем иконы ангелов, то изображения их для нас также остаются творением, и приступаем мы к ним, не как к причастникам высшей и первой сущности (да не будет, чтобы мы безумствовали так и тварь принимали за Бога), но как к сорабам, богатством своих добродетелей стяжавшим великую близость к общему Владыке.

54. Царь, удрученный своей неспособностью возражать, промолвил едва слышно: «Но мыслящие иначе приводят еще множество отеческих изречений, которые не уклонитесь обсудить перед нами и перед ними». Божественный отец отвечал: «Мы уже говорили и еще скажем, что готовы с помощью Божией обсудить места Писания и отеческие перед вашим величеством; но мы не пойдем на собеседование с теми, которые удалили себя от церкви и навлекли на себя анафему, и не желаем уничтожать или устранять что-либо из соборных определений и постановлений. Если же ясно узнать желаешь, что не только издавна так мыслим и теперь решаемся говорить не за себя одних, но великое множество небезызвестных епископов и монашествующих вместе с нами твердо ступают по правому пути этого исповедания, то вот они стоят у ворот вашего дворца. Если прикажете им явиться, узнаете и от них, что касательно образа мыслей у нас с ними нет разногласия».

55. Царь дал знак им войти; с ними повелевает войти самым высшим из лиц правительственных по установленному порядку с мечами у бедр, думая, жалкий, устрашить воинскою рукою неустрашимых. Итак, входит священное церковное собрание в палаты, блиставшие золотыми потолками, хвалясь своею трудно поддающеюся описанию смелостью и как бы божественною ревностью побуждаемое к свободе речи. И когда на виду сидевшего тирана они приблизились, увидели архипастыря, громко спорившего и силлогизмами побивавшего царя, как ребенка. Тогда они возымели твердую решимость говорить и освободились от всякой робости.

56. Гневно взглянув на них, львоподобный сказал: «Ни от вас, как видите, и ни от кого не сокрыто, что мы поставлены Богом быть посредником в отношении к сему славному словесному стаду, готовые с полной охотой и усердием устранять и уничтожать вырастающие в ней тернии. Так как и теперь еще некоторые спорят относительно существования и почитания икон, приводя говорящие против них места из Писания, то совершенно необходимо разъяснить их, чтобы было приведено к концу то, чего мы добиваемся (а добиваемся мы единомыслия всех в мире). Поэтому всем недоумевающим и возражающим необходимо предложить исследование; об этом мы уже говорили и с архиереем и теперь в общем собрании с ним повелеваем вам немедленно дать решение обсуждаемого вопроса, чтобы медлительность молчания не была поставлена вам в вину и не причинила бы вам беды за ваше непослушание». Тогда сотрудники и сопастыри доблестного архипастыря, извлекши против зверонравного и с волчьими мыслями Льва колчан божественных речений и истратив каждый по очереди находившиеся в нем стрелы обличений, все тело превратили ему в рану. И чтобы нам не входить в подробности сказанного тогда каждым, изложим общее содержание всех речей в одной нижеследующей речи.

57. «Что, государь, неисповедимыми судьбами вы поставлены быть посредником в отношении к великому стаду Христову, это, как ты сказал, и нам и всем известно. Но что весы посредничества с самого начала вами наклонялись лишь в одну сторону, это тоже не менее известно всем, могущим судить здраво. Ведь посредник не тот, кто влечет туда или сюда и предоставляет свое влияние тому или другому, а тот, кто радеет одинаково об интересах каждого. Посему, если ты желаешь быть посредником и уничтожить появившиеся в Церкви соблазны, то почему не выказываешь одинакового благорасположения ко всем? Всякий желающий видит сторонников правого учения подвергающимися угрозам и претерпевающими бедствия наравне со злодеями, а мыслящих иначе пользующимися вашею любовью и услаждающихся всякими о них попечениями. Разве не они водворены в золотых палатах, а нас заключают в тесных тюрьмах? Разве не им щедро предлагается царская пища, а нас угнетает голод и наполняет пресыщение нуждою? Не им ли все книги представлены для наследования, и не угрожает ли суд тем, которые доставляют их нам? Где же хоть искра посредничества во всем этом? Разве таким образом может быть внедрено беспристрастное равенство прав? Разве твердость ума беспристрастно распоряжается здесь и удерживает совесть от склонения в одну сторону? Видя все это и зная, куда всецело направлено ваше расположение, — а также то, что уже с первой встречи мы присуждены к изгнанию, мы решились почтить святость кафолической церкви молчанием, дабы не замараться грязью богохульства и не осквернить себя учением, неудержимо бесчинствующим против домостроительства Христова. Кто, обладая здравым смыслом, последует за вами в этой вселенской смуте? От восхода солнца до Гадеса и Геркулесовых столбов чтутся священные иконы, существование коих порождено не вчерашним вымыслом, а пришествием Христа к людям. И мы научены, что на этом основании строили пророки, апостолы и учители, признаем, что цари должны повиноваться и заботиться о том, что решено ими, но мы совсем не знаем, что бы они (цари) могли законодательствовать и утверждать в Церкви подложные определения. Что эго истинно, судить предоставляем совести слушателей. На страшном и нелицеприятном суде истина увенчает своих друзей, а противников благочестивых догматов отвергнет и отгонит в поношение лжи».

58. Этим и многим другим доведенный до оцепенения мысли и как бы лишенный слуха от голоса сих дивных мужей, вообразив, что они нанесли ему непростительное оскорбление, царь как сочинением сей явной клеветы, так и трусливым бегством от собственного слова признал таким образом полное свое поражение: ибо не мог он оказать себе помощи своим словом и смело противостать им для опровержения их слов. И это естественно, ибо нахальство, завладев властью хотя и на короткое время, делает овладевшего совершенно безумным и лишенным способности рассуждать. Вместе с тем он чувствовал себя легко победимым в словесном состязании, ибо знал, что истина непреоборима и непобедима. Посему, сочинив какой-то к делу не относящийся вздор для устрашения этих ревнителей, бессильный отклонить свое поражение, с угрозами изгнал он их из дворца вместе с их тайноводителем. Такова склонность сего мужа ко злу! Таково его отпадение от добра! С этого времени он надевает против церкви, как говорит пословица, львиную шкуру и явно окружает себя ее врагами. А добровольных борцов за нее он немедленно же отправляет в ссылку, разделив их друг от друга и далеко отогнав от двора церковного. Надеялся он при нервом же нападении уловить в сети ереси и самого архиерея, в случае же неудачи — заставить его добровольно отречься от священства, так как у Него не было сотрудников из священного чина. Так один, неся тяготы времени, взирал царь на вышнюю помощь и в молитвах усиленно призывал ее к себе одинокому и лишенному помощников.

59. Видя мужа отрекающимся от истинной веры и оказывающим непослушание уже самому Богу, пишет он (Никифор) супруге его, напоминая о правой религии и вере христианской, чтобы она убеждала царя и супруга воздержаться от такого страшного дела. Писал он также к тогдашнему распорядителю общественных имуществ, любимому царем за его откровенность и ум, чтобы не умышлял против церкви, умиренной и успокоенной, и не возбуждал волнения, напротив — погашал бы пламя, зажженное в ней людьми, достойными вечного огня, и укрощал бы свирепость царя. Писал он и к тогдашнему первому секретарю царскому Евтихиану, который помогал еретикам и извращал изречения православной веры, что если он не перестанет искривлять прямые пути Господни и предпочтет идти с волхвом Элимою (Деян XIII, 8–11), то от Верховного Правосудия понесет наказание посредством ужасных бед его (дальнейшей) жизни. И так как он не хотел внять этим угрозам, то они и исполнились на нем, ибо несчастный с этого времени и всю оставшуюся жизнь, поражаемый непрерывными скорбями, полуживым постоянно стоял у дверей смерти. Так Бог врачует тех, которые причиняют церкви трудно излечимую болезнь.

60. Не исправившись от этих много полезных и мудрых наставлений учителя, царь устремлял свою мысль только к тому, чтобы изгнать и его и соткать невесте Христовой (церкви) одежду вдовства. Так обязанность проповедания в церкви и попечения о священных сосудах он поручил некоему патрицию, устранив от всяких забот о сем архиерея, и не пропускал, по пословице, двинуть ни одного камня, чтобы потрясти основание церкви. О, как слово, не находя, где пройти к последующему, желает возлечь на одре молчания и прежде, чем повествовать о болезни блаженного, само оказывается нуждающимся в лечении! И так он возлежал, удрученный приступом какого-то недуга в теле, и боролся с трудно излечимою болезнью. Но ничто так не мучило праведника, как заговор против церкви, задуманный врагами: ту борьбу он выдерживал один, а эта угрожала всей церкви.

61. Между тем синедрион, собравшийся против церкви, надмевался и, утучняемый постоянно жиром лжи, искал обнаружения. Посему они опять склоняют царя, носимого всяким ветром зловерия, поскорее пригласить учителя на диспут. Царь посылает Феофана, брата царицы, царского оруженосца, чтобы он привел архиерея на то преступное сборище заговорщиков. (Патриарх), ссылаясь в оправдание свое на то же, что было изложено раньше, явиться на диспут с безбожниками отказался. «Пастырь, — сказал он, — лишенный овец, не вооружается на волков и не спешит сражаться со зверями, заботясь только о своем спасении, но, загнав стадо в безопасную ограду и отогнав далеко страх, если он есть, снаряжается на охоту против волков. Каким же образом, лишив меня моих овец и отогнав их насильно с истинного пастбища, зовете меня одного бороться с вами, страшными зверями? Не подобает это пастырскому званию. Но если вы желаете достигнуть успеха ваших выдумок, ибо выдумки — все то, что выставляется вами против нас и не имеет в себе ничего истинного, то предоставьте свободу мнения каждому, пусть каждый будет господином своей воли, пусть откроются тюрьмы, пусть возвратятся томимые в тяжелых ссылках, пусть откроются ваши подземелья и из них выйдут мужи, изнуряемые голодом и терзаемые жаждою, ежедневно услаждающиеся, по словам псалмопевца, нощию просвещением в сладости их (Пс 138, 11); пусть прекратятся бичевания, поражающие тела богомыслящих. Если будет так, если каждому вы предоставите свободу и насилию не дадите докончить его дела, тогда, по удалении явных врагов церкви, не имеющих и следа священства и, следовательно, не могущих обсуждать церковные вопросы, с прочими, — если кто, чего да не будет, останется, — мы согласимся явиться на собеседование; ибо непосвященным не подобает составлять собрания для исследования священных предметов. Пусть скажут сторонники давно уже осужденного на молчание и отвернутого учения Константина[14], кто возложил на них священный сан? Пусть покажут, силою какого священноначальственного рукоположения, признаваемого церковными законами, возведены они в степень священнослужителей. Если церковный чин признает их недостойными, то кто им позволяет говорить в храмах? Это да будет известно пославшим вас. И если они согласятся с нашими словами, то мы назначим время и место, удобные для диспута: время для соисповедания и собеседования, когда Богу угодно будет облегчить мою болезнь и если Бог даст нам остаться в живых; а место для божественного слова — славный храм, в коем пребывает Бог, мудро определяющий и справедливо разъясняющий все, что касается православной веры».

62. Когда вестник довел это до слуха пославшего его, а последний ничего не скрыл от своих соумышленников, то поверг язык их в оцепенение и поразил сердце их скорбно, ибо предложение патриарха было невозможно и не осуществимо. Посему собравшись на совет, они перед царем изрыгали такие речи против непоколебимой опоры церкви. «Невозможно, если согласиться с этим предложением, чтобы то, что определено твоею властью и решено настоящим собором, имело удачный исход; ибо если будет дано время мнению каждого склониться, куда оно пожелает, если осужденные в ссылку будут возвращены и если каждый будет господином своей свободы, без всякого понуждения, то мы скоро останемся беззащитными и одинокими. За ним скоро добровольно последуют все, наше дело окажется в беспомощном положении: и особенно его отказ от диспута с избранными приготовит для нас полное поражение. Итак, довольно приглашений. Вот уже третье приглашение мы делаем ему, а он, слушаясь своеволия, не является. Но, если угодно, пользуясь соборною властью, сообщим ему письменно то, что обычно сообщается упорствующим, чтобы он явился и оправдался в том, в чем обвиняет его собор». Итак, составляют жалкую и убогую грамоту к вождю церкви, в коей повелевалось ему предстать перед нерукоположенными и оправдываться в том, в чем они пожелают (обвинять его). Вручив эту грамоту нескольким епископам и клирикам, не имевшим хиротонии, посылают их к светочу православия, присоединив к ним толпу уличных бродяг, вполне достойную их гнусности. Когда они остановились перед воротами архиерейского дома, великому архиерею был сделан дерзкий доклад об их прибытии. Он же, удрученный одним видом зломыслящих (ибо таково свойство чистых душ — чувствовать омерзение ко всему, что чуждо истины), не имел расположения выйти на беседу с ними. Но насильственно понуждаемый патрицием, которому вверена была его охрана и который не желал отослать их назад ни с чем, он спустя значительное время едва позволил им войти.

63. Вошедши, жалкие не устыдились тяжести болезни, но с обычною дерзостью, лицедейственно и трагически высказали ему то, что было начертано в той ничтожной грамоте. «Собор, — говорили они, — приняв жалобы на тебя, для их рассмотрения повелевает тебе явиться без всякого отлагательства и дать ясный ответ. Посему, прежде чем упорство твоего отказа подвергнет тебя наказанию низложением, измени свое мнение сообразно с мнением собора и царя, согласившись и мысля одинаково с нами относительно отрицания и устранения икон, ибо только таким путем возможно избавиться от обвинения, (возводимого на тебя) жалобами. Если же ты будешь еще упорнее отказываться и мыслить иначе, то подвергнешься обвинению, которое может быть устранено только личною явкою и оправданием в том, в чем тебя обвиняют». Сказав это нескладно архипастырю, волки в одежде пастырей, шепотом передавая друг другу какие-то шутки (ибо не могли прямо взирать на тот чистейший ум и говорить с ним открыто), молчанием прикрывая позор своего стыда, стояли с оглохшими ушами, сильно желая, хотя и были враждебно настроены, воспринять приятный звук его речи.

64. Он же, хотя и удрученный болезнью, предупреждая обвинение, сказал им следующее: «Кто такой угрожает нам жалобами и принимает против нас обвинения? Какой патриаршей кафедры хвалится он быть предстоятелем? Водимый какими пастырскими заботами, подвергает он нас каноническим наказаниям? Если зовет меня свято правящий браздами старого Рима, я явлюсь. Если обвиняет священноглашатай церкви Александрийской, предстану без сопротивления. Если влечет меня на суд священнопастырь церкви Антиохийской, не замедлю. Если приглашает меня предстать для оправдания управляющий Иерусалимской церковью, не уклонюсь. Но если волки лютые, готовые напугать стадо, скрываются под шкурою овец и поносят пастыря, то кто согласится идти даже только посмотреть на тех, на кого, по словам божественного апостола, уже возложено бремя суда (2 Пет 2, 3)? Но если, согласно вашей болтовне, мы приняли бы учение царя и ваше, то загладили ли бы мы позор обвинений против нас? И какой чин будет назначен нам, как подлежащим, по вашим словам, ответу и навлекшим на себя обвинение по канонам? Кто же может в один и тот же день низводить и возводить на высоту не могущего стоять даже внизу? Неужели вы считаете нас непосвященными и Неспособными к исследованию божественных предметов? Разве не облеченные священством должны судить о них? В действительности же именно нечестие способно презирать их и попирать, увлекая повинующихся ему в пропасть ада. Итак, отступите от нас делающие беззаконие, обратитесь на свою блевотину и возвратитесь в свои вертепы разбойничьи. Не можете побороть вы опирающих свой ум на камень правого исповедания, не низвергнете укрепившихся на высоте соборных определений; но о вас самих будут разбиваться волны ереси, не причиняя наводнения церкви кафолической».

65. Высказав это перед людьми, лишенными смысла и исполненными безумия, блаженный присоединил еще следующее: «Если бы даже престол наш остался без пастыря и попечителя, то и в таком случае нельзя было бы никому проповедовать хорошо прикрытую ложь, или составлять незаконные собрания и приходить из другой провинции, чтобы отменять здесь не подлежащие ему определения. Теперь же, когда церковь наша имеет пастыря и не лишена защитника, что может отвести от наказания по канонам вас, желающих на основании, украшенном золотом, серебром и драгоценными камнями, то есть апостольскими и отеческими изречениями, строить зловерие из дерева, соломы и тростника? Так что справедливо объявить вас нарушителями божественных канонов и безумствующими против ясных и очевидных законов и весьма благовременно связать вечными узами». Потом, прочитав им канон и объявив приговор низложения, приказал им выйти из божественной ограды. Они же, как гонимые бичом, одержимые скорбью и яростью, со следовавшими за ними негодяями и бродягами подвергли проклятиям как его, так и Тарасия, этих непоколебимых столпов церкви. Так эти гнуснейшие люди, бесчинно пройдя по улицам и прибыв ко дворцу с ругательствами против святых, горделиво рассказывали перед царем и еретической толпой о том, что они слышали и что сделали.

66. Когда они узнали о своем осуждении на основании канонов и осведомились о непреклонности священной души его от своих клеветников, то ослабели в своей дерзости и отказались от желания беседовать с ним. Но обратившись на другой незаконный путь, они стали говорить о насильственном удалении святого или даже полагали избавиться от него посредством тайного умерщвления его. И если бы один из прилежащих православной вере и сопричисленных к клиру, осведомившись хорошо о замыслах против него, не раскрыл последних и не поспешил принять меры к ограждению его безопасности, то быть может вместе с повествованием о героизме его были бы начертаны на папирусе уже и теперь рыдания о нем. Когда же убийцы в этом злодеянии потерпели неудачу, ибо верховная Божественная Сила хранила Своего служителя, то приложили старание к удалению его с кафедры силою, угрожая предать злой смерти тех, которые помогали ему в чем-либо для облегчения его болезни, и без всякой причины лишив его внешнего почета и узаконенного поминовения во время богослужения. Чудовище это (да не будет, чтобы мы стали называть его царем), иудействуя, угрожало всем, облеченным в священный сан, что если кто открыто назовет его архиереем, то будет исключен из синагоги.

67. Так одинокий, положившись на одну уже только надежду и распространенный в скорби Богом, как божественный Давид (Пс 4, 2), не мог переносить он только одного — видеть стадо лишенным архипастыря и сделавшимся добычею волков. Что же надлежало, возлюбленные, ему делать для вашего спасения? Что совершать? Доколе же предстояло плыть среди множества опасностей так, чтобы не утонуть, не отступить перед плохими обстоятельствами и еще худшею властью; и посторониться перед обладавшими ею (властью) так, чтобы не впасть в тот же самый грех, который они совершили против него самого? Ибо он заботился даже о тех, которые поносили и преследовали его, подражая в этом своему учителю Христу. Но не таковы были те, которые против старавшегося благодетельствовать им выказали всякие злоумышления, ибо не пропускали случая измыслить против него что-нибудь пустое, угрожать смертью (и доходили в своих умышлениях) до того, чтобы извлечь его за врата церкви и единодушно убить, говоря, как в притче Господа, приидите, убием его, и удержим достояние его. (Мф 21, 38). Посему своим неповрежденным умом уподобляясь пророку, созерцая будущее и видя окаменевшее сердце их готовым на пролитие крови, написал он царю следующее.

68. «Время требует от нашего смирения, когда мы впали в такое состояние и телесную немощь, доложить вашему правдолюбному величеству следующее. Сколько было моих сил, я доселе боролся за истину и благочестие и, как думаю, ничего не упустил из того, что требовалось от меня саном, не лишая ни собеседования требующих, ни научения приемлющих. Когда же за это я перенес всякого рода оскорбления, стеснения, бедствия, бесчестие, заключение под стражу, лишение имущества и притеснение лиц, мне служащих, то, наконец, некоторые, считающие себя епископами, дерзнули нанести нам бесчестие еще большее, чем перечисленные выше, возбудив народ и всякий сброд, вооруженный мечами и копьями, и направив его против нас. И он (народ) дерзко и бесстыдно нанес нам всякие оскорбления, забыв страх Божий, почтение ко мне, как бывшему его архиерею, и мою крайнюю немощь, причем толпа вместе со мною подвергала проклятиям и предшествовавшего мне архиерея, что, впрочем, было для нас славою и величайшею похвалой. После всех этих бедствий я услышал, что враги истины устраивают против меня заговор, решив или низложить, или предать меня насильственной смерти. Чтобы не совершилось такое преступление и чтобы грех за него не пал на ваше величество (ибо большего гонения на меня и придумать невозможно), я против воли и желания, преследуемый оскорбляющими меня, по необходимости вынужден оставить свою кафедру. И как Бог рассудит и устроит мои дела, на том и успокоюсь и возблагодарю Его за Его благость».

69. Приняв это письмо, как последний удар, гнусный ум свирепо и злобно усмехнулся и к прежде указанному насилию прибавил новое еще большее: поручив патрицию, начальнику стражи богоносного отца, воинский отряд, приказал ему отправить среди ночи в изгнание светоч света Господня. Зачем же это? Затем, чтобы настоящее событие и умысел не разнились от заговора против Христа, ибо и те во время ночи строили нападения и козни против Христа, и эти, пользуясь содействием ночи, изобличаются в подобном же предательстве доброго пастыря. Он же, чувствуя, что пришел час, и видя толпу, явившуюся за ним, подобно слетевшимся комарам и саранче, попросил света и, встав с постели, велел поддерживать себя одному из домочадцев своих, ибо болезнь была еще в полном ходу и чувствовался упадок телесных сил. Итак, левою рукою он поддерживал свою слабость, а правою, взяв божественное кадило, облагоухал своды того священного здания. Вошедши в славные катихумены[15] величайшего храма, где часто возносил Богу всенощные молитвы, зажег две восковые лампады, потом, оставив то, что было в руках, отрешившись от всего видимого и простершись на землю и направив праведную душу свою к небу, произнес:

70. «И ты, Превеликий и Преестественный Господь дивных созданий и неисследимой премудрости, малый след которой едва явил в них, единый Обладатель, яви человеколюбивое попечение на великом, возвышенном и дивном строении Твоего храма, в коем, принимая приношение пречистых и нетленных тайн, даруешь праведно отпущение грехов тем, которые достойно приступают к причащению ими. И сей (храм), чуждый всякой скверны и порока, ныне поручаю всесильной деснице Твоей, после того как я, насколько было сил моих, надзирал за ним, вверенным мне ею (десницей), оберегал его непоколебимым на скале истинной философии, хранил как место и сень славы Твоей, прекраснейшее благолепие его, привел к Тебе многих сыновей и наследников через честную купель его, возвратил Твоей благо утробной милости бесчисленное множество через чистосердечное раскаяние. Тебе, Спасе, хотя и недостойными руками, передаю залог сей и вручаю неисследимому промышлению Твоему попечение о нем, как благоволишь устроить. Лев рыкает на него, ища расхитить его и своим львятам приготовить в нем удобное обиталище. Да не воздремлет против него всевидящее и неусыпающее око Твое. Пусть знает он, на кого нападает и против кого неудержимо бесчинствует. Пастырей переменил он на лютых волков, послушание овец для добрых управителей превратил в порок ослушания. Спаси от заблуждения его еще не примкнувшее к нему стадо, да избавится оно от бед и освободится от опасностей. Твоей десницы есть оно стяжание; да не сделается же оно добычею ищущих поглотить его. Нас же, поручающих себя Твоему суду, руководи и путеводи, куда угодно будет Твоему промышлению. Ты видишь. Господи, какому насилию (подвергаемся мы); не исключи нас от воздаяния, следующего за него; не обличи нас, как неопытных и неискусных пастырей, ибо Тебе единому принадлежит мудро вести и пасти. Да не будем осуждены за леность, как продавшие ей животворное первородство учительства, ибо мы посильно сохранили его непоруганным для Тебя, перворожденного всякой твари».

71. «Прощай, София, божественного Слова непоколебимый храм; на тебя возлагаю я замок православия, который не может быть сокрушен рычагом еретичествующих. Тебе, печати непорочного исповедания, я решил вверить догматы отцов, запечатав их, так что они никогда не могут быть нарушены извращениями еретиков. Прощай, кафедра, на которую взошел я без насилия и которую ныне оставляю по насилию. Прощайте, священные гробницы мучеников, украшенные евангельскими и подвижническими изображениями, на которые безумствующие налагают нечистые руки, (за что) не избегут предстоящего им воздаяния от непобедимой десницы. Прощай и ты, великий град Божий, и обитатели твои, опирающиеся на здравое отеческое учение, коих подвел я под крылья божественные и твои, чтобы какая-нибудь хищная птица не унесла их из-под твоей защиты».

72. Таким образом вознесши молитвенное священнословие, отдался он на носилки и против воли отправился в путь, каким хотели вести его насильники. Море, распростерши свою поверхность, принимает праведника в лодку, и он доставляется в основанный им монастырь Агафа (Доброго). Получив позволение побыть в нем некоторое время, потом виновниками насилия препровождается в лежащий далее построенный им монастырь великомученика Феодора, ибо не могли перенести, чтобы праведник поселился вблизи их безумия. При нем посылается Варда, ближайший родственник Льва, который, по прибытии на место взошедши на корабль и сев на кресло, призывает к себе великого Иерарха. И когда копьеносцы, усердствуя, поставили его (патриарха) перед его очами, он не выказал никакого почтения при любезном появлении священного мужа и, не устыдившись, как говорится в пословице, мудро гласящей: «Перед лицом седого восстани», неподвижно восседал на своем кресле. Он же, по деянию этому видя высокомудрие юноши, воскликнул: «О, прекрасный Варда, по чужим несчастьям научись переносить свои». Сказав это, он предает себя воле тех, кои вели его. Какая проницательная чистота всесвятого мужа, далекое видящая приближающееся и по настоящему заключающая о будущем! Ибо не тотчас наказание постигло юношу, но почти спустя четыре года породило ему несчастие. И если кому угодно в этом вполне удостовериться, пусть отправится к этому мужу и, увидев болезнь его глаз, ясно представит себе приключившееся с ним несчастие. Но об этом довольно.

73. Между тем Лев старался отыскать скорее воина, чем пастыря, и после недолгих усилий водворяет такого мужа, от которого пахло мирскими заботами, который со своей воинской секирой был подобен Геркулесу, пожирателю быков, который обращал внимание только на чрево и искусное приготовление кушаний, — человека, лишенного всякой опытности в управлении и искусного лишь в невежественных и варварских разговорах[16]. Вот такого-то человека, чтобы обойти молчанием все другое, в один день очистив и умудрив, ставит на священный и страшный трон и объявляет, варвар, пастырем волкоподобной души своей, а не овец Христовых. После сего из епископов, убежденных или притеснениями или добровольно, а также из нововводителей и светских учителей набрав болтливое сходбище, подобное стае галок, в церкви против церкви составляет совет. Изрыгнув на нем уже заранее неразумно приготовленные возражения и основания и имея союзником собор во Влахернах[17] который, для него прежде затеял Константин, объявили этот собор подтверждением того. И это — совершенно справедливо, ибо он (собор) не имел опоры ни в согласии с отцами, ни с предстоятелями апостольских престолов, как того требует церковный закон, но из подобных себе подтверждал свои определения и старался ложью извратить истину. Определив это в первый день погибельного заседания их, разошлись. А на следующий день сошлись снова и начали излагать свое ложное учение, выказав в это время упорство своего непреклонного злочестия.

74. Но посмотрите на чрезмерные их жестокости! Отобрав некоторых из православных епископов, относительно которых думали, что они покорятся им при первом же нападении, и разодрав на них священные одежды на мелкие клочки, приказали поставить их перед вратами величайшего храма и держать, как грешников. Много наболтав против них и накричав, подобно лягушкам, нечто бессвязное и невнятное, велели притащить их в заседание. В то время как начали они приближаться к начальникам ереси, им громко приказали остановиться. Когда же увидели их непоколебимую стойкость перед угрозами, ибо подобны они были твердым скалам и дубам с глубоко сидящими корнями, стали кричать им следующие ребяческие и пустые слова: «Доколе, упорствуя в непослушании, вы будете отказываться взирать на благо истины и отрекаться познать божественность православного учения? Итак, ныне, отложив ожесточение сердца, если оно еще есть, присоединитесь к нам и к нашему священному собору и не предавайте права на кафедры и сан через свое легкомыслие и упорство».

75. Занимавшие место обвиняемых, осыпаемые хулениями от всех, презирая, однако, все поругания и обиды, отвечали им приблизительно так: «Наше неповиновение вам сохраняет наше полное повиновение истине, ибо повиновение вам удаляло бы нас от истины и отчуждало бы от общения с Богом. Присоединиться к вашему собору, лишенному всяких условий (потребных для составления) святых соборов, попирающему святую икону Христа и святых Его, подвергающему анафеме взирающих на нее, воспрещено нам и всем, которые мыслят и мыслили одинаково с нами. Напротив, последуя непреложным и нерушимым определениям вселенских соборов и опираясь на священные мнения и наставления богоносных отцов, мы принимаем и лобызаем честные иконы и подвергаем анафеме поступающих иначе. Определения же и утверждения вашего сходбища, его заключения, яснейшие даже геометрической очевидности, и превознесенное выше гор учение ваше мы отвергаем, как чуждое церковного предания, ибо вместо терминов оно имеет поношения, вместо посылок сплетение их же и угрозы вместо заключений, которые если превратить в посылки другого силлогизма, то в выводе уже получатся не угрозы, а злоумышления и их последствия. Сокрушению предшествует поношение, которое подъяв на себя со скорбью, мы во всем остальном решились искать помощи у Бога».

76. Так возгласив, стояли среди безумцев эти мужи, усвоившие змеиную мудрость; те же подобно синедриону, составившемуся против первомученика Стефана, закрыв свои уши, прежде чем ринуться на святых, велели толпе вытолкать их в шею; подобно актерам и шутам на сцене, они разыграли представление, во время которого их подняли и прогнали назад, они получали удары кулаками по щекам и выталкивались испачканные, подобно свиньям, по всему телу. После такого бесчинного и беззаконного неистовства против святых во святом (храме), они, так как было уже время обеда, повторяя за одним голосистым клириком, провозгласили благословение императору, а вождей православной веры, как думалось им, предали анафеме и разошлись.

77. Утолив свою безумную ярость против церкви, сочиняют они определение, далеко отстоящее от пределов истины, и убеждают императора, что с его стороны благочестиво подписать это определение.

И он, так как подобно прочим не отличался твердостью в делах религиозных, соглашается с ними и, по открытии вновь заседания, занимает трон, помещенный на возвышении, а поборники лжи занимают свои седалища. Когда было прочитано вслух ложное определение и понравилось оно присутствующим, хотя и не всем, предложили, чтобы каждый подписью своей руки скрепил в нем содержащееся. Окончив это и замарав чернилами и свои имена и свою судьбу, они провозгласили вслед за упомянутым уже клириком обычное многолетие императору и анафему светочам церкви и разошлись.

78. Между тем карающее зло Правосудие не хотело покрыть долготерпением этого поругания святых, а желало ускорить и явить воздаяние при посредстве чуда; ибо немного спустя наказание поразило язык упомянутого клирика, возглашавшего перед собором: его голосовые органы ослабли и онемели. И заметьте, как тяжело (было наказание): когда ему напоминали изречения псалмов, то язык его освобождался от поражения и произносил слова; если же приходилось ему сообщать кому-либо что-либо, то язык слабел, пытался и, выговаривая нераздельно, неясно и косноязычно, передавал слушателю неудобовразумительные звуки. Так наказуется язык, поспешно говорящий против тех, кои устами изрекают мудрость и тщанием сердца источают разум. Посему благовременно будет привести божественное изречение, что смерть и живот в руце языка: удержавающии же его снедят плоды его (Притч 18, 21).

79. Но довольно сего как для обличения их зломыслия, так и для доказательства близости святых к Богу. И да остановится здесь слово о соборе и о том, что относится к нему, дабы не повело оно к тягостному пресыщению слуха. Но отнюдь не должен исчезнуть в глубине забвения опустившийся с того времени над церквами мрак темной ночи. Уничтожая всякое, издревле существующее, благолепное изображение евангельских событий и мученических подвигов, не побоялись они закрашивать их разведенной известкой. И как передать состояние тех, которые, постыдно покорившись измышлениям ереси, но сохранив в суде своей совести неповрежденным здравое учение, должны были совершать столь постыдное и гнусное дело? Нередко они в растворе извести изливали свои слезы, не перенося скорби (при виде) осквернения. Дерзость в отношении к священным изображениям была дозволена каждому желающему: одни сокрушали священные и чтимые драгоценности; другие, разрывая на мелкие куски дорогие священные одежды, бросали их на пол; иные, разрубая топорами изображения на досках, свирепо сжигали их на улицах; некоторые вместо прежних благовоний обмазывали их навозом, салом и зловонными веществами. И можно было видеть украшения божественных храмов попираемыми, как во время пленения. Можно было видеть, как предметы, не подлежащие осязанию и зрению мирян, влеклись нечистыми руками (людей непосвященных) и выставлялись зрелищем для каждого. Можно было видеть, как пастыри были удаляемы из церквей, а стадо вверялось волкам, — изгонялись исповедывавшие правое учение, а поносившие его принимались, невинные отдавались под суд, как виновные, а вместо них на кафедры сажали подвергавшихся наказанию бичом, клириков подвергали издевательствам и бичеваниям и держали в тюрьмах, из которых нет выхода, наши назореи угнетались пытками, голодом, жаждою, долгими заключениями и работами и переносили страдания до крайней опасности, одни из них потеряли жизнь от меча, а другие, завязанные в мешки, были сброшены, подобно камням, в воду; женщины обнажаемы были перед мужчинами, их влекли наравне с преступниками, были бичуемы, и все переносили с мужественною душою ради Христа.

80. Так поступал ненавистник Лев в отношении ко всему божественному и с теми, которые с честью боролись за него. А между тем кто не оплачет горькими слезами те дружеские договоры, которые он так постыдно и непристойно заключил с соседними гуннами? При этом он пользовался их, а они нашими обычаями, и таким образом взаимно подтвердил союз, так что можно было видеть, как ромейский царь своими руками выливал из чаши воду на землю, переворачивал сам седла на лошадях, касался скрученного втрое ремня, бросал вверх сено и клялся всем этим, — а язычники притрагивались непристойными руками к нашим божественным знакам (символам) и клялись их силою. Не есть ли это порождение жестокости? Не есть ли это явное неистовство и ожесточение против Христа? Не должно ли было это навлечь праведное наказание Божие? О сем свидетельствуют чудесные и необычайные знамения того времени: землетрясения, по слову пророка сокрушающие сердце (Наум 2, 10) и поглощающие населенные города; глады, распространяющие нужду по всей земле; земледельцы, собирающие колосья не серпами, а руками в карманы; воздух, испускавший пламя в виде жезлов и наводивший ужас на зрителей; море, пребывавшее бесплодным и дававшее бури и волнения вместо рыб; повсюдное забвение уз родства и дела, породившие междоусобные распри во всех провинциях и городах. С тех пор и доселе еще сильна страшная болезнь междоусобных браней.

81. Но на этом не прекратились и не остановились беды сего человека; вздымаясь, усиливаясь и как бы угрожая уничтожением (всех его) прискорбных предприятий, они навлекли на него меч заговора не в строю, не в чужой и вражеской земле (тогда был бы некий повод создать похвалы несчастному, как подвизавшемуся за отечество), но дома, у себя и в то время, когда думал он, что дела его обстоят благополучно. А того, кто составлял заговор, он держал в заключении и оковах в ожидании, когда пройдет наступавший праздничный день Рождества Спасителя и когда дело его будет тщательно расследовано. Потеряв заслуженно голову, увенчанную против церкви, и руку, простершуюся на уничтожение правых догматов, от меча своих щитоносцев и копьеносцев среди божественного храма, испустил несчастный душу свою, обесчестившую многих святых. Но скажем еще несколько слов, если угодно, об этом событии, не падению радуясь, а скорбя о несчастий. Что же это, о, безмерно превозносившийся и надувавшийся, призвавший на нас бури и дышавший на церковь подобно дракону? Как отлетел дух, поднимавший бури преследования, неистово гремевший против благочестивых подобно Салмонею Кирсскому[18]? Куда девались волшебства, в которые ты был посвящен и которые ты совершал, и как, стараясь родить долгие годы царствования, произвел на свет выкидыш кратковременной жизни? Каким образом чревовещатели — грамматики[19], назначавшие тебе вместо награды царство и изрыгавшие тебе долгую счастливую жизнь, не предусмотрели в гаданиях удара меча против тебя? Каким образом твои споспешники и клевреты просмотрели наивысшие плоды твоего хвастовства — бесславное зрелище на глазах у всех и позор кровавого бесчестия?… Где пурпурная диадема, получив которую от церкви, последнюю ты лишил венца? Каким образом надменный вчера ныне оказывается мертвым? Каким образом поражается ударами тот, кто прежде неудержимо устремлялся против святых? Где козни против великого пастыря, фантастические и пустые изыскания, которые ты оставил, отыскивая недостижимое? Бессильно было многотрудное и усердное старание твое добиться хотя бы одного показания, которое бы наложило на него пятно вины. Так как он лишен слова для ответа, то оставим его бездыханного, замаранного при своем падении, валяться в брызгах крови и перейдем к последующему.

82. Итак, после него украшается царскою короною тот[20], который вместе со снятием ремня ожидал подвергнуться и лишению жизни, но как бы вынырнул из глубины заключения, стал из узника венценосцем и после решительной победы сделался властительнее надеявшегося властвовать. Завладев царством и несколько ослабив прежнее гонение — настолько, чтобы те, которые проводили жизнь в заключении и трудах, могли мечтать о призрачной свободе, тайно сочувствовал образу мыслей умершего (царя) и, уловленный в сети ереси подобно рыбе, умирает в гнилых догматах.

83. Узнав о сем, великий Никифор своим проницательным умом понимал, что вместе с пресмыканием змеи не умерщвлен хвост ереси, а еще корчится и представляется имеющим как бы мертвую жизнь. Посему пером духа начертав догматы православия, он решился послать их к нововенчанному царю, указывая ему на свои оковы и напоминая о Боге, даровавшем ему спасение, о позорной смерти тирана, тщетно беззаконствовавшего, и погибели его на том месте, где грешил он, — а также описывая ему истинное и богопреданное начертание священных изображений и указывая на то, что оно твердо держится не благодаря вчерашнему, совсем недавнему изобретению, но пользуется почитанием с тех пор, как величие проповеди апостольскою трубою ясно огласило вселенную.

84. Царь, подивившись его мудрости и силе его учения, хотя и весьма несведущ во всем этом был он, унаследовав невежество от отцовской необразованности, как достаточное для него состояние, говорят, сказал следующее к принесшим письмо: «Те, которые прежде нас исследовали церковные догматы, сами за себя дадут отчет перед Богом в том, хорошо или дурно они постановили. Мы же на каком пути нашли церковь, на том желаем ее и сохранить. Выражаясь точнее, мы постановляем, чтобы никто не смел открывать рта ни против икон, ни за иконы, но да потеряют всякое значение собор Тарасия, собор прежний Константина и теперь собиравшийся при Льве, и все относительно икон да погрузится в глубокое молчание. Тот же, кто считает своим долгом говорить и писать это, если он при таких взглядах желает предводить церковью, пусть явится, но только при условии, чтобы впредь хранить всецелое молчание о существовании и почитании икон».

85. Когда известие о царских неразумных речах дошло до слуха блаженного отца, он, не ставя их ни во что и не думая обращать на них внимания, по-прежнему твердо держался истины, логическими доводами опровергая злоухищрения противников и доказывая, что седьмым вселенским собором был только один, составившийся из всеславных отцов при достославном Тарасии, а также показывая ничтожество пустых возражений Константина против священных икон и подтверждения их Львом, перед всеми являя свое торжество (над противниками) и безумие христианообвинителей выставляя большим всякой ереси в глазах тех, которые радели о непорочной вере и благочестии.

86. Так мысля, наставляя и занимаясь божественными догматами, он наполнял весь мир чистым учением о Боге, идя по стопам, насколько то возможно, всех великих мужей ветхого и нового завета. Соревнуя вере Авраама, воспламенив ею дух свой и силою своих слов вооружив других его домочадцев, он отнял у царей, бесновавшихся против церкви, добычу, явно поразил их, а ее (церковь), как другого Лота, освободил из плена ереси. Усвоив себе послушание Исаака до смерти в отношении к Отцу всех Богу и претерпев множество искушений, хотя и не подвергался искушению быть жертвою всесожжения через пролитие своей крови, но будучи священником и жрецом истинной и бескровной Жертвы, от духовно обрученной ему церкви, как бы от другой Ревекки, явно родил сынов Божиих и наследников. Подражая пастырскому искусству Иакова, умножает, не из неразношенных, а из знаменанных (Быт 30, 42) и разумных овец стадо свое, которым хвалится, что Господь благословил его при жизни его. Иосифа представлял он собою не только по своему целомудрию, но и но своей телесной и душевной красоте, ибо предпочел, чтобы влюбленная в него нынешняя египтянка, т. е. негодная ересь, старавшаяся увлечь его в дебри беззаконного учения, сняла с него не только простую одежду, но и священное облачение. Он выказал терпение Иова и снисходительность к совопросникам, философствуя в несчастиях, и не язвы поношения соскабливая черепком, а подвергая изгнанию слова противников, увлекающие к неразумию.

87. Он последовал правилу Моисея в управлении народом, выводя его из египетской тьмы еретического пустословия, питавшего покорных ему чесноком и луком, то есть зловонными учениями, смыв с них водою Красного моря, т. е. укрепляющего учения, неприятную и разнообразную нечистоту, и проводил их в землю, изобилующую млеком и медом, т. е. чистою, простою и полною удовольствия сладостью божественных догматов. От Аарона он унаследовал честь священства, не в Моисее имея посредника перед Богом, а лицом к лицу приступая к Нему всегда в молитвенных священнословиях, и не раз в год в кидаре, ефоде и издававших звук позвонках входя во святое святых, но ударяя по двенадцатиструнной апостольской лире, входил он во святое святых гораздо чаще и со всею ясностью раскрывал перед всеми смысл божественных речений. Он проявил воинские способности Иисуса (Навина) и его твердость перед вражескими нападениями, не светила останавливая для поражения врагов, но днем и ночью вознося молитвы к Богу, как воинские ряды, пока не проявлял сострадания к врагам истины, омываемым своею кровью. Вместе с Финеесом он будет прославлен за пресечение блуда, ибо и он соблудившиих от Господа, как гласит пророческий запрет (Ос 1, 2), и желавших халдейское семя посеять на апостольской ниве церковной поражал словесными рожнами праведников, как копьем. Он стяжал юношескую крепость Давида, коею обладал тот до его помазания, (необходимую) для пасения, защищая словесных овец, сокрушая челюсти львов и медведей, т. е. невоздержные языки еретиков, устремляющиеся и рыкающие против стада Христова. Любви к уединению и тишине Илии и Иоанна он исполнен был прежде и после посвящения и, мало живя в городах, большую часть времени отдавал им (уединению и тишине), ибо уединение для Бога считал очищением души и освобождением от всяких земных помышлений, чем вырабатывал также и способность обличать, говорить перед царями, ничего не делая по боязливости и не скрывая ничего ради угождения.

88. По стопам кого же из возвеличенных благодатно не шел он, подражая в добродетели? Выказав величие духа и теплоту веры Петра, оплота апостолов и церкви, а также заботливость обо всех Павла и его труды при ежедневных собраниях, он откладывал всякое отдохновение от испытаний, ниспосылаемых Богом, принимая с благодарностью особенно все то, что порождает скорбь. Обилием же темничных заключений он превзошел и Павла, ибо Павлу, меняющему одно место на другое и раскрывавшему всю силу Евангелия, приходилось быть под стражей с перерывами, а этого постигло одно и непрерывное заключение с того времени, как он вынужден был оставить кафедру, пока последний день не сменил его славно. Он укрепил в себе ревность к апостольской проповеди прочих учеников Слова, ясно раскрывая перед всеми живоначальные и богопреданные речения их таинственного учения. Уподобился он мученикам, подвергавшимся опасностям за истину, решившись вынести скорее всякое поношение, чем допустить что-либо недостойное истины. Ни в чем не уступал он знаменитым отцам, бывшим прежде славных соборов, на них и после них, и блиставших во всем, посредством чего церковь обогатилась великолепным учением о Боге. Свято и благоприлично подражая всем во всем, насколько это возможно, усердно молясь и усиленно занимаясь божественным, просветив свой ум чистым светом священства, он вознес свою душу в жертву Первому и Великому Архиерею.

89. Но так как, будучи человеком, должен он был выполнить требование природы, то через смерть принимает отрешение от тела к Богу, которое (отрешение), впрочем, следует считать не смертью, а переходом к лучшей жизни и участи, где, из первородных на небесех написанных (Евр 12, 23) церковь, составляя хор с песнями, празднует вечный праздник. Участвуя с ними в хоре и представляя в себе ангелоподобную чистоту святости, он удостоился одинакового с ними наследования обетований. Итак, после девятилетнего без одного месяца священного и незапятнанного патриаршествования, впадши в смертельную болезнь, он ясно видел приближение кончины. Но если он некогда боялся ее из опасения перед неожиданным и быстрым ее наступлением, то теперь принимал с великою радостью, воздавая благодарение Тому, Кто связует и дарует через разрешение освобождение от зол и снова связывает, следуя Своим праведным судам. В легкие и безболезненные дни своего возлежания он не прекращал наставлений, внушая приходящим удаляться от еретической смуты, по словам пророческим (Притч 17, 22), иссушающей кости души и губящей надежды преданных ей (Притч 10, 28–11, 7 ср. Иов 8, 13), а напротив — держаться единого учения и веры, провозглашенной и утвержденной семью честными и вселенскими соборами, которую кафолическая церковь благочестно содержит, все упование верных направляя к Богу и испрашивая исполнение их желаний; ибо благочестивая вера отцов, как вы знаете, ни в каком случае не может быть поколеблена тщетными усилиями (врагов), напротив — она всегда укрепляется правым апостольским учением.

90. Так износя из сокровищницы своей богобогатой мудрости эти и другие, более смелые, спасительные речи и как бы духовным хлебом укрепляя сердца верных слушателей, (однажды) он сказал собравшимся: «Благословен Господь, который не сделал нас добычей зубов их, но избавив нас, сокрушил сеть», и в пречистые руки Божии предал святую и священную душу свою. Какую боль скорби и уныния оставил он богомудрым, этого никакое слово не в состоянии выразить. Какой повод для необузданной радости (через это) дал он зломыслящим, об этом легко судить по тому, что выше показано. Как шакалы, лисицы и другие трусливые животные не могут смотреть на прыжки львов, но обыкновенно слушают поблизости их рычание, хотя это нисколько, конечно, не придает им смелости и силы, так и еретичествующие зайцы, боясь львиной силы и убедительности языка святого (мужа) при жизни его, устрашенные грозным и достойным удивления божественным рыканием его сердца, мучимые большим сомнением относительно того, что совершали они против него и за что обличались самой истиной, — ни не решались смело выходить из убежищ своего злодейства. Когда же его божественная храмина во время погребения отходила на покой в лучшее обиталище, и молчанием прерваны были словеса его священного языка, они сбежались как будто на веселое зрелище и, сбросив с себя всякое лицемерие, во всей непроглядной тьме, с обнаженною головою, по пословице, открыли баснословие своего обмана, который, как я уверен, рассеется перед сильным блеском сочинений отца, обратится в ничто и исчезнет.

91. В заключение, я должен приписать тебе, непобедимому, то, что я остался цел в своем поражении и падении, да подвигну любовь отеческого сердца твоего к состраданию и да привлеку к себе твое попечительное заступничество перед Богом. О, ты, надзиратель божественной скинии, тайноводитель и учитель тайн, яснейший, пребывающий в вышних сферах священноначалия, заслуживший себе нетленный удел и удостоенный приблизиться к пречистым обителям, преисполненный благами, уготованными для тех, кто делами и созерцанием достиг вершины добродетели! Невозделанную и запущенную пашню нашей жизни прилежным заступничеством перед единым Возделывателем душ яви произращающею хлеб, а не тростник, вырвав с корнем все негодные тернии, мешающие произрастанию! Уловленным коварною рукою и замаранным общением (с нечестивцами), но не осквернившим суд совести, позволь омыться слезами покаяния и тяжелой епитимии! Удостой идти снова путем истины тех, кто нуждается только в обращении, а не в научении! При помощи неопровержимых доводов и положений твоего сладкозвучного учения утвердив прочно и непоколебимо мысль на основании апостольских и отеческих определений, мы, свидетель в том Бог, соблюли чистоту догмата, храня его как некое семя в глубине нашего сердца. И ничтожество нашей защиты, наша слабость и наша пустая болтовня да явятся перед тобою, сильным перед Богом, не виною, а порождением удрученного сердца, сокрушением скорбящей души.

Да обрету оставшуюся у тебя в изобилии милость прощения, чтобы, впадая в полное уныние, мне не ввергнуться в неизлечимое отчаяние и не быть отвергнутым подобно древнему (Исаву), за малую усладу променявшему первородство, так как на отеческий жертвенник не принес потребных жертв. Знаю, что не мало, а много потерплю я за это нерадение — как знавший волю Господа и не сотворивший, буду бичуем и буду плакать безмерно, ибо не нашел, хотя и искал, раскаяния. И так, ныне простри мне руку помощи и извлеки меня, потопленного волнением неверия, да не погрузит меня зияющая бездна чуждых истине мыслей, да не сомкнет надо мною уст своих кладезь, источающий губительное и смертоносное развращение, но умилостиви ко мне Судию, радующегося более об одном грешнике кающемся, чем о великом множестве праведников. Будь поручителем души моей перед Тем, Кто знает все прежде, чем оно является, что не по добровольному согласию пришел я на Итавирий[21] ереси или был уловлен на нем сетями и капканами, из которых нельзя выпутаться, но захваченный устрашающими, хотя и бессильными угрозами, уничтожившими все стези для моего бегства, я был взят в плен злокозненно сетями, уловляющими души. Отсюда тяжесть проклятия причиняет мне печаль и скорбь и ставит меня в ряд осужденных. Но ты оздоровляющею корпией своих молитв уврачуй то, что трудно поддается лечению и почти погибает, и (выведи) на правую и ровную стезю веры, дабы, благодаря долгому замедлению твоего врачебного надзора, не увеличилось воспаление раны и не оказалось трудно или даже совсем неизлечимым.

Да не удалится от меня твоя спасительная помощь, да не окажусь непричастным твоего честного исповедания, да не буду брошен вне твоего питающего душу учения, связанный по рукам и ногам, подобно явившемуся на брачный пир в неприличной одежде. Томимый голодом не от недостатка хлеба и воды, а голодом слушания слова православного учения церкви, да не подвергнусь презрению, как страдавшая долгою болезнью хананеянка, прося, как она, тщетно призывая на помощь следовавших за Христом. Но остатками священной трапезы твоего слова напитай меня, как голодного пса, разруби узы погружения в неверие, да возмогу смотреть право и да услышу от Бога и от твоей кротости желанное слово: «Вера твоя спасе тя». Ибо вот я перестал быть хананеем, отверг догматы хананейского мудрования, приложившись и присоединившись к твоим благополезным научениям, гнушаясь и отвращаясь от всех чуждых, странных и гнилых измышлений, стоящих вне церковной ограды. Мыслить согласно с тобою — значит мыслить целомудренно, и единение с тобою сообщает близость к Богу. Таковы, вкратце (изложенные) достоинства непорочного жительства твоего! Таковы до крови за истинную веру твои подвиги! Таково твое, благодаря сему (достигнутое), достохвальное дерзновение перед Богом! Ты же, о честная и равноангельская душа, прими это выражение усердия от нас, предпринявших сей непосильный опыт ради уверенности в твоем учении, а к неискусности слова окажи снисхождение и благорасположение, приняв во внимание, что достижение цели вызывает неожиданные похвалы, а не достижение — благодушное снисхождение.

СЛОВО ФЕОФАНА, ПРЕСВИТЕРА И ИГУМЕНА,

об изгнании святого Никифора и о перенесении его мощей

1. Весьма многие славные деяния по различным поводам и в разные времена, среди разных народов и в различных городах совершены были для дивного проявления величайшей силы Божией и ими явно укреплялось истинное познание Его, как и в псалмах поется: день дни отрыгает глагол и нощ нощи возвещает разум (Пс 18, 3). Этими словами хотя указуется на вечную силу Божию, которая всех и весь мир сохраняет и всем управляет, но ими обозначается также и то, что превосходного и дивного совершено и в наши времена тою же божественною Силою, которая своею досточудною властью все направляет и совершает. Не в одном месте, не среди малого и презираемого народа проявляются дары благ ее, но явно и всюду и особенно на избранном клире Христовом, который справедливо у апостола Петра называется родом избранным, царским священием людьми снабдения (1 Пет 2, 9). Так как великие дела требуют и искуснейших повествователей, обладающих силою слова для их изложения, чтобы неискусною простоватостью речи не умалялось величие их: то я, страдая бедностью слова, сильно страшился приступать к написанию; однако не мог не послушаться усильных просьб со стороны тех, которые увещевали меня взять на себя это дело. Итак, уповая на благоволение Бога, Который обогащает способностью речи, приступаю к писанию в надежде на благосклонность и в уверенности, что мне поможет своими молитвами и речь мою направит божественный отец Никифор, который является предметом нашего слова.

2. Во то время как дела наши обстояли прекрасно и велись с пользою и достоинством, когда единомыслие царило в церкви и, отвергнув все нечестивые и странные учения, как заслуживающие проклятия злодеяния и преступления, обратило в ничто все пустословие еретиков, — браздами царства правил Никифор[22], а священную кафедру царствующего града занимал Никифор, который подобно постоянно блещущему светилу весь мир озарял лучами своих добродетелей. В то время единство существа начальной и блаженной Троицы, два естества в едином лице Бога-Слова, облекшегося плотью, и две воли были уже ясно определены и провозглашены в свое время составившимися соборами, и, по осуждении и отвержении противных учений, душеполезное употребление священных икон, изначала установленное и непрерывно передававшееся, благолепно и благопристойно существовало во всех церквах до тех пор, пока не было под водительством Духа Божия подтверждено определениями святых отцов, составивших собор[23].

3. После же того как умер император Никифор с сыном своим[24] и управление царством перешло к зятю его Михаилу[25], под львиным именем свирепо злобствуя, завладел им жестокий и лютый Лев, родом Армянин, который одновременно умышлял и отпадение от Бога и нескрываемое насилие против царя, у коего был в чести. Все случилось, как он думал, ибо силою присвоил себе царство[26]. Впрочем, не в ином чем долго проявлял он власть свою, как в том, что дерзновенно поднял войну против нас и употреблял все усилия и искусство для уничтожения честных икон. На это неистовство и безумие он постыдно подвигался демонами, которые руководили им, бреднями ложных предсказаний и ненадежными обещаниями долголетия.

4. Довести это нечестивое и дерзкое злоумышление свое до желанного конца он надеялся только при условии удаления со священной кафедры славного вождя церкви, далекого от всякой укоризны, правила правой веры — Никифора, так чтобы ему (царю) можно было сделать церковь оплотом своего зловерия и, при отсутствии всяких попыток сопротивления его намерениям, беспрепятственно направить все согласно своим взглядам и взглядам тех, которые его одобряли. В первое время он старался искусно и коварно увлечь его (патриарха) на сторону своих взглядов, притворяясь почитателем правого учения. Но когда мудрейший и искуснейший во всем божественном муж сей во многих беседах как изречениями Св. Писания, так и ссылкою на давность обычая доказал употребление священных икон и, однако, не мог отклонить надменного мужа от его замысла, тогда хитрость, которая прежде скрывалась, вышла наружу, ибо проявил он нрав зверя, имя коего носил. Итак, подобно ужасному вепрю или свирепому льву и разъяренному зверю, закрыв уши свои от спасительных доказательств учителя, как змея от очарований, ничем не убеждался и все упорнее безумствовал.

5. Итак, укрепляемый ревностно к благочестию и вышнею помощью муж сей, коего имя происходит от слова победа, называвшийся Никифором, смело направляется против нечестия и тирана, защитника нечестия, и, собрав первенствовавших среди священных лиц мужей (архиереев), прославленных учением и жизнью, которые готовы были ратовать за благочестие, обличает, хотя и тщетно, с общего согласия неправо поступающего царя, и осуждает его, как хулителя Бога и врага всего божественного. Из-за этого дерзкий и надменный царь вынужден был тотчас открыть свое лицемерие, которое прежде скрывал, извергнуть свои тайные умыслы, как будто материю, истекающую от расстройства испорченных соков его, или родить безобразный и недозрелый плод. Итак, с тираническою дерзостью изгнав славнейшего патриарха с его кафедры, заставил его жить в ссылке, не постыдившись, не говоря уже о чем другом, того, что через возложение его рук (чего бы не должно было быть) получил корону царства. Вероятно, что попав на скользкий путь падения и тирании, вместе с благочестием потерял он благоразумие, рассудительность и ум. Так начались непристойные деяния его нечестия и дерзости.

6. Патриарх же, как ученик миротворца Учителя, удалился из церкви, скорбя и плача о том, что с отшествием своим он оставляет непорочную невесту, врученную ему Богом, печальною и воздыхающею. Вместе с тем наставлял он народ и стадо свое приличествующими обстоятельствам речами хранить веру неповрежденною в союзе мира. А тот (царь) безумствуя и воспаляясь яростью, всеми силами старался преследовать благочестие и, не довольствуясь тем, что сделал с божественным патриархом, знаки злобы своей, достойные плача и сокрушения, проявлял и в отношении ко многим. Всех тех, которые, держась правого и истинного учения, были единомысленны с учителем, первенствовавших среди священников, монахов и знатнейших из народа лиц, как мужей так и жен, подвергал он невыносимым наказаниям и мучениям. Одни из них были истязаемы жестокими побоями и пытками; другие были мучимы голодом и жаждою в долгих заключениях; многие без всякой надежды на помилование посылались в изгнание; немало людей лишились имущества только за то, что прележали благочестию; некоторые же, по слухам, подвергались даже тайному убиению. Некоторые сановники и высокопоставленные лица, также священники, монахи и прочие из народа, частью увлеченные просьбами присоединялись к нему, а частью падали по страху, невежеству и из желания почестей; но большинство пребывали твердыми и непреклонными в вере.

7. В то время священную кафедру царственного града святотатственно занимали, по порядку один после другого, три противника истинного пастыря: Феодот[27], Антоний[28] и Иоанн[29]. Как хищные волки, они повсюду пожирали и раздирали церковь. И в других местах и городах для управления церквами поставлены были служители того же учения, вожди неискусные, ничего не стоящие люди. Нечестиво и неразумно поддерживая проклятое и ненавистное определение своей секты, они пытались всеми средствами вывести употребление икон, чтобы, как это было с ними самими, не осталось никакого следа в том, что представляло вид или облекшегося плотью Бога Слова, или пресвятой Богородицы, или небесных ангелов, или прочих святых и праведников. И было весьма противно и тяжело видеть, как всюду священные храмы невежественными и проклятыми людьми лишались своего благолепия и старинных украшений.

8. И это господство нечестия навлекло величайшие бедствия, все привело в замешательство, ниспровергло и поддерживалось царскою властью не в течение малого или короткого времени, а в продолжение почти тридцати лет[30]. Божественный отец Никифор, проведши из них четырнадцать лет в изгнании, от сей смертной жизни отошел в бессмертную и погребен был вблизи храма святого мученика Феодора в монастыре, который сам он выстроил с основания. В этом монастыре во время изгнания он проводил благочестивую и священную жизнь, прилежно возделывал и очищал упражнениями в добродетели душу свою, соделал себя чистым храмом Бога и всего божественного, ибо уподобился ангелам, и добродетелями своими украшал достоинства и монашеской, и первосвященнической жизни.

9. Доселе мы вспоминали, каким образом блаженнейший Никифор, как искуснейший кормчий, мудро справлял церковную должность; как честностью жизни и превосходством учения все мысли и душу праведно устремлял к благочестию, держал всегда тихое течение в отношении ко всему, что касается веры, и соблюдал законные постановления власти гражданской; каким образом ненависть, которая обычно поносит правду, возбуждаемая завистью, не перенося видеть стадо Христово возрастающим и украшенным некими прекраснейшими установлениями, возбудила царя Льва, погибельного врага своей души, измышлением новшеств в области религии восстать на Бога, поносить всячески вещи священные и божественные и, наконец, изгнать со священной кафедры сего божественного мужа и отправить его в ссылку, где он, украшая добродетелями и созерцаниями дух свой и пребывая с Богом, прекрасно и блаженно провел жизнь свою. Теперь же, когда божественный Промысел, который обращает сень смерти в утренний блеск и мрак в свет, cокрушение и печаль изменил в радость и веселье — время нам в остальной части речи кратко показать, каким образом священное тело его было перенесено в царствующий град, ибо именно об этом мы задумали говорить преимущественно, хотя и задержались на других достопамятных предметах.

10. После того как со смертью Феофила[31] власть перешла к супруге его Феодоре и сыну их Михаилу[32], тогда еще юноше, эта жена проявила великое усердие и заботы о благочестии. Поистине наделенная даром Божиим, как и имя ее показывает[33], из всех славных и великих деяний, за которые похваляют властителей, она не сочла лучшим (для того), чтобы прочнее укрепить свою власть или показать мужескую твердость в женском лице, ни одного, как снискать благоволение Божие благочестием и почтением к религии. Это не могло быть сделано никаким иным путем легче и удобнее, кроме как прекращением смуты, давно вздымавшейся в церкви, и оздоровлением части ее, пораженной болезнью, так чтобы те, которые духовно чуждались друг друга, примирились и мыслили одинаково, и таким образом, чтобы с объединением всех и водворением одинакового образа мыслей, истинная и пречистая вера, основываясь на учении апостолов и отцов, как на прочном фундаменте, была хранима твердой и непоколебимой — а через это, в конце концов, чтобы правление царством было для нее (царицы) легким и посильным.

11. Итак, когда эта великая духом и сильная умом царица решила это в своем сердце и мудро рассудила, сообщив о деле правителям и сановникам, приглашает с ними и выдающихся из монахов и предлагает им вопрос о восстановлении икон. Когда она увидела, что все мыслят одинаково, давно уже желают этого и душевно страдают по причине изменения религии в этом предмете (иконопочитании), она потребовала, чтобы истину подтвердили свидетельствами отцов, которые нашли в разных книгах, и велела, чтобы во дворце составилось предварительное общее церковное собрание и чтобы оно как можно открытее вело беседы с народом об этом предмете. Стеклось такое множество, что невозможно объять его числом. Пришли не только те, которые сохранили мысль свою здравою во времена нечестия, но также многие из тех, которые мыслили одинаково с врагами истины и которые были избраны ими для священнодействия и управления церквами. Тотчас, изменив определение, предали анафеме тех, которые боролись с иконами.

12. При виде столь быстрого и неожиданного переворота в делах, Иоанн, нечестиво исправлявший в то время должность первосвященника, пораженный изумлением и помрачением ума, едва удержался, чтобы не наложить на себя рук и не лишить себя жизни, ибо он был главою и вершиною этого нечестия. Так как он мыслил нечестиво и прежде пользовался большим влиянием на императора, то при помощи лжи и ухищрений, бесстыдно и неразумно предпринятых, он увлекал его в бездну нечестия. Когда же он за позорные деяния, которые допустил в отношении к Богу, с общего согласия определением великих царей и всего собрания церковного был с позором свергнут со священной кафедры, тогда избран был с одобрения всех сановников и получил священную кафедру царствующего града Мефодий, муж хорошо известный жизнью и учением, перенесший за истину и веру многие подвиги и долгую ссылку и возвратившийся из нее измученным побоями и долгим заключением.

13. Тогда второй Никейский богоизбранный вселенский собор, состоявшийся благодаря усердию царицы Ирины, получившей имя от мира (Είρὴνη), и великого и блаженнейшего патриарха Тарасия, по достоинству получил прочный авторитет и силу, ибо все приняли то, что на нем под водительством Божиим определено было. Тогда все церкви восприняли вновь и везде свое благолепие и были украшены блеском честных икон; и по изгнании тех, которые их преступно преследовали, в сих (церквах) были поставлены иереи и вожди, преданные православию.

14. Спустя четыре года святейший Мефодий, явно вдохновленный божественным Духом, благовременно и мудро увещевал божественную царицу Феодору, что несовместимо с достоинством власти и государства, чтобы оставался в небрежении честнейший и славный между патриархами Никифор, изгнанный со священной кафедры за защиту славной и пречистой веры и умерший в столь долгой ссылке, и что всемерно следует позаботиться, чтобы божественные останки были перенесены в столицу. Иначе, говорил он, нам не избежать греха неблагодарности, если даже после смерти мы будем оставлять его в ссылке, как бы справедливо осужденного, особенно когда мы знаем, что те, которые были из рода Иосифа, удостоились похвалы за то, что почти четыреста лет спустя кости праотца вынесли из Египта в землю Ханаанскую. Если это так, то неужели мы, сыны благочестия, потерпим долее быть лишенными присутствия того отца, божественным учением которого мы вскормлены? И этот царственный град, превосходящий все города подсолнечной, желает (иметь) священные останки своего вождя и пастыря, чтобы благочестиво хранить и чтить их. Пусть снова насладится присутствием своего жениха церковь его возлюбленная; и если несправедливою царскою рукою она была лишена его живого, то пусть обнимет с соизволения царицы, почитательницы пастыря, тело мертвого. Видишь, с каким беспримерным рвением народ этот, который через тебя безмятежно успокоился в истинной вере, желает в душе слышать голос его даже после смерти? И если только народ увидит, что гробница его перенесена к нему, то будет думать, что принимает его живым, и сокроет и сохранит его, как бы некое драгоценнейшее сокровище. Славная царица скоро и охотно согласилась с этими просьбами и увещаниями, «ибо это, — сказала она, — будет памятно всему потомству в честь и мне и детям моим».

15. Тогда священный предстоятель столицы со священниками, монахами и всем народом отправляется в храм св. Феодора, в коем почивали полные благодати останки Никифора, и облобызав их с любовью и слезами, обратился к самому святому, как бы живому, с такою речью: «О, муж блаженнейший, обремененный такими же трудами и горестями, как святой Иоанн Златоуст, отличавшейся тою же ревностью по вере и свободою слова, одинаково лишенный кафедры, наказанный ссылкой и тридцать три года проведший в изгнании живым и мертвым, ныне возвратись к нам возлюбленным твоим и, уйдя отсюда, приди домой, чтобы тебя с радостью, как прежде, принял преданнейший народ твой. С тобою при жизни боролся отступивший от Бога император и тебя неразумно изгнал из церкви, но он понес достойное наказание за свою ярость, жалкой кончиной лишенный царства и жизни, и заплатил должное за свою дерзость. Ныне цари, возлюбленные Богом за благочестие, мертвому (тебе) возвращают церковь, которую они, как сыны, рожденные через Евангелие, составляют со мною не имеющей скверны и порока — именно такой, какой ты оставил ее, украсив и утвердив своими уставами. Воззри и увидь собравшихся сынов твоих, пришедших из окрестностей, тогда как остальные ждут вдали твоего к ним возвращения. Не оставляй их, подобно сиротам, в огорчении твоим отсутствием. Пусть град твой вместо драгоценного дара имеет твою блаженную гробницу, украшаясь которой более, чем полнотою власти, да прославляется он и да радуется».

16. Прося о сем растроганным голосом, святейший патриарх Мефодий, совершив всенощное пение псалмов и таинственное жертвоприношение с верным народом, изъял из могилы преславное тело, которое в течение девятнадцати лет пребывало целым и нетленным. Положенное им в гробницу и подъятое руками священников, со свечами и беспрерывным пением псалмов оно было перенесено на приготовленный для него корабль. Когда оно переплыло море и приблизилось к берегу города, навстречу ему вышли — Михаил, юноша, Божиим промышлением император, важнейшие вельможи, патриции и прочие граждане, радостные со свечами в руках и, взяв с верою и почтением на плечи свои драгоценную ту гробницу, отправились к Великой Церкви (Софии), из коей, лишенный первосвященнического сана, был он изгнан.

17. Отсюда снова при постоянном дневном и ночном пении псалмов со всевозможными светильниками, пронеся его через средину города, поставили в храме св. Апостолов. Стечение народа — мужчин и женщин всех возрастов было так велико, что невозможно исчислить. Теснились в притворах и проходах и повсюду через силу достигали выхода, так что хотя много бывало торжеств в разные времена в честь императоров и иерархов, однако ни одно из них не может сравниться с этим. Некоторые на пути, одержимые злыми духами, когда были сдавлены другими, выкрикивали брань и проклятия; некоторые из них были исцелены им. Итак, едва избежав народной давки, священное тело славного патриарха, по совершении святых тайн Божиих, было положено в славном храме Апостолов[34] в гробнице, недавно устроенной руками самого Мефодия, в третий день иды Марта[35], в каковой день он был отправлен и в ссылку, так что он (день) достопамятен обоими этими событиями.

18. Мы же, о, святейший из отцов, краса священных глашатаев, удостоившиеся иметь тебя земным согражданином и небесным предстателем перед Богом, с любовью приступаем к гробнице твоей и, объемля ее со всяким почтением, воссылаем к тебе эти слова: о, высочайших и сокровеннейших тайн надзиратель и созерцатель! О славою божественного явления и блеска за чистоту души обильно осеянный! О, участник общества патриархов и первосвященников, который и именем и делом вместе с ними получил победную награду и славу за то, что превозмог опасности и огорчения! Приими благосклонно веру и любовь к тебе чистого сердца и со своей стороны вознеси чистые и непорочные молитвы за нас к Богу, дабы Церковь святая пребывала в мире и вера сохранялась неповрежденною. Непрестанно направляй к нам благоволение Божие и нас, читающих приятнейшие памятники, прекраснейшие наставления ко спасению, оставленные тобою в разных книгах, сохраняй твердыми и стойкими в правом учении и непоколебимыми при всех переменах времени, дабы свято, по примеру твоему, проводить всю остальную жизнь нашу, благоугождать Богу и наследовать блага, обещанные праведникам, по милосердию и дару Того, Кто не презрел ради нас соделаться человеком и явиться облеченным плотью, Христа Бога нашего, Коему честь и поклонение со безначальным Отцом и божественным Духом, единосущным Им, и виновником жизни, во веки веков. Аминь.

НИКИФОРА, СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО, ПАТРИАРХА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОГО,

Послание ко Льву III, Папе Римскому

Всесвятейшему и блаженнейшему брату и сослужителю господину Льву, папе старого Рима, Никифор, Божиею милостью епископ Константинопольский, радоваться.

Поистине велик и досточуден и всякой похвалы достоин верный тот и благоразумный раб, который описывается в притчах священных евангельских повествований. Поставленный от господина своего над имением его, он рассудительно управляет порученным ему, расходует не чрезмерно и расточительно, а на пользу вверенного ему, производит издержки целесообразно, выдает вовремя своим сорабам определенную часть содержания, доставляет и соразмерно распределяет каждому прибыль и за это снискивает себе полную благодарность и благоволение владыки, получает от него награду и обещание быть поставленным над всем, что он мог вверить его управлению. Весьма способный и честный, он вместе с верностью соединил и обнаружил и заботливую мудрость. С одной стороны, выказывая преданность и благодарность своему господину и не теряя ничего из вверенного ему, а с другой — надлежащею рассудительностью, трезвостью ума, внимательностью и честностью совершая сбережения в нужных расходах, он, уже удостаиваемый как бы владычного предстательства, услышать должен и: «добре, рабе благий и верный: о мале был еси верен, над многими тя поставлю», — и получить справедливое повеление войти «в радость господа» своего (Мф 25, 23). Таковы дела и награды того раба.

Я же оказываюсь не из тех, кто может так управлять и направлять, а из тех, кто имеет нужду быть управляемыми и водимыми, поскольку весьма мал я и всех ничтожнее, и совсем недостоин столь высокой участи и такого жребия, и потому полагаю, что Церковь, которая по апостолу есть дом Божий, отнюдь не должна была быть вверяема человеку столь слабых и бедных дарований и еще нуждающемуся в божественных наставлениях, чтобы, не говоря о другом, сказать только о главнейшем. Не благоустроив себя самого и не возвысившись над низменным и земным, я отнюдь не должен был бы брать на себя управления и попечения о душах, ибо даже и те, кто не перестает стараться о собственном усовершенствовании, едва в состоянии оказываются хорошо управлять другими. И вместе с тем, признавая и считая себя недостойным сего дара и благодати, как желал бы я, чтобы мне, недостойному блаженства оного (верного и благого раба), по крайней мере не заслужить страшных бед и противоположной участи и противоположного настроения того лукавого и злого раба, который, по причине великой беспечности своей и невоздержания, не думал о прибытии владыки, стал жесток и несносен для своих сорабов и водился с пьяницами, за что господин его, неожиданно явившись и рассекши его пополам, сопричислил его к лицемерам (Мф 24, 45 след.), — или того, который, получив талант, зарыл его в землю и скрыл, за что подвергся тяжкому обвинению, так как не только не добыл приращения и прибыли, но и причинил вред капиталу, и за это был ввергнут во тьму кромешную (Мф 25, 30). О, пусть и я, оказавшись в числе подобных, не соделаюсь примером для многих и да не послужу позорным зрелищем для всех, но, обличенный и осужденный Всевидящим и Испытующим нас, по перенесении должных наказаний за нечестивые дела, заглажу их в достаточной мере, чтобы те, кто окажутся повинными в подобном же, побуждаемые моими страданиями, образумливались и старались об исправлении.

Но так как по соизволению и по попущению Божию я подклонил себя под иго Его и принял эту должность и служение вопреки своему желанно, даже некоторым образом по принуждению, то расскажу обстоятельства моей прежней жизни и до какого положения дошли они, о чем знают почти все здешние. У каждого — свое занятие и дело, малое или большое, на какое всякий сам должен определить себя, по собственной своей воле и по собственному избранию себе деятельности. И так как многообразны у людей взгляды и намерения, различны нравы и несходны обычаи, то и выборы образа жизни весьма и весьма различаются и доходят до бесконечного разнообразия и многообразия. Одни решаются подъять горькую и скитальческую жизнь ремесленников; другие занимаются земледельческим трудом; некоторым достается в удел погоня за наживой и обогащением посредством торговли или страсть к путешествиям и опасностям в мореплавании; иные же, чтобы не говорить отдельно о каждом, отдаются другим разным занятиям. Но есть и другие, немногие и избранные, кто, возлюбив жизнь, исполненную подвижничества и любомудрия, очищают души свои и тела и этим путем удостаиваются приближения к Богу и стремятся к участи небесной и блаженной; или, украшаясь изучением наивысших наук и искусств и отличаясь высокою нравственностью, обращают души свои в жилище муз; и, наконец (тот или другой род жизни выбирается), как каждому приятно или желательно и куда направляют его природные склонности.

Обстоятельства моей жизни следующие. Едва я миновал юность и успел достигнуть возмужалости, как оказался в царском дворце и получил должность, и притом не какую-нибудь незначительную и ничтожную, а отправляемую рукою и пером, ибо я сделался царским писцом (нотарием), каковых мы обыкновенно называем на латинском языке: «а secretus». Прослужив в ней некоторое время, связанный человеческими делами и придя к сознанию непостоянства сей жизни, я начал размышлять и возбуждать в себе мысли о том, как трудно и неудобно занятым такою службою отдаваться предметам высочайшим, особенно если кто не окажется лишенным наилучшей надежды. И я стал считать одно ребяческим, а другое важным — с первым начал прощаться, а ко второму, по мере сил, стремиться — и полагал, что лучше видеть себя преуспевающим в этом, чем оказаться блистающим в том. И как и я сам себе законополагаю касательно себя, так и славнейший из пророков наставлял, что все в сем мире суета сует и какое изобилие человеку во всем труде его, имже трудится под солнцем (Еккл 1, 2–3), сказал другой мудрец — преходит образ мира сего (1 Кор 7, 31), возвещал сосуд богоизбранный. Зная, что и другие священные писания возвещают подобное этому, и вместе с тем принимая во внимание изречение, которое мы узнали от одного из прославленных внешних (языческих) философов: «Лучше вести простую жизнь, чем обладать величайшею властью, если не имеешь совершить ничего достойного», — я презрел настоящую славу, как исчезающую подобно театральной сцене.

Тогда я немедленно же обратился к исследованию самого себя, и посему, с помощью Божией, отказался от этой Должности, удалился из царского дворца и от городского шума и поселился на вершине одной отдаленной приморской горы, утесистой и едва доступной. Таким образом, я Удалился от столицы на несколько стадий около Пропонтиды и здесь старался устроить свою жизнь, как мог, предаваясь уединению, ибо к нему-то я больше всего и стремился, и мною обладала столь сильная любовь к уединению и спокойствию, что я решил встретить конец жизни не в другом каком месте, но здесь. Но ведь невозможно, чтобы все происходило согласно нашим намерениям, и бывают случаи, где господствует необходимость и где предприятия получают тот исход, коего хочет Бог. Это именно и случилось со мной. Я не достиг того, что предполагал. Не знаю, для каких целей (кои ведает Соизволивший и Попустивший это Бог) я был отторгнут от любезного мне уединения и приведен снова в царский дворец, свидетель в этом Бог, определением и решением занимавших тогда царский трон[36], общего церковного священного собрания и сената. Вот они-то (так как в то время уже переменил жизнь предстоятель столицы[37], как человек, заплативший долг человеческий) с непоколебимою и неумолимою властью и возвели меня на священный сей трон, хотя я сильно не желал и отказывался, так что дело сие было устроено скорее принуждением, чем по согласию.

Итак, поскольку я подъял иго сие против желания и принял на себя заботы о душах недостойно — не так, как подобает любви, то я боялся прежде всего разнообразных и хитросплетенных козней изобретателя зла и нападения злых и невидимых духов, чтобы они, застав меня беззащитным и не вооруженным доспехами добродетели (ибо они знали меня как человека еще неопытного в духовном и божественном, или видели меня упражняющимся и подвизающимся в борьбе с ними) и нанося раны стрелами греха, не начали разгонять богоизбранное стадо Церкви и приводить в беспорядок ее благоустроенные ряды, издеваясь над поражением невежественного и неискусного военачальника. А потом, увидав неприязненность начальства и враждебность ненавистников, я стал замечать коварство и злокозненность тех, кто весьма старательно следит за нашими делами, хорошо или нет обстоящими. Не видя в своих глазах бревен и не желая очищать с них гной, но усердно занимаясь чужими сучками, они ради дел совершенно ничтожных, пустых, не стоящих никакого внимания, нечестиво вооружают свои языки против предстоятелей и отовсюду нападают жестоко и в высшей степени несправедливо.

Но приняв на себя такой подвиг, к какому помощнику и защитнику прибегну, как не к попустившему сие Богу? У Него прошу сил и помощи — чтобы Он воззрел милосердным и благосклонным оком на смирение мое, поддержал меня десницей Своей и руководил по воле Своей и ко спасительному управлению вверенных мне. И если Он медлит (явить помощь) в настоящих трудных и скорбных обстоятельствах, то или по нашему недостоинству и ведя нас к совершенству, или же для обнаружения злокозненности и неприязненности тех (наших врагов) в отношении к нам, так чтобы не таилась хитро скрываемая в душе злоба их, но вышла наружу и сокровенное стало явным.

Если брат от брата помогаем, яко град тверд (пребывает) и напоминает нам, по словам Соломона, основаное царство (Притч 18, 19), то я призываю на помощь молитвы многих других, а более всех я прибегаю к священным молитвам и предстательству перед Богом вашего наиболее желанного о Духе и священного братства, ибо они (молитвы) приносят нам величайшую пользу и помощь и как бы приближают нас к Богу, когда возносятся они вами к небесному и мысленному жертвеннику, во время ли вашей чистой беседы или слушания, молчания или возглашения, как внимали Моисей и Самуил, или другой кто подобный им в Духе. Посему пособите моей немощи и возденьте вверх святые руки ваши.

Мы верим в присущую вашему дерзновению силу; в то, что вы привлечете нам небесное благоволение и низведете милосердие Божие для укрепления и ободрения существа слабого и немощного; для мужественного сопротивления облеченных в броню веры и защищенных шлемом к началом и ко властем и к миродержателем тьмы века сего, к духовом злобы, с которыми нам предстоит брань (Еф 6, 12); для сохранения нам силы души крепкою и непоколебимою, а также и для успешного и смелого противодействия непокорным и противящимся и для усыновления их как чад церкви; для устроения словесных овец избранного стада Христова и уготовления им пристанища в божественной ограде Церкви и через то для соделания их недоступными волкам, свирепо терзающим их, отмеченных знаками единомыслия и единодушия, недоступных для козней и невредимых, дабы они покорялись главе всех нас Христу Архипастырю и подклоняли Ему свои послушные выи; для нашего очищения и просвещения и для создания нас совершенными порождениями совершенного света, так чтобы мы могли и другим передавать просвещение и очищение; для дарования нам слова в отверзении уст во исполнение слушателей Духом и для неленостного и усердного проповедания силы наших таинств при помощи Того, Коего благодать проясняет язык гугнивых и может направлять ноги хромающих, укрепляя и утверждая их к успешному проповеданию Евангелия; для преумножения вверенного нам таланта и своевременного возвращения Владыке долга с приращением, и для того, чтобы работать нам в прекрасном винограднике, получить одобрение за работу и, терпеливо подъяв тяжесть и бремя трудов и мужественно перенесши дневной жар, быть причисленными при распределении платы к тем, кои входят без договора около одиннадцатого часа (Мф 20, 1 сл.); для того, чтобы просветилось зрение ума нашего и чтобы мы, смотря духовным оком, соделались слушателями пророческого гласа и усердными слугами божественных заповедей; чтобы, восприняв дар Духа, снимали и уничтожали нечистоту с ока душевного, затемняющую в нас духовное, и тем ограждали себя со всех сторон и постоянно сохраняли себя недоступными для вражеских стрел; могли бы (своевременно) предвидеть меч, когда он бывает насылаем Богом на грешников, и, если Бог попустит что, замечая опасность и умилостивляя Божество, бежать от гнева как самому проповеднику так и тем, кому будем проповедать, а если не это, то по крайней мере спасать свою душу подобно праведному Лоту, который постарался спасти душу свою от огня (Быт 19, 22).

Пусть же ваши молитвы и духовная помощь будут направлены сюда. Здесь представляется удобный случай послушать великую трубу истины, громогласного глашатая Евангелия, славного Павла, который, наставляя древних верующих Рима, веселясь духом, хвалясь и величаясь по причине ревности и теплоты их веры, которые прославляются и возвещаются во всем мире, говорит: благодарю Бога моего Иисусом Христом о всех вас, яко вера ваша возвещается во всем мире (Рим 1, 8). Но так как и наша евангельская вера чиста, непорочна и выше ее нет другой, то она не ограничивается пределами Римскими, не заключается даже пределами мира, но далеко выходит за них, и, пользуясь пророческими и апостольскими словами, можно оказать: во всю землю изыде глас вещания их и в концы вселенные глаголы (Пс 18, 5; Рим 10, 18) проповедующих. Должно сказать еще более сего: она признается даже на небе высшими и духовными силами. Ведь если Церковь одна как на небе, так и на земле, и существует оправданная Церковь первородных на небесах (Евр 12, 23), как это слышим оттуда (с небес), — и град оправданных верою, вышний Иерусалим (Евр 12, 22; Откр 21, 2.10), коего основатель и создатель есть Бог, примиривший небесное с земным, разрушивший средостение ограды (Еф 2, 14), подъявший на плечи Свои погибшего и через неизреченное снисхождение Свое соприсоединивший его к оставшимся целыми (Мф 18, 12–14): то посему мы справедливо составляем единое и нераздельное целое, когда верою своею тварь сходится в разумении и единодушии. Ведь не в Иудее только знают Бога.

И мы, унаследовавшие новое имя Римлян[38], построенные на одном и том же основании веры, именно на основании всемудрых апостолов и пророков, имея краеугольным камнем Спасителя нашего Христа и Бога, ни в чем в вере не уступаем старейшим Римлянам; ибо в Церкви Божией нет счетов, как нет ни Иудея, ни Еллина, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного (Кол 3, 11), но все мы едино во Христе. Посему и нами также (как и другими) да превозносится, да величается и да хвалится божественный Павел, соединяя новое со старым и слагая одно (целое) учением и проповедью. Следуя его учению и наставлениям и мы на них утверждаемся, укрепляясь исповеданием веры нашей, в коей стоим и хвалимся, и наше понимание преславной и пречистой религии с открытым лицом громко возвещаем; ею мы служим Богу и твердо храним ее, ибо всегда дышим ею, как воздухом; ею мы укрепляемся и при отшествии из здешней жизни, поддерживаемые и хранимые вышнею благодатью, ибо нет другого пути, которым можно было бы успевать и благоустраивать настоящую жизнь или достигать в жизни будущей благ, уготованных достойным.

Итак, я исповедую веру во единого Бога Отца Вседержителя, Творца всего, Владыку и Господа; и в Сына Его единородного Господа нашего Иисуса Христа, истинного Бога, предвечное Слово, безначально и неизреченно, способом непонятным для всякой духовной и чувственной твари, от Него рожденного; и в Духа истины живоначального и все-святого — Троицу единосущную, преестественную, невидимую, непостижимую, нераздельную, неизменную, простую, неделимую и несложную, непрестанную, вечную, бестелесную, чуждую количества и качества, равночестную, равнославную и равнобожественную, недоступную осязанию и прикосновению, безвидную, бесконечно благую — свет всегда светлый, пресветлый и сверхсветный — всегда пребывающую равною и одинаковою, всевидящую и всесовершающую силу, всех разумных и духовных тварей духовно и неделимо излиянием божественного света озаряющую сообразно восприемлемости озаряемых, к бытию и благобытию сохраняющую, познаваемую не в одних именах только, но и в самих делах, единым Божеством и властью и царством славимую и поклоняемую от всякой видимой и невидимой твари.

Из созерцаемых в Троице (ипостасей) Отец не имеет ни начала, ни причины Своего бытия, ибо ни от Кого не происходит и в самом Себе имеет бытие, Сын не безначален, ибо Он от Отца и началом Сына служит Отец, как Его (Сына) причина. Если же иметь в виду начало во времени, то Он (Сын) и безначален, ибо Он есть Творец времен и не подчинен времени. Рождением вечно и нераздельно воссияя от Отца, Он есть сияние славы и отображение Отчей ипостаси[39]. Дух Святой от Отца имеет бытие не рождением, а исхождением, будучи вечно созерцаем со Отцом и Сыном. Он не безначален по исхождению от Отца, ибо и Его начало есть Отец в смысле причины; но и Он безначален по времени.

Итак, один Бог Отец, из Которого все, и один Господь Иисус Христос, через Которого все, и один Дух Святой, в Котором все. Из трех совершенных — единое всесовершенное и пресовершенное Божество. Они отличаются друг от друга определенными и личными свойствами, ибо когда Каждого из Них, хотя и нераздельных по природе вследствие единства Своего существа, мы отдельно мыслим в нашем уме, то исповедуем Его Богом и веруем, что Он исполнен всех свойств Божества. И Трем, соединенным Друг с Другом, мы поклоняемся, как единому Богу, троичному по ипостаси, но единому по существу. И почитаем мы единоначалие, а не бесчинное и взаимно враждебное многоначалие еллинского безумия и глупости. Единоначалие же не ограничивается только Одним Лицом, как думают несовершенные и грубые иудеи по своей глупости и неразумности, но выражает равночестность природы, согласие мысли, тожество движения и направление Каждого к одному и тому же, что для природы тварной невозможно, как говорит великий богослов Григорий, — чем единство и соприродность созерцаемого в Троице Божества нисколько не разделяется. Да будет нам чуждо и да отсечется от нас зломыслие и безумие неистового Ария. Троица нераздельна и славою и вечностью, не длится и не различествует. Точно также богоначальные ипостаси и не прелагаются, и не переходят одна в другую, но каждая из них пребывает неизменною и неслиянною и вечною, и потому да будет также отвергнуто и отброшено и ложное слияние (божественных ипостасей) суемудрого Савеллия.

Почитаю и поклоняюсь прежде всех веков предопределенному таинству воплощения, в последние времена явленному на спасение всего рода нашего и совершенному через великое нисхождение и неизречённое домостроительство единого лица животворящей Троицы Христа истинного Бога нашего, дабы откуда явилось нам бытие по неизреченной благости Его, оттуда же даровано было нам и благобытие. Исповедую и верую, что единое из лиц живоначальной и блаженной Троицы Божий Сын и Слово, всегда сопоклоняемый и сославимьй с Отцом и Святым Духом, как единосущный и сопрестольный, движимый бесконечным человеколюбием и милосердием к Своему созданию, благоволением и милостью Отца и благодатно и содействием Святого Духа, снизошедший с небес, обращался с людьми, дабы нас, осужденных некогда за грех, лишившихся райского блаженства и подвергшихся тлению, спасти благодатно и соделать общниками божественной природы. Вселившись в утробу Девы — в истинном и собственном смысле богородицы, перед очищенной Духом (Святым) по душе и плоти, и восприяв в Себя от нее всю природу нашу, как сотворивший вначале человека, Он явился Богом воплотившимся, пребыв тем, чем был, — Богом.

сверхъестественно и неизреченно родившую и после рождения Он сохранил девою, причем ее природное девство нисколько не изменилось, в истинное показание того, что и после события Его рождения она пребыла чуждою изменения. Соприродный Отцу, став единосущным нам во всем, кроме греха, Он восприемлет семя Авраама, подобно нам приобщившись плоти и крови (Евр 2, 14. 16). Плоть Он воспринял одушевленную разумною душою, отнюдь не предсуществовавшую до момента соединения, но вместе с разумною душою, веруем, воспринята Христом и одушевленная ею плоть, и не по благодати Он обитал в нас, но соединившись весь со всей природой человека: соединение сие совершил Он неслиянно и нераздельно, и сверхъестественно, так что соединенные естества божеское и человеческое сохраняют свои природные свойства и отнюдь не перелагаются одно в другое, хотя вследствие такого сверхъестественного соединения естеств мы и употребляем в речи эти имена одно вместо другого, ибо в мысли только, а не на деле, полагаем, различаются они.

Веруем, что при этом сохраняется полное единство ипостаси, пребывая нераздельным и неразличным, — и да отвергнуто будет чудовищное слияние и смешение естеств (во Христе) обманщиков Евтихия и Диоскора. Посему исповедуем Одного и Того же сотворенным и несотворенным, вечным и временным, небесным и земным, описуемым и не описуемым, страстным и бесстрастным, не имеющим ни отца, ни матери — по неизреченному, безначальному и предвечному рождению от Отца, а по таинственному и непостижимому единению с нами два Его рождения признаем непостижимыми и превышающими всякое разумение; ибо Он, будучи в образе Отца (Флп 2, 6) Единородным Сыном, сущим в лоне Отца(Ин 1, 18), то есть в сущности Отца, предвечно из Него воссияв, в конце веков уничижил Себя и образ раба принял (Флп 2, 7), то есть наше естество.

Итак, ипостасное единство во Христе соединяет одно естество с другим, из которых состоит Спаситель, то есть видимое и невидимое, страстное и бесстрастное, но отнюдь не то одно, то другое отдельно. Одного и того же исповедуем истинно совершенным Богом и совершенным человеком, придавая Ему различие природ и познавая Его одним и тем же и после воплощения, не разделяя на двоицу сыновей, по причине различия соединившихся в единство ипостаси природ, почему да будет удален из божественной ограды Несторий, — но признавая, что Он совершает все своим богомужным действованием. Как Бог, Он совершает божественное — знамения и чудеса, а как человек, Он же Сам воспринял добровольно страдания и поношения. Поэтому вместе с двумя природами последовательно и необходимо славлю и два Его природных действования, как проявляющие и представляющие оба эти Его естества, или природы, согласно благочестивым и боголепным преданиям наших богомудрых отцов. Равным образом чту и две воли или два природных хотения одного и того же Господа и Бога нашего Иисуса Христа. Волю же признаю в Нем соответственно той и другой природе Его, из которых и в которых Он существует и познается, и в добровольном пришествии на спасительное страдание (признаю Его) как действующим, так и повелевающим.

Верую, что Он распят не в том естестве, которым блистает со Отцом, хотя и говорится, что распят Господь славы, в смысле взаимообмена свойств (того и другого естества), но по нашей земной природе, по которой Он воспринял наш земной состав и сделался ради нас клятвою, чтобы явить нас общниками Его благословения: и смерть (от?) злодеев благоволил Он претерпеть по плоти, чтобы жало смерти — грех (1 Кор 15, 56) осудить в плоти Своей (Рим 8, 3) и чтобы ниспровергнуть имеющего силу смерти, то есть диавола (Евр 2, 14). Верую, что преданное погребению тело Свое Он сохранил нетленным, нимало не удаленным от таинственного и неизреченного единения, хотя в трехдневный промежуток оно отделено было от Его разумной души, с которою Он и нисходил в ад и сущим в темнице духам, как сказал верховный и божественный Петр, сошед проповедал воскресение (1 Пет З, 19), даровал освобождение и искупление, соделался начатком для нас нетления, как перворожденный ожил из мертвых, ибо воскрес, как Бог, поправ смерть, открыв путь для всякой твари к воскресению, и совосставил (совоскресил) нас, павших падением греха.

Верую, что после воскресения Он предстал женам и провозвестил им радость, уничтожив печаль, пришедшую к нам от жены; явился и Своим божественным ученикам, удостоверяя тайну Своего воскресения; показал, что Он пребыл таким же, каким был и до воскресения, через принятие пищи и прикосновение мудрого Фомы к божественным ребрам Его; вознесся на небеса и воссел одесную Бога Отца с плотью, с которой опять придет в боголепной славе и власти над всеми тварями, и воссядет как судья, воздавая каждому по его жизни, ибо всем нам надлежит явиться перед судилищем Христовым (2 Кор 5, 10).

Потом верую и в воскресение плоти, когда будет преобразование мира, чтобы смертное наше облеклось в бессмертие и тленное оделось в нетление (1 Кор 15, 54).

Исповедую и одно крещение во оставление грехов, совершаемое по евангельскому и божественному преданию во (имя) Отца и Сына и Святого Духа. Со всяким благоговением и верою соблюдаю и чту эти честные догматы православной и священной религии нашей и таинства согласно возвышенному и чистейшему богословию, преданному нам божественными наставниками, и спасительное о нас домостроительство Бога Слова, и все другие подобные и с ними (догматами) согласные учения.

Принимаю и испрашиваю ходатайства и молитв перед Богом — прежде всего и особенно пречистой и всенепорочной Приснодевы Владычицы нашей Богоматери, потом божественных и небесных сил, святых и всеславных апостолов, блаженных пророков, славных и победоносных мучеников, богоносных отцов и всех святых, от века благоугодивших Господу, которые всегда живут в Нем, ибо праведных души в руце Господа (Прем 3, 1), приобретая отсюда наибольшее спасение души и тела.

Поклоняюсь и лобызаю честные их мощи, как подающие исцеление душевных и телесных немощей. Воспеваю честное и божественное их житие и славные их подвиги и борьбу, чту их гробницы и венчаю их высшими почестями, потому что за славу Спасителя всех нас Бога они проливали кровь свою и из любви к Нему презрели временную жизнь, став подражателями животворящих и спасительных страданий Его, — лобызаю, вместе с честною иконою Спасителя всех Христа и пречистой Богоматери, и честные и святые изображения их, и воздаю им поклонение по достоинству.

Кроме того с любовью принимаю и чту святые и вселенские семь соборов и все божественные, преестественные и спасительные догматы, на них определенные и возглашенные святыми и богоносными отцами нашими, которых некогда Дух Святой поставил пасти и управлять церковью своею.

Во-первых — собор Никейский, собравшийся из 318 славных отцов наших против нечестивого и безумного Ария, которого изгнав из Церкви, собор провозгласил нам истинную и правую веру через священный и божественный символ. Бога Слово и Сына Божия православно определил он (почитать) не тварью, как Арий, а единосущным Отцу и собезначальным, как Бога истинного и Творца всего.

Затем, после этого, собравшийся в царствующем граде собор из 150 боговдохновенных отцов, который низложил нечестивого духобора Македония, пространнее изложил смысл священного символа и дал пояснение слов о Духе Святом, утвердив, что Он есть Бог истинный, единосущный Отцу и Сыну, а не тварь, и безрассудного и безумного Аполлинария Лаодикийского отлучил от церкви.

После этого принимаю святой собор, собравшийся прежде в Ефесе из 200 священных учителей, против суемудрого Нестория и его богохульств, по низложении которого собор премудро определил, что во Христе Боге нашем — одна ипостась и две природы неслиянно и нераздельно, Оного и Того же объявил Богом и человеком и святую Марию исповедал Богородицею в собственном и истинном смысле.

Затем принимаю священный собор божественных и богоносных, сошедшихся в Халкидоне, 630 отцов, который осудил нечестивых Евтихия и Диоскора и их исполненное мрака и тьмы слияние, предав их анафеме, и Христа Бога нашего благочестиво провозгласил совершенным Богом и совершенным человеком — в двух природах и одной ипостаси — неслиянно и нераздельно.

Далее принимаю пятый святый собор из 165 святых отцов, опять в этом Богом хранимом граде собравшийся, который посек нечестивые мысли Феодора и Нестория, а также Оригена, Дидима, Евагрия и последователей их худомыслия, прежде многими содержимого в тайне, а тогда же дерзко возродившегося и распространившегося, ибо благодаря им они болтали вздор и следовали более Иудейской и Еллинской вере, чем Христианской.

Затем принимаю шестой вселенский собор 170 священных мужей, в том же царствующем граде собравшийся, который провозгласил как свойства природе во Христе, так и природные действования и хотения, и анафемствовал Феодора, епископа Фаранского, Гонория, Кирия и Сергия, Пирра, Павла и Петра, по Божию попущению на свою погибель получивших священство в церкви, — также Макария, наименованного предстоятелем Антиохии, и Стефана, его ученика, — кроме того Полихрония, старца с ребяческим умом, — которые учили, что у Христа Спасителя нашего и Бога одна воля и одно действование.

Наконец принимаю после сего опять собравшийся вторично в Никее в наши времена седьмой священный собор 150 отцов, который запечатлел все предшествовавшие святые соборы и догматы их и принял искони преданное Церкви поклонение честным и священным иконам, определив, чтобы им поклонялись подобно изображению животворящего креста. Отлучили мы от Церкви пустословивших о поношении и низвержении их и обвинявших христиан в том, что они поклоняются им, как (языческим) богам, то есть Феодосия, Василия, Сисинния, по Божию попущению начальствовавших епископскими престолами.

Вот эти перечисленные святые вселенские соборы принимаю и догматы и труды всех славных и блаженных отцов признаю, как учение чистое и основание спасения, — принимаю тех, которых признает кафолическая Церковь, и отвращаюсь от тех, от коих она отвращается. Отвергаю и совершенно отметаю тех, кои от Симона Волхва и кои даже доныне остаются всецело отпавшими от благочестия; анафематствую отвергших предание святых, присоединившихся к развращенным и погибельным учениям и дерзнувших всеять ядовитое семя плевел на пашне православной веры и всех последователей их, как поругание для Церкви Христовой, гнушаюсь и подвергаю анафеме.

Так провозглашаем мы свой образ мыслей перед вами, блаженнейшим и богонаученным, для чего пользуемся этим нашим писанием, как бы живым глашатаем, следуя искони господствующим постановлениям церковным, составляющим залог любви во Христе и единодушия и единомыслия друг с другом. Ваше же любезнейшее о Господе братство да отвечает нам, во-первых, молитвами к Господу, а потом и подобающими речами, и утверждающими и вразумляющими делами, дабы с вашими законоположениями и наставлениями нам устоять твердо и непорочно в совершенно одинаковой с вами вере, сохраняя все ее таинства, искони преданные, неповрежденными, — всех словесных овец священного стада, стоящих внутри пределов церковного двора, собирая воедино божественною свирелью и стройным гласом апостольского и духовного учения и от нападения зверей сохраняя невредимыми назнаменованных помазанием и именем Архипастыря Христа.

А опущенное нами восполните сами по братолюбию и любвеобилию вашему, дабы ваш преизбыток восполнил скудость нашу, — и чего недостает нам в словах и делах, то священнолепною по жизни вашей и честною властью устройте и прибавьте, отнюдь не скупясь ниспосланными вам дарами благодати, ибо не оскудение приносит щедрое их раздаяние, а, напротив, воздаяние в свое время многих и славных плодов. Укрепляя нас, как слабейших, богодарованною своею силою и направляя стопы наши на стезю Евангелия, не переставайте давать нам полезные и спасительные советы, дабы мы, имея единение и согласие в исповедании, равно как будучи соединены и связаны союзом любви, сохранили между нами нерасторженным и дар мира во вверенном нам служении, который доставляет Церкви нераздельность и согласие, чтобы поэтому мысленный град Великого Царя, окруженный стенами и укрепленный, пребывал непобедимым и неразрушимым при всех нападениях и ухищрениях невидимых врагов, рыщущих кругом и ищущих поглотить кого-либо из вписанных в нем и назнаменованных Духом. Этим врагам противопоставим оружие не плотское, а духовное, щит веры и меч слова, то есть слово Божие, чтобы пращею духа уничтожить осадные орудия и машины греха, обращая в бегство и далеко преследуя свирепую дерзость их, как удостоенные Божественной охраны и помощи, которая и составляет наше спокойное и мирное житие; чтобы и в пакибытии[40] при последней трубе нам удостоиться неосужденно встретить Начальника жизни нашей, грядущего со славою Отчею, со святыми ангелами Своими, встретиться с девами разумными в брачном чертоге, стать причастниками ангельского пира и сделаться наследниками уготованных достойным благ во Христе, истинном Боге, предстательством пречистой и непорочной Его Матери и всех святых. Аминь.

Тому, что мы так поздно выступаем с изложенным выше, пусть никто не удивляется и не обвиняет нас за это, но да ведает боголюбезное братство ваше, что в данном случае, не было презрения и попрания епископского обычая и что не из лености мы нарушили то, что подобает и прилично мужам Церкви, но жестокое и суровое решение (царской) власти повелело насильственно препятствовать нам пользоваться узаконенным обычаем. И да будет снисходительна ко мне священная душа ваша, если я должен подвергаться какому-либо порицанию за косность, ибо вы сами по собственному опыту знаете, как нелегко бывает сопротивляться властям, когда они увлекаются собственными своими желаниями и стараются исполнять все свои замыслы.

Власть думала, что имеет благовидный предлог остановить возложенное на нас священное служение, и распускала слух, что сами вы порвали общение с Церковью. Так как и сами вы испытали эти насилия, то можете быть снисходительны к тем, которые против воли оказались в подобных же обстоятельствах. И вследствие этого, думаю, не нужно много слов для защиты, но в свое время вам будет описано здешнее положение дел; да и теперь происходящее и совершающееся уже говорит о нем. Так как запор сокрушен, ворота открыты, камни преткновения устранены с дороги и вся она становится широкою, ровною и беспрепятственною, то удаляются, наконец, и прискорбные обстоятельства, устраняются соблазны, исчезает теперь горделивость, прекращаются возникавшие отсюда препятствия и свободный свет воссиял Церкви. Вследствие этого оказывается возможность для проявления любви и для совершения и исполнения принятого церковного обыкновения.

Но есть и такие, которые не радеют о божественном и ради собственной славы стараются забывать о суде, который им угрожает от Бога. И так как им доставляет удовольствие стремиться к славе и блеску, то они злоумышляют друг против друга. Мы же, стараясь о славе Божией, чести Церкви, единомыслии и охранении священных законоположений, твердо держимся своих обязанностей и за провозглашаемого ныне[41] благочестивого, державнейшего императора нашего, истинное чадо Церкви, сияющего богоугодными нравами и добродетельною жизнью, воссылаем усиленные молитвы и прошения к венчавшему и наставляющему его Богу, чтобы даровал ему мирное житие и царствование, сохраняя его на многие лета, украшая его победными трофеями над варварами, помогая ему счастливо править христианской державой, укрепляя его ревность к православию и пособляя ему в сохранении божественных заповедей и в приобретении чести и славы для детей во время пребывания его во власти.

Настоящее наше соборное послание к вашему возлюбленному и любезнейшему братству вручаем Михаилу, преподобнейшему митрополиту христолюбивого города Филадельфии. И хотя мы убедились из предварительных речей и бесед его, что вы встретите и примете его радушно, все же мы просим вас, чтобы и ради нашего смирения ему были оказаны вами подобающий прием, честь и покой. Он и по отношению к вашей любви исполнен всякого расположения и искренности, и в делах церковных выказывает ревность и усердие, равно как и отличается превосходством в слове, жизни и добродетели. Он-то и должен, если Бог поможет ему и подвигнет вас, принести нам знаки любви и единомыслия, то есть честное писание ваше в ответ на настоящее, для великого духовного утешения нам и для укрепления дружеского нашего расположения о Господе.

Приветствуем всех сущих с вами многочисленных братий о Христе. Сильный о Господе, молись о нас, святейший и блаженнейший брат, имея посредником и помощником перед Богом общего нашего предстателя и покровителя, великого и верховного Апостола, коему не поленись возносить молитвы за нас, недостойных рабов его.

В знак же посредствующей между нами любви о Господе посылаем братскому вашему блаженству золотой энколпий, одна сторона которого обложена хрусталем, а другая украшена эмалевым изображением, а внутри он имеет другой энколпий, в коем заключены частицы честных древ; стихарь белый, фелонь нешвеную каштанового цвета, епитрахиль и ручник — вышитые золотом. Все это, при содействии и руководительстве Божием, смиренно посылаем вам на память, хорошо обвернув тонким полотном и запечатав свинцовою печатью.

НИКИФОРА, СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО, ПАТРИАРХА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОГО,

Защитительное Слово ко Вселенской Церкви относительно нового раздора по поводу честных икон

1. Так как святая Церковь Божия зиждется твердо и непоколебимо на основании апостолов и пророков, с краеугольным камнем Христом, истинным Богом нашим, и украшается всеми священными и божественными догматами и в ней не существует никакой защиты или опровержения касательно нашей православной и непорочной веры и религии, то касательно пустых речей со стороны некоторых, числящихся в священном чине, но отделивших себя от общего тела Церкви, для требующих предлагается нижеследующая апология[42].

2. Что существование и почитание честных икон дошло до настоящих дней от времен изначальных и исконных, то есть от предания апостольского и отеческого, об этом возвещают и свидетельствуют и древние храмы и священные сосуды, сооруженные благочестивыми царями и другими христолюбцами и полагавшиеся в местах священных для почитания вместе с другими священными предметами. Но еще боле ясное и непреложное свидетельство в пользу этого (представляют) изображения, находящиеся вместе с честными крестами на солеях святого алтаря; ибо не для чего иного они помещаются здесь, как для поклонения, существуют по той же причине изображения на святых вратах и священных дверях. Есть и правила относительно почитания их в числе определений 6-го вселенского собора, называющие их достопоклоняемым писанием. Существуют о них и другие свидетельства в писаниях святых отцов.

3 Царствовавший некогда Лев, отец Константина, безумствовавший против домостроительства Спасителя Бога нашего, нашедши почитание икон в предшествовавшее ему время, решился их низвергуть, для чего устранил от священной должности блаженной памяти Германа, архиерея сего царствующего града, так как он противодействовал его злочестивым замыслам. И если кто пожелает познакомиться с этим точнее, пусть обратится к сочинениям этого блаженнейшего архиерея. Попирая таким образом волнуемую Церковь, нечестивый Константин, упорнее вооружаясь против православных наших догматов, без архиерея царствующего града (ибо Анастасий, занимавший кафедру после преподобного Германа, в то время уже скончался) и не пригласив архиерея ни старого Рима, ни другого какого престола, согласно церковному канону, следуя своему нечестивому желанию или, вернее, пользуясь наглостью тирана, презрев божественные законы, через бесстыдно созванных им нечестивых епископов, сделал все, что зависело от него, чтобы устроить их (икон) низвержение, осмелившись — безбожник — называть христиан идолопоклонниками и постановив в определении этого нечестивого скопища не поклоняться впредь священным иконам и не изготовлять их. И так как это зло не остановилось в самом начале на себе самом, то последовали и другие нечестивые определения. Так он устранил из Церкви призывание святых, сожигал святые мощи и многие священные книги, а не принимавших этого безбожного определения подвергал преследованиям, побоям и разным пыткам.

4. Если же кому нужно удостовериться в этом через свидетельства противной стороны, то для сего могут служить так называемые доказательства Епифания. Епифаний, как говорится там, видя, что христиане поклоняются иконам, старался подвергнуть их уничтожению. Однако благочестивые цари того времени, к которым сочинение его, кажется, было послано, не признали основания для уничтожения их, как показывают храмы, ими воздвигнутые, и существующие священные изображения. Кроме того и самые церкви Кипрские громогласно свидетельствуют, что там никогда не слыхали подобных речей. Наконец, и уроженцы острова Кипра, к числу которых принадлежат святой Павел[43], бывший здешним архиереем, и Константин, бывший архиепископ того же острова, мужи мудрые и ученые, хорошо знавшие мнения святого Епифания, бывшего предстоятелем острова, не признавали, чтобы этому отцу принадлежали те слова, которые приписывали ему собравшиеся на лжесоборе. Между тем, поскольку все это было не угодно Богу, Он благоволил собраться второму Никейскому, седьмому вселенскому святому собору, составление которого было устроено рассудительно и согласно церковному обычаю тогдашними архиереями. Павел, выше названный архиерей Византии, видя, что архиереи старого Рима и прочих престолов не признают его архиерейства, подвергают его анафеме и низложению, отказался от священного сана и явившись к царям, как об этом свидетельствуют многие и доселе существующие очевидцы, смело сказал: «Вот доныне я жил с неправою совестью, а теперь всем вам я объявляю, что, в виду господства ереси и анафематствования между прочими престолами, я не могу быть вашим епископом». Сказав это, он немного спустя заболел и умер.

5. После него возведенный на святительский трон блаженной памяти Тарасий, выступил перед тогдашними царями, синклитом и всем народом столицы с таким заявлением: «Если я не получу удостоверения в том, что состоится вселенский собор из епископов как находящихся в городе, так и прочих престолов, для исправления нового заблуждения в Церкви, то я не приму патриаршества». Получив такое удостоверение от всех, он был рукоположен во архиерея. И с Божией помощью он достиг своей цели: собор был составлен законно и по канонам из епископов и местоблюстителей, причем были доставлены соборные послания от архиереев прочих престолов. Определение, составленное собором, было принято во всей вселенной — с ним были согласны и императоры. И это определение не должно быть переисследуемо. Как прочие шесть святых вселенских соборов изложили свои определения и никто им не противоречил, а тогдашние цари, следуя решениям епископов, принимали и утверждали их, причем никто из правомыслящих после провозглашения их не возбуждал сомнения, но все христиане принимали провозглашенное, как запечатленное Духом Святым: так было и с названным седьмым собором, и по божественной благодати провозглашенное им определение было принято во всех пределах, — притом оно возобновляло и подтверждало древнее, прежде существовавшее в Церкви, предание и не вводило ничего своего и нового. Посему по справедливости это соборное определение должно всячески храниться христианами и вне всякого сомнения.

6. Когда свято и благочестиво закончился этот священный собор, то рукоположенные потом в священный сан с готовностью собственноручно, по преданному издревле Церкви обычаю, начертав кресты, подписались под составленным ими определением. Из них некоторые теперь, удалившись и отторгшись от тела Церкви, подвергли себя возглашенным на этом самом соборе проклятиям. В определении же говорится: «Веруя во единого Бога, в Троице воспеваемого, принимаем святые иконы; поступающие иначе да будут анафема; и мыслящие иначе да будут изгнаны из Церкви; мы следуем древним законоположениям; мы храним установления отцов, а преступающих их и упраздняющих мы отлучаем от кафолической Церкви, поступающих иначе мы подвергаем анафеме; изречения Священного Писания, направляемые против идолов, прилагающим к честным иконам — анафема; называющим священные иконы идолами — анафема». Все это исповедали собственноручными подписями те, кои теперь отторгли себя от Церкви. И если они отказываются от своего исповедания, то попирают собственноручные свои кресты, подвергают себя вышеупомянутому анафематствованию и ни в коем случае не пребывают в Церкви. Так как они отрицаются того учения веры, в котором были рукоположены, то они должны отречься и от рукоположения и быть низложены, как иначе учащие. Вследствие этого их не следует допускать до рассуждений и прений с человеком священного сана, ибо в противном случае тот, кто с ними спорит о церковных догматах, подвергает себя тем же самым анафематствованиям. Вина их возрастает и осуждение их становится еще большим потому, что не при исследовании новых вопросов, но зная о решении вопроса в Церкви с давних времен и подписавшись, они добровольно предались беззаконию, и это после прохождения ими должности учителей догматов Церкви и после долгого пребывания в этом учении. И другим образом оказываются они низложенными по божественным канонам, именно как составляющие сходбища и утруждающие слух царский[44]. Наконец, им препятствует вступать в рассуждения с духовными лицами и удаляет их из священнического собрания еще и нечто другое — именно то, о чем нарочито говорилось на святом шестом вселенском соборе, как это явствует из соборного послания Агафона, папы старого Рима. В этом послании говорится: «Кто из иереев пожелает вместе с нами чистосердечно проповедовать содержащееся в сем исповедании нашего смирения относительно нашей апостольской веры, тех мы приемлем как единомышленников, как соиереев, как сослужителей, как единоверцев и, говоря кратко, как духовных братьев и епископов наших. А тех, которые не хотят с нами соисповедать этого, мы признаем врагами кафолического и апостольского исповедания, достойными вечного осуждения, и никогда не примем таковых в сообщество нашего смирения, если они не исправятся. Пусть никто из них не думает, что мы преступим то, что приняли от наших предшественников».

7. Достойными еще большего осуждения, заслуживающими гнев Божий и недостойными покаяния и спасения выставляет и являет их то, что уже прежде говорилось вселенским светилом, украшавшим престол царствующего града, Иоанном Златоустом, в толковании послания к Ефесянам божественного Апостола Павла, где содержится следующее: «Ничто так не может разделять Церковь, как властолюбие. Ничто так не прогневляет Бога, как раздор в Церкви. И хотя бы мы творили бесчисленные добрые дела, мы понесем наказание, не меньшее наказания истязавших тело Его, если будем рассекать тело церковное, ибо то (истязание) было на благо вселенной, хотя и не по мысли убийц, а это (разделение) не приносит никакой пользы, а только великий вред. И это говорится мною не только начальствующим, но и подчиненным. Один святой муж сказал нечто кажущееся дерзким, однако же он произнес это. И, говорят, даже кровь мученичества не заглаживает этого греха; ибо скажи мне, для чего ты претерпеваешь мученичество? Не для славы ли Христа? Зачем же ты вредишь Церкви, за которую Христос предал кровь Свою? Послушай Павла, который говорит: несм достоин нарещися апостол, зане гоних церковь Божию (1 Кор 15, 9) и разрушах ю (Гал 1, 13). Вред этот не только не менее того, который причиняется врагами, но гораздо более, ибо тот делает ее только более блестящею, а этот унижает ее перед врагами, когда она попирается ее собственными чадами. Ведь очевидным знаком обмана их служит то, что они, рожденные в ней и воспитанные и наученные ее неизреченным тайнам, безрассудно и неожиданно изменяют ей и переходят к ее врагам. Это я говорю против тех, которые свободно входят в общение с затевающими в Церкви раздоры». Так говорит учитель.

8. Если они говорят о себе, что до настоящего времени служили идолам, то и пусть считаются идолопоклонниками, пусть стоят в качестве оглашенных и не смешиваются с христианами. Полезно будет им и раскаяние в том, что замышляли и делали неразумно, так что, хотя деяния их и не были благоусмотрительны, покаяние их будет принято в Церкви. Если же они пребудут в этой самой ереси и окажутся в силах совратить и других невежд и простецов, станут возбуждать народ и собирать толпы, то они суть вне священной ограды Церкви. Ведь если и совсем немногие останутся в православии и благочестии, то и тогда именно эти суть Церковь, и сила и власть церковных постановлений пребудет у них, хотя бы им предстала необходимость претерпеть и гонения за веру, кои послужат им только в вечную славу и спасение души. Никаких споров относительно священных икон происходить не должно, ибо учение о них появилось не с недавнего времени, но обсуждалось уже давно и получило утверждение от собора. Ведь всякий догматический вопрос, возникающий в Церкви Божией после соборного обсуждения и провозглашения, прекращается и уже не допускает никакого сомнения. Так было на прочих святых и вселенских соборах.

9. А относительно нечестивых определений Константина, кажется, самое лучшее — лицам, принадлежащим к клиру, не входить в их исследование и рассмотрение, ибо из доказательств, приводимых в его безбожных сочинениях, одни, как принадлежащие писателям-еретикам, должны быть совершенно отвергнуты, а другие, как неправильно им толкуемые, оказываются бездоказательными и к делу не относящимися. Если же между этими свидетельствами оказались некоторые идущие к делу (соборные) книги, в которых говорится об иконах, то Церковь для убеждения благочестивейшего императора нашего приняла их и разъяснила. И как одних только убеждений со стороны лиц церковного клира недостаточно, то они (эти лица), опираясь на церковные обычаи и правила, созвали вселенский собор, чтобы архиереи и иереи прочих престолов приняли участие в обсуждении и рассмотрении подобных книг и под водительством божественного Духа провозгласили свои мнения о них. Обязательны также, и ныне сохраняются и действуют, правила святого шестого собора, провозглашенные благодатью божественного Духа, — и Церковь, принимая их, по их руководству карает вины лиц священного сана. Уже свыше ста двадцати лет имеют в ней силу эти каноны, и упразднение их причинило бы Церкви величайший вред, так как многие проступки лиц священного сана оставались бы без исправления. Достоинство тех, которые их изложили, а также их численность и достоверность лиц известны всем христианам. Бывшие в то время святейшие патриархи и другие епископы числом до 240 признали эти каноны и скрепили их своими подписями. С ними был согласен и им содействовал тогдашний император Юстиниан[45], который своею подписью доказал, что он чтил преславную и пречистую веру нашу.

10. Посему разве не богохульно и не беззаконно — не принимать мнения такого множества иереев и не предпочесть его одному историку?[46] Повествуя о том, что было до собора[47], они говорят, что честные иконы существовали и что христиане почитали их. И не себя в образец поставили они, а видя изображения и зная повествования, высказались о них на благоустроение Церкви и распространение и прославление благодати. Это доказывают и первенствующие престолы и тогдашние цари и иереи, мыслившие одинаково с ними. Если же некоторые пустословы говорят, что каноны эти были обнародованы несколько лет спустя после шестого собора, то учение Церкви из-за этого нисколько не страдает, и промежуток времени не препятствует им называться канонами шестого собора, ибо причиной их (правил) собрания было то обстоятельство, что ни пятый, ни шестой собор правил не издавали. Посему для пользы и обязательности их собрали и обнародовали для общего дела Церкви. И (отцы собора) ни по числу, ни по достоинству ни в чем не уступали, напротив преимуществовали (перед отцами шестого собора), ибо на шестом соборе было около 170 отцов, а при составлении правил 240.

11. Относительно почитания святых икон нашему благочестивому императору были предложены многие свидетельства святых отцов, благодаря которым у всех должна была явиться непоколебимая уверенность. Этих свидетельств собор имел целые книги, как со всею истинностью свидетельствуют об этом те из присутствовавших на нем, кои живы еще доселе. Что же касается Евсевия Памфила, то во многих своих сочинениях он является чистым арианином, и особенно в том письме, где он высказывается против икон, оказывается, что он Сына Божия ясно называет вторым Богом, творением и слугою Отца. Кроме того он думал, что и человеческий образ, который принял Господь Бог наш ради нас, был растворен божеством Его и всецело изменился, что совершенно противоречит учению Православной Церкви. Известно также, что несколько лет после его смерти он соборным определением некоторых отцов был извержен из Церкви, как арианин, вместе с другими подобными еретиками, причем было выражено порицание и тем, которые совершали поминовение их. Итак, пусть рассудит каждый из православных христиан, может ли быть принят в Церкви тот, кто изрыгает такие богохульства на Спасителя нашего Христа Бога и можно ли даже сколько-нибудь похвалять его, как и Оригена и других многих находящихся вне Церкви? При таких условиях никто из благомыслящих не должен осуждать Церковь за замешательства, ни за вину и грехи тех, которые сами добровольно отделяют себя от Церкви, если только, по попущению Бога, продлится это восстание против Его уставов и канонов. Как выше сказано, Церковь обыкновенно созывает вселенский собор для устранения всяких споров и для водворения в ней, по благоволению и благодати Божией, мира во веки веков. Аминь.

НИКИФОРА, СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО, БЫВШЕГО АРХИЕПИСКОПА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОГО,

Слово в защиту непорочной, чистой и истинной нашей христианской веры и против думающих, что мы поклоняемся идолам

1. Время всякой вещи (Еккл 3, 1), наставляет нас мудрое Соломоново изречение, устраивая здешнюю жизнь и направляя людей к благополучию и пользе, так что не всегда бы они решались на совершение действий неблагоразумных и неблаговременных и, руководясь неосмотрительно и без разбора своими соображениями, по своей нерассудительности не впадали часто в положение неожиданное и опасное. Время, говорит, молчати и время глаголати (Еккл 3, 7); и уже с детства нам внушается, чтобы мы научались не только делать должное и говорить благовременно, но и знать меру в каждом деле и слове нашем. Если справедливо допускается, что «все имеет подобающую меру», то представляется необходимым также, чтобы разум основательно и тщательно взвешивал все и в том, что ему кажется или представляется, всегда различал полезное от вредного. Руководствуясь этим и следуя полезным и священным законоположениям, а также наставляемые и другими внушениями божественного учения, решили и мы возможно лучше, осмотрительно и с подобающею рассудительностью различать предметы. Хорошо знаем, что одно время для молчания, а другое — для беседы, и не имеем настолько дерзости и невежества, чтобы освобождать неудержимый язык там, где нужно положить хранение устом своим, а с другой стороны, чтобы, когда нужно говорить, не проходить молчанием того, о чем хранить молчание несправедливо. Вследствие сего, оказавшись ныне в таких смутах, видя опасность, отовсюду наступающую на Церковь Божию, особенно же наблюдая грозный для православных водоворот нечестия и то, как бедствие постоянно с течением времени принимает все большие размеры, мы нашли необходимым ныне подвигнуть язык и изощрить трость, чтобы нечестие еретичествующих, как позорный столб и трофей, было отныне известно через описание последующим поколениям, и чтобы наш настоящий труд, при помощи Божией, оказался защитой и утверждением верных и благочестивых. Не молчали мы касательно этого и прежде, чтобы не навлечь на себя обвинения в молчании, а также потому, что опасались осуждения, угрожающего предстоятелям за сокрытие учения. Итак, выступая на предстоящее состязание, постараемся прежде высказать кратко то, что считаем самым полезным и необходимым в настоящем случае, и таким образом положить начало посильному осуществлению нашего предприятия в надежде, что Бог откроет уста наши, ибо ради Него это сочинение предпринято и ради правого почитания Его мы теперь выступаем на состязание.

2. Итак, братие, вам, дожившим до последнего часа, и до коих концы век достигоша (1 Кор 10, 11), по апостольскому изречению (ибо слово наше ко всем вообще), — особенно же вам, далеко отделившимся от них по беспечности и себялюбию, не следует Думать и заботиться ни о чем, кроме того последнего и великого дня, в который наступит конец сего мира, надо ожидать его близкого наступлении и помышлять о приближении той великой и страшной трубы, которая ясно, грозно и необычайно зазвучит с небес в слух всех. После нее нужно ожидать Судию всех, Господа и Бога всех сущих со множеством блаженных и бестелесных сил, грядущего, как возвещается, с небес со славою Отчею, приводящего на суд все живое и воздающего каждому сообразно его жизни. И тогда того, кто рабски предавался только плотским страстям и не помышлял ни о чем, что выше видимого, он низринет во прах; а тот, кто возвышаясь духом, будущее прежде отшествия отсюда созерцает как настоящее и окрыляется Божественною любовью, узрит высшее блаженство. Особенно же следует наблюдать за самим собою, из числа наших влечений и склонностей предпочитать лучшие и полезнейшие, с трезвою мыслью, чистыми помыслами и недремлющим оком души делать все во славу Божию и для благоугождения Ему и, говоря вообще, совершать путем исполнения заповедей со всяким старанием все, что касается спасения души. Вследствие сего становится возможным для исполнивших это достойно приступать и приближаться к Нему, ибо они подражают мудрым девам, которые зажгли светильники, наполненные маслом, чтобы быть готовыми встретить жениха, приходящего в поздний час ночи, и посему приобрели несомненную надежду возлежать в желанных и отверстых недрах патриархов, кои суть именно блаженные обители и наследия. Сие именно следует любить, в этом упражнять свой ум и не заботиться ни о чем тленном и вредном. Если мы так будем любомудрствовать, если решимся так жить и настоящую жизнь станем считать достоянием смерти, то наследуем неложные обетования Его и блаженство, уготованное хранящим слово Его. Но о сем, хотя и кратко слово наше, вполне довольно и этого, ибо нет нужды подробно говорить об этом, когда требуется теперь неотложная речь о другом. Поведем беседу именно о произрастающих ныне терниях и плевелах, всеянных ненавистником, постоянным завистником добра, не выносящим мира стада Христова, среди чистого хлеба церковной нивы, который воспитало и взрастило евангельское и отеческое учение, и шипами нечестия начавших сильно ранить проходящих по пути жизни.

3. Учение святой и единой истинной христианской религии нашей было определено уже давно, и основание его было заложено мудрыми строителями веры нашей и глашатаями истины, божественными и славными апостолами, как уже издревле предназначено и предначертано в законе и у пророков, с краеугольным камнем Христом Богом нашим, Который для старающихся ныне потрясти Его является камнем преткновения и скалой соблазна, а для нас, построенных на камне сем, как слышал блаженный глава учеников Слова (Мф 16, 77), камнем краеугольным честным (1 Пет 2, 6–7), веруя в Который, мы никогда не постыдимся (Рим 9, 33). Построен же дом мудрости, как бы из золота и драгоценных камней, из священных и божественных догматов, выработанных и провозглашенных славными и богоносными отцами нашими, которые, как мужи дивные и боголюбезные, водимые Духом Божиим, блистали, собравшись на священных и богоизбранных соборах, и которые, как чистые и блистающие своею жизнью, возвышенным учением и мыслью, занимая священные кафедры и со всею возможною твердостью держась правого слова истины, превосходили всех и всюду по вселенной сеяли и объясняли учение благочестия; терния же нечестия, пустивших корни, они посекали и заграждали и заставляли смыкаться уста еретичествовавших, как говоривших и умышлявших неправду против неба. Вследствие сего всеми христианами содержится и хранится единая вера и одно и тоже исповедание. Да и что из относящегося к благополучию и сохранению человеческой жизни, как в догматах, так и в делах осталось не испытанным и не исследованным в беспредельной дали истекшего времени? Мудро и человеколюбиво в течение времен было устроено божественным Промыслом все, касающееся нас. Так древним некогда дан был в помощь закон, как некий превосходнейший детоводитель, который при посредстве некоторых начатков учения приводил и направлял младенцев и еще не достигших совершенства к познанию Бога, так как более совершенное учение для людей того времени было пока недоступно. Так и жившие после закона, исполненные Духа Божия, пророки и боговдохновенные мужи давали долгие и многообразные нравственные наставления, соответственно тому, что действовавший в них Дух открывал им для пользы внимавших. Но так как человек не мог их выполнить и нуждался в большей помощи, то удостоился того, что пришел Глава законов и пророков. Немощное бо закона, — говорит Апостол, — в нележе немоществоваше плотию, Бог Сына своего посла в подобии плоти греха, и о гресе осуди грех во плоти, да оправдание закона исполнится в нас, не по плоти ходящих, но по духу (Рим 8, 3–4). А первое и последнее злое порождение греха есть идолослужение и перенесение поклонения с Творца на тварей.

Таким образом, Слово Божие, сияние Отчей славы, снизошедши, благоволением Отца и содействием живоначального Духа, облекшись в нищету нашу, ибо по неизреченной благости не могло допустить повреждения творения рук Своих, соделалось человеком во всем, кроме греха, хотя бы христоборцы и не желали этого, пребывая в тоже время и совершеннейшим Богом, — и через крест, страдания и воскресение освободило нас от уз осуждения, избавило от страданий греха и, невидимого тирана лишив владычества над нами, возвратило нас к изначальному благосостоянию, дабы Приведший к бытию человеческую природу по преизобильному человеколюбию своему даровал ей и благо-бытие, и созданный по Богу человек был совершен и благоустроен. Некогда это провозглашали пророки, благовествовали апостолы, мужественно проповедовали мученики, а их преемники и сотрудники — учители Церкви подвизались в значительном расширении сего. Через всех этих (мужей), коих Бог положил в Церкви Своей, твердо укрепил все, относящееся к жизни нашей, чтобы всякий, кто заботится о своем спасении, отсюда познавал лучшее и полезнейшее. Чего же станешь искать ты, человек, хотя бы ты был весьма пытлив и проницателен умом, такого, что бы ты не усматривал уже как открытое и объявленное Духом? Не высоты ли богословия и возвышенности догматов? Богатства ли благости божественного домостроительства, неисследимости судов Божиих? Наставлений ли касательно должных дел и запрещений того, чего следует избегать? Обетований ли благ, уготованных достойным людям, или славы, имеющей открыться для живущих праведно в страхе Божием и сохраняющих заповеди? Или угроз и наказаний, предстоящих постыдно и нечестиво живущим? И чтобы не перечислять частностей и не медлить словом, — разве изречения богомудрых (мужей), изобилующие премудростью и богодухновенностью, не превосходят всякое умозрение и действие?

4. Какая же нужда после этого вдаваться в пустословие и неуместные изыскания, выдвигать чудовищные мнения, наполненные великой погибелью и всуе изобретаемые людьми, поработившими себя своим страстям и похотям, растленными телом и душой, с извращенным смыслом и умом, — те мнения, которые по сей именно причине уже были совершенно забыты, справедливо отвергнуты славными учителями Церкви и, рассеянные также легко, как пыль бурею, почитателями добра и истины были преданы забвению, как действительно достойные забвения? Итак, не следует увлекаться чужими и чуждыми голосами, учениями людей нечестивых, задолго до того извергнутых церковными соборами как еретики и враги правой веры и преданых ими анафеме, — и внимать тем, которые извращают Писания в пользу своего богоненавистного учения. Напротив, нужно удаляться и отвращаться от их пустословия. Они давно уже болтают, вводя в заблуждение больше себя самих, чем тех, которых думают обмануть, и тщетно утруждая уши своих слушателей. Действительно исследующие это говорят пустое и заблуждаются в самом главном, ибо не для славы Божией трудятся они и разделяющие их заблуждение, а стараются к своему позору нечестиво и неразумно утвердить собственное мнение. Итак, пока нечестие скрывалось в своем убежище, глубокий мир обитал в Церкви Божией и все православные постоянно пребывали в благодушии и твердости, с которыми обычно соединяются благочестие, чистота нравов и прилежание к храмам, вследствие чего и богопочтение с каждым днем возрастало. Но не мог равнодушно смотреть на это дракон преисподней, общий враг природы нашей и неприятель диавол, завистник и противник добра. Посему он вселяется в уготованные для него сосуды и в орудия зла, через которые задумал опустошить крепость пречистой веры нашей, — что он уже издревле устроил через змия для обмана праматери. Итак, что же (произошло)? Бушует зло и стремительная буря нечестия поднимается и усиливается; нечестивцы становятся дерзкими; злые делатели, последователи отвратительной секты, как бы вынырнув из каких-то пропастей неверия, по пословице, с обнаженной головой выстраиваются против священных наших догматов, и искру нечестия, которую издавна скрывали в своих душах, улучив время, как обычно бывает с огнем, попадающим в легко воспламеняющийся материал, разожгли и превратили теперь в громадное пламя.

5. Но кто достойно оплачет душевную гибель людей, отметающих веру, или представит страдания преследуемых за истину? По-моему, этого не следует обходить молчанием, чтобы все знали от какого корня что произрастает. Те, о которых речь, постыдные и презренные по жизни, обуреваемые страстями и растленные по душе, с умом превратным и воспринимающим всякое зло, даже доселе, как это часто бывает во многих делах, оставались в неизвестности. Обман и лицемерие затеняли еще их злонравие. Впрочем, от некоторых, кои, благодаря долговременному обращению, знали их деяния, это не укрылось. Не будем говорить о другом, о чем можно слышать от видевших и говоривших, — почему, например, и ради каких неблаговидных Деяний они, будучи прежде мирянами, приняли монашеский образ, чтобы незаметно добиться священства и церковных степеней. Отсюда неизбежно было, что люди, имевшие нечестивые и достойные порицания нравы, приобрели сообразные с ними и мнения касательно веры, ибо обычно слово соответствует делам, так что одно указывает на другое. Затем они возлюбили пустую славу и ее домогаются более всего. И замыслы их для некоторых стали видны и ясны после того, как они уличены были в произнесении таких слов, что, если бы потребовалось, они продали бы и самую душу, лишь бы иметь доступ пировать в царских палатах, надеясь обжираться там. Таковы были, главным образом, их виды и намерения; ибо ничтожные люди, плотоугодники и невоздержанные, обжоры, привязанные к сибаритским трапезам, как какие наемники и паразиты, получают плату чревом, им же бог чрево и слава в студе их (Флп 3, 19). Рабы чрева и пленники плотских удовольствий, они подчиняются плотским желаниям и кормятся кушаньями от казны, тучно упитываемые. И действительно, помышляя плотское и живя по плоти, они, сгибая колена, поклоняются господину чреву, как другому Ваалу. И отсюда эти несчастные получают плату за грех.

Они доходят до такой порочности, что в новшествах веры находят удовлетворение своих страстей, презирая таким образом страх Божий и заповеди, в угоду чреву и глотки и (земным) властям, думая, что их предпочитают, как написано, радовать своими пороками. По примеру богоненавистного и нечестивого Исава, который за одно кушанье отдал другому первородство, они продали нисколько не меньшее (первородства) — свободу веры и священства. О таковых, безрассудно и вероломно променявших на подобные приобретения возвещенный им от Бога союз и правоту исповедания нашего, провозглашает апостольское изречение: горе им, яко в путь Каинов поидоша и в лесть Валаамовы мзды устремишася (Иуд 11). Вследствие этого, не желая идти благородным и царским путем, жалкие, — они подобно диким и неудержимым коням устремляются на стремнины и тернии, как бы не помня себя и не понимая, что им грозит смерть. О них вполне справедливо со скорбью возглашает приточное изречение: О, оставивший пути правыя, еже ходити в путех тьмы! О веселящихся о злых и радующиися о развращении злем! Их же стези стропотни и крива течения их, ибо приятно и отрадно им далече сотворити себя и других от пути праваго и чуждыми праведнаго разума. Аще бо быша, говорит, ходили во стези благия, обрели убо быша стези правых гладки (Притч 2, 13–16 и 20).

6. Так как и они подлежат пророческим запретам, то пусть выслушают, что говорилось некогда порицавшимся, единомысленным с ними, Иудеям: лице жены блудницы быстъ тебе, не хотела еси постыдетися ко всем (Иер 3, 3). Воздымаемые и надуваемые пороком бесстыдства и не повинуясь велениям Господним, глаголют же Господеви: отступи от нас, путей Твоих видети не хощем (Иов 21, 14), выступая с лицом бесстыдным и некраснеющим, — как и мудрый Авсит сказал, что тверда и непоколебима башня мужества, выставляющая на позор испорченность и глупость нечестивцев, преуспевающих в жизни. Чтобы подтвердить это своими нечестивыми детьми, они отвергли страх Божий, презрев все канонические и богодухновенные законоположения учителей, благоустроенные при помощи Духа, — предав забвению союз, заключенный у божественного алтаря, и отрекшись от исповедания, с чтением которого, не знаю как, по попущению Божию, они были недостойно помазаны и провозглашено было им достоинство священства. Одним словом, отвергнув славную и непорочную веру нашу, они отторгли себя от великого и неделимого тела Церкви, как гнилые и испорченные члены, и безрассудно примкнулись к сонму иномыслящих, уже издавна строивших козни против православной веры. Вместе с теми, коих нечестие они уже прежде осудили[48] и коих бесчеловечие и непотребства подвергли порицанию, они впали с ними в ту же самую погибельную пропасть. Они не чтут, не говоря уже о чем другом, даже святой, честный, божественным внушением подвигнутый второй собор в Никее, главном город Вифинском; и провозглашенное на нем божественное определение, исполненное истины и православия, столь еще недавнее и хорошо известное, — и отказываются от собственных подписей и изображений животворящего креста, которые они под ним сделали. От нас изыдоша, но не быша от нас: аще бо от нас были, пребыли убо быша с нами (1 Ин 2, 19), боговдохновенно провозглашает громогласная труба богословия. Итак, что же? Надлежало, чтобы они, как скоро отказались от исповедания, лишились после сего помазания Духа, ибо невозможно отвергать веру, с которою помазаны, и в то же время обладать дарами помазания. Посему священное собрание церковное, когда увидело, что болезнь их неотвратима и неизлечима, ибо сколь часто давали они ручательство Церкви, столько же изобличались и во лжи Духу Святому, — вполне законно объявило их лишенными священства, определив впредь не совершать им никакого священнического служения и составив письменное постановление о низложении их, как уклоняющихся от священных канонов. Когда таким образом им было возбранено священнодействовать перед Богом, они постоянно стали собираться около царских палат и там, как настоящие актеры, стали быстро готовить для себя сцену. Здесь они составляют беззаконные и суетные сборища, здесь наподобие представлений разыгрывают драмы нечестия, осмеивают божественные предметы и не страшатся домостроение Спасителя всех нас Христа представлять как комедию и театрально — Кровь Нового Завета, которою они искуплены, считают обычным предметом и неистово ругаются над священными символами его (завета), как обезумевшие от опьянения обманом и неверием.

7. Так как им свойственно было нечествовать и словом и делом, то эти богоотступники, смотря по желанию, в одних случаях бесчинствуют языком, а в других, когда можно, оскверняют святыню нечистыми руками. Таким, или иным, или же тем и другим образом они усердно стараются совершать прегрешения. Посему они составили коварный умысел против Церкви Христовой и задумали, даже более — совершили нападение на святых Его. О, как велико долготерпение Божие, снисхождение и благости! Зачем Он долготерпеливо удержал тварь от яростного и стремительного нападения на дерзость христоборцев? Для чего не попустил мировым стихиям прийти в такое состояние, которое было бы справедливым для тех наказанием? Ведь уже натянут и едва удерживается лук, который готовится сосудам смерти. Почему не насылаются меч острый и сверкающий и стрелы изощренные, чтобы напиться и наполниться кровью нечестивых, — звезды не перестают светить и не удерживают своего течения? Ведь эти преизобильные запасы человеколюбия и благости Божией не делают лучшими неразумных и не приводят к сознанию дерзких, а становятся, напротив, поводом и предлогом поступать нечестиво. Каким же поэтому именем каждый здравомыслящий и имеющий разум назовет это безбожное сборище? Что иное это, как не синедрион Каиафы и Иудейская толпа, бесновавшаяся некогда против Христа? Ведь и теперь князи земстии собрашася вкупе на Господа и на Христа Его (Пс 2, 3). Опять священники, книжники и фарисеи, опять совещания о подобных же предприятиях. Опять Христос поносится и бичуется, как прежде, во плоти явившийся Человеколюбец, так и теперь, на иконе изображаемый Долготерпеливец.

8. Следует особенное внимание обратить на то, что, как ныне поносимые и уничтожаемые иконы изображают Господа, так и сами они (иконоборцы) ясно представляют собою распявших Его иудеев и их злодейство, ибо как те всячески старались убить Творца, так и эти прилагают всякое старание, чтобы уничтожить Его изображения. Посему между теми и другими оказывается полное сходство — и как наблюдается очевидное сходство в этих дерзких беззакониях, так, конечно, должны совпадать и соответствующие им качества лиц и намерений. И никто на это не может смотреть иначе, если он владеет правильным и неизвращенным суждением о вещах и считается имеющим здравый смысл, ибо совершенно необходимо будет прийти к этому неизбежному выводу, если без сомнения верно то, что слова соответствуют делам. Этого достаточно, чтобы кратко представить развращение и злонравие этих нечестивцев. И это является уже третьим злодеянием против Спасителя всех нас Христа. Кроме первоначального и, так сказать, первообразного злодейства, Он понес потом в наше время от единомышленников с иудеями уже и второе и третье, именно в священных символах Его спасительного воплощения. Разве это нельзя со всею справедливостью назвать башней, построенной в долине Сеннаарской? Ведь и та строилась со злым умыслом, так как Бог отнюдь не желал и не одобрял сего. И вот поэтому языки сошедшихся там смешались, как было определено в предвечном совете Божием, и единство языка было уже отнято у них, так что близкие и единомысленные не понимали речи друг друга. Так разрушилось предприятие это, и трудившиеся над ним рассеялись по всей земле (Быт 11 гл.).

9. Воздвигаемая же теперь нововводителями башня нечестия конечно гораздо более отвратительна и безбожна, ибо создается не из обожженных в огне кирпичей и асфальта, но возводится из богохульных речей и богопротивных злоумышлений против славы Единородного и строится с коварною целью разрушить и уничтожить согласие Богом водимых и соединенных во едином исповедании и единодушии веры, по коей мы сходимся друг с другом в Духе. Их, конечно, богомысленно движимый Духом проклинал великий Давид, говоря: потопи Господи, и раздели языки их: яко видех беззаконие и пререкание во граде (Пс 54, 10), ибо возлюбили вся глаголы потопныя, язык льстив. Сего ради Бог разрушит их до конца и корень их от земли живых восторгнув преселит (Пс 51, 6–7). Это новые Янний и Ямврий, отображения той нечестивой двоицы. Или это Именей и Александр, иже о истине особенно погрешиста (2 Тим 2, 17), — некая другая несчастная, единомысленная во зле и повсюду ославленная пара, запряженная удилами диавола и управляемая его руками, общество, устроенное подобно сыновьям Корея, противники завета Христова, ложью изощрившие коварные языки свои для противоречия истине. Они оскорбляют не Моисея древнего и основной закон, заключенный в письменах и начертанный на каменных скрижалях, ради коего мрак, тьма и буря, и гора дымящаяся, и трубы, издающие ужасные звуки и устрашающие хотевших приблизиться (к горе) и коснуться, — но бесстыдно выступают против Самого Законодателя Христа, даровавшего нам новые и божественные уставы, и против закона, написанного в духе и на скрижалях ума не поверхностно, а глубоко начертанного и улучшающего духовность Израиля и тайно ведущего его к лучшей и возвышеннейшей жизни. Они также уничтожают уставы, снизошедшие с самих небес и являющие нам тайну домостроительства Царя Небесного, сошедшего в уничижение, — отвергают образы, посредством коих возвещается и познается это уничижение и (совершают все то), за что апостольское наречение определяет им осуждение. Отверглся кто закона Моисеева, без милосердия при двоих или триех свидетелех умирает: колико мните горшия сподобится муки, иже Сына Божия, на честной иконе написанного, поправый, и кровь заветную скверну возмнив, еюже освятися, и Духа благодати укоривый (Евр 10, 28–29), причем почитание образа конечно восходит к первообразу? Итак, эти несчастные вкушают плоды трудов своих и от божественной правды получат, без сомнения, достойное возмездие.

Вы видите наш Вавилон и совершаемые в нем беззакония. Опять старцы Вавилонские, и Вавилонское высокомерие, и Халдейская спесь. Опять беззаконие вышло из Вавилона от старцев-судей, которые мнили управлять народом. И действительно, то, что делается теперь, обнаруживает большое сходство (с тем, что делалось тогда), ибо и эти, неистовствуя постыдными вожделениями и гнусными страстями, устремляются к подобному же беззаконию, пылая прелюбодейною страстью против честной Сусанны, то есть Церкви Божией. Захватив чужие кафедры, благодаря своей власти поделив важнейшие города и получив это в награду за свою хулу на Бога, они точно так же сочинили пустословное обвинение в прелюбодеянии и невинную и непорочную обвинили в идолопоклонстве. Ту, которую непорочный Агнец, подъявший грех мира, Христос стяжал Себе кровью Своею, и, исторгнув из заблуждения идольского, представил Себе истинно святою и славною, не имеющею пятна или скверны, или порока (Еф 5, 27) — они не устрашились оклеветать, приписав Ему слабость и бессилие, как не смогшему искупить нас от идольского безумия. И проповедь божественных апостолов они стараются выставить тщетною и исполненною лжи, как и догматы святых отцов наших хотят представить пустыми и ненужными. И не только сами они поступают гнусно, но даже вынуждают и всех христиан содействовать и сочувствовать их безбожию и вместе с ними называть идолами священные и честные символы домостроительства Спасителя нашего. И если Дух, который был в Данииле, доселе терпит такое легкомыслие их, то или для того, чтобы они раскаялись в своих безбожных деяниях, или же для того, чтобы, окончательно погрязнув в таковых беззакониях, они понесли за свою дерзость и безумие достойное наказание. Справедливо можно удивляться тому, как велика их порочность и до какой низости дошли они, потому что те, которые слывут священниками, высокомерно восседают на священных кафедрах, как свирепейшие тираны и жестокие судьи, преисполненные гордыни и дышащие неистовством и безумием. Их окружает воинская толпа меченосцев, бряцающих оружием и помогающих им более угрозами, чем рассуждениями.

В качестве помощников и пособников своего учения они привлекали также выдающихся представителей цирковых партий, как это достойно их бесчинного союза, ибо подобным догматам нужны такие именно учителя и защитники. Присоединяются к ним, как это бывает обыкновенно при таких настроениях и бесчинствах, и те из принадлежавших к церковному клиру, которые были извергнуты в наказание за канонические преступления свои, дабы грех в них соделался крайне грешным (Рим 7, 13). Нет недостатка у славного сборища этого и в актерах и подвижниках сцены, которых в народе обыкновенно зовут мимами (подражателями). Есть и такие, которых они набрали в помощь себе из среды торгашей и бродяг с перекрестков и развратников из непотребных домов, а также собрали вокруг себя толпу всевозможного сброда из шарлатанов и всякой дряни. А более всего их ряды украшает немалое количество служивших некогда в воинских отрядах, из которых одни выслужили уже срок и оставили службу, а другие прогнаны с военной службы за какие-либо преступления и позорные поступки. Из них большинство по великому своему невежеству и неразумию держалось древнего и нечестивого учения, почему они теперь и соединились, ценя его выше всего. Лишенные царского жалованья, которое вместе с вооружением доставляло им и средства к жизни, они дошли до крайней бедности и лишений в самом необходимом, так что явно нуждались решительно во всем, поддерживая жизнь собиранием милостыни и тщательно следя за тем; где бывают пиры и собрания, на которые они слетаются, как птицы, чтобы облегчить там свою нужду и стесненное положение. Все они, как мы знаем, привыкнув ко всему худшему, всегда бывают недовольны настоящим, сочувствуют нововведениям, поднимают беспорядки, дабы среди замешательств и смятений добиться каких-либо выгод и пропитания. Таким вождям такие нужны и воины, ибо через них они могут совершать все наихудшее и наипостыднейшее. О, горе, горе! Епископы, чернь, мимы и прочий неистовый сброд, собравшись вместе, властно распоряжаются догматами Церкви!

Но когда таким образом сплотилась эта нечестивая и безбожная шайка, все пошло благоприятно для них и дела церкви попали к ним в руки, то почему же и каким образом попустил это Бог? Так как возожжен был огонь прегрешений наших и сильным пламенем разгорелся очаг беззаконий наших, и божественное правосудие требует от нас отчета в наших виновностях, то вследствие сего и возникло то опасное явление, что бразды священства управляются более народно, чем духовно, ибо душевные не принимают того, что от Духа (1 Кор 2, 14), и непотребным людям вверяются и предоставляются таинства церкви. Что же случилось и что мы видим? На седалище Моисея воссели книжники и фарисеи (Мф 23, 1), которые услаждаются страстями плотоугодия, одобряют пустые мнения и выдумки, напыщены фарисейскою гордынею, величаются председательствами и называются учителями, исполнены спеси и высокомерия книжников. Впрочем, те, по крайней мере, проповедовали народу то, что написано в законе, хотя и не желали исполнять того, что говорили, почему Христос и повелевал творить то, что они говорили, и запрещал подражать их делам. Эти же и не говорят, не делают того, что передала истина, а, напротив, словом и делом противятся благодати. Посему неизвестно еще, чья вина (т. е. фарисеев или иконоборцев) тяжелее. Затем, употребляя ласковые речи, без всякого стеснения, они охотно изрыгают из своего грязного и скверного сердца нечистые и зловредные или, лучше сказать, нечестивые звуки. Подобно послушным и скромным копьеносцам, они весьма поспешно исполняют приказания приводить одних подсудимых, а других выводить из судилища, и — какая дерзость и какое бесстыдство! — одних принимают с благоволением, а других высылают с оскорблениями и (совершают) многое другое, достойное того безумного фарисейского судилища. Презирают они и святых отцов наших и учителей Церкви и нагло утверждают, что по добродетельности и близости к Богу они ни в чем не отличаются от прочих людей, обращаясь с каждым из них, как с обыкновенными людьми, — и священные книги их, содержащие их божественное учение, они кладут себе под ноги, нечестиво употребляя их вместо ступеней. А себя эти философы от плоти возводят в мудрецов — пустословы от своих приспешников удостаиваются названия богословов и скверноустые — златоустых.

Рассмотрим же теперь, почему это так. Эти несчастные отнюдь не думают вспоминать заповедь, повелевающую: не прелагай предел вечных, яже положиша отцы твои (Притч 22, 28). В отношении же к евангельским речениям Господа, с Которым они борются и Которого поносят, они оказываются подобными, по словам Псалмопевца, аспиду глухому и затыкающему уши перед заклинателями (Пс 57, 5–6). Речения же эти за соблазн даже и одного из малых уже уверовавших определяют тягчайшее наказание, именно: более полезно для него было бы, если бы повесили ему на шею жернов мельничный и ввергли бы в глубину морскую (Мф 18, 6). Итак что же? Разве не должны подвергнуться еще более ужасному наказанию они — хитростью и коварством обманувшие и совратившие такое множество, которое может быть сравнено с морским песком? Ведь они стремятся, чтобы не один, два или три, а всякий человек, находящийся под державою Римской, принял в душу свою заразу их развращающего учения. В самом деле, разве будут щадить чужие души те, которые не щадят своих и впали в совершенное отчаяние? Поэтому справедливо услышат они вместе с книжниками и фарисеями: горе вам, яко затворяете царствие небесное пред человеки: вы бо не входите, ни входящим оставляете внити (Мф 23, 13). Таким образом, ниспровергнув все обычаи церковные, законы и таинства, они извращают прямые пути Господа. И если в день суда мы дадим ответ за каждое праздное слово, то какое же наказание понесут они за поддерживаемое ими превратное и нечестивое учение, когда великий ум Павла повелевает нам остерегаться от соблазна даже и для внешних (1 Кор 10, 32), о справедливом осуждении которых он сказал раньше. Хорошо сказано, что нечестивые на все дерзают: и вот, наконец, высыпают и показываются сети для уловления человеческих Душ — книги, в течение долгого времени сочинявшиеся и назначавшиеся для этой цели.

10. К прежней хуле на Христа христоборцы как бы сногадательно прибавляют другую не меньшую этой, а именно, что Он воспринял неописуемое тело, — и стараются подтвердить это, заимствуя все содержание своего проклятого учения из средств изобретателя и отца отступничества. Присутствуя при первоначальном возникновении этой нечестивейшей из ересей, он сначала собрал изречения, частично заимствованные из речений Св. Духа, а частично мудро составленные блаженными отцами нашими, с одной стороны, для опровержения заблуждений гнусного идолопоклонства, а с другой — для обличения неверия и безумия народов, не знающих единого Бога. Повыбрав эти изречения злонамеренно и бессмысленно и, говоря сущую правду, замарав идольскими нечистотами душу свою, приложил их к священным иконам. А потом, в последующем развитии ереси, он завершает свое дело, вооружившись, глупец, безумным учением ариан и неистовым суеверием манихеев.

11. Вот чем пользуются эти знаменитости для подтверждения своего учения. Так как приготовить что-либо свое они не могут, будучи не в силах прямо смотреть на сияние истины, то считающиеся у них в священном сане не стыдятся принимать странное и чуждое христианского образа мыслей учение людей, принадлежащих к мирянам, и притом нечестивых и скверных. Таким образом, отпав от славы Божией, они оказались пленниками человеческой суетности. Вследствие этого, раз преклонившись перед золотым изображением, они не выносят уже поклонения иконе Христа. Впрочем, рассуждение о том, что такое идолопоклонство и кто суть идолопоклонники, почитаю излишним, так как это совершенно ясно и понятно для каждого, кто любит правду и хотя немного постигает сущность дела. Что же касается соединенного с нею безбожия ариан, то оно содержит некое скрытое и не совсем явное коварство нечестия и поэтому нелегко многими понимается, ибо лжемудрыми изречениями и хитросплетенными рассуждениями, изобретенными для этой цели, туманом ложных умозаключений и убедительностью оборотов красноречия легко могут отторгать и увлекать простецов в свое учение. Вследствие этого я и счел достойным поговорить немного и о нем и о главных представителях для вразумления и пользы незнающих. Каковы же самые эти книги и каково (содержащееся в них) учение, об этом сейчас начинаю говорить.

12. Кто не знает богоборную и безбожнейшую ересь мерзостных ариан, которую породил соименный этому безумию Арий[49],— а также составляющих это неистовое и неразумное сборище? — Этих безумцев, отвергающих божество живого и ипостасно существующего Бога Слова, старающихся представить Его иноприродным сущности Бога Отца, думающих нечестиво отторгнуть Его от Отчей славы и низводящих несравненные преимущества Его господствующей природы в низкое состояние рабского творения? Кроме того они клевещут на божественное и преестественное воплощение Слова и ложно утверждают, что оно совершилось призрачно и неистинно, держась неистовства манихеев и безумия Валентина.

Кто не знает, кому хотя немного известна литература и кто знаком с историей, главу их и вершину? Это — нечестивый Евсевий Кесарийский, который наговорил много хульного на божество Слова, а также немало пустого и нечестивого высказал против божественного домостроительства Спасителя, коего сочинения, исполненные его проклятых мнений, существуют до сего дня. Он старался превзойти не только Ария, своего учителя и виновника этого отступничества, но и всех других, попиравших славу Единородного, ибо он обвиняется в том, что, поклоняясь тварям и воздавая созданию почтение, подобающее одному Богу, он оказался явно идолопоклонником, как свидетельствуют об этом и славные богоносные отцы наши[50].

Вполне естественно было, что и приверженцы и ученики его разделяли мнение учителя. Он наставлял их, что тело Христово нельзя изображать, рассуждая об этом поистине как грезящий во сне. Но кто не знает всего, что касается Евсевия? Кому не известно это, хотя бы он даже был из простецов и неученых? Пятьдесят лет с небольшим тому назад многочисленное и богоизбранное собрание в Никее, разумею священный собор богоносных и дивных мужей, действовавший во всем по внушению божественного Духа, низложил и отторг от Церкви приверженцев Арианской ереси, объявив их отлученными со всеми их новоизмышленными и чуждыми догматами. И хотя Евсевий с притворным смирением присоединился к православной вере, желая укрыться, однако он опять возвратился к своему образу мыслей, как это бывает с молодыми побегами, когда они вырываются из руки, их наклоняющей. Подобное же нечто ухитрялся делать и нечестивый Арий, так что некоторые, кому было неизвестно его коварство, в течение долгого времени удостаивали совершать о нем память, считая его принадлежащим к сонму православных, пока собравшийся в Александрии собор не подверг их каноническим запрещениям, определив, что никому из благочестивых христиан не подобает ходить (в храмы) в день памяти Евсевия.

Говорить ли о других, после них бывших, богоносных отцах, наставниках правой веры и учения, как они весьма храбро и мужественно подвизались в борьбе с этим заблуждением? Для одного только перечисления их сочинений и книг потребовалось бы много времени и труда. Таким образом, уже давно изгнанный из священного двора нашего, Евсевий теперь у них председательствует в качестве главы учения, или, вернее сказать, глупости. Несчастные величаются и гордятся его догматами и выставляют и самому ему (ложно) приписанные нелепые изречения, не согласные ни с истиной, ни друг с другом. Таково уж свойство лжи. Каких-либо целых книг у них до настоящего времени совсем не оказывается. Тех же, кого они осмеливаются самовольно именовать отцами и объявляют первоначальниками своего пустословия, мы потом изобличим в пустословии и ничтожестве их неверия, если Богу будет угодно и если нашему труду окажет благоволение и помощь Тот, Кто может изощрять язык немого, укреплять ослабевшие и немощные члены, так что и хромой вскакивает как олень и прекрасными и крепкими оказываются ноги благовествующих мир Церкви Бога нашего. Но перейдем к вопросу, который подлежит обсуждению.

13. Так как замыслы их представлялись им трудно осуществимыми, то что же они делают для того, чтобы не казались они опирающимися только на учение лиц, находящихся вне Церкви, говорящими для многих неубедительно и не достигающими своей цели? И до чего доходит их коварство? К мутному и горькому потоку еретичествующих они подмешивают сладкий и чистый источник истины, подобно тому как издавна дурные торговцы портят вино, смешивая его с водою. Вырывая некоторые изречения богословов, отцов наших, которые возожгли свет истины миру, из целого содержания их книг, они причисляют их к своему заблуждению. А быть может они не в силах понять заключающейся в тех изречениях смысл, ибо предварительно они не очистили гноя со своих душевных очей. Или же на погибель свою и обманываемых ими произвольно приводя и толкуя их, они искажают и подделывают слово истины, приготавливают приманку для крючка, и таким образом авторитетом лиц эти шарлатаны завлекают и обольщают простых слушателей своих, усыпленных скрытым коварством нечестия. Эти изречения отцов — ясные, бесспорные и доступные пониманию каждого, они урезают, переиначивают и коварно замалчивают перед теми, кто вовлечен в их замысел. О, ослепление и ожесточение! Они не сознают и не понимают, что делают, — вследствие этого блуждают в глубоком мраке и не хотят взирать на сияние истины. Если бы они понимали, то никогда бы не презрели Господа славы.

14. Что может быть тягостнее и вреднее этих замыслов? Что может быть несноснее и неприятнее этого разделения? Давно совершенно уничтоженную и изгнанную с языка христиан ересь они, неразумные, теперь силятся снова возжечь и оживить. Этим занимаются и этого добиваются ее радетели. Они дают врагу доступ для нашего обольщения дабы то, чего некогда не в состоянии был он достигнуть даже через распинателей Господа, обретши себе таких помощников и служителей своего нечестия, совершить это среди нас. И вот теперь сверху донизу протканный честною кровью Христа хитон разрывается и разделяется, и величайшие из благ — мир и единомыслие — нарушаются и гибнут. Ужасно то, о чем повествуется и о чем мы слышим с древних времен: царство Давида, распавшееся и разделившееся; восстание колен, бывшее следствием неповиновения и дерзости сына; Израиль, разбегающийся по шатрам своим; Иеровоам, раб со скипетром и отступник на троне; борющаяся с Иерусалимом Самария, откуда полагается начало зол; народ, наученный поклоняться твари вместо Творца и устремившийся нечестиво к идолослужению. Но еще ужаснее то, что делается и что мы видим теперь, когда царство Христово рассекается и разделяется, члены восстают против тела Христова и даже против Самой Главы, — язык свят, царское священство, людие в снабдение (1 Пет 2, 9), предназначенные возвещать божественную силу, провозглашать ясным и громким голосом величие божественного домостроительства, исповедовать благодать избавления и искупления, обратились в противную сторону и, в большинстве увлеченные служителями зла, оказываются совершенно беспомощными и пребывающими во мраке, хотя были посещены Востоком свыше (Лк 1, 78), и впадают в пропасть неверия — эти поистине неблагодарные твари, новые и неразумные иудеи. Сколь велико различие между тем и другим, это может уразуметь каждый: в первом случае колебания и несогласия во мнениях имели место в отношении к земному, из праха сотворенному, скоропреходящему и непрочному, а во втором — в отношении к самому небесному и высшему царству и славе, которых мы не достойны зреть, хотя нам и обещает все это православная вера в случае, если дела наши будут соответствовать вере.

Таким образом, нечто подобное случилось и в настоящее время, когда новое и беззаконное собрание, как другая Самария, отделяется от нового Иерусалима, т. е. Церкви. Восседают гордецы с надменным сердцем и служат золотым тельцам — этому второму идолопоклонству, страсти сребролюбия, ибо раболепствуют суетной славе мира. Не отказываются быть народом Ефраима и противостоят горе Сиону, т. е. нашему возвышенному богословию, выставляя против него свое пустословие и ничтожное сбивчивое учение, которым многих с помощью софизмов и ложных умозаключений увлекают в свою пропасть. Много есть нерадивых с легко увлекающимся умом, нетвердых в вере, которые взирают только на настоящее, домогаются мирской славы, полагают свое счастье в этом мире и, побеждаемые всем этим, как пленники, оставляют Иерусалим, переходят к жертвенникам достойных посмеяния богов, входят в разбойничью пещеру служителей бесстыдства и там гибнут, навлекая пагубу на свою душу. Всякий желающий наполняет руку дарами, а душу преступлениями и нечистотой, или нечестиво рукополагается во служителя неба, или добровольно преклоняет колена перед богиней плотских удовольствий Астартой. После того как ловцы захватят их в свои сети, им предлагают награды, обещают доступ и хороший прием во дворце, возбуждая в них блестящие надежды, ободряют их похвалами, награждают и, сделав их своими единомышленниками, выказывают им всякое благоволение.

15. Но много есть и мужественных умом, сильных благочестием ревнителей доблестных дел, которые, будучи непреклонно и непоколебимо честны, презрели все это. Глубоко презирая эти домогательства, как исполненные обману и безрассудства, они подвергаются за это насилиям, всячески притесняются и их хватают как острожников и преступников. Отказываясь от сообщества с ними и гнушаясь сочиненных ими басней, они однако не освобождаются от их лукавых домогательств. Сначала убеждая льстивыми словами, обманщики и клеветники пытаются увлечь их обещаниями больших даров, прилагают усилия заставить их прежде всего подписаться под нечестивой формулой и, при обещании блага и вместе с тем под угрозою бедствий, предлагают им на выбор то или другое. Когда же видят твердость и непоколебимость их веры и что они ни в чем не поступят согласно их желаниям, тогда обращаются к расследованию их жизни и возводят на них обвинения, о которых оклеветанные даже и слухом не слыхали. Теперь пускаются в дело уже не обещания, а страшные наказания, именно: заключение, тяжелые заточения, голод и ужасные истязания. Есть такие, которые, после наказания ударами по спине и разных других истязаний, потом присуждаются к долгим и тяжелым ссылкам, направляемые в места суровые и невыносимые, которые по своей дикости, отсутствию удобств для человеческого существования и тесноте, кажутся словно созданными для того, чтобы держать в плену подвергающихся насильственным мучениям. К каковым были присоединены и те, которые содействовали этому, ибо пленников сопровождал отряд государственной стражи, которая им прислуживала. В таком положении были первейшие из епископов, храбро защищавшие православное учение. Есть и ниже их стоящие по достоинству, но одинаково с ними поддерживавшие честную веру. Правда, их не много осталось в Церкви Божией, но они подобны теплящейся искре, которая в свое время от божественного дуновения разгорится в пламя и погруженных во мраке неверия приведет к духовному свету, — чтобы и нам можно было сказать согласно с пророческими словами: аще не бы Господь Саваоф оставил нам семене, яко Сидон убо были быхом и яко Гоморру уподобилися быхом (Ис 1, 9).

16. Среди низшего клира оказывается много людей трусливых, нетвердых, приспособляющихся ко времени и обстоятельствам и меняющихся подобно хамелеону, который, говорят, легко меняет свою окраску, с быстрою переменою цветов соединяя скорость движения, чтобы посредством разнообразного вида укрываться от встречающихся с ним. Таким образом, склоняясь перед силой, они оказываются во власти притеснителей, хотя и не добровольно. Некоторых из них до того обуяли себялюбие и изнеженность, и они ведут себя так по-детски, влающеся и скитающеся всяким ветром учения, во лжи человечестей в коварстве козней лщения (Еф 4, 14), что когда им предполагают одно из двух: или нанести ущерб душе или лишиться мест, они дерзают говорить, что избирают первое, подвергают опасности свое спасение и думают, что не делают ничего странного. Делающий это не достоин ли слез? Не заслуживает ли это печали и плача? И если люди не будут плакать, то бездушная тварь будет скорбеть и стенать. И какому же суду они не подлежат? «Ибо если Бог, как посредник, — говорит богословский язык[51], — скрепляет договоры людей между собою, то какова же опасность, когда мы являемся нарушителями договоров, заключенных нами с Ним самим, и оказываемся виновными не только во грехах, но и даже во лжи перед Истинной?». Павел (не будем говорить, сколько он, подвигаемый любовью ко Христу, возмог перенести) претерпел всевозможные скорби, гонения и опасности, и его не могли ни настоящая, ни грядущая, ни ина тварь разлучити. (Рим 8, 38–39). Такова была теплота его любви, что даже дерзал молиться, чтобы быть, в некоторой мере, отлученным от Христа (Рим 9, 3). Эти же не могут перенести даже простого поношения ради благочестия. Но, прощаясь со всем этим, они льнут только к материи, погружаются в страсти угождения плоти и нисколько не думают устремлять свою мысль горе. Как будто они спешат домой, чтобы поскорее видеть свои поля и дорогие имения, или любимый виноградник, — посмотреть, сколько у них вожделенной земли, вспаханной и оставленной под пар; высчитать по пальцам доходы с нее, или взглянуть на отборных коней и мулов, красивых и упитанных, хорошо ли их объезжают наездники, хорошо ли они бегут, носят седла и годны ли к езде; в хорошем ли состоянии находятся волы, пашущие землю, как и всякий другой скот, находящийся на пастбищах и в стадах. Нелишне сказать и о том, как усердно хлопочут они о пышности и красоте верхнего платья, хитонов и плащей и, вообще говоря, направляют свое честолюбие на настоящую пустую славу. С таким дурным направлением ума, прилепившись любовью к преходящему и текущему (ибо чем кто побеждается, тому и рабствует), они изменяют благочестивой вере и спасению, т. е. главнейшему из всего. Их так же легко уловить сетями беззаконных, как зверей, попадающих в сети охотников. Павел мог бы удивляться более этим, чем Галатам (Гал 1, 6), ибо они так скоро оставили раз переданные нам, свыше и от отцов снисшедшие, божественные и священные догматы и всегда непрерывно господствовавшие и пребывавшие установления и обычаи. И не вспомнили следующих слов: аще кто вам благовестит паче, еже приясте, анафема да будет (Гал 1, 9). Таково их положение, и так оно горестно.

17. Но время обратить слово к начальникам нечестия; а также надо рассмотреть, не будет ли то же самое относиться и к другим. Итак, отпав раз от истины, опираясь неразумно на свои поспешные суждения, они сочиняют ложь, насколько хватает их сил, задаются глупыми и странными вопросами, выдумывают бабьи и ребяческие басни, не согласные ни с истиной, ни сами с собой, переисследуют исследования, которые не имеют к ним никакого отношения, не понимая ни того, что говорят, ни того, что утверждают. Вопросы (которыми задаются они) изобретены ими на пагубу себе и слушателям, чтобы дать ответ не только за свою погибель, но и за вред, причиняемый последним. Их злобу и погибель предвозвестило уже Св. Писание, — к ним можно приложить с полным правом следующие места из него. Когда глашатай Евангелия и учитель божественных тайн предвидел в духе их злобу, то провозгласил пророчески, что внидут волцы тяжцы в вас не щадящии стада. И от вас самех возстанут мужие глаголющии развращеная, еже отторгати ученики в след себе (Деян 20, 29–30). И в другом месте он говорит, что таковии лживи апостоли, делателе лестивии, преобразующеся во апостолы Христовы. И не дивно: сам бо сатана преобразуется во ангела светла. Не велие убо, аще и служитилие его преобразуются яко служителие правды, им же кончина будет по делом их (2 Кор 11, 13–15). И не Дух ли, замечает он, явственне глаголет, яко в последняя времена отступят нецыи от веры, внемлюще духовом лестчим и учением бесовским, в лицемерии лжесловесник, сожженных своею совестию (1 Тим 4, 1–2). И затем: в последния дни настанут времена люта. Будут бо человецы самолюбцы, сребролюбцы, величавы, горди, хулницы, родителем противляющиися, неблагодарни, неправедны, нелюбовни, непримирительни, клеветницы, невоздержницы, некротцы, неблаголюбцы, предателе, нагли, напыщени, сластолюбцы паче нежели боголюбцы, имущии образ благочестия, силы же, его отвергшиися (2 Тим 3, 1–5). Якоже Ианний и Иамврий противистася Моисею, такожде и сии противляются истине, человецы растленны умом и неискусни о вере. Но не преуспеют более: безумие бо их явлено будет всем (2 Тим 3, 8–9). И опять в другом месте: Бога исповедают ведети, а делы отмещутся его, мерзцы суще и непокориви, и на всяко дело благое неискусны (Тит 1, 16). И если Бог оставит и попустит преуспевать нечестивым, то слово их яко гаггрена жир обрящет… и возмущают некоторых веру. Твердое убо основание Божие стоит, имущее печать сию: позна Господь сущыя своя, и: да отступит от неправды всяк именуяй имя Господне (2 Тим 2, 16–19). Знаем, что Бог милосерд к ним и долготерпелив, дабы наконец, вытрезвившись, они стали лучше. Знаем также, что Он испытует терпение и твердость упования верных, честно живущих по (учению) Христа, дабы они, не ослабев от скорбей, оказались еще более испытанными и чистыми. — Затем посмотрим, как предает посрамлению их нечестие и безумие божественный Петр, первейший из учеников Спасителя, вершина богословия, основание и утверждение Церкви, говоря так: быша же и лживии пророцы в людех, якоже и в вас будут лживии учителие, иже внесут ереси погибели, и искупльшаго их Владыки отметающеся, приводяще себе скору погибель: и мнози последствуют их нечистотам, их же ради путь истинный похулится. И в преумножении льстивых словес вас уловят: их же суд искони не коснит, и погибель их не дремлет (2 Пет 2, 1–3). И: привнидоша нецыи человецы, говорит другой ученик Господа, древне предуставленнии на сие осуждение, нечестивии, Бога нашего прелагающии благодать в скверну, и единого Владыки Бога и Господа нашего Иисуса Христа отметающиися — коих он и оплакивает: горе им: яко в путь Каинов поидоша, и в лесть Валаамовы мзды устремишася, и в пререкании Корреове погибоша (Иуд 4, 11). Пусть выслушают также и то, что провозгласило о них в духе пророческое слово: ты умение отвергл еси, говорит божественный Осия, отвергну и аз тебе, еже не жречествовати мне (Ос 4, 6). И: пругло бысте стражбе, и якоже мрежа распростерта на Итавирии, юже ловящии лов поткнуша (Ос 5, 1), и быша яко прелагающе пределы: на ня излию яко воду гнев мой (Ос 5, 10). А что (говорит) дивный Аввакум? Горе напаяющему подруга своего развращением мутным, и упоявающему, яко да взирает ко пещерам их сытость безчестия от славы (Авв 2, 15–16). Блаженный Софония говорит: священницы его сквернят святая и нечествуют в законе. Господь же праведен посреде его и не имат сотворити неправды: утро даст суд свой и не в распри победу (Соф 3, 4–5). Кроме того божественный Захария: и не покоришася еже внимати, и даша плещы презирающыя, и ушеса своя отяготиша, еже не слышати, и сердце свое учиниша непокориво не послушати закона моего (Зах7, 11–12). И: на пастырей прогневася ярость моя, и на агнцы пасещу. И посетит Господь Бог Вседержитель стадо свое, дом Иудин (Зах 10, 3). О, пасущии суетная, и оставльшии овец (Зах 11, 17). И наведу руку Мою на пастыри (Зах 13, 7), — и далее следующее, весьма суровое и тяжелое. Их же за поношение имени Божия обличает славный и божественный Малахия и показывает, в чем и как они противляются: аще не услышите и не положите на сердцах ваших, еже дати славу имени моему, глаголет Господ Вседержитель, то послю на вы клятву и проклену благословение ваше (Мал 2, 2). А что следует за этим, еще более сильно и сурово: вы же уклонистеся от пути и изнемоществисте многих в законе, растлисте завет Левиин, глаголет Господь Вседержитель (Мал 2, 8). Сильно о них вещает громогласнейший из пророков, очищенный огнем и Серафимами, иерей и пророк: изступиша ума от сикеры, потрясошася от пиянства сикеры, прельстишася: сие есть привидение. Проклятие пояст сей совет, сей бо совет ради лихоимства (Ис 28, 7–8). Самый сострадательный из пророков говорит о них: священницы не ре-коша, где есть Господь? Идержащии закон не ведеша мя, и пастыри нечествоваша на мя (Иер 2, 8): и: скиния моя опусте, понеже обуяша пастыри и Господа не взыскаша (Иер 10, 20–21). И: пастырие мнози растлиша виноград мой, оскверниша часть мою, даша часть желаемую мою в пустыню непроходную (Иер 12, 10). И еще: горе пастырем, иже погубляют и расточают овцы паствы моея. Сего ради сия рече Господь Бог Израилев к пасущим людей моих: вы расточили есте овцы моя и отвергосте я, и не посетисте их, се аз посещу на вас по лукавству умышлений ваших. И аз соберу останки людей моих от всех земель, в няже извергох их тамо, и возвращу их к селениям их, и возрастут и умножатся (Иер 23, 1–3). Об их преступности и безумии громко возглашает превышних и небесных видений зритель божественный Иезекииль: и жерцы его отвергошася закона моего, и оскверниша святая моя, между святым и сквернавым не разлучаху, и между нечистым и чистым неразделяху, и оскверняху мя посреде себе (Иез 22, 26). К этим, наконец, да присоединится богодухновенный муж желаний, выставляющий их вавилонский образ мыслей и развращенный суд, и скажет, что изыде беззаконие из Вавилона от старец судей, иже мняхуся управляти людей (Дан 13, 5). Таковы изречения святых Писаний, обличающие и порицающие их.

Итак, что же говорят начальники этого заблуждения? Мне кажется, теперь благовременно вступить в состязание с ними. «До времени царствования Константина мы христиане поклонялись идолам». Себе самим и всем христианам они приписывают гнусное дело. Дивится сему небо и сильно содрогается земля. Кто хладнокровно выслушает это? И чему тут больше изумляться: чрезмерности ли клеветы или излишеству неразумия? Не имея, чем подтвердить столь непомерное нечестие и ложь, они прибегают к богоненавистному и безбожному синедриону, собранному им[52] незаконно и вопреки всяким каноническим основаниям, поступая подобно некоторым древним Эллинам, которые, воздавая честь учителю, ссылались на сам сказал. Неразумные не стесняются называть этот синедрион собором. Если уж нужно называть его так, то послушаем, что говорит о нем пророк: соборище преступников, налякоша язык свой яко лук: ложь и неверство укрепишася на земли (Иер 9, 2–3). И если бы кто назвал его навозным собором (κοπροσύνοδος), то не сделал бы ничего неприличного, как по причине любви к навозу созвавшего его[53], так и по причине сильного зловония, скопившегося от неразумных речей, ибо великое нечестие изрыгал и умышлял он против неба и особенно лаял против славы Единородного. Хуже этого поношения не мог бы изрыгнуть и сам тот, кто именуется у них Сатаною, ибо оно было величайшим противоречием догматам Церкви и нашим таинствам. Вот это-то подвизавшееся за нечестие и ложь собрание и называется у них собором. Усвоив его нечистые догматы и следуя его пагубному учению, неразумные не устрашились попрать чистую и неповрежденную веру нашу, не понимая, что умышляют против святых, ибо изостриша язык свой, яко змиин, яд аспидов под устнами их (Пс 139, 3), — и беззаконие весь день, неправду умысли язык их (Пс 51, 2), ибо глаголы уст их беззаконие и лесть (Пс 35, 4).

18. Теперь своевременно хочу, по возможности кратко, изложить содержание нашего христианского исповедания. Итак мы, как передали нам от начала свидетели и служители Слова (Лк 1, 2), а также после них приняли то же учение богословы и божественные учители наши.

Веруем во единого Бога Отца Вседержителя, всего видимого и невидимого Творца и Господа, безначального, невидимого, непостижимого, неизменяемого, бесконечного. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Его единородного, безначально и безвременно и прежде всех веков из отчей сущности воссиявшего. И в единого Духа Святого, от Бога Отца исходящего, и вместе со Отцом и Сыном богоглаголемого и славимого, как соприродного и совечного. Троицу славим в ипостасях или лицах и для каждого из лиц сохраняем отдельные и несмешиваемые определенные особенности, которые никоим образом не прелагаются и не изменяются. Отцу мы присваиваем нерождаемость и причину сущих от Него, Сыну — рождение, а Духу — исхождение. Веруем, что как Рождаемый, так и Исходящий воссияли от Отца, как из причины, и тот и другой произошли, как свет от света, — единый премирный, троелучный и троесолнечный Свет. Чтим Единицу по сущности и природе, сходящуюся во единой пресущественной и сверхъестественной высоте Божества, обладающей нераздельною и не отторгаемою славою и могуществом, которую мы познаем в тождестве желаний и воли, в единении силы и действия, которой мы поклоняемся как царице всех и владычице всего и которой служит всякая тварь видимая и невидимая, как равночестной и сопрестольной. Единое в трех мы созерцаем Божество, соединяемое тожеством существа, но в едином Божестве — три лица, которые, не отделяясь одно от другого, отличаются различием присущих каждому свойств — ни Сына через рождение не отделяя от сущности нерождаемого Отца, ни Духа от Отца и Сына через исхождение, не допуская также и слияния через единение и нераздельность природы, но общением природы объединяем особенности каждого. «Разделяется нераздельно и соединяется раздельно, ибо одно в трех Божество и три одно, именно те, в которых Божество, или, точнее говоря, которые Божество», — как наставляет нас величайший из богословов[54].

Итак, почитаем Бога Отца, Которым все из небытия приведено к существованию, прославляем Бога Сына, через Коего все произошло и сохраняет постоянство сущности, поклоняемся божественному Духу Святому. Почитая трех, не разделяем единое Божество на трех богов, чтобы избежать безбожного требожия или, скорее, — многобожия. Но из Трех совершенных образуется Единое сверхсовершенное и пресовершенное, как научает нас богословие боговдохновенных отцов. Ипостаси же мы определяем не как природы чуждые и различные, разделяя их неодинаковостью и неравенством, но различаем по свойствам, соединяя в единство сущности, отвергая что-либо в них излишествующее или недостающее; ибо как в сущности нельзя видеть большего или меньшего, так и в Троице по отношению к сущности и божеству, дабы уничтожить Арианское безумие, из за которого и против которого у нас теперь брань. Отнюдь также и не сливаем, и не смешиваем в одну ипостась, но каждому лицу придаем и в делах, и в именах соответственное различие, чтобы изгладить заблуждение Савеллия. Обе эти крайности дурны и влекут к нечестию; мы же, говоря кратко, соединяем, благочестиво разделяя, и разделяем, боголепно соединяя, таким образом разделение в ипостасях мы объединяем общением природы. Соединенное сущностью и природой мы познаем в различии ипостасей, и в том и в другом случае благочестиво и здраво рассуждая касательно великой, божественной и возвышенной тайны нашего богомудрия. Будучи поклонниками всесвятой и преестественной Троицы, служим ей в святости и правде веры, с чистою и непорочною мыслию во все дни жизни нашей.

19. Опираясь и утверждаясь на сем кратком и простом богословии, мы согласно ему исповедуем, что единый из единосущной и пребожественной Троицы, Господь наш Иисус Христос, Сын Божий и Бог наш, сияние отчей славы, свет от света, совершеннейший образ Отца, отображение Его ипостаси, во плоти пришел на землю и совершил бывшее ради нас домостроительство; ибо Он, по своей благости и милости, движимый неизреченным человеколюбием, не стерпел видеть нашу природу в окончательном порабощении жестокого тирана, но с соизволения Отца и действием всесвятого и живоначального Духа, не лишаясь Отчей славы, не уменьшая ни в чем Своего божественного достоинства, низвел Себя на добровольное уничижение. И воплотившись от Духа Святого и от всесвятой и истинно Богородицы Приснодевы Марии, душой и телом предочищенной Духом, и соделавшись человеком, кроме греха, облекшись в сию смертную, тленную, осязаемую и описуемую природу, Один и Тот же оказался состоящим из двух, т. е. из божества и человечества, и пребыл совершенным во всем и неизменяемым по божеству и непреложным по человечеству, в коем, обращаясь с нами, уврачевал преступление Адама Своею безгрешностью. Своими добровольными страданиями по плоти, животворящею смертью и боголепным воскресением уничтожив тление, явившееся вследствие греха, Он даровал нам нетление. Совлекши с Себя смерть, Он воскрес на третий день и соделался перворожденным из мертвых и, указуя человеческой природе путь к бессмертию, лишил невидимого врага власти над нами. Совершив все это и претерпев, о чем повествуется в священных Евангелиях и во что мы веруем, Он через это преобразил древнего Адама, обновил нашу природу и возвратил прежнее блаженство. Вознесшись на небеса и воссев на Отчем престоле, он вознес крупицу нашего естества. Так мы, говоря кратко, исповедуем и утверждаем о совершении великого и честного таинства божественного домостроительства.

20. Если же нужно рассмотреть сие подробнее ввиду возникающих некоторых новшеств, умышляющих против спасительного вочеловечения Бога-Слова, то мы можем сказать еще следующее. Единородный Сын и Слово Бога и Отца, будучи по природе Богом, рожденным от Него прежде веков неизреченно и вневременно, не переставая быть тем, чем Он был, Богом по природе, в последние времена века воспринял человеческую природу и подобно нам приобщился плоти и крови, ибо Слово плоть быстъ и вселися в ны, восприняв не просто плоть, но плоть, одушевленную душою разумною. Один и тот же Сын, будучи и после воплощения единосущным Богу и Отцу по божеству и единосущным нам по человечеству, удерживает и сохраняет в каждой из соединенных в одной и той же ипостаси природе и после единения непреложные, неизменяемые и не смешиваемые свойственные им природные различия качеств. Это есть новое и досточудное смешение уничиженного божества и воспринятого человечества. Из сего признается нами совершившееся единение их по ипостаси. После воспринятия человечества досточудно рождается Бог, ибо Слово, будучи всецелым Богом, соединяется со всецелым человеком, объединяясь в то же время в единую сложную ипостась. Вследствие сего и Рождающая исповедуется у нас собственно и истинно Богородицей, ибо без матери первично от Отца безначально Рожденный вторично рождается от нее без Отца (не в том смысле), что Божество Его получило здесь начало бытия, а в том, что пребывая тем, чем был, Он через восприятие воспринимает то, чем не был. И он сделался посредником Бога и людей, будучи общим для каждого из обоих естеств, т. е. божеского и человеческого, соединяя их в единстве лица, ибо соединенные воедино природы образуют единого Христа, Сына и Господа. Одним признается нами состоящим из обоих (естеств) Христос, поскольку постигается мыслью и созерцается зрением, как по божеству пребыв совершенным и неизменяемым, так и по человечеству оставшись совершенным и непреложным. Бесстрастный и бестелесный по божеству, которым Он сверхъестественно творил чудеса, а также и нетленный, неописуемый и бессмертный, Он в тоже время страстен по человечеству, по которому, естественно, претерпел страдания, а также смертен, изображаем и описуем, поскольку Он явился человеком из семени Давидова. Слово придает Себе страдания Своего храма, крест, смерть и прочее, что Оно удостоило домостроительно претерпеть ради нас. Проданные греху, мы искуплены драгоценной кровью Его, которою Оно разрушило средостение ограды, вражду плотью Своею, примирив небесное с земным и устроив единую церковь и торжество ангелов и людей на небе и на земле (Еф 2, 14). Итак, Слово едино в том и другом (естестве). И хотя оно нисколько не страдало собственною Своею природою, однако же о нем говорится, что Оно страдало за нас, конечно не божеством, а земною природою, ибо тело, претерпевшее страдания, есть собственное Его тело. Во всем Оно проявляет и достоинство божеской природы и уничижение человеческой нищеты, чтобы воплощение Его не казалось призрачным. И как пребывает Оно Богом в человечестве, так и в достоинстве божества Оно остается не менее человеком. Итак один есть вместе Бог и человек Эммануил.

21. Так мыслим мы о сем потому, что пребываем в границах правой веры. Мы возглашаем двойственность в Нем естеств с их особенностями, ибо каждое из них совершенно и без недостатка. Точно так же мы возвещаем существенное соединение их в единстве лица ипостасным единением. Не рассекаем и не разделяем на двоицу сыновей единого Господа Иисуса Христа, на человека особо и на Бога особо и отдельно, ибо отвергаем неразумное разделение душевредного человекопочитателя Нестория. Впрочем, и не сливаем и не изменяем их, доводя до тождества единой природы, но сохраняем различия, присущие каждому из естеств, не слитными и не смешанными, ибо отметаем также и соединение безрассудного Евтихия вместе с Северианами, которых справедливо называют Акефалами (безголовыми). И как эти соединяют недостойно, так и тот (Несторий) разделяет нечестиво, так что одинаково заблуждались как Евтихий с Несторием относительно домостроительства, так и Савеллий с Арием в учении о божестве.

22. Если мы исповедуем, что обе природы во Христе совершенны как по существу, так и по их природным свойствам, то мы должны вместе с тем последовательно исповедовать и присущие каждой природе природное хотение и действование, ибо необходимо при признании двух естеств признавать двойными и эти. Иначе совершенство их не может быть соблюдено в целости, ибо они суть характерные свойства природы и невозможно найти природу, не обладающую желанием и действованием. Посему Он как желает и действует, поскольку Он Бог, так желает и действует, поскольку Он человек, при совершении чудес и других дел домостроительства. Однако они не противодействуют друг другу, но воспринятая природа покоряется и подчиняется восприявшей. Поэтому, как не усматривается в Нем никакого несогласия и противоречия соединившихся естеств, хотя они и противоположны (доказательством сего служит то, что предметы разных сущностей имеют и различный образ бытия, как это видно на вещах с неодинаковою природою, почему необходимо, чтобы и соответствующие каждой сущности свойства желания и действования также различались между собою, ибо по этим свойствам мы приобретаем познание и о естестве, так как одинаковые действования могут быть только у одинаковых естеств): так должно представлять и способ богомужного действования во Христе, которым Он пользовался, обращаясь с нами, и который мы выражаем уже описательно, соответственным наименованием двоицы естеств, указывая на двойство действования, ибо способ единения (обоих естеств во Христе) таков, что при нем сохраняется их различие, причем должно признать, что каждое естество действует в общении с другим. Поэтому мы отнюдь не проповедуем единое желание и действование в божественном домостроении (т. е. во Христе, как вочеловечившемся Сыне Божием), лишая каждое из естеств присущих ему свойств, если только не желаем отвергнуть совершенство самого естества, чтобы не подвергнуться недугу безумного и неистового Аполлинария, вместе с коим мы должны осуждать и учение Сергия и Пирра о безволии и бездейственности Истинного Слова. Так мы мыслим о честном и спасительном таинстве домостроительства, которое, хотя о нем и рассуждают, по словам богоносного мужа, остается неизреченным, и хотя говорят о нем, но оно остается непознаваемым. Исповедуем, что мы спасены посещением сего домостроительства. И вместе со всеми нашими священными предметами чтим и с любовью приемлем святые и честные его символы и знаки, которые подобно евангельской истории повествуют нам о нем, запечатлевают его и вызывают в памяти совершенное из-за нас Спасителем снисхождение, как все это издревле и изначала мы благочестиво приняли через предание от отцов к детям.

23. Сохраняя эти символы, мы соблюдаем их с благоговейным почтением, но конечно отнюдь не воздаем им божеского поклонения, которое приличествует единому Владыке всех Богу, ибо все в духе наученные о Боге знают это различие в почитании — знают, какое подобает воздавать поклонение Христу и Богу нашему и какое почитание подобает уделять священным иконам и через них возносить честь к первообразу. Кроме того мы чтим честные иконы всесвятой пречистой госпожи нашей и истинной заступницы Приснодевы Богородицы, родившей по плоти Господа нашего Иисуса Христа Бога бессменно, неизреченно и сверхъестественно. Равным образом чтим иконы святых ангелов и всех прочих святых, от века Ему благоугодивших. Благочестиво почитаем память их и испрашиваем их заступничества, ибо они живут в Боге и действуют в Нем, и по присущей им от Бога силе и благодати могут оказывать покровительство и помощь прибегающим к ним и просящим их. Что же может быть возвышеннее и благочестивее этого исповедания и этой веры? Нет, и отнюдь не будет иной веры, кроме этой, которую одну только апостольское слово и называет верою: прежде же пришествия веры, под законом стрегоми бехом, затворены в хотящую веру открытися: тем же закон пестун нам быст во Христа, да от веры оправдимся: пришедшей же вере уже не под пестуном есмы: всы бо вы сынове Божии есте верою о Христе Иисусе (Гал 3, 24–26), юже аки котву имамы души тверду же и известну и входящую во внутреннейшее завесы, идеже предтеча о нас вниде Христос (Евр 6, 19–20). Что против этого могут возразить враги благочестия и обвинители истины? Мы знаем, чему мы поклоняемся, они же не знают, чему мы поклоняемся. «Христиане поклоняются идолам». Какая дерзость? Какое безумие! Что может быть безбожнее и нечестивее этих слов? Легко видеть, до какой нелепости доходят их рассуждения, ибо держась своего богохульства, они оказываются вынужденными рассуждать таким образом: так как, отвергая относящееся к Богу, они говорят, что христиане воздают почтение идолам, а поклоняющийся идолам поклоняется тому, что не существует, согласно сказанному: и служили не по естеству сущим богом (Гал 4, 8), то эти слова их ведут к тому заключению, что, поскольку мы поклоняемся Богу живому и истинному, то, следовательно, они признают ничто иное, как то, что Бог наш не есть Бог.

24. Против таких богоборцев что же иное можно сказать от самой истины, как не воззвать вместе с великим Давидом, пользуясь глаголами говорящего в нем Духа: рече безумен в сердце своем: несть Бог (Пс 13, 1), — и еще: враг поноси Господеви и людие безумнии раздражиша имя Его (Пс 73, 18), — И: врази Господа солгаша Ему и будет время их в веке (Пс 80, 16), — и: сынове чуждии солгаша Ему и обетшаша и отхромоша от стезь своих (Пс 17, 46): несть им изменения, яко не убояшася Бога (Пс 54, 20). Так и эти изрекают хулу на Бога и говорят: разве не возможет Бог? разве не возмог Он уготовать освобождение народу Своему? изъять из рабства и тления, избавить от власти тьмы и призвать в чудный свет Свой? или связать сильного и расхитить сосуды его? или взойти на высоту и пленить плен? Так говорят неразумные противники истины, ибо муж безумен не познает, и неразумие не разумеет сих (Пс 91, 7). Они не захотели принять ни научения Господня, ни обратить слух свой к божественным речениям и выслушать, как Бог всех сущих вещал гласом пророков: еда не может рука моя избавити, или не могу изъяти вы се запрещением моим опустошу море, и положу руки пусты (Ис 50, 2), — и: Аз есмь заглаждаяй беззакония твоя, и грехи твоя, и не помяну (Ис 43, 25). А также блаженным и единым сильным ясно познаем Его через апостольское учение (1 Тим 6, 15). Но пусть пойдет далее слово наше торным и царским путем и, если угодно, посмотрим, за что Бог укоряет пастырей и священников, которые под законом жили не по закону, через одного из святых. Он говорит: священницы не рекоша, где есть Бог, и держащии закон не ведеша мя, и пастыри нечествоваша на мя, и пророцы пророчествоваша в Ваала, и идолом последоваша (Иер 2, 8). Можно также видеть описание божественного суда над ними и то, что Сам Бог будет судить их и гневно заповедует касательно их: приидите во островы Хиттим, и видите, и в Кидар послите, и разсмотрите прилежно, и видите, аще сотворена быша таковая: аще премениша языцы боги своя, и тии не суть бози: людие же мои премениша славу свою на то, от негоже не упользуются (Иер 2, 10).

25. А над пастырями, оказывающимися под благодатью, какие могут тяготеть запреты? Напротив, разве не услышим мы ясно таких слов от Него: идите на сходбища епископов, посылайте (других) на собрания священников и смотрите, пребыли ли они в отеческой вере, или же изменили дошедшее до них издревле благочестное исповедание и оказались обвинителями самих себя? И даже помимо воли, побуждаемые и вынуждаемые самим делом, они обнаружатся, так что не будет нужды ни в посторонних обвинителях, ни в каких-либо обвинениях. И они должны будут отвечать и сказать: да, мы изменили славу нашу, не пребыли в вере нашей, не устрашились божественного алтаря, в котором носили, держа на вые, священные и евангельские речения[55] и не сохранили данных нами там обещаний, но оказались нарушителями всего, уклонились от прямого пути, стали двоедушными, нетвердыми во всех путях своих и уподобились бушующей и вздымаемой буре морской. Таково бедствие неверия, что оно нигде не имеет ничего прочного и твердого, но всегда меняется, колеблясь туда и сюда. Говоря вообще, из старания угождать людям мы перестаем быть рабами божьими: чего не подобает и помыслить, это не страшимся даже высказывать, и помышлением и расположением противореча мнению Павла (Гал 1, 10). Было бы справедливо и сообразно с делом, чтобы провидевшие угрожавшее нам грядущее наказание за хуления наши прибавили к сказанному еще и то, что седмицею отмстится от Каина, от Ламеха же седмьдесят седмицею, как написано (Быт 4, 24). Усматривая в этом изречении нечто устрашающее, можно с правом сказать, что движение вперед в области греха подлежит большим мерам наказания, так как Каин по своей неопытности в действиях и при отсутствии обличения за зло пребывал еще в неведении, не понимал достаточно преступления братоубийства и грех тогда ютился еще только как бы в преддверии. Убийство же, следовавшее после этого, объявляется заслуживающим несравненно большего наказания, потому что убийца уже знал, что он дерзает на преступление. Об этом ясно давал знать пример, имевшийся уже перед глазами и подтвержденный божественным решением, каковым и был знак, данный Богом, чтобы отнюдь не был убиваем тот, кто должен был подлежать осуждению и наказанию, а напротив влачил бы горькое существование.

Нечто подобное случилось и в наши времена. Впервые заблуждение их проявилось при наших предках. Преступление их было меньше, и они могли, пожалуй, надеяться на снисхождение Бога к греху неведения. Могло существовать даже некоторое благовидное основание для оправдания, именно то, что догмат и воззрение церкви тогда не были еще исследованы и уяснены вполне. Бывшее же после сего (не будем этого отрицать) оказывается явно совершившимся уже при нас самих, ибо не частично и не в какой-нибудь малоизвестной и ничтожной части вселенной, но всенародно, на глазах у ангелов, и людей, и всей разумной и неразумной твари, и перед Богом, все содержащим в деснице Своей, все видящим и надзирающим, отвергли мы все исповедание наше[56]. Вот вследствие этого-то нам и угрожают крайние бедствия и несравненно большее осуждение, ибо мы позорно пленены уже после многих исследований и величайших изысканий, когда учение во всем блеске и свете уже предстало перед нашими глазами. Это учение на основании многих свидетельств из боговдохновенного Писания и отеческих творений утвердил законно собранный второй божественный синедрион, священный и вселенский собор в Никее, этом всегда твердом в благочестии, главном и победном городе Вифинском. Собор этот был вполне достопочтенный и совершенно достаточный для полного удостоверения веры, ибо он был вселенский, совершенно во всем свободен, вне всякого навета и хулы, чист и неповинен ни в каких несообразностях. Созван он был совершенно правильно и законно, ибо согласно древнеизданным божественным установлениям на нем присутствовало и председательствовало немалое число от западного удела, т. е. старого Рима Без них (римлян) учение, появляющееся в церкви, издревле узаконенное каноническими установлениями и священными обычаями, никогда не может получить одобрения или быть принято к исполнению, так как они получили жребий начальствовать в священстве и им вручено это достоинство от первоверховных апостолов.

Кроме того, и из Византии (нового Рима, который теперь первенствует в здешних местах и, благодаря царскому достоинству, считается столицей) занимавшие священные кафедры и блиставшие славою добродетелей, а также другие созванные из стран восточных, заступившие места и слова касательно божественных наших догматов от лица предстоятелей апостольских престолов, святейшие мужи, отличавшиеся и жизнью и разумом, — и, наконец, собравшиеся предстоятели почти всей подсолнечной, направляясь к единой цели — истине, озаренные свыше сиянием благодати, выказали согласие между собою и единомыслие (Сам Христос охранял этот мир, ибо так именно повелевает издревле церковный закон, чтобы все сомнительное и спорное в церкви Божией решалось и определялось вселенскими соборами, с согласия и одобрения архиереев, занимающих апостольские престолы) и таким путем рассеяли прежде царивший мрак заблуждения. Огражденные Духом Святым и вооруженные доспехами благочестия, они посекли головы беззаконных врагов и надлежащим образом подтвердили от века бывшее у христиан и запечатленное древностью в церкви священное и честное учение, не вводя никаких новшеств, не вымышляя ничего чуждого и излишнего. Так движимые свыше и божественным вдохновением, они приняли это учение как непоколебимое и бесспорное, достославно увенчав себя силою истины. Это учение подтвердили и все последующие богомыслящие и украшенные православием иереи, а также приняли и возлюбили благочестивые верные цари, и, наконец, усвоил весь народ христианский, благоговейно в нем пребывал и, восприняв его, твердо содержит в течение почти тридцати лет[57]. И мы сами приняли его, как вполне православное, и подписали его, когда получали рукоположения и назначение на священные кафедры. Да хранит же нас Господь от того, чтобы мы презрели составленные тогда священные каноны и оказались неверными в своем исповедании, ибо, мысля безбожно и нечестиво, мы носим в душах своих их запреты и осуждение. Так, может быть, если только они когда-либо отрезвятся от опьянения неверием и, овладев собою, будут взирать на истину, оплакивая свое душевное несчастие, скажут они когда-нибудь. Мы же обратимся к продолжению речи и займемся предложенным предметом.

26. Священницы твои, говорит Писание, облекутся правдою (Пс 131, 9). А священники чуждые — чем? Они облекутся стыдом, поскольку хотят поклоняться идолам. Это облеченные в священнический образ, но отрекшиеся от христианского учения, предпочитавшие ему идольское падение, в которое они впали, как сами о том говорят, одни добровольно смыкая глаза перед блеском истины, а другие как подверженные невольной слепоте, — если когда-либо и они, как это исповедуется и делается всеми благочестивыми христианами, принимали участие в почитании священных икон, которые изображают человеческое, видимое и описуемое естество воплотившегося ради нас Бога-Слова, а также обозначают подвиги и борьбу святых и избранных Его, которые они совершили по любви к Нему против врагов Его. Они созерцали их, как благолепные украшения священных сосудов и священной одежды, которая надевается на божественную трапезу; красуются и в других местах — на завесах и коврах; достославными историями расписан священный храм и повсюду кругом ими увенчан. А как слово наше направляется к священникам (не знаю, к кому и к каким), то своевременно спросить их, какие существуют у них священные обряды и священнодействуются таинства? И, конечно, сами они знают, могут ли сказать, что имеют какие-либо иные обряды и другие таинства, отличные от наших. Если же они имеют наши таинства, поистине высокие и небесные, на которые даже и ангелы взирают с великим благоговением и почтением, то для чего и на каком основании, находясь в алтаре храма и священнословя при евхаристийной жертве, говорят к Богу Отцу всех: «отвратив нас от заблуждения идольского (говорится о Единородном), привел нас к познанию Тебя единого истинного Бога и Отца, стяжав нас Себе в народ избранный» и прочее, что там вслед за этим поется во время тайнодействия?

27. Но как болтуны и глупцы, они подобно исступленным и безрассудным пустословят еще вот что: «если бы Константин (Копроним) не избавил нас от идолослужения, Христос ни в каком случае не мог бы нам принести пользы. Зачем же поэтому, исповедуя, что мы освобождены от идолов Христом, снова поклоняются идолам у божественного жертвенника?». Что и эти слова болтают они по вдохновению отца лжи, как я уверен, каждому ясно, ибо они надеются согласить в одном исповедании две противоположности, друг другу крайне враждебные, разумею — ложь и истину. Они дошли до такого безумия и тупости, что не замечают, что вращаются в кругу пустых умозаключений и бесполезных доказательств. И если они неразумно думают, что в том и другом отношении говорят правду, то им остается обвинить во лжи и Евангелие, ибо Христос говорит: не можете, двема господинома работати — Богу и Мамоне (Лк 16, 13). Эти же, увлеченные своими мнениями, должны быть вынуждены работать Христу и Мамоне — Константину, составив единое из двух почитание, подобно тем, кто сочинил иппокентавров. Вот чем платят своему Благодетелю эти хулители людей достохвальных, поклонники мрака вместо света, не наставленные в мудрости, неблагодарные твари, порождения лукавого. Поэтому и к ним вполне приложимо то, что было предвозвещено некогда тем богоглаголивым языком (2 Кор 6, 14), ибо они думают согласить совершенно несогласимое и непримиримое, бесконечно далеко друг от друга отстоящее, насколько лучи солнца — от бессветной, подземной пропасти, хотя это представляет лишь малое подобие.

Затем пусть еще ответят на наши вопросы о том, полагают ли они, что предстоят перед божественной трапезой, когда совершают бескровную и пречистую жертву, или же перед трапезою демонов, услаждающихся туком и кровью? Ибо, согласно их взглядам, или, лучше сказать, глупости, нужно решить вопрос: полагают ли они, что находятся в божественных храмах или у идольских жертвенников? Да хранит нас Бог от того, чтобы мы, изобличая деяния их, не замарались, даже невольно, о нечистоту их. Какое можно придумать оправдание для них? Что могут сказать против этого те, которые смешивают несмешиваемое, которые считают свет тьмою и тьму светом, коих общение совершенно невозможно и немыслимо? Кто из обладающих здравым разумом осмелится сказать, что служение и почитание Христа и нечистых демонов могут существовать вместе? Мрак не может выносить присутствия солнечного света. Обратите внимание на нечестность их также и в следующем. Во время освящения и обновления священных храмов служащими иереями возносятся Богу молитвы и прошения, которыми испрашивают ниспослания Всесвятого Духа и освящения храма и наполнения его вечным светом, а также, чтобы Он избрал храм Своим жилищем, соделал его местом обитания славы Своей, украсил его божественными дарами, подавал в нем исцеление страданий и изгнание демонов и соделал его святым святых. При этом в некоторых местах храма бывает помазание божественным миром и положение священных мощей святых. Неужели же противники наши думают, что их учение согласно с этим? Разве священнодействия, здесь совершаемые, и их странные объяснения согласны и соединимы друг с другом? И кто настолько глуп и неразумен, чтобы об одном и том же доме говорить, что в нем изгоняют демонов и в то же время он есть их жилище, что он оказывается святым и вместе с тем нечистым, что в нем осеняет божественный Дух и в то же время пребывает вражеская сила? А ведь они, вышедши за пределы всякого безумия и умопомрачения, думают именно так. Впрочем, их нечестие не останавливается на этом: они отказываются даже упокоивать в освящаемых алтарях святые и священные мощи святых, за Христа боровшихся и до крови подвизавшихся, коих и ходатайства они презирают и отвергают, согласно усвоенному ими учению, ибо непщевани быша во очию безумных умрети, и вменися озлобление исход их, и еже от нас шествие сокрушение: они же сут в мире (Прем 3, 2). Посему во всем этом эти несчастные явно оказались беззаконствующими впустую.

Им кажется, что они хулят и оскверняют имя Господне, на жертвеннике возносят оскверненные хлебы и дерзают говорить: трапеза Господня осквернена есть, и возлагаемая брашна его ничтоже не быша (Мал 1, 21), в чем, как мы знаем, обвинялись священники подзаконной религии. Совершенно по заслугам пусть также услышат они то, что было сказано древнему Израилю: докол храмлете на обе плесне (3 Цар 18, 21)? Подражая в богопочтении тем (ветхозаветным священникам), они презрели божественный закон и спешат перейти к святыням соседних народов. В этом отношении они оказались имеющими настроение Самарян, которые и Господа боялись, и Богам своим служили, что хотя и дурно было, однако они, кажется, совершали богослужение так, как это соответствовало тем, кому они поклонялись. Эти же, сливая, смешивая и соединяя вместе то, что совсем не может быть соединено и существовать рядом, о чем одна мысль есть уже крайнее богохульство, по своему невежеству и безбожию хотят воздавать им одну и ту же честь и поклонение. Ввиду того, что в последнее время все выяснено и в догматах, и в учениях, их отнюдь нельзя уравнивать и с Коринфянами, которые только что отрезвились от идольского опьянения, пребывали еще плотяными и младенцами о Христе и нуждались в молоке, а не в твердой пище (1 Кор 3, 2). На это они не способны ничего возразить или представить какое-либо оправдание. Нельзя также их уравнивать с Евреями, которые крепко держались Иудейского и переданного отцами образа жизни, так что им требовалось учитися, кая письмена начала словес Божиих, и нужно было млеко, а не крепкая пища (Евр 5, 12). Если же они омрачились в своих помышлениях и лишилось разума сердце их, и они смежают очи свои перед лучами евангельской проповеди, и не в состоянии познать различие предметов, от нас бесконечно далеких и превосходящих всякое сравнение, ибо они не умеют различать между святым и скверным, то пусть выслушают, что откроет им священнослужитель Евангелия, указывая на мрак, облегающий их души: Аще ли же есть покровенно благовествование наше, в гибнущих есть покровенно: в них же Бог века сего ослепи разумы неверных, во еже не возсияти им свету благовествования славы Христовы (2 Кор 4, 3–4), — и еще: не хощу вас общников быти бесом: не можете чашу Господню пити и чашу бесовскую, не можете трапезе Господней причащатися и трапезе бесовстей (1 Кор 10, 20–21).

Может быть, подумают, что я оказываюсь суровым обвинителем и сверх меры преследую извращения этого многовидного заблуждения. Но я не перестану защищать истины до тех пор, пока Виновник нашего спасения поражается дерзкими речами, как стрелами из лука, а церковь более и более подвергается осаде, ибо ревнуя поревновах по Господе (3 Цар 19, 10), ревность дому твоего снеде мя, и: поношения поносящих ти нападоша на мя (Пс 68, 10). Святые в своих писаниях будут согласны со мною. А они пусть не откажутся дать мне ясные ответы на следующие вопросы. Чье тело и кровь, священнодействуя, приносят они в жертву? Если скажут, что — Христа, то кто же может поверить им, когда они ниспровергают дивное и спасительное для нас воплощение, невежественно и нечестиво думая, что Слово восприняло плоть не такую, какова наша, нечестиво приписывая какую-то особую важность словам: неописуемый и неизобразимый, ложно представляя дело, согласно манихейским бредням? Если же они признают, что (приносят в жертву) тело, то как в одно и то же время и отвергают его, и священнодействуют над ним? Но оставим это, ибо что они обыкновенно пустословят перед невеждами, то мы презираем как преисполненное пустословия и нелепости. Ведь, как беззаконники, они рассказывают нам только всякий вздор, но не яко закон Господа (Пс 118, 85), и: взыщеши премудрость у злых и не обрящеши (Притч 34, 6) и: мерзость Господеви помысл неправедный (Притч 15, 26). Слова мудрецов мы слышим здесь. Что же скажет об этом причастник неизреченных тайн? Ведь не иное что следует применять к тем, кто болтает от пустого сердца и вещает от духа противления. Чаша благословения, юже благословляем, не общение крови Христовы есть? Хлеб, его же ломим, не общение ли тела Христова есть (1 Кор 10, 16). Кое бо причастие правде ко беззаконию? Или кое общение свету ко тьме? Кое же согласие Христови с велиаром? Или кая часть верну с неверным? Или кое сложение церкви Божией со идолы?(2 Кор 6, 15–16). А что такое идол и идоложертвенное, он сам определяет, говоря: яже жрут, языцы, бесом жрут, а не Богови (1 Кор 10, 20).

Так говорит тот, кто ясно открыл нам тайну вышнего и божественного учения. Мы же перейдем теперь к рассуждению о других из наших таинств. Когда Господь наш Иисус Христос и Бог, одержав победу над смертью, водрузив славное знамя против тирании ада, укротив великого кита, тридневен восстал из мертвых, то, явившись ученикам, заповедал им: шедше научите вся языки, крестяще их во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа (Мф 28, 19). Они же тотчас рассеялись по всей земле, которую озаряет солнце, и прошел по ней глас их, и до пределов вселенной достигло слово их. Так эти ловцы народов сетью слова живыми уловили тех, которые хотя немного подымались наверх из горького неверия. И первыми от обрезания притекшие к проповеди и таинству предвосхитили благословение благодати. Многие, отвратившись от Еврейского неверия и оставив отеческие обычаи, освободились от тяжести ига, под которой рабствовали закону, пока держались буквы, и приносят Богу всех сущих вместо подзаконного служения поклонение в духе и истине. Вслед затем освободились от идольского безумия исторгнутые из Эллинского суеверия, жертвенников и тука. Другие, убегая варварского нелепого служения, были освобождены от властвовавшего дотоле обмана диавольского. Из всех их, сошедшихся во единое исповедание веры, составилась и устроилась кафолическая Христова Церковь. И все вместе приводимые к познанию Троицы во имя Ее окрестились, причем нигде не вкрадывалось никакое (которое неприлично называть) именуемое на небе и на земле имя. Поэтому и к таинствам нашим отнюдь нельзя приступать, как к лишенным святости, и невозможно думать, что они как-либо восприняли скверну нечистых идолов. И потому говорящие Духом Божиим не произнесут анафемы на Иисуса (1 Кор 12, 3). Эти же безбожники и неверующие, если, конечно, не во имя Константина, но в Троицу крестились (думаю, что они не станут отрицать этого, ибо в противном случае нам не было бы нужды в этих состязаниях и борьбе, и они не доставили бы нам такое множество дел), — пусть ясно ответят нам, откуда же у них вкрались идолы? И если они хранят неприкосновенной и целой печать исповедания, то почему у них на языке всегда готово имя идолов?

28. И если в смерть Христа крестившимся Христос не может принести пользы, то разве эти не более безрассудны, чем Евреи, не более неверны, чем Эллины, и не более безбожны, чем варвары? Ибо никто из этих последних не осмеливался обвинять Церковь Божию. Что может быть больше этого нечестия? Какое слово способно представить столь великое их неразумие? Может ли быть кто другой, который бы мог избавить их своею кровью от такого заблуждения? Разве можно называть их не только епископами, но и просто христианами? Посему они должны быть вынуждены искать другого крещения для своего освящения и усовершения, распинающе Сына Божия себе, и обличающе (Евр 6, 6), хотя уже однажды они были просвещены, вкусили небесного дара и соделались причастниками Святого Духа. В таком случае, нуждаясь в новом освящении, они будут нуждаться и в новом помазании и рукоположении, после того как раз отринули и отвергли прежнее. Иначе как же стали бы они сообщать другим освящение, которого не сохранили сами? Или каким образом те, кои сами себя расхиротонисали, могут решаться крестить и учить? Да и как, наконец, их учение и крещение может быть благоприятным и достоверным.

29. К сказанному надо прибавить следующее, в чем согласятся со мной и они, хотя обыкновенно все извращают, все легко меняют и не имеют никогда ничего твердого. Когда кто-либо от нашей веры добровольно или невольно переходит в другую религию, оскверняясь с неверными язычниками, вкушает гнусную пищу или как-либо иначе отступает от наших обычаев, то божественные постановления церковные повелевают, чтобы он, сознав свой грех, и раскаявшись в том, что сделал дурного, в покаянии прибег к церкви и объявил, что отвращается от неразумно и нечестиво содеянного им, — ни в каком случае не вступал на помост божественного храма, но пребывал вдали от наших собраний и удерживался от общения в божественных таинствах. И для него назначается определенное время, в течение которого он с сокрушенным сердцем и смиренным духом, при искреннем и усердном исповедании допущенных им прегрешений, может загладить свою вину. И только тогда он может удостоиться причастия святынь и быть сопричислен к верным. Итак, пусть скажут нам они, утверждающие, что поклоняются идолам, если они желают быть причисленными к христианам, какой у них установлен способ обращения и время? Кто принимает отречение от нечестия? Каким канонам они повинуются? И как у них происходит исправление неразумных и нечестивых учений и действий? И, таким образом, пусть рассудят, достойны ли они священного стада. А пока будут бороться со Христом, да удалятся они от священной ограды и да будут отсечены, как гнилые и негодные члены, от стада Христова, дабы не заразили душепагубною болезнью и тех, которые здоровы и крепко держатся истинного исповедания.

30. Идолы и те, которые, заблуждаясь, поклоняются им, разделяются на два разряда. Одни, по тупости и плотяности мысли останавливаясь только на явлениях, неспособные уразуметь ничего более, устремляют ум свой на камни, деревья и прочую бездушную материю и поклоняются только им. Другие же, которые, по-видимому, рассуждают с большим пониманием и любомудрием, думают, что в статуях обитают некие силы. Эти силы, равно как и изображения богов, обыкновенно называют богами. Спрашивается, к каким же из этих идолопоклонников должны быть отнесены новые почитатели идолов? Если они вследствие крайнего невежества относят себя к низшему разряду, то они впадают в явное скотство и неразумие. Если же, поступая разумно, изберут другой разряд, то они ввергнутся в крайнее нечестие и безбожие. И затем: нравится ли им мужской пол и в нем кто-нибудь особенно, например Кронос, Зевс, Аполлон, — или женский, например Рея, Гера, Артемида? А также: признают ли они разряды среди них, класс первый и второй, преимущество одних перед другими, разницу между ними и степени их достоинств, чтобы если уж они принуждены язычествовать, то не упускали бы из виду превосходства одних над другими? Поистине до изумительного безумия доходят они, если не хотят видеть, не говоря о чем другом, того, что у каждого бога есть свой особый культ, разные храмы, жертвы и изображения. И как предметы поклонения имеют свойства одни совершенно не сравнимые с другими (ибо одни божественные и досточтимые, а другие мерзостные и демонские), так совершенно ясно различаются между собою богослужение и места, где происходит почитание их. Их обряды, как исполненные тьмы и достойные мрака, совершаются большею частью во мраке, в подземных убежищах и пещерах. Наши же таинства, так как мы ходим во свете лица Господня, в освещении божественного сияния, открываются при свете, ибо они сами свет.

31. Что касается изображений, то, так как заблуждение принимает множество форм (ибо богов и демонов у них много), они неизбежно имеют много видов, и фигуры их разнообразны и многочисленны, различны по виду, друг на друга не похожи, и каждому богу свойственны разные изображения. У нас же христиан истина проста и едина, и так как Христос един, то едина по виду и икона Его, и изображения Его одинаковы, исходя всегда от одного первообраза подобно тому, как, например, от одной печати получается много оттисков. И хотя по различию времени и условий места они и отличаются несколько по виду и форме и умножаются, но печать остается той же самой. Так и огонь остается одним и тем же, хотя от одной лампады зажигаются многие усердием и верою тех, которые ищут тут помощи и благодати. Каково же различие в жертвах, это трудно и представить, ибо какое может быть сходство нашей бескровной и святейшей жертвы с теми мерзкими и безбожными сквернами?

32. Но раз они, по их же словам, поклонялись идолам, то почему же предметы их поклонения не гневаются на них, ибо они служат им в чужих храмах? Каким образом они выносят их ярость? И естественно сердиться им, потому что им не восстанавливают и не возобновляют тех храмов, которыми они владели в древности и которые в течение долгого времени разрушились и сровнялись с землей, так что от многих из них не осталось и следа. Приходя туда, им необходимо чтить и украшать их (богов) изображения и приносить подобающие им жертвы — а также по обычаю вкушать от этих жертв: есть тук[58] их и пить вино их возлияний, быть обдаваемыми дымом и запахом горящего жира и замаранными грязью жертвенников, — выдерживать зловоние от нечистот, которые всегда отвратительны для обоняния. И как не страшатся эти несчастные и душою и языком столь безбожно смешивать и соединять вещи, разделенные такою преградою? И как Бог терпит такое поношение? Наконец, следует обратить внимание и на то, что в их обвинении нас заключается двоякое преступление, во-первых, борьба против правой веры, а во-вторых, речи их, исходя из лжи, имеют много спорного и сомнительного, оспаривая при этом друг у друга первенство в болтливости.

33. Христоборцы не устыдились честное изображение Спасителя нашего Христа и Бога называть идолом, а также болтать, что христиане почитают священные иконы, как богов. Они дошли до такой степени одурения и безумия, что не в состоянии понять ни природы предметов чтимых, ни уразуметь воззрений почитающих, хотя это ясно подобно свету светящихся предметов. Между тем богохульство гонит их в одну пропасть бесчестия с обеих сторон. Так как мы прочно утверждены на основании правой веры, то для тех, которые стараются мудрствовать по истине и сохраняют здравый разум, совершенно ясно как учение о священных иконах, так и поклонение им. Напротив, те, подобно блуждающим неразумным зверям, утверждают, что нечистое и святое одно и тоже. И я не знаю, как они смоют позор с лица своего, ибо он навсегда пристал к ним и неустраним. Каким образом они решаются неразумно и невежественно обвинять христиан, как будто последние безумствуют при почитании священных предметов, вымышляя это по своему неразумию и отступничеству и сочиняя от себя несообразности. И эти несчастные и презренные заслуживают порицания и отвращения за свою бессовестность и безумие не менее, чем за свое безбожие. Даже всегдашние враги нашей пречистой веры из Иудеев и Эллинов не пустословят так.

34. Таковы их нелепости. Но мне для обличения лжи необходимо перейти на другой путь и на основании изречений Духа, коим всячески подобает повиноваться, оценить, сколько правды, сколько вздора в словах этих глупцов. Апостольская заповедь повелевает нам не всякому духу веровать, но испытывать, от Бога ли он, поскольку и теперь уже многие лжеучители, говорят, выступили (1 Ин 4, 1). Итак, посмотрим, водятся ли они Духом Божиим и мыслят ли они согласно и сообразно с теми, кто говорил Духом Божиим. И если мы заметим, что они не сообразуются с ними, то узнаем отсюда, что они — не Божии, а антихристовы. И прежде всего, если угодно, пусть будут приведены древнейшие по времени, а потом к ним должны быть присоединены те, которые достойно первенствовали в церкви. Но всем им должны предшествовать изречения, изложенные и преподанные Духом для всех вообще, — и притом из многих — только весьма немногие.

35. Так как они обвиняют Христа Бога нашего в слабости и бессилии, как будто Он оказался не в состоянии освободить людей от эллинского заблуждения и напрасны были крестные страдания и все совершенное Им домостроительство, и, воображая доказать своими ложными рассуждениями тщетность божественной проповеди, они обвиняют и проповедников истины во лжи: то вот что (против сего) поет блаженный Давид на божественной лире, настроенной Духом: Яко Бог велий Господь, высок и страшен, и царь велий по всей земли (Пс 94, 3). И еще: воцарися Бог над языки (Пс 46, 9). И: упразднитеся и разумейте, яко аз есмь Бог: и вознесуся во языцех, вознесуся на земли (Пс 45, 4). И: сказа Господь спасение свое, пред языки откры правду свою (Пс 97, 2). И: видеша вси концы земли спасение Бога нашего (Пс 97, 3). Каким же образом, когда и в чем Бог всех сущих является Богом великим и царем великим по всей земле, как проявил спасение Свое и перед языками открыл правду Свою, это легко познать отсюда людям истинно разумным, устремляющим правую и неизвращенную мысль к богопреданным изречениям. Ведь если. Он мыслится как Бог всех сущих и Создатель, то уже (этим признается, что) Он и над всем царствует и властвует. Владычествуяй силою своею веком (Пс 65, 7), яко в руце его концы земли (Пс 94, 4). И: вси поработают ему (Пс 71, 11). Правда, это говорится как будто о некоем народе, близком Ему и Им особливо избранном, который познает Его, как единого истинного Бога и Ему единому служит, ибо Бог и в этом смысле называется Богом и царем некоторых и издревле познавался таковым только потомками Израиля, как сказано: егда разделяше Вышний языки, яко разсея сыны Адамовы, постави пределы языков по числу Ангел Божиих. И бысть часть Господня, людие Его Иаков: уже наследия Его, Израиль (Втор 32, 8–9). И: из всех языков избра вас (Втор 14, 2). И: людие мои, приставницы ваши пожинают вас (Ис 3, 12). И: мы людие твои и овцы пажити твоей (Пс 94, 7). И многое подобное сему говорится о нем (народ) в священных изречениях, что можно считать не без основания обычными особенностями языка, которые употреблены для отличения и отделения Израиля от неверных и безбожных язычников, (для обозначения) его близости к Богу. О язычниках же это никогда не могло быть сказано, ибо их цари и подчиненный им народ, поддавшись неразумию души и вследствие этого блуждая подобно неразумным животным, не познали истинного Бога, сотворившего их, давшего им дыхание жизни, промышлявшего о них, а нарекли своим царем сатану, и поклоняясь каждый особо Богам и пагубным демонам, разделенные и рассеянные сообразно различиям в вере, они усвоили себе особые религии. Итак, поскольку они не признали Бога всех сущих царем, то не сделались и народом близким Ему, хотя и были Его творением и созданием. Но ведь не все народы Израиль и не вся земля Иудея, так что эти пророческие речения не могут считаться исполнившимися именно на Израиле и иудейской стране. Поэтому остается (признать), что эти изречения разумеют и говорят о нас, призванных к познанию Бога из язычников, или о кафолической и апостольской Церкви, которая распространилась всюду до пределов земли и которая согласно исповедует и почитает единого Бога Владыку всего, великого Царя и Господа. Какое же время разумеют эти изречения? Егда прииде кончина лета и приблизилось царство небесное, посла Бог Сына Своего единородного, рождаемого от жены (Гал 4, 4), отделавшегося человеком, во всем подобным нам, кроме греха. И Он призвал все народы к познанию Себя и освободил нас от горестного рабства сильному врагу. Тогда-то вот и мы также, будучи язычниками, а не из народа, отделались народом Божиим и приобрели в Нем новое имя. Служащие Мне, как написано (Ис 62, 2), прозовутся именем новым, которое будет благословенно во веки, ибо от Него мы называемся и суть христиане. И свет богопознания воссиял для нас, ибо сказано: во свете языком дах тя (Ис 49, 6). Итак, мы, народ созданный, хвалим Господа, говоря с Давидом: яко царь наш велий Господь (Пс 94, 3), все именуем Его Богом и исповедуем главою Церкви, которую Он искупил из язычников кровью Своею, ибо Он стяжал нас Себе в народ избранный, род святой, царственное священство, чтобы мы возвещали совершенства и славу Его (1 Пет 2, 9). И все народы теперь служат Ему, благословляются о Нем все племена земные, поклоняются Ему все колена народов, приходят и преклоняются перед Ним все народы, и все цари земные служат Ему, удаляются от отеческих обычаев, богов и господствующего у них безбожия и притекают с усердием к пречистой и непорочной вере. Что же думают об этих изречениях противящиеся Духу? Если по своему неразумию они, может быть, станут утверждать, что это было сказано об иудеях, то ведом во Иудеи Бог: во Израили велие имя Его (Пс 75, 2), ибо здесь в то время и народ, и служение, и поклонение были ограничены. Во Иерусалимех кланятися подобает (Ин 4, 20), как было издревле установлено законом. Поэтому даже те, которые некогда пленными переселились в Вавилон, повесив органы свои на вербах, говорили: како воспоем песнь Господню на земли чуждей? (Пс 136, 4 и 2). Если же по неразумию своему они вознамерятся славу эту приписать Эллинам, то ведь эти последние осуетишася помышлении своими, и омрачися неразумное их сердце. Занеже разумеете Бога, не яко Бога прославиша или благодариша (Рим 1, 20–21). Униженно повергались они перед созданиями рук своих, служили твари вместо Творца и скверным демонам воздавали почтение, подобающее Богу, — чем отличаются и все прочие (вместе с Эллинами) язычники. Но идолы язычников, серебряные ли то или золотые, суть дела рук человеческих, не могущие ни говорить, ни видеть, ни двигаться.

Итак, отовсюду следует, хотя враги истины и не допускают этого, что именно мы, христиане, получили этот удел, ибо Дух повелевает нам петь Господу песнь нову (Пс 97, 1) не в Иерусалиме только или во Иудее, этих малых частицах вселенной, но во всяком месте владычества Его, воздевая чистые руки (1 Тим 2, 8), служить Богу в святости и правде, когда явился нам восток с высоты и даровал нам, народу Своему, познание спасения во оставление грехов наших. Итак, мы, как народ Его, знаем имя Его, ходим во свет лица Его, и — все народы вместе — надеемся на Него. И у христиан Бог — не новый, но мы знаем одного и того же всегда Бога, ибо Аз говорит, Бог первый, и во грядущая Аз есмъ (Ис 41, 4) разве Тебе иного Бога не знаем, говорим мы Ему. Сказа Господь спасение свое: пред языки откры правду свою (Пс 97, 2). Какова же эта правда, о сем выслушай Павла: иже бысть нам премудрость от Бога, правда же и освящение и избавление (1 Кор 1, 30). А это есть Еммануил. Итак, если мы, оправданные в Нем верою, через Него искуплены, ибо видеша вси концы земли, спасение Бога нашего (Пс 97, 3), то ясно, что те, которые говорят от своего чрева, а не от уст Господа и открывают уста свои для хулений против Единородного, говорят от антихриста, как истинно думает великий Иоанн (1 Ин 2, 22), ибо они совершенно безумно говорят иное по сравнению с изречениями божественного Духа. Они никогда не пели песнь Господню, которая поется и земледельцами, и торговцами, и моряками, и лицами всякого достоинства, возраста и положения, — и потому они по справедливости могут считаться людьми более невежественными и неразумными всех прочих. А вследствие этого они не могут быть названы и священниками: у них совсем нет ничего священного, напротив — много невежества и неразумия; они подвергнутся посмеянию и заслуженно понесут тяжкое наказание; они не в состоянии уразуметь те божественные изречения, которые вверены священникам. Муж безумен не познает, и неразумие не разумеет сих (Пс 91, 7). Посему, оказавшись говорящими не от божественного Духа, они, следовательно, должны явиться говорящими от духа противного.

36. Так и пророком воспевается согласное тому, что сказано нами, именно, что Церковь утверждена в Боге и пребывает неподвижной: Бог посреде его, и не подвижится: поможет ему Бог утро заутра (Пс 45, 6). Пусть бесчисленное множество злобных угроз со стороны беззаконников изливается подобно наводнению, пусть духи злобы дышат яростнее, пусть разливаются потоки, бушующие и пенящиеся течением нечестия: она основана на непоколебимом камне, который есть Христос, ибо вся, елика восхоте Господь, сотвори на небеси и на земли (Пс 113, 11). Да постыдятся же беззаконники!

Затем мы должны привести и исследовать изречения и других богоносных мужей, или, вернее, — говорившего через них Духа, дабы нам знать, что изрекли они касательно занимающего нас предмета и дабы выяснилось, согласны ли с ними речи наших противников. Должно начать со следующего: И будет, говорит пророк, на месте на нем же речеся им, не людие мои вы, сии тамо призовутся сынове Бога живаго (Ос 1, 10). Кто же это и о ком говорит нам пророческое слово, сему научает нас Петр, удостоившийся наименования блаженным, получивший ключи царства небесного, основание и утверждение веры нашей, говоря: вы же род избран, царское священие, язык свят, люди обновления, яко да добродетели возвестите из тьмы вас призвавшаго в чудный свой свет. Иже иногда не людие, ныне же людие Божии: иже не помилованы, ныне же помилованы бысте (1 Пет 2, 9–10). Согласно с этим говорит и Павел, причастник той же благодати и славы и страж тайн Христовых: да скажет богатство славы своея на сосудех милости, яже предуготова во славу: ихже и призва не точию от иудей, но и от язык (Рим 9, 23–24), как и у Осии говорит: назову народ не Мой народом Моим и не возлюбленную возлюбленною: будет, на месте, на нем же речет им, не людие мои вы, сии тамо прозовутся сынове Бога живаго (Ос 1, 9–10,).

Так благородно мыслит двоица мудрых учителей вселенной. Так как оба они (Петр и Павел) оказываются согласными друг с другом в отношении слов пророка (Осии), как водимые без сомнения одним и тем же Духом, и так как они свидетельствуют, что мы, призванные из иудеев и язычников к познанию божественного света и исторгнутые из мрака неведения и древнего неверия, получаем название людей Божиих и народа Божия, то не ясно ли, что дерзающие утверждать противное говорят от противного духа?

И затем опять тот же боговдохновенный муж в духе возвещает другое откровение: и обручу тя в правде, и в суде, и в милости и в щедротах: и обручу тя себе в вере, и у веси Господа (Ос 2, 19). Что же скажут на это противники и супостаты воли Божией? Если по грубости и плотяности своего ума и по приверженности к букве они будут относить эти пророчества к народу Иудейскому, то и в этом случае, как и всегда, они злоупотребят своею обычной ложью. Ведь такое толкование совершенно невероятно, ибо все иудейское пребывает не вечно и даже теперь иудеи уже не сохранили свободы. Где их царство и знаменитый город и славный храм? Где их богослужение, узаконенные жертвы и прочие пышные обряды? Я не буду перечислять частностей. Все это минуло и исчезло. Итак, синагога иудейская не была обручена навсегда Богу, и невозможно, чтобы пророчество относилось к ним. Отсюда добросовестный и разумный слушатель должен обязательно объяснять и понимать их в приложении к новому народу и церкви Христовой, которая обручена жениху Христу и имеет Его всегда своим женихом, сожительствующим в сердце ее, раненном любовью Возлюбленного ее. Она не отступит от любви к Нему вовек и никогда не последует ни за кем другим. При таком толковании каждый легко увидит истинность пророческого слова, как это показывают и самые дела и достоверный свидетель, представитель жениха, Павел, написавший к Коринфской церкви следующее: обручих бо вас единому мужу деву чисту представити Христови (2 Кор 11, 2), — и писавший также Ефесянам: тако Христос возлюби церковь и себя предаде за ню… да очистит ю банею водною во глаголе, да представит ю себе славну церковь, не имущу скверны или порока, или нечто от таковых, но да будет свята и непорочна (Еф 5, 25–27).

Что же вы скажете? Презрите Павла и назовете его пустословом, между тем как в нем говорит Христос? Напротив, он высказывает совершенную правду, и церковь Христова сохраняется чистою от всякой идольской скверны, а вы лжете, как любители лжи, и, что вернее и точнее, имеете говорящим в вас антихриста. Слова же пророка (Ос 2, и 9): в правде и в суде и в милости (обручу тя) находят свое исполнение в том, что избави нас от власти темныя (Кол 3, 13) и освободил нас от рабства тлению (Рим 8, 21), зане Бог бе во Христе мир примиряя себе, и не вменяя им согрешений их (2 Кор 5, 19). Когда же это? Егда благодать и человеколюбие явися Спаса нашего Бога, не от дел праведных, ихже сотворихом мы, но по своей его милости спасе нас банею пакибытия, и обновления Духа Святаго, егоже излия на нас обильно, Иисус Христом Спасителем нашим, да оправдившеся благодатию его, наследницы будем по упованию жизни вечныя (Тит 3, 4–7). И столь велико было богатство благости Его к нам, что кровью Своею примирил нас с Богом Отцом в то время, когда мы были побеждены нашими грехами. И не ходатай, не ангел, но Сам Господь спас нас. Мы же, право и искренно веруя, обогащаемся божественным видением и на веки пожинаем духовные плоды божественного оправдания. Также и другой из блаженных пророков возглашает нам в Духе, говоря: в той день, глаголет Господь, соберу сокрушенную, и отриновенную прииму, и ихже отринух. И положу сокрушенную во остаток и отриновенную в язык крепок и воцарится Господь над ними в горе Сионе отныне и до века (Мих 4, 6–7). На что в этих словах указывает пророк, это ясно для истинно мудрых, наученных изъяснять божественные изречения богоприлично, а не пристрастно. Он, как видно, внушает нам разуметь тот день, когда приблизилось царство небесное и когда владычествующий и господствующий, на небе и над всеми Царь, пришедши на землю, обращался с обитателями ее, дабы сотворить обоя едино, и примирить небесное и земное через крест Его, средостение ограды разорив, вражду плотию Своею, как сказано где-то божественным Павлом (Еф 2, 14–16; Кол 1, 20). Итак, Целитель скорбей наших, Понесший немощи наши и болезни за грехи наши, Возвестивший пленным освобождение и слепым прозрение, сидящим во тьме и сени смертной Ниспославший свет истинного видения, — вот Кто собрал сокрушенную (Мих 4, 16). Здесь можно разуметь, конечно, всякую душу, которая унижается и повергается перед произведениями человеческих рук и им воздает почтение, подобающее одному только Богу, ибо заблудшие не познали своего Творца и Господа. Ноги их, не умевшие ходить прямо, наталкиваясь на преткновения и кривизны нечестия, пронзаемые терниями греха, подвергались на путях их сокрушению и бедствиям, ибо они не знали пути мира. Таковы были все вообще язычники, страдавшие и сокрушенные неверием, которых некогда (Бог) называл отверженными ради их неведения. Это потому, что Бог, презирая, лета неведения и повелевая всем покаятися (Деян 17, 30), умилосердился, приняв приходящих к познанию Его путем евангельской проповеди; усыновил их и нарек Своим народом; соделал народом святым и сильным, который уже никогда не будет слабым в благочестии. Связав сильного и одолев тирана, Он, подобно победителю, уносящему добычу, похитил бывших под властью его и избрал Себе в качестве первой добычи разбойников, блудниц и мытарей, так что они не находились уже в угнетении под игом врага. Сокрушив иго бьющего, Он оставил их за Собою как священное наследие и святую синагогу. Над ними-το Он и царствует вовек — над горой Сионом, то есть над Церковью Своею, как это всякому ясно. И не престанет это во век и никогда не прекратится. Напротив, каждое поколение людей, живущих в своем веке, будет познавать и поклоняться Христу Богу нашему как Богу и Царю, и гнушаться всякой идольской скверны, ибо Он с нами во вся дни до скончания века (Мф 28, 20). Не разумеющие же этого пусть пустословят, навеки устыженные; но пусть знают и то, что против церкви Христовой они говорят неразумное.

А что они говорят от сердца и пустословят от противного духа, пусть выступит и выскажет это другой из богоносных мужей: наполнися вся земля ведения Господня, аки вода много покры море (Пс 11, 9). Исходит весть о божественном явлении и протекает до пределов вселенной — уловляется все множество народов и исполняется божественной славы и ведения, так что аки вода многа покры море, то есть это множество и преизобилие повсюду разливающейся благодати в неоскудеваемом излиянии сообщаемых даров Святого Духа, коих верующие удостаиваются в спасительном крещении. Может быть, эти слова пророка указывают на благодать божественного омовения, которым просвещаемые очищаются от скверн греха, ибо через троекратное погружение, при коем призывается пребожественная Троица, исповедуется троичность ипостасей и единство преестественного Божества, погружаются и спогребаются омытые чистой и святою водой и очищаются огнем Духа те, которые были подобны морским волнам, так как над ними прежде господствовало (подобное морской воде) горько-соленое неверие. Так совлекши с себя ветхого Адама, они облекаются в нового, созданного по Христу. Или же эти слова указывают на то бесконечное множество поспешно откликнувшихся и притекших на призыв Евангелия, которое может превзойти таинственно даже море. Подобным же образом открыты были в древности богом обетования патриарху Аврааму, по которым возвещенное ему потомство должно было возрасти в такой степени, что оно сравнивалось со звездами небесными и песком земным. И действительно, не только море, но и всю землю до последних пределов ее и всю вселенную наполняет наша вера, ибо все, как наученные Богом и очищенные банею пакибытия и обновления Святого Духа, преисполнены славы и ведения Его, так что ото всего идольского не сохранили ни малейшего следа и никакого знака. Так, исполненные внушениями нечистого духа, противники наши улавливаются в своем празднике пустословия против Церкви Христовой.

Пусть далее предстанет перед нами и говорит еще один из богоносных мужей. Явится Господь на них, и потребит вся боги языков земных и поклонятся ему кийждо от места своего вси острови язычестии (Соф 2, 11). Что понятнее и яснее этого может свидетельствовать о том, что явленное нам сошествие Бога-Слова имело для нас величайшую важность и было весьма спасительно? Благодаря ему, мы, язычники, избавлены от заблуждений многобожия и познали единого, истинного Бога Отца и егоже послал есть Иисуса Христа, Господа и Бога нашего. Но принявшие то неистовое и богоненавистное учение, до сих пор еще удерживаемые непроглядною тьмою невежества, кажется, не были озарены лучами богопознания. Эти слова закроют также и бесстыдные уста иудеев, хотя бы и пожелали они говорить, ибо по возвращении их из Вавилона язычники, принявшие веру в Бога, совершали определенное законом служение в Иерусалимском храме. Но пророческое изречение предвозвещает, что поклонится кийждо от места своего, что свойственно не закону, а евангельскому учению, которое действительно распространилось по всем концам земли. И действительно, и сим оправданным верою, явися благодать Божия спасительная всем человеком, наказующи нас, да отвергнемся нечестия и мирских похотей, целомудренно и праведно и благочестно поживем в нынешнем веце: ждуще блаженного упования и явления славы великаго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа: иже дал есть себе за ны, да избавит ны от всякого беззакония, и очистит себе люди избранны, ревнители добрым делом (Тит 2, 11–14). Даже демоны явление Спасителя, творившего Божественные чудеса, когда Он милосердствовал над Своими созданиями, узнавали по тому, что они испытывали, и невольно восклицали: что нам и тебе, Иисусе, Сыне Божий? Пришел еси семо прежде времени мучити нас (Мф 8, 29). Их тирания была устранена, их власть совершенно уничтожена, и они в предчувствии предстоящего им наказания и геенны оплакивали, как преждевременные, свои мучения. Эти же враги креста Христова ревностно воздерживаются даже от того, чтобы вместе с демонами говорить эти слова демонов. Последние, познав свое падение, хотя, конечно, и не вполне чисто и не совсем ясно, даже при всем своем бесстыдстве, пожелали публично признать свое поражение, впрочем, не добровольно, а вынужденные властью Повелителя. Эти же являют себя выше осуждения тех, как расположенные думать о себе несколько больше и лучше, чем те, — и потому, хотя и вполне преданные им, однако же, не решаются говорить, что власть их уничтожена, или прекратить свое неистовство против нас.

А так как пророческие изречения обязательно всегда исполняются, то каждый из верных поклоняется Богу от места своего, ибо вся земля да поклонится тебе, как написано (Пс 65, 4). Также и Апостол языков желает, чтобы мы молились, воздеюще преподобныя руки без гнева и размышления (1 Тим 2, 8). И это ограниченное одним местом поклонение прекратилось после того, как к нам явился разодравший рукописание, исполнивши закон, обновивший для нас благодать Господь всего. Разве Он не говорил этого жене Самарянке? Ни в горе сей, ни во Иерусилимех поклонитеся Отцу, но грядет час и ныне есть, егда истиннии поклонницы поклонятся Отцу духом и истиною: ибо Отец таковых ищет поклоняющихся Ему. Дух Бог: и иже кланяется Ему, духом и истиною достоит кланятися (Ин 4, 21, 23–24). А как истина и благодать возблистали всюду, то нет более основания, почему бы поклонение должно ограничиваться местом и совершаться по тому древнему чину, который был только сенью. Но как слово евангельское пронеслось и излилось на всей земле, так и (христианский) образ славословия и поклонения распространился и расширился (повсюду). Или же можно понимать (слова пророка) так, что каждый из уверовавших становится местом Божиим, ибо ему надлежит блюсти свою душу, очищать ее святою жизнью и добродетелями и таким образом готовить себя для обитания Святого Духа. Одолев материю, победив страсти, освободив ум от развлекающих его и мимолетных попечений, он таким образом будет иметь в себе обитание Слова Божия, как сказано: яко храм Божий есте и Дух Божий живет в вас (1 Кор З, 16). И: яко вселюся в них, и похожду, и буду им Бог, и тии мне будут людие (Лев 26, 2; 2 Кор 6, 16). Под островами же языков что иное разумеется, как не церкви, составленные из язычников, поднявшиеся из горькой воды неверия и получившие надежное утверждение в Боге, как научили нас служители Божественных тайн? Можно также с правом сказать, что в словах пророка описываются лежащие в морях действительные острова, которые некогда населялись народами, сжившимися с безбожием, ибо не только обитатели материка, но и эти также, приняв спасительное учение, каждый поклоняются Богу всех сущих от своего места. Итак, если Сам Христос и Бог наш, Сама истина, признает нас истинными поклонниками, поклоняющимися Ему в духе и истине согласно евангельским и пророческим словам, — ибо Один и Тот же (Дух) говорит в них всех, — то неужели с пришествием Его мы не избавились от языческого безбожия и не удалились от всякой идольской скверны, будучи в то же время во всем Его истинными поклонниками? Посему ложны речи наших противников, и ясно и отсюда, что они говорят от противного духа и антихриста.

Следует обратить внимание и на то, что говорит далее тот же богоносный муж, согласный и сам с собой и с истиной. Тогда обращу к людем язык в род его, еже призывати всем имя Господне, работати ему под игом единем. От конец рек Эфиопских принесут жертвы мне (Соф 3, 9–10). Согласно с этим поет знаменитый Исаия, говоря: языцы немотствующии скоро научатся глаголати мир (Ис 35, 6). так как языки возглаголют новы (Мк 15, 17), как передает божественное изречение. Итак, языки тех народов, некогда изрекавшие слова, исполненные нечестия и привыкшие к названиям и призываниям нечистых демонов, Бог обещает переменить, освободив их от столь гнусного занятия, так что они во все роды пребудут чистыми и свободными от всякого идольского слово-выражения и будут совершать непорочное и нескверное, подобающее Богу, разумное служение. Сказано (в словах пророка) также, чтобы служили Ему под одним игом, ибо известно, что прежде человеческая природа была отягощена многими родами ига: одни были под игом одних богов, а другие под игом других, по различию культов и религий, запряженные в ярмо нечестия. Но когда с неба пришел к нам Избавитель, тогда Он освободил от этого тягостного и многообразного ига, предложил Свое иго и влечет нас к послушанию и повиновению евангельскому образу жизни, говоря: возмите иго Мое, ибо оно благо и бремя мое легко (Мф 11, 29). Подклоняясь с готовностью под это иго оправдания, мы, верные, служим Ему в истине, и чистосердечии, и единой вере и сему радуемся и величаемся, будучи научены, что благо есть мужу, егда возмет ярем в юности своей (Плач 3, 27). Нужно дивиться величию и милости Владыки всего сущего, Который настолько обильно излил на нас Свое милосердие и благость, что благоволил до последних пределов вселенной достигнуть спасительной проповеди. Посему и от Эфиопии, и от всех концов земли познавшими Его добровольно непрестанно воссылается Ему хвала и славословие. Пусть выслушают это неразумные и познают, что, клевеща на Церковь Христову, они противятся Святому Духу, и убедятся, что говорят от противного духа.

Но послушаем слова другого святого мужа. Красуйся и веселися дщи Сионя, зане се аз гряду, и вселюся посреде тебе, глаголет Господь. И прибегнут языцы мнози ко Господу… (и вселятся) посреде тебе, и уразумевши, яко Господь Вседержитель посла мя к тебе (Зах 2, 10–11). Кто это грядый, о сем пусть возвестит Иоанн, великий Предтеча Спасителя нашего, посылавший двух своих учеников сказать Господу: ты ли еси грядый, или иного чаем (Мф 11, 3)? Получив ответ, он возгласил его Агнцем и Сыном Божиим (Ин 1, 36). Кроме того и Давид поет: благословен грядый во имя Господне (Пс 117, 26). Сей пришедший Спаситель говорит своим ученикам: идеже бо еста два, или трие собрани во имя мое, ту есмь посреде их (Мф 18, 20), и: с вами есмь во вся дни до скончания века (Мф 28, 20). Также другой пророк взывает: вселюся в них, и похожду, и буду им Богом, и тии будут Мне людие (Лев 26, 12 и 2 Кор 6, 16). Прибегнут языцы мнози, говорит пророк, ко Господу (Зах 2, 10–11). Когда же это? Ясно, что тогда, когда настало время богоявления и когда прибегающие восклицают: Господи, прибежище был еси нам в род и род (Пс 89, 1). И эти, названные людьми Господними, поселятся в Сионе, то есть, конечно, в Церкви, которая приглашается радоваться и веселиться при виде всего огромного числа чад ее. Согласно с этим и другой святой муж от лица Спасителя восклицает: благовестити нищим посла мя (Ис 61, 1). Мы веруем и проповедуем, что Сын Божий и Бог домостроительно посылается Отцом в человеческом виде, ибо апостольское слово знает Его как Посланника и первосвященника исповедания нашего (Евр 3, 1), Который был послан к погибшим овцам дома Израилева (Мф 15, 24). Но так как они не познали и не приняли посланного Избавителя и Благодетеля, то посему ученики Его были посланы к язычникам. Отсюда воссиял миру свет боговидения, и мы освободились от рабства стихиям мира и избавились от всякой демонской власти. Итак, да заградятся всякие уста, глаголющие неправду на Бога, ибо если они отвергают говорящих в Духе пророков и апостолов, то всякому, конечно, ясно, что они отвергают и Благовествуемого ими, как они действительно и делают нечестиво и совершенно открыто. Но не оставляют они без обвинения даже и пославшего Отца Бога, ибо и на Него направляется их неразумная клевета, (состоящая в том), что Он в их глазах оказывается немощным в отношении к определенному Им же посольству. Тщетным оказывается и тот древний и истинный совет, который совещался (Ис 9, 6), как скоро Великаго Совета Ангел оказался не в состоянии совершить ничего. Да обратится же на главу беззаконных это богохульство! И если они ожидают другого Искупителя (ибо таково их приятное желание), то они должны будут сопричислить себя к иудеям. В самом деле, чем же они от них будут отличаться, если совсем ничем не выражают своего почтения к Пришедшему и не думают, чтобы Он действительно являлся и принес пользу людям? Ведь и их безумное богохульство стремится к тому же самому.

37. Приди (на помощь) ко мне и ты, доблестнейший и блаженнейший из пророков, и ныне, призвав Бога, воскликни громогласно и возгласи во всеуслышание то, что Дух, свыше вдохновляющий, повелел изречь тебе. Скажи же мне и богомудро возвести слово: ведь изречешь ты, конечно, божественное. Будет в день он, глаголет Господь Вседержитель, потреблю имена идолов от земли, и ктому не будет их памяти (Зах 13, 2). Тебе, боговестник, как очищенному телом, душой и разумом, было очень легко научиться сему от Бога, возвестить другим и передать письменно для следующих поколений истину и разъяснение тайн. Нас же, здесь пребывающих, и это естественно, объемлет сильное раздумье, что говорить сначала и что отложить до другого времени. Что можем сказать по поводу этого? Кто способен ввиду приведенных слов достойно восхвалить безграничную и недосягаемую высоту Духа, или Истины, и представить чистоту и ясность Его откровения? Кто в должной мере может изобличить безумие и бесстыдство безбожников? ибо что яснее и проще этих слов, легче и приятнее их! Они блещут яснее солнечных лучей — и нет здесь нужды ни в истолкованиях, заключенных в длинные периоды, ни в глубоком размышлении для тщательного исследования и открытия сокрытого и неясного, ни в каком-либо переложении, которое идет путем длинных отступлений и объясняет в изречениях загадочное и малопонятное, ни в изысканном сочетании выражений для разъяснения приведенных слов. Простота, истинность и очевидность речи пророка не допускает, чтобы одни понимали ее так, а другие после усиленных изысками принимали ее иначе и, преследуя свои цели, отметали истину, насиловали смысл приведенных слов, злокозненно извращали его, распоряжались им по собственному усмотрению, что ныне делают люди, преданные миру и подчиняющиеся желаниям злого духа. На это что же услышат ослепившие свои духовные очи и заградившие свои уши для речей божественного Духа? Одержимые таким недугом, неразумные и легкомысленные; слепцы зрите и глухие слушайте. Кто настолько ослеплен и глух или развращен в душе, чтобы не воспринимать блеска свыше воссиявших нам слов? Кто настолько слеп и бесчувствен? Или кто не пожелает слушать тех богозвучных голосов, которые ясно и громко некогда возгласили совершенное уничтожение идолов, если только он не объят мраком чувственного тупоумия. И если бы об этом захотели молчать люди, то возопиют камни, подвигнутые очевидностью дела. Впрочем, душевная жестокость и бесчувственность, кажется, настолько (овладела) ими, что превзошла даже жесткость и твердость камней. Какой же способ защиты останется у них? Пожелают ли удовольствоваться только своими мнениями или, думая вступить в борьбу, изобретут какой-либо лукавый способ противления истине? Но кто, даже поощряя их ложь, мог бы принять это состязание? Где же может быть назначено судилище, перед которым было бы изложено это дело? Какая ловкость величественных ораторов и ходатаев, сказывающаяся в быстром отыскании доказательства? Какая убедительность сплетения силлогизмов, подготовляющих обольщение и обаяние? Какая сила геометрических доказательств, представляющих из принятых положений необходимые и неизбежные заключения? Кто из искусных и проницательных посредников или судей, способный глубоко и разумно исследовать значение представляемых доказательств, тщательно рассмотрев речи их, вынесет приговор, утверждающий их безбожные измышления? Никто не окажется столь неопытным и невежественным, никто — столь безрассудным и глупым, чтобы решиться вооружиться и противостоять ясным словам, в пользу которых, притом бесспорно и непреоборимо, со всею очевидностью, свидетельствует самый ход дел. Ниоткуда не может явиться им помощь, чтобы поддержать их неправое и безбожное учение. Отдав предпочтение порочному благоденствованию в этой жизни перед добродетельным бедствованием, они безрассудно и нечестиво навлекли на себя вечный позор и бесславие. Никто из тех, которые решились жить благочестиво, не пожелает не только что так рассуждать и учить, но даже и допустить такие мысли в своем уме. Как, когда и у кого совершилось уничтожение скверных идолов, о сем пусть выслушают они прежде всего евангельские изречения, если только они верят им. Истребитель идолов, уничтоживший заблуждение, искупивший нас от власти тьмы, избавивший от рабства тлению, начальник жизни нашей, даровавший нам познание истины, Христос, Господь и Бог наш, говорит следующее Отцу и Богу всего сущего: Отче, прииде час: прослави Сына твоего, да и Сын твой прославит Тя: якоже дал еси Ему власть всякия плоти, да всяко, еже дал еси Ему, даст им живот вечный. Се есть живот вечный, да знают Тебе единого истинного Бога и егоже послал еси Иисус Христа (Ин 17, 1–3). Потом опять: явих имя твое человеком (Ин 17, 6). И еще: не о сих же молю токмо, то есть учениках, но и о верующих словесе их ради в Мя: да вси едино будут, якоже Ты, Отче, во Мне, и Аз в Тебе, да и тии в Нас едино будут: да и мир веру иметь, яко Ты Мя послал еси (Ин 17, 20–21). Что яснее этих священных слов и лучше для познания о Боге? Разве с этого времени не извергнуто заблуждение? Разве не упразднена власть демонов? Разве не уничтожен обман идольский? Разве не исчезла держава зла? Кто настолько наивен и неразумен, чтобы не признать, что это так? Да знают Тебе единого истинного Бога и егоже послал еси Иисус Христа. Этот глас обновил человеческую природу, он очистил воздух, отверз нам врата небесные, приоткрыл нам вход во святая святых, сделал людей сотоварищами ангелам, разрушил средостение ограды, Отца и Бога примирил с нами, враждовавшими с ним посредством греха. Явих имя твое человеком. Прибавь к этому и следующее: потреблю идолов от земли, и ктому не будет их памяти (Зах 13, 2). Итак, если истинны слова Спасителя и познание Бога и имя Его явлены и отпраздновано падение идолов, ибо Истина не может обманывать, то ясно, что нечестивые говорят от противного духа. — Пусть выступит затем служитель Евангелия, согласный с этим божественным пророком, как вдохновляемый тем же Духом, — он, уча о поедании идоложертвенного, пишет к Коринфянам следующее: вемы, яко идол ничтоже есть в мире, и яко никтоже Бог ин, токмо един (1 Кор 8, 4). И это мнение он старается подтвердить везде. Но чтобы он не казался стоящим в противоречии с очевидными явлениями, ибо у безбожников и безумцев существовали изображения, которые у них назывались богами, он ради сего прибавил: аще бо и суть глаголемый бози, или на небеси или на земли, однако не как существующие в действительности боги, а по одному только названию и лишь на словах, а не по бытию (1 Кор 8, 5). В них нет никакой силы, ибо они суть камни, дерево и бесы. Люди дивились не только величию и блеску небесных светил и вследствие этого поклонялись солнцу, луне и сонму других звезд, как богам, но и безумно решились почтить и прославить божеским наименованием на земле некоторых демонов и людей, известных своими постыднейшими страстями и делами.

38. Но это измыслили язычники и варвары. Мы же, обладая совершенною и твердою верою, познаем единого по существу, истинного Бога, — в Отце, Сыне и Святом Духе, честной и живоначальной Троице, поклоняемого и славимого. И помимо сих иного Бога не знаем, да не будет! Вследствие сего мы и думаем, что идол есть ничто, равно как и идоложертвенное в мире. Итак, имена идолов, как мы показали, истреблены с земли, как то провозгласил некий мудрец древний, говоря, что ниже до быша от начала идолы, ниже будут во веки (Прем 14, 13). Но когда же это они не будут, если именно не теперь, когда пришел Освободивший нас от идолов? Что же думают о сем те, которые напоминают теперь об идолах? Если они скажут, что эти пророческие изречения исполнились у иудеев, то не тем ли более — у христиан? Ибо насколько религия иудеев превосходила суеверие язычников, настолько то, чем владеем мы, превышает религию иудеев и превосходит ее возвышенностью и достоинством. Закон является серединою между нашим духовным поклонением и идолослужением неверных. Если же у язычников и варваров, у которых никогда не сиял свет богопознания и которые были почитателями скверных демонов, действительно господствовали их глупые и безумные помыслы, то вместо сего мученики Христовы, победоносные борцы истины, перенесли бесчисленные, не поддающиеся слову, подвиги и труды, выдержав против идольского заблуждения такую борьбу, какой (без помощи Божией) не перенесла бы человеческая природа. Этим они низложили дерзость лукавого, при содействии божественной благодати и силы водрузили над врагом славные победные знамена и легко и мужественно без всякого усилия разрушали алтари и храмы. За сие они совершенно справедливо удостоились неувядаемых венцов от воздающего награды Бога.

Итак, что же думать об этих дивных и славных мужах, которые, подвизаясь на аскетическом поприще, считали последнее для себя приятнее, чем прочие люди (считают) мирские удовольствия и роскошь, и вследствие того соделались чудотворцами сверхъестественных и необычайных знамений? И многие из них удалились в места отдаленные, проводили жизнь вдали от житейских волнений, приучали себя к чрезмерной суровости пустыни, жили во плоти как бесплотные и, ревнуя об ангельском житии, безукоризненно протекли поприще житейское, вследствие чего и соделались все светочами мира? Во имя кого исцеляли они болезни, не поддававшиеся человеческому уврачеванию? Чьим именем изгоняли они, как рабов, бесов с великою легкостью и властью? (Совершали ли они все это), принося жертвы идолам, или же напротив — прося Бога, поклоняясь Господу всего сущего и Богу и призывая Его на помощь в своих деяниях? И нам вполне истинным кажется, что (совершали они это силою и благодатью Действующего и Давшего власть и Сказавшего ученикам: яко приближися царствие небесное: болящие исцеляйте, прокаженныя очищайте, бесы изгоняйте (Мф 10, 7), — и: именем моим бесы ижденут: языки возглаголют новы (Мк 16, 17). Что же могут возразить на это те, кои идут против истины, это ясно. Таким людям, которые дерзают на все, даже и на то, что они открывали свои уста для хулений на Сына и усвоили себе одинаковый и сродный им образ мыслей фарисеев, нетрудно объявить, что святые оказывались совершающими все это именем князя бесовского. Так как они, имея неискусный ум (Рим 1, 28) и выступая против того, против чего выступать не следует, расплываются в тщетных умствованиях, то пусть по заслугам выслушают: порождения ехиднова, како можете добро глаголати, зли суще (Мф 12, 34)? Аще господина дому веельзевула нарекоша, кольми паче домашняя его (Мф 10, 25), как говорил Спаситель. Итак, как же возможно одних и тех же и почитать как господ, и преследовать и изгонять отовсюду как негодных и дурных рабов, или привязывать и заключать, куда пожелают? Так, поистине должно разделиться на ся царство диавола. Но очевидно, что эти нечестивцы отвергают как евангельскую историю, так равно не признают и истинности божественной жизни и деяния святых, записанные в священных книгах. Если же, однако, они считают истинными пророческие предвещания, ибо думать, что они ложны, мне кажется, никогда не осмелится даже сам диавол, то пусть позаботятся показать, где и когда они исполнились. Если они обратят свои взоры к будущему и вообразят, что будет явление другого Христа, то они обманутся в своих надеждах и справедливо подвергнутся отчаянию. А что с явлением к нам Бога всех сущих, возвестившего царствие небесное, заблуждение многобожия истреблено, и один Господь и Бог и Царь всеми согласно почитается и славится, об этом скажет тот же самый божественный пророк, и никто из здравомыслящих не будет противоречить ему: и будет Господь в царя по всей земли: в день он будет Господь един, и имя его едино, обходя всю землю (Зах 14, 9). В этих и следующих за ними словах он предсказал, что не только те, которые приняли евангельское учение из народа иудейского, но и паствы языческие, которые некогда не знали Владыку всех и Господа, воспримут свет богопознания и отвергнут идольское заблуждение. И какое место лишено славы Божией, если теперь более чем когда-либо истинно, что полны небеса и вся земля славы Его (ср. Ис 6, 3)? Назовет ли кто Элладу, земли варварские, будет ли перечислять Итальянцев или Германцев, Кельтов и Британцев, достигнет ли Ливийцев или страны Египетской, отправится ли к Арабам, Персам и Эфиопам, к Индийцам и Скифам, до пределов мира на море и суше, — он везде найдет имя Христово почитаемым и славимым. Евангельская проповедь уловила всех в сети и познание честной Троицы устами тех, кои научили язычников, всюду распространилось под солнцем и везде водворилось познание одного и единого истинного Бога и Владыки всего сущего. И народы громко взывают с псалмопевцем, познав через веру силу и всевидящее Его величие: аще взыду на небо, ты тамо еси: аще сниду во ад, тамо еси: аще возму крыле мои рано, и вселюся в последних моря, и тамо бо рука твоя наставит мя, и удержит мя десница твоя (Пс 138, 8–9). Что точнее и яснее этих слов указывает на почитание Бога?

39. Итак, пусть скажут нам почитатели идолов, где есть и у кого храмы идолов и изображения? Где празднества и таинства, где совершающие их и участвующие в них? Где иерофанты их, посвящающие и посвящаемые в эти таинства, жрецы их, не моющие ног и спящие на земле?[59] Где рвение служителей храмов к благоустроению и украшению последних, дабы вычищенные алтари и храмы охотнее посещали сонмы божеств, любящих обитать в темных капищах, как поистине достойные мрака, чуждающиеся света и живущие в темных пещерах? Где их многолюдные праздники, закалатели быков и мелкого скота, радующиеся пролитию крови, услаждающиеся приалтарной грязью и, что всего постыднее, убийством детей и мужей? Где чтимый ими Зевс, консул и владыка богов, — этот навозный бог, как бы закрывающийся навозом, когда вопиют к нему? Уж не чтится ли и нашими сквернословами[60] тот, о рождении которого рассказываются невероятнейшие для благоразумных людей басни, находящие себе, однако же, веру, несмотря на всю свою гнусность, у безумцев, который был украден матерью, спасен посредством подложенного вместо него камня, охранялся хорами божеств, неистовыми звуками и шумом, дабы отцеубийца-сын мог укрыться от детоубийцы-отца. И всякий исполнится благоговения перед Тем, Кто упразднил это многообразное заблуждение, чары коего столь омерзительны и обманчивы. Бог у них, когда захочет, делается птицей, оперяется, становится крылатым, может быть ему было более приятно быть по виду пушистым и перистым, чтобы не потерпеть женолюбцу неудачи у возлюбленной. Иногда он является рогоносным быком с красивыми копытами и длинными ушами, равно как бывал иной раз и богом-козлом, как обуреваемый одинаковою с козлом похотливостью, в разное время он являлся в разных видах, прибегая, говорят, к помощи волшебства и легко делаясь всем, менял и преображал свой вид сообразно множеству и разнообразию своих страстей, чтобы благодаря этому дозволять себе всякие мерзости и распутство. Следовало бы ему принимать также и образ лисицы, ибо это шло к нему совершенно, как обладавшему хитростью и коварством. Мог бы он явиться перед нами и под видом лягушки, ползающей в болотной грязи, чтобы при учинении разных своих козней оставаться незаметным и самому в свою очередь не подвергаться от кого-либо противокозням. В таком случае почитание воздавалось бы ему более и усерднее у людей неразумных и далеко заблудших, услаждающихся праздными баснями, руководимых вводящими в обман бесами, изобретателей лжи, выдумщиков неправды, увлекающих в свои заблуждения повинующихся им. Пусть покажут нам Диониса[61] и Арея[62], начальника браней, дышащего гневом и яростью, дело которого возбуждать гнев и ярость у сражающихся и который сам получает раны от смертных, делается узником и пленяется другим запачканным сажею богом при помощи медного сосуда и любодейных сетей. Пусть окружают позорным и бесстыдным почитанием начальника пьянства, рожденного, по мнению глупцов, странными родами, баснословными и смешными. Пьянствуя в честь женомужного бога, неистовствуют перед вакханствующими Менадами и Сатирами, скотоподобно пляшущими на праздниках его, и перед всем достойным этого пьянства. Пусть выступит перед ними Гермес[63], кажется, самый любимый у них бог, так как считают его богом корысти и изображают купцом, ибо и они одержимы одинаковым славолюбием и корыстолюбием и, по-видимому, культ Гермеса им нравится из-за материй и украшений, а не по расположению их к здравому богопочитанию. Пусть баснославят и дивятся рождению Геркулеса, за каковое он называется тринощным, и исчисляют те многочисленные подвиги его, за которые безбожниками он почитался богом. Пусть выступит перед ними доспехолюбивая и войнолюбивая Афина «со щитом драгоценным, нетленным, бессмертным»[64] и прочим ее вооружением, внушающим страх и ужас, и повергает в боязнь всех зрителей, легко нападая на ряды врагов, помогая тем, которым покровительствует, и мстя другим, от которых отвращается, храбрая и гневная в отношении к другим богам, заботящимся о неприятеле. Откуда явилось бы нам рождение ее, если бы славный художник Гефест ударом искусно не разрубил голову бессмысленного Зевса, хотя разрубивший не получил обещанного за удар. Сама же эта дева, согласно еще большему легковерию, родила Эрихтония двухприродного — чудовище более невероятное и смешное, чем все прежние. Пусть будет у них премудрым и великим Салмоней, величавшийся перед богами и гремевший здесь на земле, изобретший новое искусство производить гром и молнию. Впрочем, за это высокомерие в отношении к богам он получил возмездие и был поражен Зевсом посредством молнии.

Пусть покажут нам мать богов Рею и непотребные и постыдные празднества и таинства в честь ее с бесстыдными страстями, совершаемые для нее исступленными и беснующимися фригийцами, и тех из них, которые ранят тело свое мечами, дабы являясь окровавленными перед демонами, выказать им тем большее почтение, а также тех, которые ободряют и ласкают их, чтобы израненные в восторге легче переносили боли, побуждались к новым поранениям и решались на скверные и гнусные действия. Не должны опускать они и баснословий о Деметре[65], в лице которой посвящались семенам таинственные обряды, совершавшиеся празднующими ночью, ибо достойны ночи называвшиеся Деметровыми и Элевсинскими таинства, так как никто из допущенных к ним и посвященных не должен был разглашать обрядов перед непосвященными. Пусть покажется и Гера с двумя колодами на ногах и с неразрывными узами на руках, в таком положении низринутая с неба и наказанная Зевсом, подвергшаяся этой казни из ревности к Геркулесу, которому, в свою очередь, грозила морская буря, насколько у Зевса была власть над ветрами и возможность повергнуть в сон очарованного бога (Посейдона), дабы он в бодрственном состоянии не оказал помощи бедствовавшему. Разве нас могут устрашать нелепые страшилища привидений Гекаты и Эмпусы, если бы даже и можно было принять их существование, коих один вид наводит страх и ужас? И хотя бы эти чудовищные привидения казались какой-либо чрезмерной величины, снабженные какими-то драконьими головами, они исчезнут вместе с относящимися к ним всеми измышлениями и баснями. Пусть представят и чтимую у них молнию и сожженную богом громовержцем его возлюбленную, так как ревнивая Гера дала Семеле совет, или вернее — навет, подсказав ей, как обойтись с любовником, чтобы в благодарность получить от него губительную молнию. Мне кажется, и сами они, если только у них уцелел хотя малый остаток здравомыслия, должны опускать, а не удостаивать памятования эту самую мерзкую и отвратительную богиню, рожденную более других гнусно и постыдно, чествуемую безобразными и ужасными празднествами, которую древние, гнушаясь ее любодейства, справедливо называли блудницей, общедоступной и мужелюбивой. Может быть, они еще представят нам Додонского бога и известный дуб, изрекавший вздор и внушавший прорицателям произносить свои изречения, и также — ту статую, которая была поставлена на высоте и жезлом ударяла в медный сосуд, издавая стройные звуки, дабы она уже не считалась у них безгласной, но многогласной и доброгласной. Где призрачный бред Дельфийского треножника? Где у них изрекает прорицательница Пифия, обольщавшая глупых и трусливых? Где баснословные и воображаемые привидения Кастальского источника, навевавшиеся обитавшими там демонами и также исчезавшие в действительности от легкого дуновения? Как скроется Дафна и какая земля, как сострадательная мать, примет ее в лоно свое, дабы, убегая от любовника, она могла сохранить целомудрие; и как появится для него древо, соименное деве, для утешения его за неудачу в любви? Где теперь те двусмысленные стихотворные предсказания прорицателя бога Локсия[66], доверявшие которым по незнанию и неразумию невежественно губили свою власть?[67]

40. Опуская все прочее, дабы при излишних подробностях изложения и нам не пришлось оскверниться и замараться этими беззакониями и мерзостями, здесь закончим об этом речь свою, так как это уже и давно закончено и предано молчанию — и известно, как и почему, именно с появлением в мире Того, Кто предрек через пророка: потреблю имена идолов от земли, и ктому не будет их памяти (Зах 13, 2), когда воссияла благодать спасительного креста и божественная проповедь распространилась повсюду. В самом деле, разве не все идолы были изгнаны, низвергнуты и преданы глубинам забвения? Ибо если они еще есть, то пусть покажут, где и у кого это? Если же их нет (а их нет), то зачем же напрасно укоряют христиан клеветники и обвинители истины, приписывая им то, чего они никогда не делали, не помышляли? Если же они сами заблуждаются и преданы суеверию, то пусть нечестивцы сами себя и обвиняют, позорят и предают посмеянию, ибо Церковь Божия непорочна и свободна от всякого порицания. А идолы молчат, ибо действительно молчания и глубокого забвения достойны они. О, если бы и эти (нечестивцы) подобно тем (идолам) хранили молчание! Подобни им да будут творящии я, и вси наденщиися на ня (Пс 113, 16); потому что молчать лучше и полезнее, чем говорить нечестиво и безбожно, что не подобает ни говорить, ни мыслить тем, кои действительно любят лучшее. Кто в самом деле настолько легкомыслен, чтобы принимать пустые и неразумные речи их? Кто настолько лишен смысла и обладает столь извращенным умом? Никто настолько не уподобился скоту и не спустился ниже скотского неразумия, нет никого даже среди одержимых бесами исступленных, чтобы выносить их болтовню и пустословие. Но этим пусть забавляются дети язычников, как древние, так и теперь язычествующие у нас. У нас же да чтится Христос Бог наш и да получает поклонение от нас в духе и истине, как Бог и человек одновременно. Да чтится и честная икона Его достопоклоняемая, и да изображается, ибо поистине изобразимо, описуемо и подвержено страданиям тело, которое воспринял Он от святой Приснодевы Богородицы, как скоро и Сама Она оказывается изобразимою и описуемою, хотя бы и не желали того безумцы. Тело же, хотя и изображается, неотделимо от соединенного с ним ипостасно Бога-Слова, как не отделялось оно от Слова, когда терпело страдания за нас; ибо ничто таковое не может содействовать разделению.

41. Но об этом довольно. Пусть другой из боговидцев, вдохновляемый божественным Духом, воскликнет к тем, кои служили под законом и сенью: несть воля моя в вас, глаголет Господь Вседержитель, и жертвы не прииму от рук ваших. Зане от восток солнца и до запад имя мое прославися во языцех, и на всяком месте приносится фимиам имени моему и жертва чиста: зане велие имя мое во языцех, глаголет Господь Вседержитель (Мал 1, 10–11). Разве не видите, что древнее отменяется и для нас предначертывается новое? Жертвы и приношения не восхотел еси (Пс 39, 7), поет великий Давид. И: не прииму от дому твоего телцов, ниже от стад твоих козлов (Пс 49, 9). И: новомесячий ваших и праздников ваших ненавидит душа моя (Ис 1, 13), восклицает божественный Исаия. Этими словами он внушает нам отвращаться от кровавых жертв, от безвременного соблюдения месяцев, времен и преданий. Итак, отсюда ясно, что Бог всех сущих уже прежде ввел ту чистую и непорочную жертву — служение в духе и истине, которой Он радуется и услаждается. Это подобающее и любезное Ему служение совершает вся вселенная, как бы посвящая Ему всюду аромат благоухания. Где же, таким образом, тут место для почитания идолов, и не (наблюдается ли), напротив, их полное отвержение и уничтожение? Что же вы говорите? Верите ли этим священным словам? Они достаточны, чтобы осилить и укротить неверие ваше и жестокосердие. Или вы хотите, чтобы мы призвали других пророков Божиих для подтверждения этих слов? Они примут участие и поддержат то, что раньше сказано, сделают более явным ваше неразумие и нечестие и определят более тяжелое и строгое наказание. Так как пророки имели общий, сообщенный им от Духа, дар премудрости, то и в своих изречениях касательно нашего спасения, внушенных им Богом, они оказываются единомысленными и согласными. Итак, присоединяя к приведенным другие изречения богоносных мужей, освободим Христову Церковь от всякой клеветы и навета, а также представим положения противников, исполненные всякого неразумия и обмана. Призовем же в священное собрание это Исаию, громогласнейшего из пророков, и пусть он, как очищенный божественным углем, издалека взирая духовными очами в будущее, скажет: будет в последняя дни явлена гора Господня, и дом Бога Иаковля на версе гор, и возвысится превыше холмов: и приидут к ней вси языцы, и пойдут языцы мнози и рекут: приидите, взыдем на гору Господню, и в дом Бога нашего, и возвестит нам путь свой и пойдем по нему. От Сиона бо изыдет закон, и слово Господне из Иерусалима: и судити будет посреде язык многих и изобличит люди многи (Ис 2, 2–4). А какие это последние дни, о сем возвестит блаженный Павел, писавший к Евреям следующее: многочастне и многообразие древле Бог глаголавый Отцем во пророцех, в последок дний сих глагола нам в Сыне, егоже положи наследника всем, имже и веки сотвори (Евр 1, 1–2). И еще: ныне же единою в кончину веков, во отметание греха, жертвою своею явися (Евр 9, 26). И опять в послании к Галатам: егда же прииде кончина лета, посла Бог Сына своего рождаемого от жены, бываема под законом, да подзаконныя искупит (Гал 4, 4). А также к Ефесянам: сказав нам тайну воли своея, по благоволению своему, еже прежде положи в нем в смотрение исполнения времен, возглавити всяческая о Христе, яже на небесех и яже на земли (Еф 1, 9–10). Равно и божественный Петр, опора Церкви, сказал в одном месте так: яко не истленным сребром или златом избавистеся от суетного вашего жития отцы преданного, но честною кровию яко агнца непорочна и пречиста Христа, предуведеннаго убо прежде сложения мира, явльшагося же в последняя лета нас ради, иже его ради веруем в Бога (1 Пет 1, 18–20). Также сын грома, излучающий божественный свет, говорит: дети, последняя година есть: и якоже слышасте, яко антихрист грядет, и ныне антихристи мнози быша от сего разумеваем, яко последний час есть (1 Ин 2, 18). Но здесь кончим речь о последних днях. Когда мы, с приближением окончания века и с нисхождением времени как бы к западу, достигли близости конца мира, вот тогда-то и явилась славная и высокая гора и дом Божий воочию всех. Что же желает сказать здесь слово сего божественного пророка? Не ясно ли, что оно зовет нас прямо к божественному и возвышенному? Для принявших Духа наиболее приличествует внимать и следовать только сему, а не привязываться к букве и устремляться к чувственному, направлять свой ум в высоту, обращать свою мысль к наилучшему и совершеннейшему и, отвлекаясь от земного и становящегося прахом, стремиться к тому, что выше видимого, как к лучшему. Итак, под явленной горою Господнею, говоря вообще, надо разуметь славу, блеск и величие святой Церкви, а также то, что позлащает и украшает ее ярко и особенно благолепно, а именно чистоту евангельского учения и превосходящую все возвышенное высоту догматов, возглашение и проповедь которых ясно раздаются и громогласно звучат вслух всем, совершая оглашение божественной тайны, в течение веков сокрытой молчанием и открытой в Священном Писании. Тайна же эта есть домостроительство Спасителя нашего Иисуса Христа, которое Он человеколюбиво явил в отношении к человеческому роду, как и познание и надежду на получение проистекающих отсюда благ. И если мы приступим к одному из благовестников, то услышим следующее: не приступисте бо к горе осязаемей, и разгоревшемуся огню, и облаку, и сумраку, и буре, и трубному звуку, и гласу глагол, егоже слышавший отрекошася, да не приложится им слово, не терпяху бо повелевающаго. Но приступисте к Сионстей горе, и ко граду Бога живаго, Иерусалиму небесному и тмам ангелов, и церкви первородных на небесех написанных, и судии всех Богу, и духом праведник совершенных, и к ходатаю завета новаго Иисусу, и крови кропления, лучше глоголющей, нежели Авелева (Евр 12, 18–24). Таким образом, как пророческое слово, так и апостольская проповедь возносят ум наш к небесному — увещевают уразумевать и созерцать тамошние красоты и взирать на торжество пребывающих в них и услаждающихся ими святых, а также вводят нам и возвещают евангельские богосиянные и преславные догматы. Дом Божий, очевидно, есть Церковь Божия, как думает божественный Павел в послании к Тимофею, где он говорит о том, что должно знать, како подобает в дому Божии жити, яже есть церковь Бога жива (1 Тим 3, 15). Таковы души верующих, очищенные правым учением и добродетельною жизнью, имеющие в себе обитание Бога всех сущих, согласно сказанному: вселюся в вас и похожду и буду им Бог и они будут ми в людие (Лев 26, 12). Итак, божественный дом утвержден на вершине высоких гор и в виду тех проходящих, коих настроение и мысли возвышаются над земным и низменным, озаряются святыми пророками и апостолами, на которых, как на основах веры, Церковь Божия зиждется и утверждается. Вот к этой-то горе и дому издалече стекаются языки, едва не по предварительному уговору, побуждая друг друга к восхождению на нее, дабы им открылся тот путь, который они старались найти. Какой же это путь? Сам Господь говорит в Евангелии: Аз есмь путь и истина (Ин 14, 6), и: пути Господа и стези истинни (Дан 3, 27). О наставлении на этот путь святые издревле не просили Бога всех сущих (Пс 118, 35). Итак, Церковь из язычников, проходя этим путем и стезей прямой и легкой, от низменного неверия восходит на высокий подъем божественного видения и к вышнему граду Иерусалиму, всегдашней отчизне святых: идя отсюда и проходя настоящее время, она надеется опочить и успокоиться в своей вере. И каждый легко поймет неложность и истинность пророческих слов, ибо в священных домах, то есть божественных храмах, рассеянных всюду по вселенной, благоустроенных и сияющих благолепною святостью и славою, уподобляющихся тенистым горам, окруженных высокими и зеленеющими деревьями, очищаются от грехов, освящаются по телу и душе и исполняются божественной благодати все те, которые входят в них с усердием и благоговением. Итак, в них каждый раз перед собирающимися от всех языков и народов открываются божественные тайны в священных чтениях и через оглашение и приносится спасительная и очистительная жертва за весь мир, дарующая, как мы исповедуем, отпущение грехов тем, кои с верою и с чистыми помышлениями приступают и участвуют в ней. И между тем как храмы умножались и расширялись, капища и алтари идолов ниспровергались и уничтожались, так что об идольской скверне не сохранилось даже памяти у верных, всегда отвращавшихся от всякого языческого и смертного образа мыслей. От Сиона бо изыдет закон, и слово Господне из Иерусалима (Ис 2, 3). Из этого чувственного Иерусалима, который есть образ Иерусалима вышнего, открыто исходит божественное учение, овладевшее всеми пределами вселенной; в нем совершились все тайны нашего спасения. Но мы веруем, что насколько невещественное выше вещественного, настолько (евангелие) превосходит в сени и письменно заключенный закон, который был изречен ангелами на горе Синае. Отсюда (из Иерусалима) были отправлены и святые апостолы для научения языков, расчищая для них широкий, прямой и спасительный путь. И разсудит среди людей многих (Мих 4, 3). Приступая к благодатному учению и обучаясь должному, убеждаемые самым существом дела, они тотчас же осуждают ранее господствовавшее неверие, сами обличая себя за неправо соделанное и произнося добровольное осуждение своих тайных преступлений. Разумно и здраво опасаясь вреда их и опасности, они меняются и с усердием стремятся к лучшему, полезному и спасительному. А что попечение о рукотворных идолах и упование на них пришли в упадок, и служение чтимым через них бесам исчезло перед лицом славы и силы снисшедшего Спасителя, сокрушившего и поправшего земные и низменные помышления присущие идолам, это покажут дальнейшие слова богоносного мужа, ибо он говорит: и рукотворенная вся скрыют, внесше в пещеры, и в разселины камений, и в вертепы земныя, от лица страха Господня, и от крепости его, егда возстанет сокрушити землю (Ис 2, 18–19). Из этого для всех, желающих правомудрствовать, очевидно уничтожение и ниспровержение бесовских кумиров. Также и следующее затем у пророка имеет тот же смысл — он прибавляет: в день бо оный изринет человек мерзости своя златыя и серебряный, яже сотвориша, да покланяются суетным и нетопырем. Еже внити в вертепы твердого камене, и в разселины камений, от лица страха Господня, и от славы крепости его, егда возстанет сокрушити землю (Ис 2, 20–21).

42. Если кто-либо пожелал бы спросить, в какой же день человек отверг мерзости свои серебряные и золотые, то он ясно поймет, что это есть день, в который Господь всех сущих пришел в мир, Своим пришествием связал сильного, пленил и расхитил сосуды его, то есть находившихся под властью его тирании, как написано (Мф 12, 29). Поэтому, говорит, прежде неже разумети отрочати назвати отца или матерь, приимет силу Дамаскову, и корысти Самарийския пред царем Ассирийским (Ис 8, 4). Эти Дамаск и Самария были столицами, один стоял во главе тогдашней Сирии и служил представителем Сирской державы, а другая главенствовала над десятью коленами Израилевыми. Оба они были полными идолопоклонниками, подчинены игу диавола, со всею силою и стяжаниями преданы идолам, весьма крепко держались бесовского заблуждения и находились во власти диавола, как будто собственный его храм и всецело ему отданное приношение. В этих городах, столичных и отличавшихся нечестием, пророческое слово через часть указывает нам на целое, а именно — на удел язычников и на уверовавших из обрезанных. Таким образом, родившийся для нас Дитя и благоволивший младенчествовать ради нас, ниспровергает и отнимает корысти врага и силу, то есть исторгает из рук его все, что было под игом его и подчинено власти его. Так Самария принимает учение, отвергая отеческие обычаи и законы. Так и Антиохийцы заслужили быть и называться христианами (Деян 11, 16), хотя город этот весьма славился идольским заблуждением и превышал нечестием многие города, ибо в нем был построен храм Аполлона и царил славившийся кругом обман скрывавшегося там беса. Христиане, однако, расхитили нечестиво скопленное богатство сатаны и ниспровергли золотые и серебряные статуи. Так и Коринфян Апостол языков обратил к познанию истины и, указывая им на это, писал следующее: весте, яко егда неверны бесте, ко идолам безгласным яко ведомы ведостеся (1 Кор 12, 2). Также и Афинян, видя их усердными в отношении к капищу и во всем благочестивыми, он отвлек от этого (идольского) капища (Деян 17, 22). И другие апостолы в других местах, поделив между собою народы, кои находились во владении врага и составляли его сокровища, плененные им для исполнения воли его[68], они расхитили их и привели ко Владыке всех сущих в качестве добычи и начатков. Вот в это-то именно время и в этот день они изринули, то есть признали мерзостью и оплевали рукотворных идолов и изгнали их из своих помышлений, так что никогда не допускали даже воспоминания о них, и самую материю, хотя многие и считали ее драгоценною, по сильной любви к Богу, отвергли и презрели и возносят подобающую жертву единому Богу. Итак, отвращаясь лжи и обмана идолов, они естественно и весьма благовременно устремляются к твердому камню. Камень же этот, согласно нашему богомудрому учению, есть Христос Бог наш, ибо достигший Его, насколько достигнут был он сам Христом (Флп 3, 12), говорит: яко отцы наши вси тожде брашно духовное ядоша, и вси тожде пиво духовное пиша, пияху бо от духовнаго последующаго камене: камень же бе Христос (1 Кор 1, 3–4). Имевший также очищенное и просвещенное око духовное, говорит: се полагаю в Сионе камень претыкания, и камень соблазна: и всяк веруяй в онь, не постыдится (Ис 28, 16 ср. Рим 9, 33). То — ради соблазняющихся, а это — ради верующих. Знаем, что и Моисей укрывался некогда камнем и сокрытый он едва зрел оттуда спину Божию и изучал неясные символические знаки спасения (Исх 33, 33). И божественный Давид также представляет себя нам вознесенным на камень (Пс 26, 6; 60, 3). И многое другое мы знаем из Священного Писания, что указывает нам таинственно на эту Скалу, в расселины и пещеры Которой входят прибегающие к Ней. Что же нужно разуметь под этими расселинами и пещерами? Высоту и тайны богословия и глубокие сокровенные таинства домостроительства во Христе, ибо в Нем сокрыты все сокровища видения и мудрости (Кол 2, 3). Эти тайны явлены самовидцам от начала и служителям слова (Лк 1, 2), а через них, насколько возможно, и нам, следующим за ними. Из благовествовавших об этом Сын грома, вдохновляемый свыше и поднимавший на высоту созерцания честнейший и неповрежденный ум свой, Богом посвященный в божественные тайны, осветил для нас оттуда совечное и равночестное бытие Слова со Отцом, разъясняя и уча, что в начале было Слово и было Оно у Бога и было Оно Богом (Ин 1, 1). Другой, поскольку он был просвещен божественною благодатью, проникая глубину божественного сошествия, достойно повествовал о рождестве Христа, как оно происходило в действительности (Мф 1, 18 сл.). И можно сказать по всей справедливости, что в настоящее время устрояется и является то, на что желали зреть и ангелы (1 Пет 1, 12), как некогда сокровенное от них и недоступное им. Входящий через веру в эти таинственные и неизреченные расселины, скалы и пещеры мудрости, приобретает познание лучшего и совершеннейшего, направляется на спасительную стезю, оберегается и охраняется от опаляющего и пагубного воздействия злых сил, опаляющих и сожигающих глубины души, и озаряется разнообразными и многообразными дарами благодати. Овому бо из приступающих дается слово премудрости, иному же слово разума о том же дусе: другому же вера, иному же дарования исцелений, другому же действия сил, а иному иное, и вообще вся сия действует разделяя коемуждо яко же хощет (1 Кор 12, 8–11), откуда (верующий) достигнет обителей многих и разнообразных, уготованных Отцом для тех, которые жили согласно Его призванию.

43. Итак, издревле покорявшиеся суете или поражались сиянием золота, или же дивились блеску серебра и самой материи и идолам, сделанным из нее для поклонения неразумным. Они впали в такое отупение и умопомрачение, что безумно считали равным и поклонение Богу и почитание ничтожных животных, как, например, где-то в Писании мы слышим о мухе, почитаемой за Бога Акаронского. Потом наставники вселенной преподали им учение, и они уверовали в то, что, как Бог, проповедуя сверхъестественное и необычайное, являя величие божественной силы, совершал Он чудеса во время странствования по земле, а также в то, что благоволил Он, как человек, претерпеть для нашего искупления, облекшись в уничижение и скудость нищеты нашей. Ощутив от сего страх Господень в душах своих, безмерно пораженные славою и силою величия Его, возненавидели и предали они посмеянию всякое заблуждение и хранили души свои от всякого материального и чувственного образа мыслей. Научившись не делать тварь Богом и не преклоняться перед творением рук своих, они возносят подобающее поклонение единому Богу. Таким образом, они не поклоняются и не служат, а напротив, гнушаются и отвергают бесов, избегают, как мерзости, и отметают всякое почитание бесов. И потом они ожидают страшного и великого явления Спасителя нашего, когда во время всеобщего воскресения придет Он во славе Отчей с ангелами святыми, чтобы сокрушить и наказать нечестивых и гордых, преданных материи и мирскому, покорных велениям миродержателя, и явить достойными нетленного блаженства и царства служителей Своих, возлюбивших явление Его.

А что люди, научившиеся этому и подъятые к свету богопознания, удалятся совершенно от суетного и чувственного, и у них прекратится влечение к бездушным идолам, этому научит нас тот же богоносный муж, говоря так: уши вдадят на слышание, и сердце изнемогших вон-мет послушати, и языцы немотствующии скоро научатся глаголати мир: и к сему не рекут слуги твои: молчи. Юрод бо юродивая изречет, и сердце его тщетная уразумеет, еже совершати беззаконная и глаголати на Господа прелесть (Ис 32, 3–6). Здесь пророческое слово предвозвещает, что скоро научатся — уши изнемогающих внимать и слушать, а немотствующие языки — говорить. Подобно сему он же показывает способ, каким немощное и убогое может быть укреплено и исправлено. Как же это случится и осуществится? Бог наш, говорит он, приидет и спасет нас. Тогда отверзутся очи слепых, и уши глухих услышать. Тогда скочит хромый, яко елень, и ясен будет язык гугнивых, яко проторжеся вода в пустыни, и дебрь в земли жаждущей, и безводная будет во езера, и на жаждущей земли источник водный будет (Ис 35, 4–6). Затем в другом месте он говорит подобное этому: и услышат в день оный глусии словеса книги (сея), и иже во тме, и иже во мгле, очи слепых узрят. И возрадуются нищии ради Господа в веселии, и отчаявшийся человецы исполнятся веселия (Ис 29, 18–19). Не ясно ли каждому, что пророческое слово этим указывает на извращение души и на ее страсти, на ложные и превратные мысли, которые древние, невежественные и неразумные люди, хромавшие в отношении истины, совершенно отпавшие от нее, не познавшие и отвергшие действительного и истинного Бога, предпочли правому и здравому учению и болели заблуждением многобожия. Эти слова надо понимать, конечно, не в буквальном смысле об увечеи телесных и чувственных органов. Кто исследует заключающийся в них смысл, тот легко найдет, что эти слова указывают на страсти и движения душевные, так как душа именно при посредстве этих телесных органов и членов все, что есть внутри человека, всякое сокровенное и зрению недоступное желание устрояет, совершает, осуществляет и скрытыми и темными намерениями пополняет и открывает свои стремления и намерения. Поэтому, если кто имеет ложное и ошибочное мнение по религиозным вопросам и погрешает в оценке действий, то справедливо говорят, что он слепотствует, или хромает, или болеет каким-либо другим из перечисленных недугов, хотя бы он не страдал ни зрением, ни ногами, или расстройством другой какой способности, или помрачением мысли.

В таком виде Священное Писание представляет людей, одержимых прежде неверием и безбожием, но потом восприявших благодать исцеления, так что души, страдавшие прежде нечестием, укрепляются и восстанавливаются, и омраченные безбожием очи ума очищаются и просвещаются. А вслед за тем по преизбытку веры освящаются, конечно, и самые члены, приобретают полное выздоровление и прекрасно служат им в делах благочестия и праведности перед Богом. С пришествием Спасителя некогда страдавшие слепотою духовных очей в отношении к истинному свету, теперь ясно видят правое, и каждый из прозревших говорит: очи мои выну ко Господу, яко той исторгнет от сети нозе мои (Пс 24, 15). Итак, они стремятся к просвещению умственных очей, чтобы не уснуть в смерть. Затем, прежде имевшие закрытыми уши сердца, представляют их открытыми и готовыми слушать благозвучный глас хвалы Его. Равным образом невразумительны языки немых, которые некогда стремились говорить нечестивое и непристойное, называвшие богами глухих и бездушных идолов, потом становятся внятными и отчетливыми, научаются верою говорить мир, воспевают таинство Троицы и то, что «Господь Иисус Христос во славу Бога Отца», ибо Он есть мир наш (Еф 2, 14) и Бог мира, и миру Его нет конца (Ис 9, 7). Таким образом, слово Божие научает помышлять о Боге день и ночь, говорить о силе Его, повествовать о чудесах и всегда возносить Ему разумное служение согласно тому, как сказано: сердцем веруется в правду, усты же исповедуется во спасение (Рим 10, 10). Равным образом хромавший некогда в хождении сердечном, соделав прямыми пути и стези свои, воспламеняемый превожделенною любовью ко Спасителю, стремительно скачет подобно жаждущему оленю и воспевает так: имже образом желает елень на источники водныя, сице желает душа моя к Богу крепкому живому (Пс 41, 2). Так, говоря кратко, все жаждущие поспешают к источнику жизни и бессмертия — Христу, всех призывающему и громким гласом вопиющему: кто жаждет, да приидет ко мне и пиет (Ин 51, 27), и увещевающему черпать из источника спасения (Ис 12, 3). Посему душа, жаждущая спасения в Боге, утоляет жажду и голод, является благоденствующею и благоукрашенною, цветет праведностью и благочестием и всякими добродетелями и украшается всевозможною и дивною красотою. Таково состояние душ, получивших освобождение от неверия, и таким образом вполне богоприличное и достойное любочестия и щедрости Благодетеля, вернее же сказать — Его человеколюбия.

А что явившийся Врач душ был и врачом телес, это показывает бесчисленное множество исцеленных. Очищенные духовно по вере в Благодетеля они одновременно получали также и исцеление страждущих телес. Посему в то время совершались великие и разнообразные чудеса: слепым Он чудесно давал зрение, очищал прокаженных, хромым исправлял и укреплял ноги, расслабленных и с омертвевшими членами делал здоровыми и подвижными, прошениями изгонял множество бесов и освобождал одержимых ими от жестоких припадков, страждущим другими недугами сообщал телесную крепость и вообще исцелял всякую болезнь и всякую немощь в людях, как преблагий Бог, сострадая Своему творению, даруя также и освобождение от грехов, — что более важнее: ибо в Его власти было отпущение людям прегрешений их. Также ученики Искупителя и Спасителя нашего, став подражателями неизреченного человеколюбия Его и получив от Духа дар творения подобных же чудес, соделали здоровым ногами хромого, сидевшего у так называемых красных врат храма (Деян 3, 2 сл.), чтобы на нем исполнилось пророчество, которое гласит: скочит хромый, яко еленъ (Ис 35, 6). Действовавшею в них благодатью они совершали и многие другие чудеса в людях и обращали их к познанию истины.

Итак, покоряющимся и благомыслящим даровано прощение. А что же Бог дал не покоряющимся истине? Дух бесчувствия, глаза, чтобы не видеть, и уши, чтобы не слышать (Рим 11, 8), ибо они всегда поступали вопреки этим чувствам: слухом слушали и не разумели, видя, видели и не познали. Отвердело сердце их, и ушами трудно слышат, и очи свои смежили (Ис 6, 10). И в настоящее время, когда возобладала ложь, прежде просвещенные светом истины добровольно ослепили свои мысленные очи, закрыли уши сердца, покоряются силе заблуждения, так что не могут слушать пророческих изречений, имеющих смысл ясный и понятный, ибо что яснее слов, приведенных выше, или тех, которые сейчас будут приведены? Слова эти следующие: сия глаголет Господь Израилев: в той день уповая будет человек на сотворшаго и очи его ко святому Израилеву воззрят, и не будут уповающе на требища, ниже на дела рук своих, яже сотвориша персты их, и будут уповать на Святаго Израилева, и посекут дубравы и мерзости их (Ис 17, 7–8). Если бы духовные очи их не были ослеплены и если бы уши их не были закрыты, то мы сказали бы им: смотрите, слушайте, внимайте истине и не противьтесь боговдохновенным изречениям. Теперь же им, одержимым крайним безумием, что сказать, если не то, что сказано в Евангелиях, а именно: если Моисея и пророков не слушают, то не послушают, и того, кто восстал бы из мертвых (Лк 16, 31). Но да посрамятся пустословящие праздное! Благоразумные и здравомыслящие должны верить, что заблуждение суетных религий упразднено и уничтожено. Познавшие Господа своего и Творца, Начальника своей жизни, исповедавшие Его, как благодетеля (явившего Себя) в стольких знамениях, не станут уже, возвращаясь на блевотину свою, говорить безумному, бесчувственному и глупому (идолу): ты наш бог, ты сотворил нас, управляешь нашею жизнью, владычествуешь над нами и наставляешь тому, что должно делать и что нет; ибо что хуже и гнуснее этого. Мне кажется весьма благовременным снова обратить речь к призванию язычников и размыслить о том, что об этом говорит тот же богослов: стирано Завулоня, и земле Неффалимля, и прочии при море живущии, и об ону страну Иордана, Галилея языков. Людие ходящии во тьме, видели свет велий: живущии во стране и сени смертней, свет воссияет на вы (Ис 9, 1–2). Мудрый и боговдохновенный истолкователь этих пророческих слов, ясно и весьма понятно излагая их значение и указывая исполнение пророчества, божественный апостол Матвей, составивший для нас евангельскую историю, заложивший как бы корень и основание веры нашей, соделавший ясным таинство воплощения Спасителя нашего, изрек следующее: слышав Иисус, яко Иоанн предан бысть, отеиде в Галилею. И оставль Назарет, пришед вселися в Капернаум в поморие, в пределех Завулоних и Неффалимлих. Да сбудется реченное Исаием пророком глаголющим: земля Завулоня и Неффалимля, путь моря обе оне поле Иордана, Галилеа язык, людие седящии во тме видеша свет велий, и седящим в стране, и сени смертней, свет возсия им. Оттоле начат Иисус проповедати и глаголати: покайтеся, приближися бо царство небесное (Мф 4, 12–16).

И речь пророческая, и евангельская, и та и другая, имеют в виду одно и то же, этими словами указывают на обращение язычников к свету истины, понять это не представляет большого труда для тех, кто хочет и кто не совсем невежествен в боговдохновенном Писании. Люди, знакомые с ним, знают, что приверженцы языческого неразумия сидели в стране и сени смертной, скованные глубоким мраком невежества, омрачаемые тьмою греха, пока не осененные еще божественным светом, омрачившие души свои темнотою идолослужения, что хуже и тягостнее смерти, ибо это есть смерть души и полное отсутствие действитель-ной жизни. Итак, для этих, говорит евангелист, пребывавших во мраке невежества, воссияла спасительная благодать, взошло солнце правды, разорявшее ночь безбожия, ибо Он ходил всюду, проповедуя покаяние, дабы они (язычники) вышли из-под власти начальников мрака, презрели их бессилие и развращающее влияние, и были призываемы ходить во свет лица Господа, говорящего: Аз свет в мир приидох (Ин 24, 46), и: Аз есмь свет миру (Ин 9, 5), и: аще кто ходит во дни не поткнется (Ин 11, 9), и дабы приступающие к Нему просветились и лица их не постыдились, как и божественный Павел заповедует: яко чада света ходите: плод бо духовный есть во всякой благостыни и правде и истине (Еф 5, 8), — и таким образом вполне уразумели, как обратились они к Богу от идолов — служить Богу живому и истинному и ожидать с неба Сына Его, Коего Он воскресил из мертвых. Для того, кто усердно утверждает ум свой этими священными изречениями, легко уразуметь подобные же слова, возглашаемые богоносным пророком в другом месте. Он говорит так: будет в день оный корень Иессеов, и возстаяй владети языки, на того языцы уповати будут (Ис 11, 10). Столь очевидное и всем понятное пророчество, возвещаемое во всех пределах вселенной и со всею ясностью открывшее нам прежде век от Отца воссиявшего Бога-Слова, в последние времена века родившегося от чресл Давида по плоти, мне кажется, не безызвестно даже неверующим и людям с поврежденным слухом. Что может быть яснее этих слов для доказательства и раскрытия таинства домостроительства нашего даже перед людьми неразумными? Мы исповедуем, что пречистая Богоматерь ведет род свой из корня Иессеева и от семени Давида. От нее взошел подобно цвету Спаситель по плоти. Сверхъестественно родила она Бога и человека одновременно, почему и именуется нами собственно и истинно Богородицею. И это подтверждается девственным рождением, совершенно не описуемым, ибо Христос, родившись необычным для людей образом, и после рождения сохранил неповрежденным девство родившей.

44. Какую власть приобрел Он и как Он будет владычествовать над язычниками, об этом возгласит тот же пророк, движимый божественным Духом: царя со славою узрите (Ис 33, 17), и: аз возставих им с правдою царя, и вси путие его правы. Сей созиждет град мой, и пленений людей моих возвратит, не по мзде, ни по даром, рече Господ Саваоф (Ис 45, 13). И еще: приведу мир на князи его, мир и здравие ему. И велие начальство его, и мира его несть предела на престоле Давидове, и на царстве его, исправити е, и заступити его в суде и правде, отныне и до века: ревность Господа Саваофа сотворит сия (Ис 9, 7–8). Что этими словами указывается Царь царствующих и Господь господствующих, от века повелевающий в державе Своей Христос Бог наш, этого, я думаю, не станет оспаривать никто из познавших (явленное нам) таинство (воплощения). Ведь для всякого ясно, что Он именно, а не кто другой, воздвигнут для нас в Царя праведного и спасающего, Который научил нас божественной правде. Также Он соделался для нас, по словам апостола, премудрость от Бога, правда же и освящение и избавление (1 Кор 1, 30). Это Он, конечно, создал град Божий — не земной и не имеющий вечного основания, а напротив, град, имеющий устои, под которым богоприлично разумеется вышний Иерусалим, коего украситель и устроитель есть Бог и в коем церковь первородных, на небеси написанных, пребывает вместе с вышними силами. А что Он возвратит планете людей Своих, каких именно людей и как, касательно этого подлежит выслушать следующее. Некогда поистине мы были людьми, не знавшими Творца и Господа, отрицавшимися от принадлежности Ему и совершенно чуждыми служения Ему вследствие неразумия, происходившего от греха и лукавства обладавшего нами диавола. Мы были подчинены игу врага и находились в его распоряжении, как рабы и пленники, лишенные свободы и принужденные служить ему.

Но так как было невозможно, чтобы милосердый Бог не призрел на творение Свое, то является Искупитель, Который не нуждался во внешнем выкупе и дарах, но уничижил Себя (Флп 2, 7) и в качестве выкупа за всех нас отдал животворящую спасительную кровь Свою. Претерпев ради вас страдания и крест, Он взошел на высоту и пленил, возвратив плен наш (Еф 4, 8). Избавив нас от Халдейской власти пагубных бесов и изъяв из руки варварского духовного тирана, Он стяжал нас в народ Свой и начальствует и царствует над нами вовеки. Этого никто не станет отрицать, разве только кто болеет иудейским неверием и бесстыдством, нося еще в душе своей уже упраздненное покрывало (2 Кор 3, 13 сл.), не желая расстаться со своим неразумием и поэтому будучи еще недостоин взирать на божественные таинства. И если кто усомнится и скажет, что пророческое слово в царе нашем указывает на некоего человека, который получит власть над иудеями, то пусть от нас и от самой истины выслушает, что, согласно преданию самого Священного Писания, после возвращения иудеев из Вавилона, среди них не было никого, кто носил бы царскую диадему, которой короновались прежние цари, и никто не сидел на престоле со знаками царского достоинства, как именно предопределил Бог всех сущих гласом пророков. С того времени они пребывали под властью начальников народа и священников. Отсюда ясно, что пророческая речь указывает нам не на это пленение Вавилонское, так как известно, кем и как иудеи были освобождены из Вавилонского плена и возвращены назад в Палестину, что ясно описано в повествованиях об этих событиях. Посему понимать пророческие слова в приложении к тем временам нет основания. И мы, насколько то знаем, как верим и как рассказывали нам отцы наши, на которых мы весьма крепко опираемся, заявляем, что это именно мы суть те, коих Бог собрал воедино из язычников, кои непоколебимо уповали на Него и избавлены Господом, которых Он освободил от руки невидимых врагов и из мест мрака, и сени смертной, собрал нас с востока и запада, севера и моря в то время, как мы, благодаря ухищрениям нашего врага, блуждали в безводной пустыне неверия и были лишены спасительных вод благочестия. И именно нам, изливая свыше дождь милосердия, Он даровал благодать богопознания.

А что в пророческом слове Спаситель предвозвещен как имеющий воссесть на престоле Давидовом, в этом пусть убедит неразумных Ангел (Лук 1, 26 сл.), если только они не отвергают и повествования евангельские, как отвергают другие речения Святого Духа. Сошедши с небес и благовествуя пречистой Приснодеве Матери верховность общего спасения всего мира, он предвозвестил, что имеющий родиться от нее Спаситель всех наречется Сыном Вышнего, примет престол Давида и царству Его не будет конца, — предвозвестил также, что Он будет велик с воспринятым Им естеством, ибо знал Его как существующего ныне и прежде и всегда и как великого и над всеми сущего Бога. Итак, Эммануил, Царь царей, обладающий многими народами, соделался и человеком, но при этом сохраняет Свое превосходство над всеми, обладает (божественною) властью и достоинством, блистает совершенствами божества и во плоти, хотя добровольно и уничижил себя, допустив Свое божественное снисшествие и облекшись в нашу нищету, дабы мы обогатились божеством Его. Итак, необходимо, чтобы лицо Спасителя нашего Христа пребывало (и главенствовало) во всем. И если Он поставлен царем и притом таким именно царем, то следует, конечно, и подобает, чтобы были и соответствующие начальники, и народы подчинялись Ему, и не просто народы, но все народы, ибо Он Царь всех и Господь, и как на небе со Отцом, так и на земле Он есть Владыка всех сущих и Властитель. Посему и сказано: и возстая владети языки, на того языцы уповати будут (Ис. 11, 19), хотя бы и не желали того по-иудейски мыслящие, так что пусть уже окончательно отвергнут и отринут то, что воспевается на всяком языке и в чем является нам лицо Царя, говорящего: Аз же поставлен есмь царь от него над Сионом горою святою его (Пс 2, 6), и: проси от мене, и дам ти языки достояние твое, и одержание твое концы земли (Пс 2, 8). Перейдем затем и к другим изречениям богоносного мужа. Он говорит: Аз Господь призывах тя в правде (Ис 42, 6) и: дам тя в завет рода, во свет языком, отверзсти очи слепых извести от уз связанныя, и из дому темницы седящыя во тме (Ис 42, 6–7). И опять: дах тя в завет рода, еже быти тебе во спасение даже до последних земли (Ис 49, 6), И еще: се дах тя в завет рода, во свет языком, еже устроити землю и наследити наследия пустыни: глаголюща сущым во узах, изыдите, и сущим во тме, открыйтеся (Ис 49, 6–9). Приближается скоро правда твоя, и изыдет яко свет спасение твое, и на мышцу мою языцы надеятися будут (Ис 5, 1–5). И еще: Сиона ради не умолчу, и Иерусалима ради не попущу, дондеже изыдет, яко свет правда моя, и спасение мое яко светило разжжется. И узрят языцы правду твою, и царие славу твою, и прозовут тя именем новым, имже Господь наименует е. И будеши венец доброты в руце Господни, и диадима царствия в руце Бога твоего. И не прозовешися ктому оставлен и земля твоя ктому не наречется пуста (Ис 62, 1–5). Если же кто обратится ко временам более отдаленным, то увидит, что чаяния язычников возлагались на Спасителя всех и Искупителя Христа и предвозвещались уже издревле, ибо патриарх Иаков, благословляя колено Иудово, говорил: не оскудеет князь от Иуды и вождь от чресл его, дондеже приидут отложенная ему, и той чаяние языков (Быт 49, 10). Известно, что Господь воссиял от Иуды.

Итак, если истинны слова святых, а они действительно истинны, ибо все в подобающее время исполнились, то они не упразднятся и не потеряют силы, так как имеют опору и подтверждение в евангельских повествованиях. Господь пришел, чтобы исполнить закон и пророков, и объявил, что из них ничего не прейдет, пока все не будет исполнено (Мф 5, 17 сл.), показав Собою более самосовершителя, чем учителя, в этом исполнении. Итак, язычники не обманулись в своем стремлении к истинной вере, и посему ухищрения диавола были не в силах отдалить их от любви и веры призвавшего их Царя. А потому ничтожны, пусты, всякой лжи и нечестия исполнены слова противников наших. И если кто будет искать порядка, какой бывает там, где есть царь и подданные, тот пусть научится из следующего: в той день будет Израиль третий во Египтянех, и во Ассирианех благословен на земли, юже благослови Господь Саваоф, глаголя благословении людие мои, иже во Египте, и иже во Ассириах, и наследие мое Израиль (Ис 19, 24–25). В лице названных народов пророческая речь указует, полноту языков, призванных к святому учению. Последнее, третье, место занимает Израиль, тогда как Ассириец, хотя отправляется издалека и из чужой и варварской страны, предупреждает и предвосхищает веру во Христа, поклоняется Ему, когда Он телесно был еще младенцем и принимал почетные дары, своим числом и значением соответствовавшие совершенным Им видам Его служения[69]. Второе место занимает Египтянин, с пришествием беглеца отвергший бесовское заблуждение (Мф 2, 13 сл.). После него третьим приступает Израиль, призываемый к сему проповедью Его, как о том передали составившие для нас Евангелия апостолы Господни.

45. Нетрудно убедиться в том, что и апостольское учение согласно и одинаково с пророческим и как бы идет по одной и той же стезе с ним, — т. е. относительно веры и исповедания нами того, что Спаситель управляет языками, или Церковью из язычников, и царствует над нею, что Он есть ее глава, и Ему подобает царствовать, пока врагов Своих положит под ноги Свои, и что Он соделает наследниками царства уповавших на Него. Пусть выскажет это Апостол язычников, бывший их предводителем. Хощу вас ведети, яко всякому мужу глава Христос есть (1 Кор 1, 11, 3). И затем: да Бог Господа нашего Иисуса Христа, Отец славы, даст вам духа премудрости и откровения, в познание его: просвещаема очеса сердца вашего, яко уведети вам, кое есть упование звания его, и кое богатство славы достояния его во святых, и кое преспеющее величество силы его в нас верующих по действу державы крепости его, юже со-дея о Христе, воскресив его от мертвых, и посадив одесную себе на небесных, превыше всякого начальства и власти и силы и господства, и всякого имене, именуемого не точию в веце, сем, но и во грядущем. И вся покори под нозе его: и того даде главу выше всех церкви, еже есть тело его, исполнение исполняющаго всяческая во всех (Еф 1, 17–23). И: тем же и Бог его превознесе и дарова ему имя, еже паче всякого имене: да о имени Иисусове всяко колено поклонится, небесных, земных и преисподних (Флп 2, 9). И: в том живет всяко исполнение божества телесне. И да будете в нем исполнени, иже есть глава всякому началу и власти (Кол 2, 9–10). И еще: истинствующе же в любви, да возрастим в него всяческая, иже есть глава Христос: из него же все тело составляемо и счиневаемо приличне, всяцем осязанием подаяния, по действу в мере единения коеяждо части, возращение тела творит в создание самого себе любовию (Еф 4, 15–16). И: зане муж глава есть жены и Христос глава церкве (Еф 5, 23).

Показав, что Христос есть глава и власть над всеми, святой Апостол выставляет Его царем и представляет раздаятелем царства уверовавшим в Него, когда говорит: тем же царство непоколебимо приемлюще, да имамы благодать, еюже служим благоугодно Богу, с благоговением и страхом (Евр 12, 28). И: благодаряще Бога и Отца призвавшаго нас в причастие наследия святых во свете, иже избави нас от власти темныя, и престави в царство Сына любве своея, о нем же имамы избавление кровию его и оставление грехов (Кол 1, 12–13). А как сыны, собратья и сонаследники, сами мы должны иметь в виду, яко ныне открыся святым его апостолам и пророкам Духом: яко быти языком снаследником и стелесником и спричастником обетования его о Христе благовествованием, емуже бых служитель (Еф 3, 5–7). Дерзее же писах вам, братие моя, от части, яко воспоминая вам, за благодать, данную ми от Бога, во еже быти ми служителю Иисус Христову во языцех, священнодействующу благовествование Божие, да будет приношение еже от язык благоприятно и освящено Духом Святым (Тим 15, 15–16). Потом: не приясте бо духа работы паки в боязнь: но приясте духа сыноположения, о нем же вопием: авва Отче. Самый дух спослушествует духови нашему, яко есмы чада Божия. Аще же чада, и наследницы: наследницы убо Богу, снаследницы же Христу (Рим 8, 15–17). Затем: тем же убо неси раб, но сын и наследник Божий Иисус Христом (Гал 4, 7). Согласно с этими словами говорит и другой богослов: даде им область чадом Божиим быти, верующим во имя его (Ин1, 12). К этому пусть прибавит служитель Евангелия: яко вы есте тело Христово, и уди отчасти (1 Кор 12, 27). Подобаше бо ему, его же ради всяческая и имже всяческая, приведшу многи сыны во славу, начальника спасения их страданьми совершити. И святяй бо и освящаемии, от единаго вси: ея же ради вины не стыдится братию нарицати их глаголя: возвещу имя твое братии моей, посреде церкве воспою тя (Евр 2, 10–12). И еще: их же предуведе, тех и предустави сообразных быти образу Сына своего, яко быти ему первородну во многих братиях (Рим 8, 29). Сверх того: в нем же лише хотя Бог показати наследником обетования непреложное совета своего, ходатайствова клятвою: да двема вещми непреложными, в них же невозможно солгати Богу, крепкое утешение имамы прибегший ятися за предлежащее упование. (Евр 6, 17–18). И еще: глаголю же Христа Иисуса служителя бывша обрезания по истине Божией, во еже утвердити обетования отцев: а языком по милости, прославити Бога, якоже есть писано: сего ради исповемся тебе во языцех Господи, и имени твоему пою. И паки глаголет: возвеселитеся языцы с людми его. И паки: хвалите Господа вси языцы, и похвалите его вси людие. И паки Исаиа глаголет: будет корень Иессеов, и востаяй владети над языки: на того языцы уповают (Рим 15, 8–12).

Здесь следует обратить внимание на то, что святой Апостол говорит не только об одном и том же, но и одними и теми же словами с пророком. И кто может возражать против этого? Даром помилованные Богом, из безбожников сделанные боголюбцами, твердо стоя в вере, они славословят Бога, а не идолопоклонствуют, как то представляется неистовствующим безумцам. Разве они могут сожалеть о даровании им стольких благ, которыми блещут, ибо удостоились через веру сделаться чадами и наследниками Божиими, быть телом Христа и Его членами, как устремляющиеся к вечной славе, — сожалеть настолько, чтобы, оставив благодать и сияние всего этого, приложиться мраку и заблуждению? И если безбожники совершенно отринут это, то мы со своей стороны веруем настолько, чтобы дивиться божественному человеколюбию Спасителя и открыто признавать, что по преизбыточеству благодати и величию силы Своей Он во время сошествия исхитил из тирании диавола не одних только живых. Но, явившись и прежде уже пребывавшим в узах ада, жившим некогда во времена неведения в безбожии и нечестии, одержимым мраком, темнотою и неразрешимыми узами, Он проповедал им и исхитил их из под власти сильного врага. И это было уже предсказано пророческими устами, ибо Христос является глаголющим сущим во узах, изыдите, и сущим во тме, открыйтеся (Ис 49, 9). А что это в свое время действительно исполнилось, об этом расскажет верховный из учеников Христа в словах: зане Христос единою о гресех наших пострада, праведник за неправедники, да приведет ны Богови: умерщвлен убо быв плотию, ожив же духом: о немже и сущим в темнице духовом сошед проповеда, противльшимся иногда (1 Пет 3, 18–19). Получив благовестие о таинстве спасения и приняв проповедь Спасителя, будучи притом лишены всякого движения и деятельности, без всякой надежды на возможность что-либо предпринять и несмотря на то благомысленно отнесшиеся к столь дивным и великим благодеяниям — они, полагаю, являются сильными порицателями этих нечестивцев, поскольку и они оказываются оскорбленными наряду с живущими — или вернее — не выносят дерзости хулителей на Искупителя, и это, конечно, потому, что по чрезмерному нечестию своему они должны обвинять в идолослужении даже и души уже ранее отшедших (в ад людей), — через что, мне кажется, вина их увеличивается и по справедливости подлежит большему наказанию. Но оставим тех, которые осуждены приговором живых и мертвых, и, преследуя цель нашего предприятия, перейдем к дальнейшему.

46. Следует выслушать то, что Он в качестве Царя языков обещал сделать Своим подданным как бы в воздаяние и награду за повиновение Ему и веру в Него. И сотворит Господь Саваоф, говорил пророк, всем языком: на горе сей испиют радость, испиют вино. Помажутся миром на горе сей (Ис 25, 67). Разве что-либо из всего этого не исполнилось? Этими словами преподается нам прежде всего наставление касательно священных таинств Божественного дара и благодати — таинств приобщения честной крови Спасителя нашего Христа и освящения в божественном крещении. Посему пророк снова заповедует им веселиться в виду щедрости призывающего, говоря: возвеселися неплоды порождающая, возгласи и возопий нечревоболевшая, яко много чада пустыя паче, нежели имущия мужа (Ис 54, 1). А чем воздадут притекшие на благодатный призыв, об этом ясно говорит тот же пророк: в то время принесутся дары Господу Саваофу от людей оскорбленных и отторженных, и от людей великих, отныне и в вечное время (Ис. 18, 7). Под дарами же что можно разуметь иное помимо духовной жертвы хвалы и разумного служения, возносимого Богу всеми, составляющими Церковь из язычников, каковую Он приемлет, как аромат благоухания?

О том, что Он воздаст им и какими дарами почтит их, пророк еще говорит: введу я в гору святую мою, и возвеселю я в дому молитвы моея: всесожжения их и жертвы их будут приятны на требище моем: дом бо мой дом молитвы наречется всем языком (Ис. 56, 7). Я не думаю, чтобы кто-либо из новоявленных иудеев дошел до такого безумия, чтобы понять, что этими словами указывается на служение, совершаемое в одном месте, именно в Иерусалиме, ибо кто настолько глух, что не слыхал, как пророки от лица Бога всех сущих провозгласили, что жертвоприношения животных и мяса упразднены и отменены и заменены служением людей, призывающих Бога и жречествующих духовно? Что ми множество жертв ваших, глаголет Господь: исполнен есмь всесожжений овних, и тука агнцев, и крове юнцев и козлов не хощу. Кто бо изыска сия из рук ваших (Ис 1, 11)? (Он говорит также), что не терпит новомесячей и суббот (Ис 1, 13). Об этом же, прозирая в духе, пишет и псалмопевец: жертвы и приношения не восхотел еси, всесожжений и о гресе не взыскал еси (Пс 39, 7). Еще: не прииму от дому твоего тельцев, ниже от стад твоих козлов (Пс 49, 9). И: ащебы восхотел еси жертвы, дал бых убо: всесожжения не благоволиши (Пс 50, 18). Но он предлагает духовные жертвы, заповедуя: пожри Богови жертву хвалы, и воздаждь Вышнему молитвы твоя (Пс 49, 14). Яснее же выражают это последние слова (Ис 56, 7) пророка, ибо говоря всем языком, пророк этими словами обозначает не частное и местом ограниченное, из Израильтян состоящее, собрание, но кафолическую и превысшую всякого числа Церковь. Что собрания народов, принадлежащих царю, пребывают в чистом общении с Пречистым, и путь их чист, ибо они не марают себя нечистотами и сквернами идольских жертв; касательно этого также следует обратить внимание на то, что говорит пророк: не прейдет тамо нечистый, ниже будет тамо путь нечист: разсеяннии же пойдут по нему (Ис 35, 8). Что Церковь из языков очищена и освящена, это подтверждает и глашатай языков, когда говорит, что они храм Божий, дом Бога и Дух Его живет в них. Тако Христос возлюби церковь и себе предаде за ню: да освятит ю, очистив банею водною в глаголе, да представит ю себе славну церковь, не имущу скверны или порока, или нечто от таковых, но да будет свята и непорочна (Еф 5, 25–26). И в другом месте: и дал есть себе за ны, да избавит ны от всякаго беззакония, и очистит себе люди избранны, ревнители добрым делом (Тим 2, 14). И: воздвигий Христа из мертвых оживотворит и мертвенныя телеса ваша, живущим Духом его в вас (Рим. 8, 11). И: Моисей убо верен бе во всем дому его, якоже слуга, во свидетельство глаголатися имевшим (Евр 3, 5). И в другом месте: не весте ли, яко храм Божий есте, и Дух Божий живет в вас? Аще кто Божий храм растлит, растлит сего Бог: храм бо Божий свят есть, иже есте вы (1 Кор 3, 16–17). И еще: или не весте, яко телеса ваша храм живущаго в вас святаго Духа суть, егоже имате от Бога, и несте свои? Куплени бо есте ценою: прославите убо Бога в телесех ваших, и в душах ваших, яже суть Божия (1 Кор 6, 19–20). Из всех этих мест ясно, что верующие во Христа и приявшие Духа благодати через очищение в божественном крещении достойны быть и именоваться храмом Божиим — и, следовательно, утверждающие, что они поклоняются идолам, оказываются храмом бесовским. Если же нет общения у храма Божия с идолами, то ясно, что теперешние сыны гордыни, в которых действует дух противления, лают на истину, когда, противоборствуя Святому Духу, утверждают, что христиане почитают идолов, и дерзают заявлять, что они становятся храмом бесовским. Для изобличения этого есть много священных изречений, которые определяют страшное наказание им от Бога. Так, представитель Жениха Церкви, дивно соединяя и связывая ее с женихом Христом, скрепляя это соединение и связь, говорит, что она есть тело Христа и члены порознь (1 Кор 12, 27), что многие суть одно тело; именно когда мы причащаемся одного и того же хлеба таинства, благословения, мы становимся одно с Ним через веру. Разъясняя таинство возвышенными и благоприличными соображениями на примере человеческого супружества, он говорит следующее: тако должни суть мужие любити своя жены, яко своя телеса. Любяй бо свою жену, себе самаго любит: никтоже бо когда свою плоть возненавиде, но питает и греет ю, якоже и Господь церковь. Зане уди есмы тела его, от плоти его и от костей его. Сего ради оставит человек отца своего и матерь, и прилепится к жен своей, и будет два в плоть едину. Тайна сия велика есть: аз се глаголю во Христа и во церковь (Еф 5, 28–32).

47. Итак, пусть выступят делатели беззакония и покажут, почему и на основании каких боговдохновенных изречений они нечестиво отделяют Церковь от единения со Христом? Каким образом сонаследники Христа, составляющие одно с Ним тело, могут служить статуям, почитаемым неверными? И как могли бы говорить истину те, кои находятся в согласии с ложью? Пусть поразмыслят, не считают ли они и самого Христа скверным и нечистым, благодаря Его сонаследникам и телесному единению Его с ними, и тем довершат свое богохульство. Они не стыдятся и не покрываются позором, презирая и отвергая изрекавших тайны Святым Духом святых пророков и апостолов, — но, напротив, хвастаясь беззаконными и нечестивыми пророками и учителями, изрекающими от собственного чрева. Их скверные и гнусные речи они привлекают для подтверждения своего заблуждения. Причастник кумиров Ефрем положи себе соблазны, избра хананеев (Ос 4, 17–18), читаем мы. Но чтобы христиане были причастниками и общниками идолов, об этом доныне мы не слыхали ни от кого, за исключением тех, которые беснуются против славы Христа и право чтущих и поклоняющихся Ему. И в этом нет ничего удивительного, ибо нечестивцы обычно наветуют против всего хорошего и злоумышляют на истину, дабы они могли затемнять худобу своего учения. Справедливо сказано святыми мужами, что скрытое зло хуже явного.

48. Не осмеливаясь открыто выказывать свое нечестие, чувствуя чрезмерность поношения нашей религии и думая укрыться от многих тем, что они якобы не оскорбляют Самого Христа, если попирают божественное изображение Его, что же придумали они? Зная что природу вещей изменять нельзя, но что по названиям вещи часто не различаются, они обращаются к различию наименования и, как истые приверженцы идолов, не убоялись принадлежащее бесовским кумирам имя прилагать к чистой иконе Спасителя нашего Христа и Бога, называя ее идолом, а почитающих ее, как это подобает христианам, именуя идолопоклонниками, дабы мнимым открытием извращения веры нашей поколебать твердость и постоянство ее у них. Допустив таким образом явное беззаконие, они бесстыдно взвели клевету на Христа и неразумно и дерзко обвиняют наше правое и неложное учение. Но даже и язычники славят милосердие Божие, хотя и недавно вышли из неверия и приняли благодатное учение, а эти, кои ныне именуются Христианами, и из них особенно те, коим, как они думают, вверено достоинство священства, не ужасаются в душе, не удерживают своего языка, не боятся чрезмерной хулы, когда себя и всех других христиан, удел Божий и наследие Христа, называют наследием нечистых бесов. И если бы они себе одним приписывали отступничество и нечестие, то они почитались бы только самыми жалкими и презренными из людей. Теперь же, воздвигая свои нечистивые языки против всех вообще причастников дивной и истинной веры нашей, разве они не навлекут на себя гнева Божия, как подлежащие тягчайшим наказаниям?

Но обратим слово наше к пророческим изречениям. Итак, людям всех народов, языков и родов со всей земли, островов и моря, подданным одного царя, знающим, призывающим и почитающим одного Господа, Бога и Владыку, следует называться и именоваться одним именем и именно именем своего Владыки. Посему пророк говорит: работающими мне наречется имя новое, еже благословится на земли, благословят в Бога истинного (Ис 65, 15–16). Что могут сказать на это неразумные?

А мы — что? То, что Христос и Бог наш, соделавшись человеком, принял имя, которое обозначает одинаково и то и другое из соединенных естеств, как освятившее Божество, так и освященное человечество, так что под одним словом познается и двоица соединенных естеств и ипостасное из них соединение единого лица. Итак, есть все основания, чтобы крещенные в это имя и запечатленные получили от Него свое прозвание и были христианами, отмечаясь и именуясь все одним и тем же именем, поскольку они носят вернейшие признаки союза (со Христом). И эти признаки и имя есть полнейшая наша собственность, хотя бы погруженные в опьянение нечестия они и не выносили его. По сей причине и Церковь вполне богоприлично есть и называется Христовою, людьми стяжания, народом святым, родом избранным, царственным священством, славным наследием Божиим, уделом Господним, вервием наследия Его, виноградником Господа Саваофа, чадами возлюбленными, истинными братьями, верными рабами, храмом Божиим, наследниками царства, причастниками небесного призвания и разумными овцами верховного Пастыря. Посему же и возвещаем совершенства Его, призвавшего нас из тьмы в чудный свет Свой, именуем и исповедуем Его Богом и Царем, Господом, Творцом, Спасителем, Искупителем и воспеваем еще и другими именами. Так, являя себя истинными поклонниками Троицы, презираем и отвергаем всякое бесовское заблуждение, ненавидим и гнушаемся всякого идольского обмана и подвергаем анафеме тех, кои не поступают и не исповедуют так. Таково наше исповедание. Но возвратимся к речи против нечестивых, от коей мы уклонились.

49. Что же скажете вы? «Царь Сей великий и великолепный, Коего великолепие превышает небеса; имеющий державу над всем и обладающий беспредельною властью, ибо ежедневно мы исповедуем, что царству Его нет конца; Господь ангелов, Владыка небесных, земных и преисподних, Творец всякой твари, приводящий все из небытия к бытию, — разве Он может царствовать и властвовать еще над чем? Но от этого Царя отступили люди, против коих по справедливости можно бы возбудить обвинение в побеге, пустыми остались царские чертоги, а люди передались другому царю». Такова речь непокорных, которые потому, может быть, и не могут подчиняться царству Христову, что имеют царем Мамону. Но пусть они расскажут нам, как совершилось это отпадение. Надо исследовать причину этой перемены. Если люди добровольно вышли из подчинения Владыке, то или потому, что Он не был в состоянии управлять, или потому, что не имел силы защищать их. В действительности же напротив, господствуя от века в державе Своей, Он наполняет небо и землю, и в руке Его все пределы земли. Он называется Богом еже спасати и Богом спасения нашего. Он родился ради нас — Господь и Спаситель, и нет никого спасающего помимо Него. Или они отрицают, что Он богоприлично промышляет и управляет нами? Но Он заставляет солнце сиять над добрыми и злыми и проливает влагу над праведными и неправедными? Он посылает дождь утренний и вечерний и дает пищу всякой твари. Он говорит: Отец мой доселе делает, и аз делаю (Ин 5, 17), указывая этими словами на Свое попечение и промышление о нас. Или разве они не признают величия Его? Но Он есть Царь великий по всей земле, и величию Его нет конца. Может быть, власть Его, частичная, ограниченная и определенная временем? Но царству Его нет конца, и Ему поклоняется всякое колено небесных, земных и преисподних. Или Он имеет нужду в разуме? Но разуму Его нет границы, и никто не познал ум Господень. И если думают, что Он не внемлет нам и не печется о нас, то кто говорит голосом святых: «Не хочу смерти умирающего, чтобы обратился он на путь свой и жива была душа его. В одно и тоже время Я говорю нечестивому: «смертью умрет» и: «обратись от пути своего, исполни закон и правду, ходи в заповедях жизни, и будешь жив и не умрешь; и все грехи твои, коими согрешил, не помянутся?». Или есть у Бога какой-либо недостаток мудрости и правды? Но кто мог бы измерить бездну премудрости, точнее — самопремудрости? Премудростью Он распростер небеса, основал землю и все вообще сотворил премудростью. А что Он благ и имеет и прочее все, за что всеми восхваляется и славится, — зачем касаться величия Божия, превышающего ум и слово, и дерзать на невозможное? Да не впадем случайно по недостатку разума и осмотрительности в пропасть безумия подобно нечестивым!

Итак, пусть они пустословят и скажут, чем Бог ослабляется и нисходит до такой степени, что, изнемогая и отказываясь от деятельности, оставляет власть Свою бесплодно? Или лучше, как мы говорим, что есть такого, чего Бог не превышал бы и не превосходил? Какое слово представит безмерное величие Его, бесконечную, могущественную, неизмеримую власть, безграничную силу владычества над всем? И чтобы из желания этими жалкими словами превознести Высокое, нам не умалить Его неизреченное господство над всем и владычество, которое все превышает и превосходит без всякого сравнения и подобия, недоступно и непостижимо ни для кого, не поддается никакому уму и слову, как составляющее исключение среди всего видимого, невидимого и всех имен этого века и будущего, — воздержимся от этого, как превышающего наши силы. Но если Он, не добровольно лишившись Своих прав, превратился в подданного, то Он, конечно, подвергся насилию, и владыка оказывается под властью тирана. Но кто же тиран, отнявший у Него власть? Тот, кто делается тираном, должен быть сильнее и превосходнее постольку, поскольку он обладает преимуществом победителя и победы. В делах видимых и человеческих, когда противники и воины вступают в битву и скрещивают руки, плодом оружия и трудов пользуются оказавшиеся более доблестными, как победившие в сражении и взявшие в плен неприятеля, вследствие чего они приносят большую долю добычи и доспехов, получают весьма много оружия, или опустошают вражескую страну и заставляют на будущее время побежденных, как обращенных в рабство, платить дань. Но война, возбуждаемая невидимыми врагами, которые вызвали теперь у нас бурю против веры, не может надеяться достигнуть ничего подобного, ибо смятение, вызываемое той и другой войной, не одинаково. Враг нападает на нас не для того, чтобы овладеть нашими вещами внешними, но для того, чтобы разорить и подчинить себе всех нас, т. е. разумные души и управляющий человеком ум, и убедить нас называть царем и исповедовать богом врага Божия, и подчиняться его душепагубным и гнусным велениям, так чтобы не одному ему быть осуждену на геенну, а увлечь с собою в огонь вечный и сонаследников своих. Ведь это было исконным делом завистливого и беззаконного демона — лишить нас уготованных нам благ и сделать нас соучастниками своего падения. Как оставшийся без подданных, он лишен силы и достоинства и устранен от власти. У него должно остаться одно только имя, да и то, вероятно, совершенно исчезнет. Посему слава его превратится в убожество и безобразие, ибо где нет подданных, там разве может быть царь? Почему? Потому что ему не над кем будет царствовать. Так злосчастные, усердно угождая бесу, думают осилить царство Христа и отдалить нас от божественных догматов. Но пусть выслушают боговдохновенные слова: юродь бо юродивая изречет, и сердце его тщетная уразумеет (Ис 32, 6).

50. И что может быть неразумнее или суетнее этого? Поистине тщетное замыслили они против Христа, и суетны их предприятия и намерения, как порождения их нездравого и извращенного мышления, действительного юродства и глупости, а вернее — крайнего нечестия и безбожия. Ничто подобное не должно приходить даже и на ум человеку, так что безумно рассуждают и нечестиво поступают те, кои доводят власть Бога над всем до такой немощи и уничижения. Что же может быть нелепее и безбожнее этого? Но беззаконники, как и подобает, воздвигают еще новое обвинение против царства Христова. Между тем как следует воздавать ему наивысочайшие почести, они не стыдятся доводить его до крайнего бесславия и унижения, дабы, отняв у Него подобающее Ему, как Богу, достоинство, показать Его униженным, лишить Его божеских свойств, представить простым человеком, подобным нам, и отстранить Его от приличествующей Ему над всем власти. К таким неразумным и безбожным выводам последовательно приходит их учение. Но эти невежды и безумцы не размыслили о том, как может быть таким Тот, кто связал сильного, расхитил сосуды его и укротил ярость против нас, каким образом пленивший невидимого тирана и разрушивший неприступную державу мог в свою очередь оказаться ограбленным и побежденным? Неужели Он потерпел это по слабости или по небрежению к приобретенному — и это после стольких страданий и трудов и притом так, что вместе с державою у Него отнимается и принадлежащее Ему промышление о нас и попечение? Итак, тщетна была борьба Его, и напрасно выдержал Он сражение с противником. Может быть, Он возымеет нужду в других подвигах и трудах, не освободится от забот, причиняемых врагом, подумает некогда о другом Своем воплощении и примет другой крест и страдания, после чего Он будет уже пользоваться и соответственным всему этому почитанием? Если Христос упразднил идолопоклонство и это упразднение было уврачеванием душ наших, а после того зараза снова усилилась и возвратилась, то не должно ли потребоваться опять второе лечение? Так это бывает и при телесных болезнях. Если врач хочет лечить присущий недуг болящего, он составляет лекарства, соответствующие болезни. Затем случается, что то, что казалось лекарством, становится разрушительным и смертоносным, как скоро положение не улучшается, а ухудшается. В таком случае врач неизбежно будет волноваться и усиленно прибегать к другим способам приготовления лекарства. Если и это окажется неудачным, он прибавит еще иное и будет продолжать опыты без конца. Но эти действия его будут уже не лечением, а недоумением и ошибками и увеличением страданий больного. Равным образом и посмеиваясь над домостроительством Спасителя нашего Христа, эти несчастные хотят установить мысль, что оно не имело ничего действенного и прочного. Обращают в шутку они и наши таинства, нисколько, по-видимому, не отличая их от театральных представлений.

Мы же, сохраняя истину и удерживая веру и значение того, что действительно есть на самом деле, говорим: победа Победителя тирана и смерти Христа настолько велика, что погибельный дракон, по своей ненасытности устремившийся против самого Христа, сделал нападение на Явившегося, ибо человеческое естество представлялось ему приманкой, и с сильной надеждою, схватив как некую добычу, пожрать это, подпавшее (его искушению, человеческое естество Христа), но приманенный удой божества, сам попадается и, удушаемый тяжелою пищею, против воли изблевывает и тех, коих ранее растерзал и поглотил. При этом прежде бывшие его легкой добычей и приятной пищей приняли от Победившего мир и от Разрушившего гордую вражескую державу лукавого власть попирать змей и скорпионов и всю вражескую силу Они также притянут дракона удою, отцепят пищу от пасти его, вденут кольцо в ноздри его и проколют губу крюком, хотя бы, уловленные сетями заблуждения, по их же словам, они и воздавали неразумно почтение связанному, пронзенному и битому. Поистине несчастные эти не стараются рассуждать или понимать. Вследствие этого они надмеваются против истины и дерзают на то, на что не могут дерзать даже варвары и язычники. Что же скажут они, услышав слова, ясно возглашаемые в Евангелиях Царем нашим и Пастырем: овцы моя гласа моего слушают, и не восхитит их никтоже от руки моея (Ин 10, 27–28), и что Отец дал Ему власть над всякою плотию (Ин 17, 2), и что все, что имеет Отец, имеет и Сын (Ин 16, 15). И моя вся твоя суть, и твоя моя: и прославится в них (Ин 17, 10). Мы веруем, что Единородный имеет все вместе со Отцом. Каким же образом Он прославлен, если побежден и умален? Каким образом лишен власти Тот, Кто сияет Отчим величием и участвует с Ним во власти, простирающейся на все? Об этом враги Господа не размышляют, ибо пребывают под властью другого князя века сего. Они сочувствуют идолопоклонству, ибо уже от начала замыслили они противление евангельскому учению. Мы же никогда не устанем бороться с их неистовством и неразумием.

Что говорит Спаситель? Входяй дверми, пастырь есть овцам. И егда овцы своя ижденет, пред ними ходит: и овцы по нем идут, яко ведят глас его. По чуждем же не идут, но бежит от него, яко не знают чуждаго гласа (Ин 10, 2–5). А что (делают) эти безумцы? Такого пастыря они представляют слабым и немощным, лишенным пастырского искусства или потому, что Он бессилен управлять овцами, или потому, что овцы против воли его расхищаются волками, или же добровольно оставляет стадо. Напрасно, по-видимому, предлагается и дверь, ибо она не дает никакой безопасности: ни для того, кто войдет, ни для того, кто выйдет, нет спасения. И разве есть такое наказание и гибель, которых бы не заслуживали эти слова и болтовня? Затем: Аз есмь пастырь добрый и знаю моя, и знают мя моя, и душу мою полагаю за овцы моя (Ин 10, 14–15). Эти слова разверзают с обеих сторон пропасть богохульства для тех, которые по неразумию и невежеству осуждают одинаково и Пастыря Христа и овец. Неверующими Ему окажутся они и тогда, когда Он говорит, что душу Свою полагает за овец Своих, так что они должны утверждать, что Его спасительные страдания или совсем не имели места, или были как бы воображаемыми и призрачными, и говорить, что повествуемое составившими для нас Евангелия написано напрасно. Чьего безумия и нечестия достойно все это помимо их? Христос говорит: и ины овцы имам яже не суть от двора сего: и тыя ми подобает привести, и глас мой услышат: и будет едино стадо и един пастырь (Ин 10, 16). Эти же стараются удалить из-под Его власти и от общения с Ним уже познавших Его и собравшихся вокруг Него, чтобы перевести их к вдохновителю своего заблуждения — диаволу. И Христос сказал бы им, как страдающим безумием иудейским: вы не веруете: песте бо от овец моих. Овцы моя гласа моего слушают, и аз знаю их, и по мне грядут. И аз живот вечный дам им, и не погибнут во веки, и не восхитит их никтоже от руки моея. Отец мой, иже даде мне, болий всех есть: и никтоже может восхитити их от руки Отца моего. Аз и Отец едино есма (Ин 10, 26–30). Эти — поистине мыслящие и поступающие по-иудейски, как камнями, богохульными словами бросают и поражают Христа, ибо они, насколько это им по силам, уничижили Его, лишили Его власти над всем, определили, чтобы Он понес поражение, решив, между прочим, что и другие изречения Евангелий ложны. Отцу же своему антихристу они приписывают и славу победы, водрузив в виде славного трофея для него собственную погибель.

51. По-видимому, они уже недалеки от того, чтобы насильственно подчинить чуждой власти даже и Отца и Бога всех сущих и отстранить Его от власти над всем, так как должны утверждать, что вместе с Сыном, лишен власти и Он, если Сын говорит: Аз и Отец едино есма; соцарствует же Он Отцу вовеки. Должны утверждать они, что и Дух Святой изрек через апостолов ложное, когда одного из них вдохновил говорить, что избави нас от власти темныя, и престави в царство Сына любви своея: о нем же имамы избавление кровию его, и оставление грехов: иже есть образ Бога невидимого, перворожден всея твари (1 Кол 1, 13–15); а другому внушил писать: вы же род избран, царское священие, язык свят, люди обновления, яко да добродетели возвестите из тмы вас призвавшаго в чудный свой свет: иже иногда не людие, ныне же людие Божии: иже не помиловани, ныне же помиловани бысте (1 Пет 2, 9–10). Согласно с этими словами звучит и евангельская речь: и свет во тме светится, и тма его не объят (Ин 1, 5). Достойные же мрака думают, что он был удален и объят. Они утверждают, что это было сказано напрасно, что празднословит тот, кто говорит о призванных из тьмы в божественный и чудный свет — о тех, кои некогда были не народ, а теперь стали народом Божиим, и кои были не помилованными, стали помилованными. Напрасно, по-видимому, пролита и кровь Христа и внесен выкуп за нас, как веруем и проповедуем. Так толкает их в пропасть погибели богохульное и нечестивое учение. Кроме сего пусть и иной из богоглоголивых, подъяв тот же труд, придет на помощь прежде сообщенному и изречет нечто таковое: во дни оны и во время оно нарекут Иерусалима престол Господень, и соберутся (к нему вси языцы во имя Господне во Иерусалим и не пойдут) ктому во след похотей сердца своего злейшаго (Иер 3, 17). Так говорит божественный пророк. Так как мы часто уже объясняли подобные слова, то я не думаю, чтобы нужно было возвращаться к этим объяснениям. Но я не хотел бы опустить то, что пророк говорит далее, потому что речь его дает много истинного для изъяснения нашего предмета, много сродного и сходного с нашими мыслями, что мы и увидим при внимательном наблюдении. Когда же, спрашивается, и с кем Бог заключит некогда завет, и что в имеющих быть данными законах будет ново, исправлено, лучше законов древних и много полезнее, где и когда эти законы будут озвучены, и какою силою будет совершаться руководство ими?

52. А говорит он следующее: се дние грядут, глаголет Господь, и завещаю дому Израилеву и дому Иудину завет нов, не по завету, егоже завещах отцем их, в день, в оньже емшу ми за руку их, извести я из земли Египетския, яко тии не пребыша в завет моем, и аз небрегох их, глаголет Господь. Яко сей завете, его же завещаю дому Израилеву, по днех онех, глаголет Господь: дая законы моя в мысли их, и на сердцах их напишу я, и буду им в Бога, и тии будут ми в люди. И не научит кийждо ближняго своего, и кийждо брата своего глаголя: познай Господа: яко вси познают мя от мала даже и до великого их: яко милостив буду неправдам их, и грехов их не помяну ктому (Иер 31, 31–34). Так говорит истолкователь Духа. Кто не слыхал этих боговдохновенных слов? Проповедь богоносных мужей всюду разнесла их на суше и море. Кто настолько неразумен и прост, чтобы ни во что не ставить речения Духа и прилежать изобретениям диавольского искусства? Какого обличения и наказания они не заслуживают, пусть на это ответит кто-либо из тех, кто любит правду в слове. Что может быть справедливее и яснее этих слов (пророка)? Разве они не изобличают легкомыслие безумцев? Разве они не выказывают благочестия нашего учения? Не предвозвестили ли они новый завет, который вручило нам явившееся спасительное Слово? Не предначертывают ли они законов жизни по Богу, благодаря коим мысли воспринявших это учение будут освещены и просвещены, а сердца обращающихся к нему очистятся от древней скверны и греха? На этих то сердцах и будет, как они предвозвестили, начертан божественный закон. Не они ли предначертали, что ветхий человек будет совлечен, а новый обновится духовно? Не представляют ли они нашего сродства Богу и близости к Нему, предуказуя, что мы суть народ Его и наследие святое и что мы будем иметь самозаконное и самовозвещенное божественное ведение? Не представляют ли они Бога милостивым к неправдам нашим и не помнящим беззаконий наших и не предвозвестили ли они милости и милосердия, которое Он явил в отношении к нам? И, что всего главнее, говоря кратко, не предутвердили ли они фундамент и основание святой веры нашей? Было бы совершенно справедливо рукоплескать этим словам и увенчать их полным признанием, ибо они низвергают гордыню нечестия и заграждают уста бесстыдным. Поистине следовало посреднику и служителю этих слов справедливо и достойно получить название сострадательнейшего за его большие скорби и обильные слезы, который был ведом Богу прежде зачатия и освящен в самой утробе. И что милосерднее и чище этой души?

Но время обратиться к изъяснению пророчества. Се дние грядут, глаголет Господь, и завещаю дому Израилеву и дому Иудину завет нов. Дни нужно разуметь не иные, как те, которые другими пророками называются последними, хотя здесь и говорится неопределенно, и в которые Слово Божие пребывало с людьми во плоти, ибо в конце веков открылась тайна Христова и принесла с собою законы и новый завет. Если не так, то пусть противники истины укажут нам иное время, последующее в отношении к этому пророчеству, и покажут иной завет — и тогда мы умолкнем. Но пока они указать этого не в состоянии (и никогда не смогут), наши толкования должны считаться твердыми, и истинное учение возглашаться безбоязненно. Дома же Израилев и Иудин кто иные, как не те, которые могут, насколько то доступно человеку, созерцать чистейшим умом Бога и приступать к Нему с чистым и неповрежденным исповеданием веры? Ближайшим образом и в буквальном смысле слова эти могли относиться к Израилю и Иуде, чтобы тем, кои еще пребывали плотскими и хвалились знаком обрезания, не показалось, будто обетования, данные отцам, не исполнились. Как и Спаситель говорил жене Финикиянке: несмь послан, токмо ко овцам погибшим дому Израилева (Мф 15, 24). Когда они не приняли Его, Он потом перешел к язычникам, к которым перешло и обетование, и благословение.

Но, если угодно, теперь полезно снова призвать и представить служителя нового завета, который пронес имя Христово перед народами и царями, который искусно, благопотребно и благовременно писал к Евреям, воспользовавшись этими самыми божественными изречениями. Пусть он, сравнивая и обсуждая значение того и другого завета, скажет: аще бо бы первый он непорочен был, не бы второму искалося место (Евр 8, 7). Почему же не непорочен первый? Потому что, говорит, ничтоже совершил закон: приведение же есть лучшему упованию, имже приближаемся к Богу (Евр 7, 19). Итак, вследствие этого требовался другой завет и лучший, который нужен был и необходим для спасения человека, для оправдания приступающего с верою и для дарования очищения древних прегрешений. И этим заветом со делалась изобильная благодать евангельского законоположения. И какое различие посредников в том и другом завете. Там священники приносили дары и кровавые жертвы за себя и за вины народа (Евр 9, 7), которые не могли уничтожить грехов, ибо были служением еще только в образе и сени небесного, как было сказано Моисею (Евр 9, 25). Здесь же (служение) гораздо лучше и несравненно выше, при столь лучших обетованиях, насколько истина выше сени. Наш Архиерей, Глава и Апостол исповедания нашего (Евр 3, 1), Христос Бог наш, однажды вознесши Себя для спасения грешников, отдав Себя в жертву и быв заклан по плоти, пребывает во веки архиереем, воссел одесную Бога, ожидая времени, когда враги Его будут положены к подножию ног Его (Евр 10, 12–15), ибо единым приношением Он совершил навеки освящаемых (Евр 10, 14). Свидетельствует же нам о сем, говорит апостол, Дух Святой (Евр 10, 15). Но эти нечистые и нечестивые не выносят изречений Духа. Изрыгая великую нечистоту и скверну из своего гнусного сердца, они болтают, выдавая за истину, что Христос не совершил ничего и что удостоенные благодати не получили освящения. Так пусть же они, изрыгая от нечистого духа, уразумеют, и притом надлежащим образом, эти слова: не по завету, егоже завещах отцем их в день, в оньже емшу ми за руку их, извести я от земли египетския (Иер 31, 32). Эти слова издревле, как бы молча и загадочно предвозвещали прекращение ветхого завета, как указывало на это и древнее сокрушение скрижалей. Когда Израиль освобождался от тирании Египетской, тогда начертывался закон на каменных скрижалях, было видно дымящуюся гору и странные знамения небесные. Все это нужно было для младенчествующего и вследствие этого нуждавшегося в устрашении стихиями народа, дабы недавно вышедшие из чужой страны отвращались от варварской грубости и направлялись к познанию Бога, отгоняя языческое суеверие. При этом посредством скрижалей Писание может быть указывает на жестокость и грубость каменного сердца их, почему они и укорялись, как народ жестоковыйный, имеющий шею с железными жилами и склонный ко всякому непослушанию и противлению (Ис 48, 4).

Когда же Господь Бог наш восхотел освободить нас от власти злого тирана и уничтожить иго греха нашего, то ничего страшного, подобного тому, наблюдаемо не было. Совершитель нашего спасения, обходя землю, кроткий и смиренный сердцем, без всякого шума и страха, выказывая, напротив, простоту и доступность, проповедовал в синагогах спасительное учение, исполнял всякими благодатями желавших слушать Его, не предлагал писаных законов, не отделял ужами на этой видимой и попираемой ногами земле никакого пространства, не передавал во владение ничего временного и преходящего, но проповедовал царство небесное, давал богатство неотъемлемое, благовествовал неизреченную радость, исцелял всякую болезнь и немощь в людях, доставляя приступающим с верою все, что подавать было достойно божественного человеколюбия. Подобает сказать еще о преизобильном даровании Духа. Посредством всего этого проявлялись благость и сила Действовавшего и Дававшего. Почему и пророк предсказал: не по завету, егоже завещая отцем их, ибо касательно евангельского законоположения он далее прибавляет: дая законы мои в мысли их и на сердцах их напишу я. Законы благодати — не в хартии и чернилах, как на это прикровенно указывает и апостол, говоря: послание наше вы есте, написанное в сердцах наших, являеми, яко есте послание Христово служеное нами, написано не чернилом, но Духом Бога жива, не на скрижалех каменных, но на скрижалех сердца плотяных (2 Кор 3, 2–3), ибо написаны не на бездушном веществе, а начертаны Духом перстом и тростью Бога на сердцах существ разумных, хранящих их в истине и чистоте; и они очищают душу и ум. Законодатель наш не предал нам никакого рукописания, ибо божественные законы внедряются в наших душах делами, а не письменами, действенною силою своею, а не буквами, именно в явлении Духа. Так в словах пророка предсказаны евангельские дары. Разве это не прекрасная и плодородная земля, богатая и плодоносная пашня, принявшая в себя божественное семя, когда Сеятель вышел сеять семя учения, плодоносящая в тридцать, шестьдесят и даже в сто раз, что составляет самый высший и обильный плод? Точными писцами этих законов и служителями оказались божественные апостолы, удостоенные большего, чем Моисей, созерцания и служения, которые дерзновенно величают себя, говоря: Богу бо есмы споспешницы: Божие стяжание, Божие здание есте (1 Кор 3, 9). Если это истинно, как оно и есть, то как не стыдятся безумцы вопреки апостольским и пророческим изречениям суесловить, что антихрист, разрушив и завладев зданием Божиим, опустошил ниву и действующему в них духу даровал победу. Поистине пожнут несчастные колосья с полей своих. Затем: в сердцах их напишу я. Здесь пророк представляет сердца принявших евангельские заповеди вместо каменных скрижалей как бы блистающими и прозрачными столбами, на которых божественные законы начертываются не на поверхности, но проходят в глубину, проникая до самых внутренних областей сердца, где они сохраняются вечно неизгладимыми и не поддающимися никакому времени. Отсюда легко понять каждому, что насколько велико различие законов, настолько разнится и достоинство наставляемых (законами). Итак, стоя в этом завете и веруя, что в нем мы утверждены и охраняемся, мы считаем себя достойными быть народом Божиим и заявляем, что избираем для себя Богом Бога нашего и исповедуем Его дерзновенно, с открытым лицом, с чистым сердцем и с нелицемерными мыслями.

Итак, если первый завет не был совершен по причинам указанным, то без сомнения должен был явиться после него новый, совершенный, во всем безукоризненный, знаменитый и превосходный, увенчанный небесною славою, как такой, который все обновляет и улучшает, и дарует нам главнейшее из благ — оправдание и спасение. Итак, да удалятся беззаконствующие тщетно и да престанут от всякого богохульства и пустословия, и да заградятся всякие уста, говорящие неправду против нашего спасения. Если же враги благочестия не прекратят своей клеветы, то пусть ищут другой завет, противоположный этому, пусть совещаются между собою и принимают виновника его и законодателя, которым будут посвящены в таинства заблуждения и который имеет следующий образ: противник и превозносяйся паче всякого глаголемого бога или чтилища, его же есть пришествие по действу сатанину во всяцей силе и знамениих и чудесех ложных, и во всяцей лсти неправды, в погибающих, Его же Господь убиет духом уст своих и упразднит явлением пришествия своего (2 Фес 2, 4–10). Нас же благодать обогатила даром божественного ведения настолько обильно и преизбыточно, что мы дерзновенно, как и предвозвещено, говорим: не научит кийждо ближняго своего и кийждо брата своего, глаголя: познай Господа (Иер 31, 84). Откуда же они узнают это? И будут, сказано, вси научени Богом (Ин 6, 45). И: все, что творите, во славу Божию творите (1 Кор 10, 31). И причина: яко вси познают мя от мала даже и до великаго их (Иер 31, 24).

Отрезвитесь пьяницы от вина нечестия вашего и внемлите пророку, громко и ясно взывающему: не один или двое, раб или свободный, богач или бедняк, начальник или подданный, царь или обыкновенный человек, или просто тот или этот, но все, говорит, познают мя от мала и до великаго их Кого же познают? Творца и Владыку их, дающего им дыхание жизни, Промыслителя и Вседержителя, Благодетеля, всем премудро управляющего и направляющего, дарующего всем бытие и благополучие, познают не чуждых богов, поклонятся не делам рук своих, не скажут камню или дереву: ты нас создал, но все познают Меня, от малого до великаго их познают Меня, — не пребудут в неведении, не поклонятся диаволу и не воздадут почтение твари вместо Творца. (Но действующий через служителей своих возглашает им — своим служителям — чтобы они противопоставили столь ясным словам истины свою ложь и заблуждение. В самом деле, как могло случиться, что принявшие этот новый завет, много лучший прежнего, возвратились к почитанию идолов?) Итак, говорит, все познают Меня, ибо как это чувственное солнце освещает всю видимую землю, так Солнце правды Христос Бог наш для всех воссиял лучами боговидения через Евангелие, просветил мысль всех нас и исполнил божественного видения и благодати.

А кто такие эти, пусть сами скажут. Если они присоединятся к нам, то станут мыслить согласно с истиной и нами, как отмеченные печатью Христа Бога нашего и именующиеся Его именем. Если же они пойдут к противному, то это есть явно действие нечистого духа. Пусть же научат этих невежд и неучей дети в храме, когда они сами собою совершали это, взывая: Осанна в вышних! Благословен грядый во имя Господне! (Мф 21, 9.) Пусть устыдят их дети язычников, которые выказывали великое и удивления достойное усердие, любили беседы Иисуса и просили учеников Его привести их к Нему (Ин 12, 20 сл.). Ведь народ иудейский Бог всех сущих обвинял голосом пророков в тягчайших преступлениях, говоря: позна вол стяжавшаго и, и осел ясли господина своего: Израиль же мене не позна, и людие мои не разумеша (Ис 1, 3), как бы видя, что невежество и неразумие их превышает грубость неразумных животных. О нас же, на которых снизошел свыше дар видения и которым пророк дарует блаженство и благословения, как отогнавшим неразумие их и невежество, он ясно предвозвестил, что мы познаем Его. И достоверность этого пророческого слова подтверждается неоспоримым явлением истины в самих делах (фактах). Да устыдятся же, наконец, опирающиеся на ложь и нечестиво и невежественно вопиющие против правого учения христиан, яко наполнися вся земля ведения Господня (Ис 11, 9). И: полны суть небеса и земля славы Его (Ис 6, 3; Авв 3, 3 ср. Сир 42, 16). Везде по всей вселенной прославляется святая вера наша. А что пророк потом прибавляет к сказанному, в этом является неизреченное милосердие Божие и неисследимое богатство милости Его к нам: милостив буду неправдам их (Иер 31, 34). Что выше и священнее этих слов, приятнее и отраднее их? Между тем как во власти Его было наказать, разверзнуть пасть геенны, нанести многие невыносимые удары, страшные и внезапные смерти за многие и бесчисленные прегрешения, Он не угрожает, не наказывает, не повелевает земле расступиться и поглотить всех, но побеждает милосердие. Милостив буду, говорит, неправдам их. Мы, это испытавшие и в это верующие, ежедневно возносим Спасителю победную и благодарственную песнь и славословие, поя и воспевая: кто возглаголет силы Господни? слышаны сотворит вся хвалы Его (Пс 105, 2)? Кто в силах возвестить милости Его и чудеса? Какой язык может достойно восхвалить величие Его благодеяний? Какое слово может сравняться с величием дарованных Им благ? Не только не наказал и не предал геенне, но был милостив к неправдам нашим и, что превосходит все и превышает всякое слово, совершил для нас таинство спасительного домостроительства. Каким же образом не наказал, но Сам был наказан, не нанес ударов, но Сам уязвлен бых в дому возлюбленного своего (Зах 15, 6), плещы свои вдах на раны и ланите свои на заушения (Ис 50, 6), наконец принял позорную смерть на кресте, презрев поношение и пригвоздив на крест рукописание против нас, дабы избавить нас греха и освободить от власти тьмы, — Один и Тот же жрец и жертва, закалающий и закалаемый за нас, приносимый в жертву и приводящий к Богу и Отцу народ Свой. Посему мы искуплены из под власти врага, познали Отца через Сына и являемся истинными поклонниками Троицы. Чуждые же сей благодати, забывшие все это и закрывшие уши и очи сердца своего для столь честного и дивного, пусть поклоняются и почитают, что хотят. А каково и сколь важно то, что прибавляет богоносный пророк потом: и грехов их не помяну ктому (Иер 31, 34)? Здесь ум приходит в смущение, впадает в великое недоумение, предпочитает немоту и молчание, ибо не может вступить на неисследимые пути судов Божиих. Одно и единственное средство может найти он, чтобы освободиться от недоумения, это — возглашать вместе со зрителем и учителем неизреченных тайн: о глубина богатства и премудрости и разума Божия, яко не испытаны судове его, и неизследовани путие его (Рим 11, 33).

53. Все это даровал нам Спаситель через божественное рождение в святом крещении (омовении), которое совершает полное очищение души и приносит освобождение от грехов. Я, по крайней мере, очень чту эти слова, дорожу ими и приветствую их, так что мне приятно и отрадно приводить их себе на память и исполняться радостью, думая о них, находить облегчающее лекарство против грехов, обращаться к благим надеждам, избегать отчаяния и познавать милосердие и благость Божию. Ведь они представляют забвение прегрешений наших и являют Владыку и Творца милостивым и прощающим и, говоря вообще, представляют нашего Законодателя виновником нашего спасения. Таковы заповеди и наставления нашего закона и Законодателя. Если же есть нужда в поэзии, дабы расцветить и более разнообразить речь нашу и украсить ее большими словами Богоносных, подобно тому как и искуснейшие живописцы, стараясь создать хороший и красивый образ, украшают поверхность его блестящими материалами и яркими красками, убирают и отделывают для сохранения наибольшего сходства, ибо через образы мы познаем первообразы, — то призовем другого боговдохновенного мужа, который согласен со всем раньше сказанным, и пусть он придет на священное собрание Богоносных, войдет на божественное ристалище, совершит состязание, окончит бег благочестия, — этот таинственных и дивных видений и небесных сил зритель и тайник, пусть нечто прибавит к тому, что раньше сделано в доме премудрости, торжествуя над нечестием и беззаконием проклятых и, чтобы не отсутствовать ему среди этого священного собрания, пусть зазвучит подобно кифаре, по которой ударяет Дух Святой, и вместе с другими пророками, удостоившимися также славного дара, скажет: сия глаголет Господь: се аз поемлю весь дом Израилев от среды языков, таможе внидоша, и соберу я от всех сущих окрест их, и введу их в землю Израилеву, и дам я в язык на земли моей, и в горах Израилевых (Иез 37, 21–22). Что сей святой пророк, движимый божественною благодатью, посредством этих слов ясно предуказывает нам таинство воплощения Спасителя всех нас Христа, этого, я думаю, не будет оспаривать никто, имеющий хотя сколько-нибудь ума. А как эти слова согласны с прежде приведенными, то и нет нужды в подробном разъяснении содержания их, потому что часто подобное же разъяснялось подробно выше. Но так как эти слова, взятые в историческом смысле, относятся к плотскому Израилю, то чтобы некоторые из тех, которые ныне усвоили себе грубость Иудейского образа мыслей, не возражали дерзко против истинности предвозвещенного, мы считаем себя обязанными, во всем идя по следам святых учителей церкви, ответить на бессмысленные и глупые вопросы неразумных и сказать, что в сени и прообразах это было предначертано и о них, ибо божественное промышление проявлялось и по отношению к ним. Но действительно и истинно слова эти исполнялись в спасительное пришествие Христа Господа, ибо Он преизобильно излил на нас струи Своего человеколюбия.

54. Он собрал нас, т. е. духовного Израиля, ставших чадами обетования патриарха Авраама, и искупил нас крестом Своим от власти врага, созвал из разных стран евангельскою проповедью и привел в землю Израилеву, под которой богоприлично разуметь Церковь Христову, и оградил ее высокими и таинственными горами, т. е. возвышенными догматами богословия. Весьма ясно этому научает нас пророк в следующих словах: и князь един будет во всех сих царем, и не будут ктому в два языка, ни разделятся ктому на два царства (Иез 37, 22).

55. Кто настолько невежествен и неразумен, чтобы не согласиться и не признать, что здесь ясно и решительно указуется только наше состояние? Никто не может отнести этих пророческих слов к Зоровавелю, если только пожелает следовать голосу достославных мужей. Ведь Зоровавель после возвращения пленных иудеев не был поставлен царем только что освобожденного от рабства народа, а был только вождем народа и руководил соотечественниками. Поэтому нет основания прилагать к нему эти слова. Царем же истинным в собственном смысле является царствующий над всем и владычествующий Христос Бог наш, Который царствует над нами вовеки, восседая на Своем престоле, обладая неизменною властью и неотъемлемой славою, как и говорит пророк: ты пребываяй во век, мы же погибающии во век (Вар 3, 3). И мы подчиняемся Ему, и все пребываем под властью одного Царя, исповедуя и возглашая с открытым лицом и дерзновенным сердцем Его одного Богом и Господом. Вследствие этого нет ни разделения, ни восстания среди Его подданных. И не подобает каждому быть подданным какого-либо другого царя, дабы вследствие разнообразия многочисленных мнений и нечестивых мыслей не распасться на нелепые и проклятые секты и не поддаться мерзостям идольским. Возможно ли это, если мы признаем одного и единого истинного Царя и научены поклоняться Ему? Яснее сделает это для нас следующее изречение: и очищу их, и будут ми в люди, аз же буду им в Бога (Иез 36, 25 и 28). Кто же очищает и кто очищаемые, легко понять, если выслушать слова апостола, из которых узнаем касательно Спасителя нашего Христа, что Он очищение собою сотвори грехов наших (Евр 1, 3) и, что тако возлюби церковь и себе предаде за ню, да освятит ю, очистив банею водною во глаголе (Еф 5, 25). И в другом месте: ждуще блаженного упования, и явления славы великаго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа: иже дал есть себе за ны, да избавит ны от всякого беззакония, и очистит себе люди избранны, ревнители добрым делом (Тит 2, 13–14). И еще: аще во кровь козлия и телчая и пепел юнчий кропящий оскверненные освящает к плотстей чистоте: кольми паче кровь Христова, иже Духом Святым Себе принесе непорочна Богу, очистит совесть нашу от мертвых дел во еже служити нам Богу живу и истинну (Евр 9, 14–14). И: кровь Иисуса Сына Божия очищает нас от всякого греха (1 Ин 1, 7), пишет ученик Спасителя. Очищенные Им от ветхой закваски, мы соделались в Нем новым тестом. Затем: И раб Мой Давид князь сред их, и пастырь един будет всех, и Давид раб Мой князь их будет во век (Иез 37, 24). Божественный пророк провозглашает и показывает здесь происхождение Христа Бога нашего от Давида по плоти столь ясно, что нельзя было даже самим иудеям, необрезанным сердцем и привыкшим грешить, дойти до такого огрубения нравов и извращения мысли, чтобы противиться столь яркому и ясному сиянию истины. Поэтому они (противники) вынуждаются избрать одно из двух: или бесстыдно и дерзко говорить против пророческих слов, или исповедать Христа Царем и Богом всех сущих, склонить перед ним покорную выю и участвовать вместе с нами в поклонении Ему, дабы не называться напрасно именем Христа, между тем как в действительности быть недостойными этого названия. Уклонившись с правого пути и услаждаясь превратною и грубою ложью, они оказываются едва ли не более неверующими и неблагодарными чем иудеи, отказываются слушать эти священные слова, закрывают чувства души для апостольской проповеди и пытаются зачеркнуть пророческие изречения, хотя и вопреки очевидной истине. Итак, они должны, наконец, сковать свой необузданный и христоборный язык, облечься стыдом и прекратить хулы на святое исповедание наше.

Пусть же скажут они нам, кто есть тот, кого пророк возглашает царем? И если они откажутся отвечать, опасаясь, как бы от соприкосновения с истиной не подвергнуться им крайней опасности, как нападающим на Царя и Бога, то мы, доверяя говорившему через божественного пророка Духу и всюду следуя прямому смыслу боговдохновенного Писания, скажем, что Господь славы, единородный Сын Бога и Отца, блистая Своими божественными совершенствами и нисколько не уменьшая божественного превосходства, не переставая быть тем, чем был, но оставаясь со Своими по природе присущими Ему совершенствами, по Своей неизреченной милости низвел Себя в уничижение и не презрел войти в меру твари, облекшись в знак раба, чтобы род человеческий, увлеченный обманом врага в погибельное падение, преобразился в начальное состояние славы и благосостояния, приняв участие в присущем Ему блеске, и чтобы естество наше прославилось вследствие единения с божественной природой. Итак, поскольку Он соделался подобным нам человеком, произрос по порядку рождения из чресл корня родоначальника Давида, Давид же был царем, то посему и Христос, пребывая по природе Богом и после воплощения облекшись в то же самое достоинство власти и владычества над всеми, совершенно справедливо называется царем всех сущих, ибо Он действительно есть Царь и так именуется. Давидом Он называется, как человек, и рабом именуется не как Бог, ибо есть Владыка и Господь всех, а вследствие принятия рабского естества, которое воспринял Он добровольно, по человеколюбию. Итак, ведя Свой род по плоти от семени Давида, Он есть наш князь и будет им вовеки, — и притом Он есть вечный Царь, Коего изощренные и блестящие стрелы (поражают) сердце врагов его. И если эти упрямцы станут противиться, то пусть сам Давид научит их, воспевая: и сядет Господь царь во век (Пс 28, 10). И: воцарится Господь во век, Бог твой Сионе в род и род (Пс 145, 10). И: рече Господь Господеви моему, седи одесную мене, дондеже положу враги твоя подножие ног твоих (Пс 109, 1). Итак, невероятно, или, вернее, невозможно, применять это к сыну Салафииля, ибо он не принимал знаков царского достоинства и не получал царского венца, а был только правителем и вождем народа. Как человек, нам подобный, он был поражен смертью, и правлению его наступил конец. Таким образом, у иудеев не было царского достоинства, и род Давидов не получал у них царства. Царствует же родившийся от семени Давидова по плоти, но по божеству единородный Сын Бога и Отца. Разве не то же говорил пресвятой и пречистой Деве божественный Гавриил, когда ободрял ее: не бойся Мариам: обрела бо еси благодать у Бога. И се зачнеши во чреве и родиши Сына, и наречеши имя Ему Иисус. Сей будет велий, и сын Вышняго наречется: и даст Ему Господь Бог престол Давида отца его, и воцарится в дому Иаковли во веки, и царствия Его не будет конца (Лк 1, 30–32). Итак, со всею истинностью слова пророка относятся к Господу и Богу нашему, Коего власть и держава вечны, слава непрестанна, никогда и никаким образом не прекращалась и не уменьшалась, но пребывает вовек. Если же эти несчастные не признают Владыку всех сущих Христа Царем, то они не должны при-знавать Его и Пастырем, совершенно отчуждая себя и от царства и от стада Его и клевеща на христиан, будто они думают одинаково с ними.

Но эти сыны противления, чтобы не оставалось у них никакого основания и предлога к противоречию, пусть выслушают не кого иного, как самого Спасителя, говорящего: Аз есмь пастырь добрый, душу Свою полагаяй за овцы, и знаю моя, и знают Мя моя. И ины овцы имам, яже не суть от двора сего: и тыя Ми подобает привести, и глас Мой услышат: и будет едино стадо и един пастырь (Ин 10, 14–16). Кто же окажется таким противником истины, таким врагом и супостатом Христа и слов Его, чтобы дерзко бороться и выступать против евангельского учения? Ведь из этих слов становится ясным, что они воздвигают войну не против людей, а против самого Творца и Виновника всех сущих. Потом пророк говорит: и утвержду им завет мирен, и завет вечен будет с ними (Иез 37, 26). Дар мира наиболее всего угоден и приличествует Богу. И это ясно показал нам Спаситель, когда по собственному хотению шел на вольную смерть, намереваясь подъять за нас крестную и кровавую смерть, между тем как собрание убийц-иудеев нечестиво измышляло козни против Него. Итак, когда Он, намереваясь отойти отсюда к Отцу, как это обычно для завещателя, давал наставления ученикам, видел их печальными по поводу этого, объятыми недоумением и желавшими спрашивать, зачем это должно случиться с ними, Он мудро даровал им утешение в скорби обещанием Утешителя и потом обогатил их даром мира, как наилучшим и отменным, ибо прибавил: мир оставляю вам, Мир мой даю вам (Ин 14, 27). Таким образом лучшими обетованиями Он успокаивал смущение душ их, не переставая удерживать их от страха и уныния, поднимал и ободрял их мысли, увещевал к бодрости и мужеству, оживляя их веру в Него, дабы они не соблазнились бесславием и скорбями от грядущих страданий, но имели твердую и непобедимую веру в Того, Кто являл часто силу и величие Своего божества многими знамениями и чудесами.

56. Так, собственною кровью, которую Он имел скоро пролить во время спасительных страданий, Он установил для нас новый завет мира; идеже бо завет, говорит апостол, смерти нужно есть вноситися завещающаго (Евр 9, 16). Вместе с тем этим заветом Он обновил благодать и обещал людям вечные и никогда не оскудевающие блага, источенные крестом и животочивым ребром Его. Так думает и служитель нового завета. Когда он начинал говорить о молитве читателям послания ко евреям, он сказал следующее: Бог же мира, возведый из мертвых пастыря овцам великаго кровию завета вечнаго, Господа нашего Иисуса Христа, да совершит вы во всяком деле блазе (Евр 13, 20–21). Разве Он не есть мир наш, посредник между Богом и людьми, через Коего мы примирились с Отцом, бывши Его врагами из-за греха, если конечно надо верить апостолу, который говорит: той бо есть мир наш, сотворивый обоя едино, и средостение ограды разоривый: вражду плотию своею, закон заповедей ученми упразднивь, да оба созиж-дет собою во единаго человека, творя мир: и примирит обоих в едином теле Богови крестом, убив вражду на нем. И пришед благовести мир вам далним и ближним: зане тем имамы приведение обои во едином дусе ко Отцу (Еф 2, 14–18). Также в другом месте он говорит: в нем благоизволи всему исполнению вселитися, и тем примирити всяческая к себе, умиротворив кровию креста его, через него, аще ли земная, аще ли небесная (Кол 1, 19–20). Итак, мы признаем и всегда будем признавать устроившего для нас мир и дарующего нам проистекающие из него блага Царем и Господом и, поклоняясь, будем прославлять Его. Этим мы и ныне услаждаемся и освящаемся, и пребываем в уповании удостоиться по благодати Его еще лучшего и совершеннейшего. Те же, которые пустословят, что этот завет не принес пользы, пусть ожидают другой новый и прилежат будущему его устроителю (диаволу), ибо и теперь уже воздают ему рабское почтение, дабы сделаться в будущем веке участниками жребия, уготованного ему и вместе с ним отпавшим силам. Если бы они имели очи, способные видеть, уши, способные слышать, и здравый разум, то, без сомнения, поняли бы, что где Бог — посредник и ходатай, там и утвержденный Им мир, — благой, вечный и неизменный, отнюдь не может оказаться бездейственным или ослабленным. Посему не может быть ни смятения, ни разделения, ни распадения царства, и удостоившиеся этих величайших благ не могут перейти под другую власть, ибо это есть дело брани, борьбы и бесчиния. Поэтому они оказываются пустословами и напрасно поносят христианскую религию. Да смолкнут же наконец и да сокроются мыслящие столь невежественно и неразумно, ибо что дерзнут сказать они, когда услышат дальнейшие слова богоносного мужа: и дам освящение посреде их во век, и будет вселение мое в них, и буду им Бог, а они будут ми людие (Иез 37, 27). О ком это сказано? Испытайте писаний, некогда изрек Спаситель народу иудейскому, и та суть свидетельствующая о Мне (Ин 5, 39). Если же безумцы захотят и теперь предпочесть еврейское и к евреям относить пророческие слова, то пусть ясно услышат, что освящение иудеев утеряло свое значение, ибо не было вечно, а являлось только прообразом и сенью нашего истинного освящения и пришло к концу с пришествием истины. Наше же освящение стоит вовеки и пребывает твердым и непоколебимым, ибо основано на неподвижной скале. Пусть же скажут нам противящиеся речениям Духа, каким образом при нашем освящении, навеки данном Богом, могло оказаться поклонение нечистым идолам? Ибо кое общение свету ко тьме? Или кое есть сложение церкви Божией со идолы? (2 Кор 6, 16). Напротив, народы познали Освящающего, ибо соделались причастниками божественного видения и проистекающего отсюда освящения, как это показывают далее следующие слова: и уведят языцы, яко Аз есмь Господь освящаяй я (Иез 37, 28). Эти же, будучи лишены божественного освящения, наполнив души свои всякими преступлениями и нечистотами, с извращенным умом, хулят освящающего Бога и своею беззаконною мыслью пустословят, что нечисты также и освящаемые.

57. Способ же, коим освящаются причастники благодати, описывает нам опять мудрый Павел: и святяй бо, говорит, и освящаемый, от единого вси (Евр 2, 11). Из сего можно понять, на какую высоту благ возвел Он уверовавших через это единение и общение, откуда проистекает для них освящение, ибо и Христос освящающий и освящаемые, уверовавшие в Него, все от Бога всех сущих и Отца. Он освящает, как глава, начальник спасения, как податель всякого освящения и Господь. Они же (т. е. освящаемые) освящаются, будучи обновляемы причастием благодати Его, облекаясь в Него через божественную баню возрождения; елицы бо во Христа крестистеся, во Христа облекостеся (Гал 3, 27). Затем указывая на то, что нам следует зависеть от одного, и выставляя на вид источник, откуда происходит наше благополучие и блаженство, призывает нас как бы к ближайшему родству и братству, когда продолжает: ея же ради вины не стыдится братию нарицати их, глаголя: возвещу имя твое братии моей, посреде церкве воспою тя (Евр 2, 11–12). Так величает Их и венчает почестями, выше человеческих, ибо что может быть божественнее и блаженнее сего? И ясна причина, почему они соделались братьями. Поскольку Он, будучи Богом, не презрел облечься в уничижение наше по своему беспредельному милосердию и благости, дабы возвысить нас нищетою Своею, то посему мы обогатились тем, что соделались братьями и чадами, как он сейчас скажет: се аз и дети, яже ми дал есть Бог: понеже убо дети приобщишася плоти и крови, и той приискренне, приобщися тех же (Евр 2, 13–14). Вот этих то, облекшихся во Христа, освященных Им и удостоившихся, по вышесказанному, именоваться братьями и чадами, как не устрашились несчастные называть идолопоклонниками?

Из этого можно заключать, не восходит ли поругание, вследствие общения в братстве и сыновстве, и дальше, о чем не следовало бы даже и говорить людям, знающим Бога, из страха перед хулою на Первородного и Отца, если бы они не были лишены совсем понимания и разума. Лучше молчанием пройти многое, что произносит христоборный язык их, как вредоносное и неразумное. Отрицающие братское единение во Христе, отвергающие достоинство всыновления никогда не облекавшиеся во Христа или совлекшие Его с себя, по их собственному о себе заявлению: как могут они научиться этому и испытать и стать причастниками благодати освящения? Ведь если они уклонились к отрицанию этого, то должны оказаться лишенными благополезного и плодоносного. Таковы хульные словоизвержения их неразумия и суетности.

58. Но обратимся к своему предмету. Пусть оставшийся из пророков (т. е. Даниил) закончит сей священный и стройный хор и как бы венец возложен будет на богоустроенное здание и довершит дом премудрости, весьма искусно и божественно воздвигнутый и прекрасно Духом устроенный и украшенный. Разделяя священные труды, теперь пусть поработает вместе с прежде подвизавшимися и на подобие печати да приложится ко всему прежде изложенному «человек Божий, муж желаний» (т. е. Даниил), сокровищница даров Духа, открыватель глубоких тайн, исследователь неизреченного, наставник варваров, укротитель зверей, — хотя он едва ли усмирит зверское и дикое неверие этих нечестивцев. Предстань же прозорливейший и проницательнейший из пророков, явясь из Вавилона и из варварской страны и, вдохновляемый разумением и мудростью свыше, объяви нам, что напечатлели в твоем чистом уме и неповрежденной мысли ночные созерцания божественных видений, доставившие ясное откровение истины, и внятным языком и громким голосом провозгласи Царя нашего и Господа, обладающего беспредельною властью и вечною славою, и сокруши безумие нечестивцев и своевольников. Ведь ты, как знаем, ясно возглашал и излагал сновидцу Халдею непонятное в его сновидениях и разъяснял ему недоуменное, возвещая так: и во днех царей тех возставит Бог небесный царство, еже во веки не разсыплется, и царство его людем инем не останется, истнит и развеет вся царства, тое же станет во веки (Дан 2, 44). И: видех во сне нощию, и се на облацех небесных, яко Сын Человечь идый бяше, и даже до Ветхаго денми дойде, и пред него приведеся: и тому дадеся власть и честь и царство, и вси людие, племена, и языцы тому поработают: власть его власть вечная, и царство его не разсыплется (Дан 7, 13–14).

Таковы слова пророка. А что говорят отверженные? Главное заблуждение их состоит в том, что они извращают речения Св. Духа. Затем, Бога Отца они представляют погрешающим в знании и предвидении собственных деяний. Наконец, они говорят, что царство Единородного разрушимо, как неспособное пребывать вечно; что Ему не дано власти, что языки и племена не поклоняются Ему и не служат; что Он не стяжал и не исхитил людей у Тирана, и, говоря кратко, думают совершенно противоположно пророку. Выражая все это в немногих словах, они соорудили величайшую хулу против божественной славы, нечестиво и безбожно дерзнув называть христианскую религию идолопоклонством и усвоив другим и себе такое (богохульное) мнение. И как не устрашились и не содрогнулись в душе эти безрассудные противники столь ясным и недвусмысленным (изречениям)? Как осмелились они с бесстыдным лицом и омраченным сердцем восстать против славы Спасителя? И откуда такая смелость у приверженцев этого богоненавистного и нелепого учения? Если бы пророческое слово провозглашало просто только власть и царство Бога всех сущих без ближайшего определения, то они тем яростнее и смелее вооружились бы на приемлющих православные догматы христианства, коварно выставляя против них свои пустые и неразумные речи, и, подобно идущим на ловлю, привязавшись к неопределенности выражения, признали бы царство Христа измеримым и ограниченным. Но так как к слову царство прибавлено вечное и не разрушимое и что оно не прейдет, то разве этим не налагается узда на их необузданный язык, дабы заградились всякия уста, глаголющия неправедная против Царя веков? Тот, кто царствует от века и до века и всегда, не может быть лишен власти и славы, и никогда люди, подчиненные Ему и познавшие Его, не перейдут к другому Царю. И тот, к какому они могли бы перейти, не есть и отнюдь не будет лучше. И так как Он не подчинен тирании, не ограблен и не отторжен от власти, то посему никто из подвластных Ему к идолам не приступает и почестей демону не воздает, ибо все они Спасителя всех нас признают Богом и Господом всех сущих, и Ему поклоняются: Ему всяко колено поклонится небесных и земных и преисподних, и всяк язык исповестъ, яко Господь Иисус Христос во славу Бога Отца, Аминь (Флп 2, 10). Итак, и отсюда явствует, что христоборцы говорят от противного духа, так как изрекают противоположное и противоречащее речениям Божественного Духа.

59. Пусть поразмыслят эти своевольники и о том, что имя царь принадлежит не к числу слов, употребляемых просто и безотносительно, а к числу таких, которые берутся в отношении к чему-нибудь и в соединении с чем-либо. Нельзя представить царя без тех, над кем он царствует. Нет начальника без тех, над коими начальствуют. Необходимо при употреблении одного из этих понятий подразумевать и другое, равно как и устранение одного требует устранения другого. При таком взаимоотношении этих имен они оказываются соединенными и связанными друг с другом так, что ни одно без другого не мыслимо, ни другое без этого не может быть. Итак, если истинны богооткровения, бывшие от Святого Духа святым пророкам, а они, конечно, истинны, то Христос Бог наш, называемый в них Царем, есть Царь над кем-либо и, конечно, над теми, которые находятся под царственною властью Его. Как Бог и Создатель всех сущих, Он есть Царь всех, ибо Он царствует в державе Своей вечной и все суть слуги Его, и царство Его царство всех веков, и владычество Его во всяком роде и роде (Пс 144, 13). А так как мы верим в Него и признаем Его, держась истинного исповедания Его, то Он есть Царь над нами христианами, ибо мы — народ избранный, царское священство (Тит 2, 14; 1 Пет 2, 9), наследие вечное и, говоря кратко, стяжание Его изрядное и исключительно Ему принадлежащее. Таково благодагию Божиею положение нас, православных. И благовременно и надлежащим образом пользуясь относящимися сюда божественными откровениями, мы найдем в них толик облак свидетелей (Евр 12, 1) во всех отношениях достоверный и надежный, так что для нас, любящих истину, просвещенных духом Святым и руководимых Его дарами, согласие наших священных и богодухновенных догматов звучит стройно, гармонично и музыкально, и торжествует над неразумием, глупостью и непристойностью их лживой болтовни, как внушением отступнической (антихристовой) силы и порождением беззаконных и нечестивых мыслей, — и как бы начертанным на столбе выставляет их нечестие. Так, наконец, отовсюду изобличаемые, они, как водимые духом заблуждения, да будут отогнаны от божественного сонма и двора нашего христианского. Но так как зло неустанно и неудержимо, то оно не может никогда остановиться само по себе, а всегда идет вперед и не обретает остановки своего движения, подобно бушующему речному потоку, который, выступив из берегов, если попадет на какое-либо покатое и крутое место, уже ничто не может сдержать сильной стремительности его течения, так что он легко низвергает все попадающееся на пути и уносит с собою. Таким образом, когда оно войдет в души, раз отрекшиеся от общения с добром, оно не прекратит истребление и уничтожение, пока не достигнет последних пределов гибели. Нечто подобное случилось и здесь. Весьма быстро распространяясь, зло поразило души этих нечестивцев и привело их к пропасти неверия и отчуждения от Бога. Изощрив коварные языки свои прежде всего против Христа, они не знают насыщения своей дерзости к Нему, не перестают клеветать на христианскую религию, а напротив, постоянно умножают зло, так что последующее становится хуже предшествовавшего, сочиняют много клеветы против одушевленных храмов Духа. Но не останавливаются и на этом, а простирают свои нечестивые руки и против неодушевленных божественных храмов. Поистине они показывают, что Души их суть храмы бесов, если думают, что к идолам надо приступать, как к Богам. Таким образом они и здесь дают доказательство своего отчуждения от правого учения, ибо нет общения света со тьмою и соединения храма Божия с идолами, так что не в словах только обнаруживается хула их, но злодейство их выступает уже и на деле, и бесславие их не только раздается в ушах, но и выставляется на вид перед глазами всех.

60. Итак, разве не отрицают и не обвиняют они божественную и неизреченную славу и силу, разве не поносят учение боговдохновенных мужей и богословов? Но в то же время разве делают они менее того, что пустословят, разве уклоняются выказать поступки, равные их богохульству или даже превосходящие его? Нисколько. Напротив, мы видим теперь умножающимся и возрастающим то, чего когда-то, как известно, не мог и в чем был побежден отец лжи — диавол. Прежде он воздвигал нечестивых поднимать против церкви только словесную брань и сплетал множество ересей среди христиан, а теперь не только словами, но и добавляя то, чего не доставало, — посредством деяний бесчинствует против божественных храмов и прочих священных мест, стремясь уничтожить их красоту и благолепие, дабы злодейство их было засвидетельствовано и теми и другими (словами и делами). Они, проклятые, неистовствуют против священных и божественных образов и символов спасительного домостроительства и воплощения Бога слова — стараются обезобразить украшения священных храмов и уничтожают рисунки священных повествований, безрассудно соскабливая честные изображения. О, безумие! О, дерзость и бесстыдство! Все, над чем трудились благочестивейшие и боголюбивейшие из христиан, высшие иереи, цари, все знатные и прочие усерднейшие радетели благочестия, воспламеняемые горячею любовью и теплою верою во Христа и святых, и что украсили рисунками из священной истории, — священные и божественные изображения, которые они начертали в воздвигнутых ими Богу всевозможных храмах, насколько это соответствовало предмету каждого изображения, — эти несчастные не устрашились низвергнуть и насмеяться. Иной не поверил бы, что они мыслят так преступно и безбожно и досадовал бы на горечь и тяжесть нашего обвинения, если бы самолично не видел их на деле совершающими это. Таким образом, в подтверждение безбожности своих слов они имеют беззаконие своих действий. После этого разве они не оказываются действительными идолопоклонниками? Они так бесстыдно неистовствуют против храмов Божиих, как будто они посвящены и принадлежат к другой религии, а какова она, это они должны знать. Как заставляет заключать последовательность, они отвергают Господа нашего Иисуса Христа, Бога всех сущих, и потому напрасно удерживают имя христиан, ибо они опираются на ложном основании, присваивая себе и украшаясь пустым названием, они обладают только формою звуков, отрицая выражаемое ими значение. Посредством дел своих они являют себя чуждыми и непричастными (обозначаемому названием) предмету. Но беззаконие их и еще более умножится, как это должно следовать из самого предприятия их.

61. Так как на священных иконах пишется изображение животворящего креста, то притворяющиеся в этом случае и утверждающие, что они принимают крест, уничтожают также и его, потому что неистовство их, в сущности, одинаково направляется против обоих (против изображения креста и против самого креста). И зачем они изображают, что ненавидят одно, когда и то и другое оказывается освященным от Одного и Того же? Точно так же они относятся и к священным сосудам, в которых совершаются святые и животворящие тайны Христовы, затем к одеждам, которые украшены честными изображениями, и, наконец, к поклоняемым крышкам евангельских книг, и таким путем разрушают и само Евангелие. В самом деле, что иное можно видеть, как не упразднение или разрушение у них Евангелия? Чем отличается начертанное внутри от изображаемого совне, когда одна и та же мысль и содержание созерцаются и там и здесь? Поэтому, если досточтимо одно, то должно быть досточтимым и другое, иначе необходимо уничтожать то и другое. Вот мы видим многие из этих честных книг, приготовленных, как засвидетельствовано, трудами древнейших благочестивых и боголюбивых мужей, которые, будучи раскрыты, представляют нам уроки священной истории отчасти через каллиграфическое искусство, а отчасти показывают те же деяния при помощи искусства живописания. И не имеет значения более другого, ибо речь об одном и том же, и одно и другое научают и приводят в память спасительное домостроительство Бога-Слова. Что слово возглашает через прочтение написанного, то вместе с тем зрение показывает посредством изображения повествований. Отсюда, тот, кто отвергает часть, должен отвергнуть и целое, ибо целое состоит из частей. Если что здесь смущает неразумных и может колебать их слабую мысль, то пусть их соблазняет уже и то, что одно начертывается более тонкими письменами и красками (т. е. буквами), а другое изображается более густыми чертами с раскрашенными фигурами, — и по самому материалу они оказываются весьма различающимися между собою.

62. Если рассмотреть это еще внимательнее, то окажется, что нарисованное имеет преимущество перед написанным, потому что это привлекает к себе один слух, а то — и зрение. И хотя и этим скоро, но тем еще скорее доставляется познание предмета, поскольку зрение быстрее и убедительнее слуха, потому что то, что мы видим, предшествует тому, что мы слышим. Из того, чему мы научаемся через слух, с течением времени, вследствие забвения, многое утрачивается и темнеет; предметы же, воспринятые зрением, запечатлеваются в душе прочнее и через восприятие чувств передаются чувствительным сторонам нашей души. Кроме того нарисованное имеет преимущество перед написанным потому, что, руководя и мудрыми, и простыми, приносит одинаковую пользу всем — и поселянин, и горожанин получают одинаковую пользу а также потому, что скорее приводит к таинству сошествия человеколюбивого Спасителя нашего. Часто чтение не имеет значения для простеца, потому что он лишен образования и не знает грамоты. И как при слушании слова значение возглашаемого не ограничивается слухом, ибо смысл говоримого переносится на вещи, так и созерцаемые на изображениях истории не останавливаются на одной только зрительной способности глаз, но созерцание видимых (образов) тотчас же переводит или возводит ум зрителя к высшему и главнейшему, не дозволяя священному действию останавливаться на символах, но от этого чувственного, близкого нам и обычного увлекая или вознося к духовному и к тому, что ими обозначается. Посему, созерцая как бы самые (обозначаемые образами) предметы, каждый увлекается ими, оказывается благодаря символам как бы в присутствии их, охватывается стремлением к добру, наполняется одушевлением, возбуждает душу и считает себя находящимся в лучшем, чем прежде, настроении и состоянии.

63. Итак, искусство это в вспомоществование евангельскому учению изначально было передано последователями этой религии и веры, т. е. христианами. Божественный промысел и благодать устроили так, чтобы одно подкрепляло другое, ибо они связаны между собою и, как происходящие из одного и того же начала, взаимно сообщают друг другу помощь и пользу Но евангельское учение оказалось совершенно бесполезным для этих безумцев, ибо иначе они явили бы плод послушания и разумения. И так как учение упало только в их уши и, пробыв там немного, рассеивалось вместе с движением воздуха, то оно не вошло и не проникло в глубину сердца, не запечатлелось на скрижалях мысли. Итак, напрасно они признают и говорят от Евангелия. Являясь скорее отрицателями евангельских догматов, они не избегут следуемого за это осуждения. Всюду они оказываются нарушителями Евангелия. А что может быть нечестивее и безбожнее этого? Поступая так, они выказывают себя страдающими ненавистью ко Христу и святым, ибо подняли против них жестокую и непримиримую брань. Это признает каждый, желающий немного размыслить. Они негодуют и выходят из себя даже при одном только воспоминании, что они видели их начертание и образ, так как знают, что воздаваемое им (почтение) относится к изображаемым, ибо мысль созерцающих направляется к тому, что начертано. Они не гнушались бы икон и не ниспровергали бы их, если бы не враждовали против первообразов и не завидовали той пользе, которую они приносят почитающим их. Они борются изо всех сил, двигая, по пословице, всякий камень, и измышляют всякие средства, чтобы уничтожить ее, так как поистине тяжело видеть им Христа на иконе. Без сомнения тяжело иметь перед глазами и созерцать то, что раз возненавидели, и вызывать в памяти то, что оно являет. Отсюда упорное устранение того, что причиняет печаль. И речи их едва не возглашают громко следующее: уловим праведного, яко непотребен нам есть, и противится делом нашим, и поносит нам грехи закона, и злословит нам грехи учения нашего: возвещает нам разум имети Божий, и отрока Господня себе именует: бысть нам на обличение помышлений наших: тяжек есть нам и к видению, яко неподобно иным житие его, и отменны стези его: в поругание вменихомся ему, и удаляется от путей наших яко от нечистот: блажит последняя праведных, и славит отца имети Бога. Увидим, аще слова его истина, и искусим еже сбудутся ему. Аще бо есть истинный Сын Божий, защитит его, и избавит от руки противящихся: досаждением и мукою истяжим его, да увемы кротость его, и искусим беззлобство его. Смертию поносною осудим его, будет бо ему разсмотрение от словес его. Сия помыслиша и прельстишася: ослепи бо их злоба их, и не уведеша тайн Божиих, ниже мзды уповаша преподобия, ниже присудиша чести душам преподобным. Яко Бог созда человека в неистление, и в образ подобия своего сотвори его (Прем 2, 12–23). Так говорят некоторые последователи нового язычества, поревновавшие беззаконию древних иудеев, состязаясь с ними в причинении жестокой и тягостной обиды Праведнику, наполняя ненавистью к Нему душу свою и выказывая себя на деле истинными иудеями. И так как свят и праведен Господь, то ближе к истине будет сказать, что слова те с правом могут быть относимы ко Христу и не могут быть понимаемы иначе, ибо Он есть, как написано, основание праведных, глава и начаток всего правого, источник всякой правды и податель всякого освящения, иже бысть нам от Бога Отца, правда, и освящение, и избавление (1 Кор 1, 30).

Так проницательно и верно предвозвестил один из древних мудрецов, прозорливейший, одаренный свыше способностью разумения и мудрствования, предвидев их вражду и неистовство против Господа нашего и Бога и обнажив их крайнюю злобу. И чего не думали сделать эти несчастные, усвоившие настроение суеты и злобы, презревшие и забывавшие страх Божий и веру в Бога? Таким образом, из настоящего становится ясным, что если бы им случилось жить в то время, когда Христос, вочеловечившись, обращался с людьми, то они допустили бы в отношении к Нему более страшное и гнусное, чем тогдашние иудеи. Но так как теперешнее время не позволяет так поступить с Ним, то ныне они изливают свой гнев и ярость против Его образа, над которым и проявляют свои бесчинства и неистовства. Мне кажется, что они дерзко вопиют: «Если бы мы возвратили времена отцов, то мы пополнили бы то, что они опустили, мужественно выказывая нашу храбрость и настойчивость в преследовании Праведника и обличая тем их слабость и вялость; мы подвергли бы Его более суровым истязаниям и поношениям, так что посрамили бы бездействие их и обвинили бы их в нерадении за то, что они совсем ничего или мало с Ним сделали. Посему благовременно, чтобы бичуемый и поносимый сказал им: сынове есте избивших пророки: и вы исполните меру отец ваших (Мф 23, 31–32).

64. Мы слышим, как они, страдая ненавистью ко Христу, говорят: «тяжело нам видеть Христа на иконе». Кому уподобить их? Говорят, что пантеры питают природную ярость к человеку и обычно бросаются преимущественно на глаза людей. Поэтому забавляющиеся яростью зверя показывают ему на бумаге изображение человека, и зверь со страшным бешенством разрывает бумагу, как человека, и тем выказывает свою ненависть к нему. Так и эти свою ненависть ко Христу выказывают на иконе Христа. И так как они не в силах коснуться Его телесно за Его отсутствием, то из ненависти к Нему они подобно пантере бросаются на икону Его, терзая и разрушая ее. Таким образом, беснование их против изображений Его показывает, что они богоборцы и подняли брань против Христа. Ведь они до такой степени презирают и уничтожают все Христово и христианское — обычаи, законы, таинства и древнее христианское предание, отмеченное давностью и поэтому чтимое людьми благомыслящими. И кто из людей благочестивых, боголюбивых и воспитанных в православной вере не прослезится и не восплачет при виде святых храмов и алтарей, поругаемых и полуразрушенных, лишенных украшений, — тех алтарей, которые бесчестят и низвергают, оскверняют мерзкими руками и гнусно поносят богоборными языками. И как если бы кто увидал срезанные лепестки прекрасных цветов на прекрасной зелени цветущей травы, или скошенные жнецами разнообразные по окраске и форме цветы, обильно растущие в цветущем саду: так и здесь он узрит уничтожение памяти и почтения вместе с украшением, «ибо не может быть и речи о храме, которого не украшает изображение», — сказал один из древних и боголюбивых мужей (Исидор Пелусиот. Письма. Кн. IV, 73). Отсюда не без основания можно сказать, что это слово считает изображения такою же принадлежностью священных храмов, как жертвы, молитвы и все, в них совершаемое. Но никто другой не предает их проклятию лучше священнопевца, который говорит: Господи во граде твоем (разумея вышний Иерусалим) образ их (т. е. память о них) уничтожиши (Пс 72, 20), как и они тщатся изгладить образ Твой и память из Твоих храмов и Твоей Церкви. Пусть он также воспоет, оплакивая теперешнее наше бедствие: Боже, не языцы приидоша в достояние Твое, но люди более жестокие и враждебные, чем язычники, которые тщатся превзойти их в злодействе против святых Твоих. Нося священническую одежду, но скрывая волка под овчей шкурой, они осквернили храм Твой святой и алтари Твои, Господи сил, наполнили бесчинием и бесчестием.

65. Но посмотрим, если угодно, какое есть у них основание для этого и какова причина того, что они дошли до такого беззакония и безбожия. Они говорят, что поклонялись чуждым богам, осуждая тем самым свое идолопоклонство. Таким образом, они как бы отрекаются от прежнего и выдают себя за людей, признающихся в ошибке касательно того, что они прежде худо делали. Думая отстранить от себя позор и заблуждение, они дерзают утверждать то, чего не могли бы утверждать и безумные, а именно, что таким путем они спасают славу и честь священных храмов, как бы уничтожая идолов и изглаждая и очищая в них позор. На самом же деле они врачуют болезнь болезнью и падают в большую, чем прежде, пропасть зла. И как каждый грешник готов прощать себя, так и всякий безбожник скор на оправдание. Принимая вид благочестия, обнажают они, однако, лицо нечестия, выступая против священной веры нашей. Они стараются укрыться от многих тем, что как будто отвергают вредное мнение, не зная, что этим подвергают себя более тяжелому и суровому осуждению. Может быть скажет кто-либо из более умеренных у них в нечестии, придумывая подходящее и благовидное оправдание: «мы стараемся изгнать употребление икон с тою целью, чтобы некоторые из людей простых и необразованных, не зная должного, по своему невежеству не стали считать их за богов, блуждая около одной бездушной материи, на ней останавливая свой ум и не представляя ничего сверх видимого». На это защитники правой веры могут ответить: «если бы ты вел себя честно и хранил святыни в неприкосновенности, твоя речь представляла бы некоторую убедительность, ибо надлежит учить и направлять несведущих, дабы они воздавали должное почтение и не выходили из пределов подобающего почитания. Но ничего такого тобою не сделано. Ведь если ты видел, что иконы почитаются не как следует, то тебе надлежало бы заставлять почитать их, как подобает. В самом деле несправедливо, надо с этим согласиться, из-за того, что невежды недостойно приступают к святыням, бесчестить последние, как нельзя из-за того, что некоторые неправо обоготворяют небо и то, что под небом, противопоставляя Творцу тварь, бесчестить творения Божии. А ты бесстыдно презираешь, сокрушаешь, разрушаешь и попираешь ногами святыни. И разве ты не сжигаешь душу свою, предавая их огню? Разве не опаляешь и не расплавляешь свой ум? Разве не впадаешь в безумие, простирая нечестиво руки свои на алтарь? Отсюда становится ясным, что ты сам идешь на себя и как пес опять возвращаешься на свою блевотину безбожия. Таково их нечестие и неразумие.

66. Между тем слово истины подобно свету сияет для людей разумных; и честные изображения, которыми поддерживается памятование святых, священны, преполезны для почитающих святыни и исполняют их благодати подобно тому, как и нечистое наполняет нечистых скверною, ибо действие того и другого одинаково. Итак, иконы вызывают почтение к священным храмам, а не исполняют их скверны, согласно возвышенной и божественной философии одного из наших отцов богословов. Но до какого беззакония и неразумия доходят их речи и деяния, сделаем это очевидным и из следующего. Прежде всего укажем на то, чего и они, как думаю, не станут отрицать, если сердцем и умом еще не совсем удалились от истины. Разумеем именно то, что Моисеев закон дан был людям от Бога, как бы некое промежуточное средостение ограды, разделяя и отделяя их от всех (народов), рассеянных и далеко отстоявших от них, удерживал их от всего злого и пагубного, как и от скверны и суеты лжеименных богов — обращал и направлял к лучшему и несравненно более высокому и приводил к осознанию истинного Бога. На время он допускал для тогдашних людей жертвы неразумных животных, вследствие слабости подзаконных, их постоянной склонности к худому и соответственно древнему обычаю приносить в жертву животных, этим путем приводя их к повиновению и послушанию, дабы постепенно приучаясь к более совершенному состоянию, они перешли к жизни лучшей и благочестивой.

Но так как закон ни в чем не давал совершенства, напротив, навлекал гнев ради прегрешений, не вследствие тяжести узаконений, а по худости согрешавших (он был немощен, так как все были под грехом, но он приводил к познанию греха, чем изобличалась слабость природы и удобопреклонность ее ко злу), то он нуждался в усовершающем и направляющем к лучшему. Посему немощное закона, в немже немоществоваше, Бог, Сына Своего послав, осуди грех, ибо мы оправданы во Христе верою (Рим 8, 3). Это совершила благодать снизошедшего на землю и жившего во плоти среди людей Слова. Через это мы искуплены от греха, избавлены от всякого диавольского заблуждения и лжи, освобождены от поклонения твари вместо Творца, научены поклоняться самому единому Богу всех сущих и воздавать Ему подобающее почтение и служение. Итак, благодать Христова возобновила нам совершенство и преуспеяние веры, восполнив недостаток закона. Не приидох разорити закон, но исполнити (Мф 5, 17), говорит Христос. И насколько усовершающее превосходит усовершаемое, каждому без сомнения ясно, потому что без всякого прекословия меньшее благословляется большим (Евр 7, 7), и то, что отличается достоинством, выше того, что находится в услужении, насколько творец выше творения, или строитель выше строения, и горшечник — глины, яко закон Моисеем дань бысть, благодать же и истина Иисус Христом бысть, Который соделал из нас чад, не от крове, ни от похоти плотския, ни от похоти мужския, но от Бога Духом рожденных, как взывает великий глас истины Иоанн (Ин 1, 17, 13).

67. К чему же говорим это? — К тому, что если закон свят и заповедь свята, по Павлову божественному изречению (Рим 7, 12), и они оказываются гораздо несовершеннее благодати, то как велика эта благодать! И если закон выше идолослужения, то как благодать, которая выше закона, может возвратиться к идолопоклонству? Каким образом получившие в свою власть благодать сыноположения могут подлежать обвинению в идолопоклонстве? Безумцы не восхотели уразуметь этой благодати. Мне кажется, они делают нечто подобное тому, как если бы кто-либо, рассуждая о мировых стихиях, признал за истину, что огонь и вода суть крайности и обладают противоположными свойствами, и именно — первому усвоил бы тепло и сухость, а второй уделил холод и сырость, в качестве же середины каждой из этих двух противоположностей ввел бы воздух, бывающий теплым и сырым. Затем, желая исследовать их свойства, которыми они подобны и различаются между собою, он стал бы делать заключения неискусно и невежественно. Приписывая каждой стихии не присущее ей по природе качество, но отожествляя все противоположное и несовместимое, перенося принадлежащее отдельно каждой из противоположностей на другую и опуская стихию посредствующую, стал бы качество огня приписывать воде и думать, что вода есть тепло и сухость. Если поступающий таким образом достоин посмеяния, как заблуждающийся относительно вещей, очевидность которых свидетельствуется чувствами, то сколь более достойны смеха считающие божественную благодать идолопоклонством? Или точнее — сколь большого нечестия и безбожия исполненными справедливо считать их за то, что они восстают не против какого-либо неважного предмета, а против самого главного, после чего уже нет ничего более высшего — против святой и неповрежденной веры нашей. О, божественное правосудие, от коего ничего не сокрыто, неподкупное и всевидящее, проникающее все видимое и мыслимое! О, неизреченная глубина судов Божиих! О, божественное долготерпение и неисследимое снисхождение! Доколе же, скрывая гнев на нечестивцев, будешь терпеть настоящее? Когда же явишься для суда над дерзостями согрешающих против Тебя?

68. Слушай небо, — приклони ухо земля, — и внемли вся тварь! Закон свят и заповедь свята, справедлива и блага. Прекрасно. Но если свято то, что доставляет нам божественное видение в степени слабой и недостаточной, как бы под покровом буквы и сени, то сколь святее и божественнее благодать, дарованная нам Богом-Словом? Она несравненно выше закона, доставляет нам боле ясное и возвышенное откровение Троицы в духе и истине, посвящает и научает нас истинному и чистому познанию единого Бога и поклонению Ему, возрождает в высшее сыноположение Духом и ясно возвещает надежду царства небесного. Но враги благодати все это объявили идолопоклонством: до такой нелепости довело их нечестие! Так увлекаемые жалкими рассуждениями в неразумие и суету выходят они из границ здравого разума! Притом: закон имея только тень будущих благ, а не самый образ вещей, своими ежегодными жертвами, которые постоянно приносились, никогда не мог сделать совершенными людей подзаконных. Посему и не прекращалось приношение жертв. И однако, закон свят, хотя и не мог сделать совершенными живших по нему. И заповедь свята, хотя она имела только тень будущего, а не самый образ вещей. Что же такое самые вещи, которых закон был сенью, т. е. благодать и истина, бывшие через Иисуса Христа, об этом пусть скажет необузданный язык новых язычников. Затем: закон ничего не усовершил и однако был свят. А что же Христос, Который (Евр 10, 14) единем приношением совершил есть на веки освящаемых (ибо Он есть совершитель веры нашей, на Кого взираем)? Новоявленные иудеи пусть снова распинают Его.

Что дальше (говорят они), мы (потом) рассмотрим. А (теперь) опять обратимся к словам Павла и возможно внимательнее рассмотрим, насколько наше служение выше и превосходнее подзаконных священников и их священнодействий. Подзаконные священники, поскольку они, как люди, были облечены немощью, не только за народ, но уже и за самих себя приносили узаконенные жертвы (Евр 5, 2, 3). Наш же Первосвященник и Апостол исповедания нашего не имеет нужды, как те, делать это каждодневно сперва за свои грехи, а потом за грехи народа, ибо Он совершил это однажды, принесши (в жертву) самого Себя, и воссел одесную величествия на небесах, предтечею за нас вошед во внутреннейшее за завесу и соделавшись архиереем вовек по чину Мельхиседекову (Евр 7, 27 и 6, 19–20). Притом тех было много, ибо смерть прерывала и возбраняла им жить. А этот, как пребывающий вовеки, имеет и священство непреходящее; посему и может всегда спасать приходящих через Него к Богу (Евр 7, 23–25). Те служили образу и тени небесного и ежегодно входили во святая святых с чужою кровью. А этот получил служение тем превосходнейшее, чем лучшего Он ходатай завета (Евр 8, 5–6), первосвященник будущих благ в большей и совершеннейшей скинии нерукотворной — и не с кровью козлов и тельцов, но со Своею кровью вошел однажды во святое святых и приобрел вечное искупление (Евр 9, 11–12). Он Сам был и священник и жертва, почему и открыл нам святая святых, отверз для всех врата небесные и соделал их доступными, легко и удобно проходимыми.

Какое различие лиц — Христа и Аарона с его преемниками, совершенно не сходных! Какое беспредельное и бесконечное расстояние между ними и какое различие жертв! Там приносилась кровь бессловесных животных, а здесь приносится кровь пречистого Агнца, вземлющего грех мира. Различны, сверх того, заветы и скинии. Там было рукотворное и временное, уничтожаемое временем, не имеющее прочности и, говоря вообще такое, что уже обветшало, устарело и посему исчезло. Здесь же не рукотворное и временное, но постоянное и вечное, всегда обновляемое, никогда не изменяемое, не уменьшаемое и не уничтожаемое. Кроме того, необходимо различать служение и жертвы. Те были тучные и плотские — как бы в образах предначертывая и представляя грядущее и истину, они не имели (и не давали) совершенства. Наши же, совершаемые в духе и истине, усовершают приносящих через них Богу жертву хвалы, и через них непрестанно взывают: авва Отче (Рим 8, 15). И если бы совершенство, говорит (апостол), достигалось посредством Левитского священства (ибо для сего дан закон народу), то не было бы нужды восставать иному Священнику по чину Мельхиседекову, ибо закон ничего не довел до совершенства, но вводится лучшая надежда, посредством которой мы приближаемся к Богу (Евр 7, 11 и 19). Точно так же жертвы и приношения не могли соделать служившего совершенным по совести. Затем: кровь тельцов и козлов и пепел телицы, окропляя участвовавших, освящали к плотской чистоте. Чем же должны считать наши противники кровь Христа, очищающую совесть от мертвых дел для служения Богу живому и истинному (Евр 9, 13–14)? Неужели (будут считать ее) не освящающею и не очищающею. Будучи нечистыми в своей совести и мертвыми по делам своим, они, наверно, дерзнут сказать: «кровь Его на нас и на детях наших». Пусть же они говорят и делают это, а мы перейдем к дальнейшему рассуждению.

69. Итак, имеяше, говорит апостол, первая скиния оправдания служения (Евр 9, 1). Какие же? В ней был светильник, трапеза и предложение хлебов. Как же называлась? Святое (Евр 9, 2). А что такое наша скиния? Как называется она у врагов благодати? Конечно, она много лучше той и священнее. Что же иное можно сказать, как не то, что различие ходатаев в достоинстве столь же велико, сколь велико различие истины от образов и тени? Как же наша скиния именуется ими? Не святою, о богохульство, но скверною и нечистою, имеющею не оправдания служения, а мерзости идолослужения.

Такова дерзость богоборных языков: они не оказывают благодати почтения даже равного закону, но считают ее постыдной и мерзкой, хотя там ходатаем и служителем был раб и слуга Моисей, а здесь Владыка Моисея и Господь всех сущих, служитель святости и скинии истинной, которую воздвиг Бог, а не человек. И Тот, Кто там законодательствовал как Бог, здесь Он же ходатайствует как человек, соделавшись подобным нам. Там первосвященник — Аарон с потомками своими, а здесь сам Господь наш Иисус Христос, первый и великий Архиерей, по исповеданию нашему и вере нашей. И светильник там, сделанный из золота, светил людям, жившим еще под законом и сенью; здесь же свет истинный, грядущий в мир, который преследуется тьмою, но не осиливается ею. Он освящает каждого человека, грядущего в мире, и делает сияющими ходящих во свете и блистании благодати. Трапеза там была сделана из не гниющего дерева и покрыта чистым золотом; здесь же она создается из самого драгоценного у нас вещества, освящается самою божественною жертвою, украшается Духом Святым и на ней совершаются таинства богослужения в духе и истине. И каждый верующий может соделать духовную трапезу из своего сердца, тщательно омыв и очистив его, дабы оно могло свято принимать приходящее Слово, Которое духовно на ней возлежит и таинственно потребляется. Там пресный хлеб с горькими травами, приправленный травою как бы соком каким, употребляется теми, коим было повелено вкушать травы во время преобразовательной пасхи. Здесь же снисшедшее с неба Слово дарует людям пищу, сообщающую бессмертие, через которую они получают жизнь вечную. Оно заквасило в Себе тесто наше и непреложно смешало его с блеском Своего божества. Там приносились в жертву бессловесные животные, кровь которых текла вокруг присутствующих и окропляла их в освящение и очищение тела, причем приносившим в жертву быков или овец назначались (от жертв) части в знак оправдания. Здесь же за нас закалается славная жертва, честною и бесценною кровью, которой мы запечатлеваемся и очищаемся от всякой скверны и всякой нечистоты, как души, так и тела.

Итак, если символы святы, то разве не тем более священны и святы самые вещи, символами которых они служат? Но так как безумцы эти не поняли и не могут сказать: «какое общение Христа с велиаром или света со тьмою, или какое единение храма Божия с идолами (ибо они не заботятся о чистоте веры пашей, о правоте переданных нам отцами догматов и об исследовании священного Писания), то они и не боятся врачебницу нашу (храм) называть идольским капищем.

Но возвратимся снова к скинии. За второю завесою, говорит Апостол, была скиния, в которой, кроме других святынь, находились ковчег завета и чистилище, сделанные из негниющих деревьев и обложенные чистым золотом. Это (отделение скинии) называлось святое святых. (Евр 9, 3–4). Наша же скиния святее и божественнее Святого святых. В качестве ковчега она имеет пресвятое и животворящее тело Спасителя нашего Христа, прообразно предуказуемое ковчегом в его негниющих деревьях, которыми как бы в сени обозначается его безгрешность и преобразуемость к нетлению и бесстрастию, когда силою соединившегося с ним Слова, упразднившего смерть и уничтожившего тление, Оно, посетив страны ада, явилось выше смерти, и, побывав в тленных местах, прияло славу нетления. Как бы золотом блестящим Оно покрыто и осиянно существенно соединенным с ним божеством. Также и чистилищем для нас Бог Отец соделал самого Христа, ибо Он есть очищение наше (1 Ин 2, 2), и Отец так возлюбил нас, что послал Сына Своего для очищения грехов наших (1 Ин 4, 10). Но что все это в глазах людей с извращенною мыслью и по причине грехов умерших по душе? Почтение часто следует оказывать со страхом и трепетом соединенным молчанием по отношению к святым. А эти пусть вопят с обычною и приятною им дерзостью. Но здесь, как я думаю, надо признать благовременным замедлить слово, хотя бы некоторым это и могло показаться отступлением, — и порассудить немного о том, что было в скинии, дабы это послужило в обличение невежества и нечестия безумцев, а верным истине в подкрепление.

70. Апостол говорит, что над ковчегом были херувимы славы, осеняющие чистилище (Евр 9, 5). Но на это да позволено будет высказать перед Апостолом такое недоумение: «что говоришь, Павле? Херувимы ли это? Что мы знаем о них? Ведь из всех блаженных и пренебесных кругов они получили от Бога самый первый и ближайший к Нему чин и удел, дабы достойно и праведно воздавалась им дань прославления, как существам, ближайшим Богу и потому первым от Него озаряемым сиянием и украшаемым невещественным и премирным светом? Ведь этого сказать ты не можешь (о херувимах ковчега). Что же это было? Соблаговоли изречь ясно и сделай возможно точное разъяснение о них, возведя, сколь доступно нам, грубую, плотскую и долу обращенную мысль нашу к тем простым и божественным созерцаниям, от которых тебе было сообщено таинственное восхищение и восхождение до третьего неба. Может быть, тебе было показано нечто более святое и высокое, чем Моисею, что ты оставил в просвещение богомудрым ученикам твоим для божественнейшего научения тех, которые способны вместить такое знание? Ты скажешь, без сомнения, как это мы хорошо знаем, именно то, что божественные Херувимы по природе существуют бестелесными и что они не могут быть видимы для человеческой природы. Однако ж они суть силы бестелесные и пресвятые, окружающие Бога и первыми от Бога озаряемые сиянием слуги первого света, чистейшие духи, или как бы огонь невещественный и бестелесный. Творяй, сказано, ангелы своя духи и слуги своя пламень огненный (Пс 103, 4; Евр 1, 7). Это говорится вообще и одинаково о всех небесных силах, кои по благости Творца получили бессмертие и нетленность своей природы. Те же Херувимы, которые находились над ковчегом и тенью своих крыльев покрывали чистилище, суть вещественны по своей сущности и телесны. Они были сделаны из чистого золота, чеканные и кованные, прекрасно устроенные человеческими руками с высоким искусством и знанием дела, выделанные из самых лучших и пригодных кусков золота, почему они и представляются в разных видах.

Прибавь к этому, для полноты и стройности рассуждения, что те херувимы, которым это имя прилагается в собственном смысле, суть духовные и умственные сущности, от пресущной и всезиждительной Причины получившие вечную и духовную жизнь, усвоив ее вместе со своею разумно-духовной сущностью, — силы духовные и энергии ипостасные, премирные умы, невещественные, бесстрастные и бестелесные, преестественно уразумевающие все, освещаемое Богом, просто и единообразно, все вместе и непосредственным созерцанием. Передано также, что они многоочити, ибо обращены к Богу и непосредственно созерцают то, что им прямо от Бога открывается, так как они выше всякого образа и вида и не причастны им. Как нематериальные и бестелесные, они беспространственны и неосязаемы, не измеримы количественно, по величине и качественно, и вследствие этого чужды тления и совершенно свободны от всякого изменения. Стоявшие же в скинии, сделанные из золота херувимы, не суть умы, ни духовны, не имеют ни ума, ни чувств, ни суть что-либо подобное. Они совершенно лишены жизни, всякой силы и способности к действию, телесны и вещественны, хотя бы это и был чистейший и блестящий металл. Будучи телами и состоя из материи и формы, они, естественно, имели образ и вид, почему и не оказались свободными от уничтожения и изменения. Так как они имеют троякое измерение, то они количественны и воспринимаются по их величине и количеству. Кроме того святейшим херувимам присуще движение: они приходят в движение, когда действуют мыслью, они наполняются постоянною и непрерывною любовью к Богу, непреодолимо тяготеют к Богу и непосредственно и прежде всех воспринимают сияние божественного света. Они приближаются друг к другу, не сливаясь, и удаляются, приходят к тому, что подчинено им, ради промышления и благодетельствования. Они содействуют тем, кои нуждаются в них, руководствуют и направляют их к божественному и возвышенному. Впрочем, они обладают и постоянством, будучи тверды и неизменно обращены к Богу, не отступают от своего богоподобного состояния и постоянства, но пребывают и обращаются в одном и том же положении вечного блаженства. Этим же вещественным херувимам не присуще движение, у них нет жизни, ни ума, ни чувства, нет ни склонностей, ни стремлений, ни желаний. Они не меняют места, не двигаются и для движения нуждаются в помощи других. Они стоят там, где поставлены и устроены, и свое место занимают не сами собою: они бездушны и бесчувственны и нуждаются в человеке, который бы поставил и укрепил их, где захочет. Затем, истинные херувимы обладают речью, так как они существа словесные. Речь их не подобна нашей, которая при посредстве голосовых органов исходит от свойственного нам жизнетворного дыхания, образуется от колебаний воздуха и чувственно воспринимается слушающими. Так как они обращаются друг с другом, как существа нематериальные, несложные, простые и бестелесные и знают помышления друг друга, то они и сообщаются друг с другом при посредстве молчаливого слова, которое (для них) понятнее всякой внешней речи. Эти же херувимы, сделанные из золота и материала бездушного и бессловесного, суть и бессловесны, и неразумно заводить речь об их речи. Те, будучи причастниками обильного богоначального светоизлияния, насколько возможно, подражают божественному образу и подобию и стремятся умопостигаемо и премирно к уподоблению божественному первообразу. Эти же получают блеск, свойственный только материи, и имеют образ, несходный с первообразом. У тех самое имя показывает полноту видения, его неоскудеваемость и преизобилие в них мудрости по причине обильного и неиссякаемого светоизлияния. Вследствие сего им присуща способность созерцания, они богоподобно устремляются на высоту всякого превышнего созерцания и знания и всегда наполнены божественным и чудным светом. Посему-то их сначала озаряет откровение мудрых словес, исходящих от Божественного Начала на благопромышление. Будучи, насколько это возможно, причастниками божественного видения, они сверхъестественно познают многие божественные и превышние тайны, пищей для них служит сияние простого и блаженного светоявления, которое ближе и первее всего изливается на них из лучей Верховного Света. И, таким образом они, как богоподобнейшие, удостоиваются чиноначалия, высшего всех премирных умов. По той же причине они, будучи первее всех удостоиваемы Богоначальною Сверхсущностью причастия богословского ведения, передают его стоящим ниже их существам. Таким образом, они суть провещатели божественного молчания, являющие собою неизреченность сверхсущной тайны, и непрестанно и немолчно воспевают благость Божию священною и трисвятою песнью. Эти же (херувимы) носят только одно название, но не имеют участия ни в откровении, ни в ведении, ни во всем другом, о чем сказано выше. Кроме того те суть образы богоначалия, являющие собою тайный и невидимый свет, уподобляющиеся, насколько то возможно, божественному и боговидно восприемлющие в себя все сияние божественного света, следовательно, общники того, чем является в своем существе то, чего они приобщаются. Они суть второй свет, человеколюбивый и благостный, пречистое и нескверное сияние первого света, благоприлично представляющие подобие первого светоносного божественного образа. Они познают также не только духовное в себе самих, но и чувственное, впрочем, не чувственно, а духовно, по особому наставлению присущей им божественной силы, познавая невещественно и мысленно. Эти же, сделанные из золота, суть слабые и несходные образы образов, весьма различающиеся от представляемого ими первообраза. И ничего они не знают, ибо как могут они знать, будучи таковыми, хотя, как тщательно вычеканенные и высеченные, они и издают яркий блеск и сильное сияние. Итак, почему же и ради чего ты называешь их херувимами, хотя они никоим образом не причастны по существу премирным силам?».

Это, повторю, не моя речь, и не мною первым такое название придумано и к ним приложено. Это глас боговидца и законодателя Моисея, ранее возвещенный, имеющий о себе древнее свидетельство Священного Писания и потому достоприемлемый. Если нужно говорить точнее, то это глас самого Бога, повелевающего Своему рабу, когда Он начертывал и показывал ему план древней скинии, поскольку скиния имела несколько слабых подобий и изображений небесных и вышних чинов, представленных в фигурах, ибо виждь, говорит, да сотвориши по образу показанному тебе на горе (Исх 25, 40). Это для того, чтобы Бог всех сущих был представляем и как Господь херувимов. И как они, будучи непосредственно и прежде всех просвещаемы, выполняют служения в небесных обителях и благодеятельные распоряжения божественного промысла передают стоящим ниже их, так это же по снисхождению Божию подражательно делается и для живущих на земле теми, которые уподоблены им. Посему и законодателю повелевается устроить их с возможным тщанием, ибо удостоившийся богозрения отсюда получал божественные откровения, так как ему было поручено служить и пещись о народе, вверено было руководительство и власть над ним. Поэтому и записано в распоряжениях относительно ковчега завета в священной книге, именуемой Исход сынов Израилевых, что Бог повелел так: да сотвориши очистилище покров от злата чиста: двою лактий и пол в долготу лактя же и пол в широту. И сотвориши два херувима злата изваянна, и возложиши я от обоих стран очистилища. Да сотворятся херувимы, един от страны сея, и другий от страны другия очистилища: и сотвориши два херувима на обоих странах. Да будут херувими распростирающе крила верху, соосеняюще крилами своими над очистилищем, и лица их ко друг другу, на очистилище будут лица херувимска. И да возложиши очистилище на кивот верху, и в кивот вложиши свидения, яже дал тебе. И познан буду тебе оттуду, и возглаголю тебе сверху очистилища между двема херувимы, иже суть над кивотом свидения, и по всем елика аще заповеда тебе к сынам Израилевым (Исх 25, 17–23). Глухие пусть откроют слух свой и неразумные пусть приложат ум свой: это слова и веления Бога. И не могут сказать, что это было дело Моисея, человеческое измышление, создание нашего искусства, ибо Бог узаконяет, Бог повелевает. Кто усомнится в этом? Пусть смотрят: здесь нет ничего загадочного, неясного, скрытого, аллегорического: этих бездушных, бесчувственных, совершенно неподвижных, устроенных из бездушной и бессловесной материи, отличающихся только блеском и сиянием по виду, чистотою материала и искусством художника, Бог всех сущих удостоил названия, одинакового с названием святейших херувимов, живых, деятельных и всегда подвижных сил. Не иконами херувимов, не подобиями, не изображениями, но пользуясь одним и тем же именем, Бог, отдавая повеления, нарек их чистым и ясным названием херувимов. Да устыдит упрямых и не покоряющихся истине то, что здесь имя херувимов употреблено и произнесено семь раз — число, считающееся священным в боговдохновенном Писании, — дабы и величие Возвестившего и священный характер этого числа сделали это бесспорным, дабы также, если безбожники будут отвергать обычаи христианские и подражать иудеям, они представлялись более неверными и упорными, чем последние, ибо иудеи никогда не дерзали бесчестить херувимов именем идолов, хотя часто, забыв божественную религию, они заблуждались и служили идолам. Они были для них честными, поклоняемыми и почитаемыми, настолько чтимыми, что никто из простых людей по страху и благоговению не входил во святое святых. Только в первую часть скинии входили священники для совершения богослужения, ибо эта часть была открыта и доступна для многих. Следовавшая же за нею часть, не была ни для кого доступна и прикосновенна, за исключением только одного раза в год, когда первосвященнику дозволено было входить в нее для совершения предписанного законом.

Итак, пресвятые силы изображаются по божественному повелению; распростертые над кивотом золотые изображения получают одно и то же имя со святыми первообразами; совершенно сообразно с истиной предлагаются образы не изобразимых, начертания не начертаемых. Согласно с богомудрыми отцами нашими, славными вождями церкви, следует утверждать, что так как мысль наша не в состоянии подняться до непосредственного духовного созерцания и нуждается в свойственных ей естественных пособиях, которые делают доступными нам образы безобразных и сверхъестественных созерцаний, то это есть дело божественной благости и отеческого попечения, что блаженные пренебесные силы являются перед нами в изобразимых символах, которые возводят ум наш, нуждающийся в вещественной помощи, к подражанию, насколько возможно, и созерцанию их свойств.

«Но, — скажут, — допустим, что херувимы скинии получили свое название от Бога; почему же надо придавать им и соответствующую славу?». Потому прежде всего, что это есть повеление Божие. А что повелевает и делает Бог, то достойно почтения, ибо ничто праздно и тщетно от Него не исходит. Разуметь это можно из истории творения: и вид, Бог, говорит бытописатель, и се добра зело (Быт 1, 31). Затем, разве не славно то, в чем открывается и познается Бог? Что славнее божественного пребывания или тех мест, в коих Он в целях промышления обитает? Откуда слава горы Синая, и страх, и запрещение приступать к ней? Почему Моисей, касаясь божественной земли, услышал: место бо, на нем же ты стоишь, земля свята есть (Исх 3, 5). Ему было повелено отрешиться от всего земного и плотского, что показывает, между прочим, и снятие сапог.

71. Почему, опуская другое, досточтимые места в Иерусалиме, в которых Спаситель совершал великие и божественные дела и за нас претерпел страдания, для всех любезны и дороги? А что имя, прилагаемое к каким-либо вещам, может передавать славу свою и благодать, об этом мы узнаем от Господа, Который говорит в Евангелии: приемляй пророка, во ими пророче, мзду пророчу приимет: и приемляй праведника во имя праведниче, мзду праведничу приимет. И иже аще напоит единаго от малых сих чашею студены воды, токмо во имя ученика, аминь глаголю вам, не погубить мзды своея (Мф 10, 41). Так и херувимы, разделяя имя херувимов небесных, приобщаются слав их. Пусть познают эти невежды и неразумцы ту благодать и силу, какую получают от имени нарекаемые им, ибо и наши божественные храмы и дома, как посвященные Богу, носят имя Его; о чем также свидетельствует приуроченная к каждому из них память какого-либо из святых. Следует заметить также и то, что если херувимы, поставленные в менее важном месте, т. е. в первой части скинии, назывались святыми, то в сколь лучшем месте пребывали и большей славы достойны те, которые были помещены и сопричислены к важнейшей части скинии, называвшейся святое святых. Если же наследники позора станут противоречить и этому, то пусть же они утверждают и то, что и лицо Моисея не было прославлено. Кому же верить? Моисею и Павлу, которые удостоились боговидения и которым вверены тайны возвышенного богословия, или же этим, которые от нечистоты изрыгают скверную и гнусную болтовню, преждевременные роды неразумных звуков из фальшивого ума? И если они не верят Павлу, который так говорит об этом, то они не христиане; а если не верят Моисею, то и не Евреи; если же, наконец, не верят и самому Богу, то они не язычники и не варвары, а гораздо нечестивее и безбожнее их.

Это краткое исследование о херувимах мы сделали потому, что некоторые из отступников веры ввиду того, что православные принимают их в качестве первообраза иконы Христа, уже не убоялись за одно с иконами поносить и унижать и их, богоненавистно изливая ругательства и подвергая посмеянию и поношению установления Божии. Итак, если изображения рабов Божиих, разумею херувимов (ибо они у великого Апостола и у всех православных прославляются и называются рабами Божиими и тварями), то пусть скажут эти безумцы, как священное изображение Господа всех сущих, который есть Господь и херувимов и обладает всякою тварью, будет подвергаться пренебрежению или презрению, а не удостоиваться, напротив, величайшей славы и почтения? Какого порицания заслуживает тот, кто большего лишает подобающего ему почтения и не воздает ему чести, приличествующей меньшему? Разве он не исполнен крайней глупости? Это не могло прийти на ум даже неразумным, обладающим нетвердым языком и не умеющим правильно говорить. Такого полного и крайнего поругания не допустили бы и люди в припадке сильного умопомрачения.

Впрочем, божественные херувимы, будучи простыми и невещественными, не имеющими вида и образа и поэтому бестелесными, не ограничиваются каким-либо чувственным пространством, как бестелесные по природе, о чем ранее мы говорили. Если же иногда слышим, что Ангелы Божии видимы телесно, то ничего другого нельзя предполагать кроме того, что они в таком виде исполняют порученное им служение в отношении к людям, и вследствие того, что природа их нам недоступна, они являются под формою символическою. Потому и говорится, что они находятся в пространстве: делая предвещания в одном месте, они не действуют в другом, ибо везде присутствие есть свойство одной только божеской и непостижимой природы. Это не мешает ангелам быть бестелесными. Нельзя также думать, что образы зверей или скотов или крылья птиц выражают существо премирных сил. И однако по божественному велению, ибо этого желает Бог, в очах Коего все легко и возможно, они так описывались и изображались.

А Христос Бог наш, облекшийся в нищету нашу, принявший эту грубую, вещественную и земную плоть, усвоивший Себе знак раба, смертную, описуемую и ограниченную природу, — почему Он не может быть изобразим и описуем? Поскольку Он соделался человеком, подобным нам, был видим людям во плоти и обращался с нами, Он пишется и изображается, причем совершенно не воображаемо, а чтобы раз соединенная с Ним ипостасно плоть при ее описании могла отделяться и разлучаться от Божества, сколько бы ни болтали безумцы. Что могло бы вызвать это (разделение)? Никоим образом не может быть доказано, что это разделение естественно. Или нужно допустить, что и Слово страдало во время страданий плоти, было обрезано при ее обрезании, умерло с нею и вследствие единения претерпело все, что свойственно страстной и смертной природе, — но что неразумнее и нечестивее этого? Или пусть признают, что Им было воспринято естество, отличное от нашего, дабы для них, как не имеющих ничего с Ним общего, спасение стало немыслимым и недопустимым. Или же безумцы пусть утверждают, что воплощение было призрачным и кажущимся, согласно бредням Манихеев, которым они следуют, таким образом совершенно его отметая. Итак, что же? Разве не у всех православных христиан от начала богоявления и спасительного воплощения Христос пишется и изображается, как это показывают действительность и сама истина? Свидетельствует об этом также и долгота прошедшего времени и бесчисленное множество изображавших и изображаемых, весьма благочестиво и благоприлично выставляемых перед глазами всех, ясно вслух взывая о благости Спасителя, проявленной в отношении к нам, разъясняя тайну воплощения и снисшествия, научая не менее, чем святое Евангелие, проповедуя достославные деяния святых и дивные их подвиги и открыто посрамляя упорство и неверие отметающих это. Ибо вся права разумевающим, и права обретающим разум (Притч 8, 9). И кто настолько жалок, туп умом и неразумен, чтобы противиться столь ясной истине? Почему же начертание, получившее такое название (иконы Христа), не достойно почитания и прославления? Ничего нет несообразного в том, чтобы это называть Христом, как и те — херувимами. Какая причина препятствует икону называть так? На ней взирающие читают имя Христос, она имеет подобие вида Его, насколько рука живописца подчиняется его таланту и средствам изобразительного искусства. У нас должны, согласно апостольскому слову, почитаться даже золотые херувимы, о коих здесь должна закончиться наша краткая и ограниченная речь. Но она бодро и решительно будет продолжена о тех невеждах. Можно поистине удивляться глубине их неразумия и глупости, ибо ни сама природа вещей и очевидность, ни согласное признание всех, ни отсутствие в общем мнении сомнения не убедили их принять должное. Если бы они были причастны правому учению, и могли отказаться от упорства невежества, то должны были бы из ясных откровений и из того, что доступно чувствам всех, размыслив о деле, познать истину и усвоить правду. И как простые рисунки, согласно с тем, что мы наблюдаем, много ниже не только первообразов, но и цветных изображений, испещренных яркими красками, так если мы в соответствии с этим и пользуясь аналогией, уразумеем, что херувимы, созерцаемые только во внешнем образе и имеющие только тень закона, а не самый образ вещей, святы и достойны почитания, согласно апостольскому учению, то разве не заслуживают тем большего почитания и прославления наши святыни, которые имеют больше и содержат саму истину? Но эти безумцы не удостоивают их даже чести, равной с теми. Они так далеки от усвоения лучшего и полезного, что неразумно стремятся к усвоению противного. Они подобны людям, которые в глубокой темноте идут неровной, крутой, усеянной терниями и шипами дорогой, и которым приходится подвергаться бесчисленным опасностям, вызываемым падением от недосмотра, и тяжким ушибам. Так и эти, попав во мрак неверия и невежества, подвергнув себя преткновениям клеветы и поношений, которыми, как камнями, несчастные бросают в воплощение Спасителя, без сомнения поранят остриями греха свои души, как ослепленные для православного учения.

72. Но перестанем говорить о Моисее и других древних. Теперь я перехожу к изображениям времен гораздо позднейших, к поре наивысшей славы Иудеев. Храм Соломона был, без сомнения, славен, как дом Бога и дело Его воли. Как велико было то роскошное и славное сооружение мудрого и могущественного царя! И могло ли быть иначе с предприятием Соломона. При щедрости, роскоши и громадных издержках он работал с величайшим тщанием для своей известности и славы. Потом после его разрушения был воздвигнут другой, славою и великолепием устройства превосходивший прочие. Это удостоверяет пророческое слово: зане велия будет слава храма сего последняя паче первыя и на месте сем дам мир, глаголет Господь Вседержитель, и мир души в снабдение души всякому зиждущему еже возставити церковь сию (Агг 2, 10). Такими словами научает нас божественный пророк, пользуясь сравнительным оборотом речи и подтверждая в то же время, что и первого храма строение было замечательно. Так как древний народ Израильский впал в безумие и согрешил против Творца и благодетеля Бога, забыв данные ему через Моисея заповеди, жизнь беззаконную и противную Богу предпочтя жизни по закону, то он оскорбил божественную правду и поэтому понес тяжесть небесного гнева и наказание за грехи. Неприятели, нападая в разные времена, расхищали их города и население. Таким образом, подпав под власть врагов варваров, удаленные от отеческих обычаев, они пленными принуждены были жить на чужбине. Последнее наказание они понесли, когда пришли Вавилоняне и столь достославный город после осады был опустошен, великолепные и прекрасные постройки сделались добычею варварского огня, царские дворцы и знаменитый храм Соломона погибли, а святыни их были расхищены нечистыми руками врагов. Но потом пленные, взысканные божественным человеколюбием и выполнив свыше определенное для них время пленения, избавились от оков, получили свободу, возвратились в отеческую землю и, согласно прежним о них пророчествам, стали иметь своих вождей и начальников. В это время предводительствовали народом Заровавель, сын Салафииля, и Иисус, сын Иоседека, называвшийся великим первосвященником. Тогда им Богом через пророка повелено было со всяким усердием и поспешностью обновить и восстановить город и построить храм. И тотчас без промедления повеление стало выполняться, чему благоприятствовало время, щедрые дары Персов, а также содействовал и труд работавших над постройкой, которые только недавно возвратились в отеческую дорогую землю. Храм, таким образом, был закончен, и, будучи единственным, он вызывал удивление. К нему стекались отовсюду иудеи, приносили в нем жертвы и культ всей религии сосредоточивался в нем, ибо так повелел закон Моисея. В нем совершалось заклание бессловесных животных, пролитие крови, очищение окроплением, очищение осквернившихся пеплом телицы, ибо служили грубой букве и не обращали тогда внимания на духовное созерцание. И тем не менее храм был прославляем.

73. Теперь опять посмотрим на наши храмы, каковы они, в каком состоянии и как на них смотрят враги истины. С наступлением времени, когда явилась Божественная благодать Спасителя нашего Христа, когда распинателями был разрушен Храм святейший святых и после трех дней восстал снова, когда была достигнута цель божественного домостроительства, когда прошло древнее и пришло новое, миновала тень и явилась истина (ибо то все было ее образом), с того времени упраздняется храм, прекращается слава, кончается служение, не действует закон жертв, минули приношения бессловесных животных, остановилось пролитие крови, уничтожился запах дыма и жира и, говоря вообще, все древнее обветшало и устарело. А известно, к чему идет то, что ветшает и стареет. Все это смолкает и упраздняется, когда закалается новая Жертва, вводимая вместо всех и за все, и когда проливается драгоценная кровь Пречистого Агнца за спасение всех. Но если упраздняемое исполнено славы, то последовавшее за воссиявшей благодатью и истиной, которая отменила старое, разве не превосходнее и не преисполнено гораздо большей славы и чести? Однако ж начальники идольского беснования, водимые заблуждением и ожесточением, по своему тупоумию не думают сравнивать эти с теми, а напротив, блуждая, удаляются от истины и, неразумно толкая самих себя, приходят к своему излюбленному заблуждению. Ведь храмы есть и у нас — что же сказать о них? Они так же многочисленны, как и велики. Из них некоторые по великолепию и величине превосходят тот древний храм. О сем свидетельствует то, что находится перед глазами в неисчислимом количестве во всей вселенной. Если бы кто пожелал обнять множество их числом, то увидел бы, что он считает песок морской или следит за вздымающимися волнами. А сколь обильно и богато блещут они благодатью и святостью, в этом отношении их совсем нельзя сопоставлять с тем древним храмом. За это говорит настоящее положение дел. Но эти так совсем и не уразумели божественного, преславного и предивного. Почему же и каким образом? Потому, что они не различают святого от скверного, не понимают, что нет никакого соприкосновения храма Божия с идолами и нет общения света со тьмою. Вследствие этого они, облекшись в неправду и нечестие, помыслиша и глаголаша в лукавстве: неправду в высоту глаго-лаша (Пс 72, 8), бесславно страдают от жажды мирских наслаждений и неразумно болтают языком в пользу идолов. Раз закрыв уши для всего доброго, они не выносят слушать и Евангельские речения, которыми укорял Спаситель фарисеев, обвинявших божественных учеников в несоблюдении закона, говоря: или несте чли в законе, яко в субботы священницы в церкви субботы сквернят, и не повинни суть? глаголю же вам: яко церкве более есть зде (Мф 12, 5–6). И затем: говорю вам, что и мужие Ниневитстии востанут на суд с родом сим, и осудят его: яко покаяшася проповедью Иониною: и се боле Ионы зде. Царица Южская востанет на суд с родом сим, и осудит и: яко прииде от конец земли слышати премудрость Соломонову: и се боле Соломона зде (Мф 12, 41–42).

74. Прежде всего нужно заметить, что слова боле зде, употребленные в каждом из приведенных выражений, обозначают не место, но показывают, насколько новое, устроенное Спасителем нашим Иисусом Христом, превосходит, превышает, заключает в себе несравненно больше того, что было удивительного в храме времен Соломона и других древних, и своими действительными преимуществами далеко возвышается над тем, о превосходности чего и отменности часто говорилось. Ведь через это нам переданы божественные тайны воплощения, людям открываются небесные обители, является благодать сыноположения, царство небесное входит внутрь нас, отовсюду отгоняется идольский и бесовский обман. И что еще? — Бог обитает с людьми. Что может быть более и выше этого? А если кто помыслит о месте, то что лучше и божественнее того места, где Бог во плоти является? Ничего подобного не было в древности. Но хотя это и так и, можно сказать, дивнее дивного, однако не поддается исчислению то, что и сколько измышляют и говорят теперь враги Евангелия. Ну и пусть они открывают словесную брань против Бога, пусть осмеивают тайну воплощения, пусть презирают и бесчестят главу нашего спасения, услаждаются поношением, ибо души их исполнены идольского заблуждения. Они достойно и справедливо будут именоваться родом неверным и прелюбодейным, как усвоившие любезное и родственное им настроение и неверие фарисейского бесстыдства и неразумия. И если древнее и худшее было чтимо, то почему же наше новое не должно получить признания преимущества и предпочтительности и удостоиться того прославления и почитания, которым оно достойно пользуется со стороны правомыслящих? Достойно внимания и то, что древний храм тот создается по божественному повелению; сами же возвратившиеся из плена нечестиво забыли о нем. Посмотрим же, чем является в очах Божиих тот древний, теперь развалившийся и сровнявшийся с землею, храм. Он весьма укоряет их за нерадение о постройке, обвиняет их через пророка, понуждает сильными угрозами. Что же именно говорил Он? Кажется, нелишне, опуская многое, припомнить немногое. Написано так: сего ради сице глаголет Господь Вседержитель: зане храм мой есть пусть, вы же течете кийждо в дом свой. Сего ради удержится небо от росы, и земля оскудит изношения своя. И наведу меч на землю, и на горы, на пшеницу, и на вино, и на елей и на вся, елика износит земля: и на человеки, и на скоты, и на вся труды рук их. И слыша Зоровавель Салафиилев, от колена Иудова, и Иисус Иоседеков, иерей великий, и вси прочии людие глас Господа Бога своего, и словеса Аггея пророка, яко посла его Господь Бог к ним, и убояшася людие от лица Господня. И рече Аггей вестник Господень в вестницех Господних людем глаголя: аз есмь с вами, глаголет Господь. И воздвиже Господь дух Зоровавеля Салафиилева от колена Иудова, и дух Иисуса Иоседекова иереа великаго, и дух прочиих всех людей, и внидоша, и творяху дела в храме Господа Вседержителя (Агг 1, 9–14).

Таковы угрозы древним, которые не берегли храм, — таковы и заветы усердно радевшим о нем. А что же теперь будет с теми, которые не только не радеют строить, но усиливаются опустошать и разорять то, что благоприлично, красиво и благочестиво существует, — и не один храм, а бесконечное и неисчислимое множество, и не храм, предоставленный кровавым жертвам, каждениям и испеченным хлебам, окуриваемый жиром и назначенный для рабствовавших букв, плотским еще и преданным земному, а храмы, благоухающие духовным служением и жертвами хвалы, приятными Богу, назначенные для людей, водимых Духом Божиим и прилежащих небесному И если Бог гневается и угрожает иудеям, согрешившим в меньшем, то разве Он не явится гневным мстителем за большие грехи и преступления и не подвергнет большим и тягчайшим наказаниям! Подобным образом Бог всех сущих и через других святых пророков обличал не радевших о служении святого храма. Они дают понять, что (за это нерадение) останавливается излияние облаков, земля делается бесплодной, поднимаются междоусобные смятения, угнетает насилие, опустошает меч, как это бывает во время смут и нашествия неприятеля. Здесь приточное слово благовременно может воскликнуть: о веселящийся о злых, и радующийся о развращении злем (Притч 2, 14).

75. Обращаемся к главной стороне богоборного учения. В чем состоит она? Господа славы Христа Бога нашего они лишают достоинства Божества, явно отстраняют Его от отчей славы, оставляют только простым человеком, подобным нам, проповедуют, что божественное вочеловечение не принесло нам никакой пользы и спасения, что мы не избавились от древней клятвы, не освободились от заблуждения и власти диавола, что мы одержимы прежним обманом и доселе болеем незнанием Творца. Они снова впадают в такой мрак нечестия, как скоро останавливаются на своей жалкой выдумке о неописуемом, что, раз уклонившись от спасительного исповедания, погрешают в то же время против самой сущности веры. Одно из трех: Христос или не умел, или не хотел, или не мог спасти. Кто допускает что-либо подобное, тот оскорбляет величие божества. Если Он подпадает под одно из этих трех условий, то Он не Бог. Но это является оскорблением и богохульством не только против Единородного, но последовательно направляется и против самого Бога и Отца всех сущих, а также и против Духа Святого, ибо Тот благоволил спасительному снисшествию Слова, а Этот споспешествовал ему. Благоволение Отца, таким образом, осталось не достигшим цели, а содействие Духа недействительным. Уничтожается также и апостольская проповедь. Величайшее безбожие допустить это даже в мысли, а не только исповедовать и учить.

76. Из многих нелепостей, которые отсюда следуют (ибо это есть величайшее и чрезмерное нечестие) мы отметим немногие, опуская большинство. Если Он не умеет спасать, то Он не мог бы и вызвать к бытию из несущего. А если бы Он не вызвал, то Он не был бы благ. И если бы Он не спас, то не должен был и вызывать к бытию, ибо какая польза для вызываемого к бытию, если оно не спасается? Если же Он не благ, то Он и не Бог и не мог бы быть чем-либо другим, ибо вызывать к бытию есть свойство благости. Каким же образом Тот, Кто не может спасать, избежит слабости неведения? Или чем Он будет отличаться от тварей, если оказывается не знающим чего-либо? Он не только не будет Богом, но окажется ниже даже некоторых тварей, ибо пророки и многие другие благочестивые мужи относительно многого из настоящего и будущего были просвещены свыше. И если Он не знает, то будет, конечно, ниже их. Если Сын Божий говорит Богу Отцу: и моя вся твоя суть, и твоя моя: и прославихся в них (Ин 17, 10), и если Он не знает всего, то неизбежно, что и Отец не знает всего, а это есть верх нелепости и нечестия. Затем, лишен ли Он ведения по природе, или кем-либо? Если Он лишен ведения насильственно кем-либо другим, то этот другой будет отважнее и сильнее Его. Если же Он не знает по природе, то Он никогда и не узнает, ибо качества, присущие по природе, существуя сами собою, не привходят извне и не изменяют прирожденного, так как особенность природы состоит в неизменяемости природных свойств. Итак, надежда спасения у них погибает, если не будет возложена на другого, ибо тот, кто не может спасти теперь, не будет в состоянии сделать это и в будущем. Как же они останутся невиновными и чистыми, раз они впали в безбожную ересь так называемых агноэтов, которые учат, что Христос не знает часа и дня кончины мира (Мф 24, 36). О сем Спаситель говорил божественным ученикам для удостоверения Своего человеческого естества, — или же отклонял ответ потому, что им не было полезно слышать и знать об этом, ибо они расспрашивали сверх должного и хотели знать более, чем могли вместить, — или же мудро хотел показать Себя, скорее, не знающим, чем знающим и скрывающим, и тем опечалить (учеников), — или помышлял о пользе и как Бог о чем-то другом. Как Бог, Слово и Премудрость, Он, конечно, знал все. Не удивительно, что следуя во всем своим учителям Арианам, они держатся и этих нечестивых мыслей, ибо те при прочих безбожных измышлениях обвиняли Христа в неведении.

77. Если же Он, будучи в силах спасти, не хотел (этого сделать), то они обвиняют Его в пороке ненависти, гораздо более тяжелом, чем первый. И как Он может быть Богом, подвергаясь чему-либо? Ведь подвергаться чему-либо, значить изменяться. Изменение же состоит в переживании Богом разных состояний. Каким же образом может быть Богом то, что изменяется? Если же Он не восхотел спасать, то зачем вызывал к бытию из несущего? Он не должен был вызывать того, чего не хотел спасать. А если вызывает, но не спасает, то, как бы раскаиваясь в этом, Он оказывается противоречащим Самому Себе. Как же это возможно? И если вызывать к бытию есть свойство блага, то и спасать также. Уничтожать же и погублять есть свойство не блага, а зла. Противоположность блага есть зло. Невозможно, чтобы относительно одного и того же в одно и то же время имели силу противоположные утверждения. Каким же образом возможно в Боге то, что не имеет места в тварях, ибо многим тварям благоугодно бывает и то и другое, т. е. как производить, что-либо, так и заботиться об этом и для спасения и сохранения этого употреблять свои заботы и силы. Такое предположение допустимо только в том случае, если они считают Сына ниже тварей. И как Он может быть назван виновником благ, если не хочет первейшего из благ — спасения? Затем, если Он не спасает, то и не промышляет, ибо о чем бы Он стал промышлять, если не существует спасаемого? Промышление имеет в виду что-либо. Если же Он промышляет, не желая спасать, то Он сам себе будет противоречить. Это будет то же, что сказать, что Он желает того, чего не желает. Затем, если Он не промышляет, то Он не благ, а если не благ, то Он не будет иметь отношения ни к чему из сущего от Него и поэтому не будет виновником сущего. Так уничтожается промысел. А если отвергнуть промысел, то как же может существовать благоустройство в человеческих отношениях? И если какая другая тварь есть, ибо ни порядка не будет в существующем, ни согласия и соразмерности не окажется, то откуда же правильное и стройное течение явлений при отсутствии промысла? Каким образом люди праведные будут прославлены, а злые наказаны? И каким образом грехи будут обличены, а добрые дела получать похвалу? Закон и божественное судилище не имеют силы. Устраняются царство небесное и геенна, из коих первое уготовано для праведных, а вторая — для грешников. Таким образом, ни добро не будет объявляться и похваляться, ни зло — уличаться и осуждаться. В таком случае настанет смешение и беспорядок во всем. Если же скажут, что промысел существует, хотя Создатель и не управляет, то необходимо указать другую промыслительную причину, которой сущее управляется. И эта причина или подобна Создателю, или противоположна. Если подобна, то в другой нет нужды, если же противоположна, то противоположные причины будут бороться и уничтожать одна другую. Тогда как же удержится или сохранится что-либо из сущего? И чем (такой образ мыслей) будет отличаться от нечестия Манихеев, которые безбожно вводят два начала. Если же, желая спасти, Он не возмог, то это произошло или от сла· бости природных способностей и сил — и это будет недостаток, более сильный, чем другие, или же Ему воспрепятствовал другой, подверг Его тирании и победил силою, но тогда препятствующий будет мужественнее и славнее. Но мы исповедуем, что божественная слава принадлежит Тому первому, а богохульство пусть падет на головы христоборцев. Немощь не есть свойство Божие. В противном случае Бог устраняется не только от спасения, но лишается славы, подобающей Богу и во всем другом, чего они нечестиво домогаются.

78. Таковы, говоря кратко, исполненные беззакония и безбожия выводы из нечестивых речей их. Останавливаться на них более значит показать себя соучастниками их беззакония. Посему опуская прочее и отвращаясь от невыносимой скверны их блевотины, обратимся к правым истинным догматам и к свету истины. Итак, мы исповедуем и громогласно проповедуем, что Христос по природе есть истинный Бог и Сын Божий, но по преизбытку благости снизошел в меру тварей и, ведая, желая и будучи в силах спасать, действительно спас нас, избавил от диавольского заблуждения и даровал нам благодать боговедения. И так как Он есть мудрость Бога Отца, то нет ничего, чего бы Он не знал. Ведь Он есть Творец всего сущего, и ничего из сотворенного Им не лежит вне Его ведения. Бог, говорит Писание, премудростию основа землю, уготова же небеса разумом (Притч 3, 19), и: вся премудростию сотворил (Пс 103, 34), и: в нем суть вся сокровища премудрости и разума сокровенна (Кол 2, 3). Он есть податель мудрости и всю разумную природу умудрил премудро творческою силою, ибо премудрости и разума Его нет числа (Пс 146, 5). И если Он сам говорит: вся елика имать Отец моя суть (Ин 16, 5), и: яко же знает Мя Отец, и аз знаю Отца (Ин 10, 15), и: никтоже знает Отца токмо Сын (Мф 11, 27), то знающий большее, не может, конечно, не знать и меньшего. Думать и верить не так и противоположно этому не только есть богохульство, но и невозможно. Для того, кто знал все прежде бытия, что может быть вне всего, чего бы он не знал? Отсюда всеми, которые знают Бога, согласно и единогласно Ему придается имя Спасителя. Это означает также и имя Иисус, получившее в действительных делах (Христа) подтверждение и доказательство своего значения. А что Он, ведая спасать, и хотел спасать, в этом нас убеждают прежде всего следующие слова: вся елика восхоте Господь сотвори на небеси и на земли (Пс 113, 11). Писание затем убеждает нас, что древнюю истинную волю Отца о спасении выполнил великого совета Ангел, воля Коего ни в чем не отлична от воли Отца; напротив, Он Сам есть эта воля, и премудрость, и сила и прочее. И разве Он не добровольно спасал, когда говорил: душу мою полагаю о себе, и область имам паки прияти ю (Ин 10, 17–18); Аз есмь пастырь добрый, полагаяй душу свою за овцы (Ин 10, 1). Каким образом Он, если не спасал, не хочет смерти грешника, но — чтобы он обратился с пути неправого и жил (Иез 33, 11)? Посему, желая спасать, Он промышляет. Итак, промышление простирается на все и управляет применительно ко всякой твари. Это доказывает и чувство, и прирожденный нам закон, и разум, обращая который на сущее, мы наблюдаем в нем правильный и потребный порядок, положение и движение, за что песнословиями прославляем подобающим образом величие Создателя. А что Он, ведая и желая спасать, в состоянии сделать это, кто настолько неразумен, бессмыслен и погружен в пропасть неверия, чтобы не признать этого, когда он слышит Апостола, проповедующего Божию силу и Божию премудрость (1 Кор 1, 24). И: велий Господь наш и велия крепость Его (Пс 146, 5). И: Бог наш Бог еже спасати (Пс 67, 21). И: Господь крепок и силен (Пс 23, 8). И: Господь сил (Пс 23, 10). И: се Бог наш с крепостию идет (Пс 40, 10). И: мышца силы Господа (Пс 88, 11). И: еда не может рука моя избавити, или не могу изьяти (Пс 50, 2). И: Господь сотворивый землю в крепости своей, устроивый вселенную в премудрости своей, и разумом своим простре небо (Иер 10, 12). Итак, как же спасается все, что через Него начало быть (Ин 1, 3), если Он не может спасать? Ибо если Он не может спасать, то не может и творить все из ничего. И: всяческая тем и о нем создашася, и той есть прежде всех, и всяческая в нем состоятся (Кол 1, 16–17). Как же Он носит все глаголом силы Своея (Евр 1, 3), если Он не может спасать? Как же Он свяжет сильного и расхитить сосуды его? Кто есть блаженный и единый сильный? Кто же это, если не Тот, кого ангел благовествует нам с пастырями: яко родися вам днесь Спас, Иже есть Христос Господь, во град Давидов (Лк 2, 11). Не ходатай, ниже ангел, но сам Господь спасе нас (Ис 63, 9), Который ведает, желает и может спасти нас. Так мы должны исповедовать и верить и молить, чтобы во все времена так было. Но почему же, — оставляем подробную речь, чтобы не перейти меру, они отвращаются от истинных святых догматов и, толкаемые страстью к миру, переходят на трудный и тяжкий путь безбожия? Сии путие суть творящих беззаконие (Притч 1, 19), ибо написано: аще не верите, ниже имате разумети (Ис 7, 9). Посему и эти, не имея веры, не постигли значения тайны Христовой. И: близ тебя есть глагол веры, во устех твоих, и в сердцы твоем (Втор 311, 14). Но они не восхотели. И даде им Бог дух усыпления, очи не видети и уши не слышати (Рим 11, 8). Посему они не познали, что без веры нельзя угодить Богу. Веровати бо подобает приходящему к Богу, яко есть, и взыскающим его мздовоздаятелъ бывает (Евр 13, 6).

79. Есть же вера уповаемых извещение, вещей обличение невидимых (Евр 11, 1). И все, водимые Духом Божиим, укрепляя и утверждая ум свой во всем лучшем, получая веру, как награду за благомыслие, верою разумевают совершитися веком глаголом Божиим, во еже от неявляемых видимым быти (Евр 1, 3), как думает изрекший это. Верою, говорит он, Авель получил свидетельство, что он праведен перед Богом, а также Ной, Авраам и Моисей. А после них святые, подобно им, благоугодили Богу тою же верою. Из них одни побеждали царства, получали заветы, оказывались сильнее огня, зверей и врагов. Другие были побиваемы камнями, бичуемы, подвергаемы пытке, но пребыли непобедимыми и выказали себя твердыми в вере. И те, которые не получили завета, не получили бы и свидетельства праведности, если бы они не верили. Верою море разделяется, солнце останавливается, река удерживается, стены сами падают, и многое другое, как мы знаем, совершается ею. Увлекаемые же противным, устремляющееся в пропасть неверия, далеко отогнанные от святыни, чуждые совершенства по вере колеблются, как младенцы, скитающеся всяким ветром учения, во лжи человечестей, в коварстве козней лщения, ходя в суете ума их, помрачени смыслом, сущи отчуждены от славы Божией, за невежество сущее в них, за окаменение сердец их (Еф 4, 14, 17–18). Посему они не достигли единения веры, познания Сына Божия, уподобившись в мыслях и настроены тем неверным, которых заклинал Бог, что они не войдут в покой Его (Пс 94, 11) по неверию их. За это они заслуженно осуждены учеником Спасителя, как люди двоедушные, не твердые во всех путях своих, подобные волне морской, поднимаемой и разгоняемой ветром (Иак 1, 6 и 7). Им же он повелевает сокрушаться и плакать, и рыдать, и превращать смех свой в плач и радость в сокрушение (Иак 5, 1). Но неверие и нечестие их не опорочит веры нашей и не упразднит Писания.

80. И так как Писание священно и свято, и вера наша права и непорочна, а они не в силах взирать на свет истины, ибо глаза их не способны воспринимать блеск сияний, и, страдая слухом, они не в состоянии выносить звуков и голосов, то посему они осуждены, исключены из числа христиан и отчуждены. Но постараемся еще яснее показать их неверие, почерпая опять из сокровищницы апостольских речений. Апостол, бывший для всех всем, направляя жизнь верующих, наставлял их как во всем, что подает жизнь и спасение, так и смягчал их нравы и обычаи поучением и касательно употребления пищи, дабы не должное употребление ее не привело к дурному концу, ибо это для несовершенных и только что обратившихся к евангельской вере могло быть поводом к соблазну, от коего могли бы погибнуть те, за которых умер Христос; а для немоществовавших еще верою это было бы препятствием к совершенству и служило бы ясным доказательством того, что их помыслы не очистились. Это и случилось тогда с уверовавшими от обрезания (иудеями), старавшимися тщательно соблюдать Моисеевы постановления о пище. Посему апостол говорит: вем и извещен есмь о Христе Иисусе, яко ничтоже скверно само собою, точию помышляющему, что скверно быти, оному скверно есть (Рим 14, 14). Что это так, прекрасно научает нас и евангельское изречение, гласящее: не входящее в уста сквернит человека (Мф 15, 11). Не станем теперь говорить о том, что было открыто божественному Петру, когда он видел сходящее к нему с неба полотно, привязанное за четыре угла, и когда глас взывал к нему, чтобы он заколол и ел, что там было. И когда он отказался, так как то ему казалось нечистым, и отвратился от необычной пищи, то снова получил откровение, что нет ничего нечистого в том, что очистил Бог (Деян 10, 11–15).

На основании приведенных свидетельств пусть каждый рассудит, откуда исходит учение их подложного догмата о нечистоте и осквернении. Ведь если то, что входит внутрь чрева, удаляется и извергается путем выделений через созданные природой отверстия, человек, не чуждый священных заповедей и не лишенный понимания истины, не станет считать скверным и нечистым, как принадлежащее к собственной природе этого предмета. А если, напротив, оскверняет и грязнит свою душу тот, кто считает нечистым что-либо из определенного нам Богом в пищу, добровольно допуская в себе недуг слабой веры и хромая при отыскании истины, ибо имеет ложный взгляд на пищу и пускается в ее различение: то неужели же считающий нечистым то, что являет нам собою образ и подобие тела Господня приводит на память Его божественное и спасительное воплощение, не осквернит и не загрязнит свою душу и тело и вследствие сего не сделается скверным и гнусным, так как он не считает их равными даже названным предметам, но ставит их гораздо ниже? Затем, если дерзнувши усвоить употреблению пищи осквернение или нечистоту припишет этим нечто, достойное порицания, Творцу, приведшему все из небытия в бытие, то ясно, до какой дерзости и поношения дойдет тот, кто станет ругаться над приличествующими Самому Создателю всех, поскольку Он соделался подобным нам человеком, священными и чистыми изображениями.

Если поэтому усвоившие ошибочный взгляд на пищу не избавятся от порицания и обвинения, то чему ужасному не подвергнутся оскорбляющее Бога в главном предмете нашей веры? Итак, святыни, как и подобает, справедливо должны находиться в достойном их почтении у правомыслящих. Те же, которые неразумно хромают в этом, по справедливости будут считаться скверными и нечистыми, ибо они оскверняют то, что Бог прославил, и противятся апостольскому вразумлению. Ведь и сомневающийся, если вкушает, то осуждается, потому что, приступая (к пище) с сомнением, разве он не может считаться хуже неверного? Затем, все, что не от веры, есть грех, поскольку дело касается и пищи, ибо этим открывается не природа вкушаемого, а несвобода и недоброкачественность веры вкушающего. Ничто не создано Творцом всех сущих, что не достойно всякой похвалы в глазах тех, которые усвоили здравые и правильные понятия о вещах. Посему думать, что есть нечто нечистое из сотворенного Богом, совсем глупо, как скоро все сотворенное Им есть добро зело. А что касается догматов, то грех неверия является не от исследования евангельского учения (ибо оно непорочно, свято и божественно), а от неразумия и гордости неразумцев. Так как они к святыне приступают без веры, то погрешают и считают нечистым то, что свято, и поэтому совершенно заслуженно могли бы быть названы жрущими идолам как неспособные различать между святым и нечистым. Следовательно, священные иконы не должны быть отвергаемы ради неверия нечестивцев. Пусть же они вводят неверную веру. Мы и до сего дня такой не знали. А насколько догматы разнятся с пищей, настолько, конечно, различно и осуждение погрешающих в отношении к ним. Итак, не желая знать то, что полезно, они действительно отказались и отпали от божественного и будут считаться врагами Божиими.

81. Все это доказывает, что по своему неразумию и невежеству они не веруют, оказываются с неискусным и оскверненным умом, далеко отстоят от религии христианской и, как необрезанные сердцем, не войдут в собрание Господне. Бесстыдно восставая против всего, с медным лбом, непреклонным и жестоким сердцем, они выступили врагами христиан, дерзко и упорно отвергая свыше переданные, как письменно так и устно, законоположения и тайны, и выказывая себя ругателями всего, относящегося к религии. Их не убедило ни евангельское, ни апостольское, ни пророческое слово, не устыдили их догматы отцов и учителей Церкви, не вразумило их никакое другое, исходящее от Духа, научение, не смягчили их увещания отцов духовных и плотских, не вызвало в них благоговения ни множество божественных храмов, наполняющих всю землю и блещущих древностью и святостью, ни множество, не поддающееся описанию и исчислению, священных сосудов, благоприлично украшенных священными изображениями, ни вера и любовь к Богу строителей и блюстителей, ни усердие приносящих. Все это, предлежащее взору всех и очевидное, едва не издает гласа, ясно и громко проповедуя великое и честное таинство воплощения Христа и ревность, и теплоту любви и веры в Него. Но что особенно достойно удивления, так это то, что их не устрашила, помимо всего прочего, продолжительность времени, коим все утверждается и от коего все оказывается получающим силу природы. Теперь прошло уже восемь столетий с того времени, как все это передано, возобладало и держится на протяжении всего этого времени до сих пор, как бы необузданно не неистовствовали беззаконники.

82. И разве это не явное безумие и бессмыслие? Что скажут они о прежде живших и отсюда отшедших? Неужели они все были идолопоклонниками и совершенно лишились спасения? Но как же в таком случае окажется истинным для них Христос, сама Истина? Как могли бы они верить Ему, когда Он говорил: в дому Отца моего обители многи суть (Ин 14, 2), то есть многие различия и разделения достоинств, ибо как многочисленны роды жизни, так не одинаково для каждого из живших и воздаяние, которое измеряет соответствующими наградами Тот, Кто испытует это и всем раздает по достоинству. Ведь много различных жребиев в будущем блаженстве. Но, может быть, и это не верующие ни во что будут отвергать как басню, ибо каким образом достигшие до конца этого века и как бы предела жизни, люди гораздо менее достойные прежних, могут наполнить бесчисленное множество тех обителей? Где будут розданы награды и венцы тем, кои до крови подвизались за православную веру? Я думаю, что даже дети Иудеев и слушающие это из других народов весьма посмеялись бы над ними. Все ведь стараются держаться своей религии, как написано: аще премешиша языцы боги своя, и тии не бози суть (Иер 2, 11) и не язык ли к Богу своему (взыщешь)? (Ис 8, 19). Из людей одни только христиане (если можно называть христианами тех, которые приняли христианство только по имени, а не на деле) несчастные безбожно и дерзко нападают на христианскую веру и, как святотатцы, отвергают ее священные символы. Но, богоненавистнейшие и безбожнейшие, послушайте вы все, кто так думает и мыслит: так ли вы должны относиться к Творцу? Творец по неизреченной благости вызвал тебя из небытия к бытию, снова восставил тебя впавшего в грех, страданием плоти своей приял смерть и ради тебя подвергся позорнейшему наказанию, уничижил Себя до смерти, смерти же крестной (Флп 2, 11), и пролил Свою кровь, чтобы Собою искупить тебя, преданного греху, чтобы уничтожить идолов, избавить тебя от идольского безумия и заблуждения, освободить от тирании врага, чтобы призванием к Себе спасти от пленения и даровать изначальное совершенство. И ты дерзаешь это против Спасителя? Он страдает за тебя, а ты Его поносишь? Он распят, а ты Его ругаешь? Что же отличает тебя от распинателей? В чем не сходствуешь с богоубийцами? Напротив, разве ты не превосходишь их злобою? Те осудили и убили Распятого раз, а ты вместо того, чтобы поклоняться Благодетелю и исповедовать величие столь великого благодеяния, каждый день распинаешь, поносишь и помышляешь на Него зло, бросаешь в Него оскорбительные слова, как иудеи — камни, и не опускаешь ничего самого скверного и нечестивого говорить, делать и беззаконствовать против Бога.

Весьма хорошо описал слепоту душ ваших великий Исаия, говоря: не уведаша смыслити, яко отемнеша очи их, еже видети, и разумети сердцем своим (Ис 44, 18). Глаголахом неправду и не покорихомся и поучихомся от сердца нашего словесем неправедным (Ис 59, 13). Уничижая и отвергая, таким образом, все домостроительство Спасителя нашего Христа, они, в сущности, выказывают себя идолопоклонниками. Мы же, здраво и благочестиво веруя в Него, благоприлично поклоняемся святыням, почитаем издревле переданные нам священные изображения и воздаем им подобающее почтение, ибо они святы, и честь поклоняемых мы относим к первообразу, не допускаем ни в каком случае думать о них что-либо оскорбительное, посему и да не отнимаем что-либо из подобающего им почтения. С верою и полным убеждением мы приступаем к святым и вследствие этого не можем почитаться идолопоклонниками, как говорят те богоненавистники и одержимые неверием. Напротив, с великим учителем истины мы взываем: исповедуемо велия есть благочестия тайна: Бог явися во плоти, оправдася в Дусе, показася Ангелом, проповедан бысть во языцех, веровався в мире, вознесеся в славе (1 Тим 3, 16).

Если можно признать нас достойно подвизавшимися за святую нашу и непорочную веру, то благодарение Богу, дарующему просящим слово в отверзение уст их. Если же подвергнемся преследованиям, то благо пострадать со Христом, удостоиваясь, если это не много сказать, идти по стопам святых учителей наших, — во славу Самого Христа, истинного Бога нашего, и в честь святой Церкви Его, — Ему подобает всякая слава, честь и поклонение, со безначальным Отцом и пресвятым и животворящим Его Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Предисловие к следующим 26 свидетельствам

Оканчивая состязание о непорочной и пречистой вере нашей и изобличая безрассудство дерзко восстающих против истины, мы вооружили поборника правой веры мечом Духа — боговдохновенными изречениями, дабы он пребыл неуязвимым в то время, как нечестивые постоянно бросают остриями лжи и поражают правое учение веры стрелами дерзких речей. Так как у нас есть образец и как бы установлено правило, как люди, на то поставленные и благочестиво изучающие священные догматы наши, должны обращаться с учением веры нашей, то мы, насколько возможно кратко, изложим это правило, делая извлечения из боговдохновенного Писания, черпая также из учения избранных и славных отцов наших — извлечения, которые послужат к напоминанию и пользе со смирением и вниманием читающих оные. Некоторые места мы постарались кратко изложить им в нижеследующем прибавлении, дабы они не претерпели одинаковой участи с не покоряющимися истине. Последние, как любители лжи, всегда с неудовольствием относящиеся к исследованию истины, одни по неверию, а другие объятые невежеством, впали в пропасть нечестия. Рабствуя своим собственным желаниям, они стараются по своему великому неразумию и непониманию, пытаются составить свое собственное мнение, а ясные и правые догматы веры извращают неприличными, праздными и пустыми вопросами. Отсюда и в родоначальники себе берут и учителями выставляют тех, кои издревле были поборниками нечестия и безбожия и кои возможно далее были отогнаны соборною Церковью. И богословы наши, свыше наставляемые, назвали безбожием ересь тех, коих они взяли себе в помощники и вооружились против Церкви. Правомыслящие же, как послушные ученики Евангелия, да не увлекаются сверх должного в излишние изыскания, ибо учение веры должно быть принимаемо простым сердцем. Особенность веры состоит в том, чтобы без излишней пытливости приступать к предмету веры, принимать его простою мыслью и по добровольному влечению, а не требовать доказательств, — и воздерживаться от словесных состязаний, совершенно бесполезных и, скорее, причиняющих душам немалый вред. Это — занятие еретиков — искусство эллинов, которые, занимаясь суесловием и противною болтовней, наполняют вздором себя и своих ближних, всуе бьют воздух и совершенно уклоняются от истины. Невозможно выразить, сколько безумия и невежества в том, чтобы бороться с признанным и очевидным. Благомыслящие же пусть благоразумно и смиренно приклонят ухо свое к научениям Духа для принятия вразумления касательно таких предметов, ибо вмещает их одна только вера, свободная от человеческих мудрствований, а также святая любовь к божественному в душевнорасположенных к нему, — дабы им пожать обильный плод порождений своего благопослушания от Того, Кто может ценить это, в благой надежде получить своевременно славное воздаяние.

Из святого Евангелия от Иоанна. Иисус, услышав, что бывшего слепого выгнали вон, и нашедши его, сказал ему: ты веруешь ли в Сына Божия? Тот отвечал и сказал: а кто Он, Господи, чтобы мне веровать в Него? Иисус сказал ему: но ты видел Его, и Он говорит с тобою. Он же сказал: верую, Господи! и поклонился Ему (Ин 9, 35–38).

Оттуда же. Потому не могли они веровать, что, как сказал еще Исаия, народ сей ослепил глаза свои, и окаменил сердце свое, да не видят глазами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы я исцелил их (Ис 6, 10). Сие сказал Исаия, когда видел славу Его, и говорил о Нем. Впрочем, и из начальников многие уверовали в Него; но ради фарисеев не исповедовали, чтобы не быть отлученными от синагоги. Ибо возлюбили больше славу человеческую, нежели славу Божию (Ин 12, 39–43).

Оттуда же. Веруйте в Бога и в Меня веруйте (Ин 14, 1).

Из послания святого Апостола Павла к Римлянам. Поверил Авраам Богу, и это вменилось ему в праведность (Быт 15, 6). Воздаяние делающему вменяется не по милости, но по долгу. А не делающему, но верующему в Того, Кто оправдывает нечестивого, вера его вменяется в праведность. Так и Давид называет блаженным человека, которому Бог вменяет праведность независимо от дел: «Блаженны, чьи беззакония прощены, и чьи грехи покрыты; блажен человек, которому Господь не вменит греха» (Пс 31, 1,2).

И еще: А праведность от веры так говорит: не говори в сердце твоем: кто взойдет на небо? то есть, Христа свести (Второз. 30, 12). Или кто сойдет в бездну? т. е. Христа из мертвых возвести (Рим 10, 6–7).

И еще: Сердцем веруют к праведности, а устами исповедуют ко спасению (ст. 10).

И еще: Сомневающийся, если ест, осуждается, потому что не по вере, а все, что не по вере, грех (Рим 14, 23).

Его же из послания к Коринфянам. Чтобы вера ваша утверждалась не на мудрости человеческой, но на силе Бо-жией (1 Кор 2, 5).

Его же из послания к Евреям. Мы же не из колеблющихся на погибель, но стоим в вере ко спасению души. Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. В ней свидетельствованы древние. Верою познаем, что века устроены Словом Божиим, так что из невидимого произошло видимое. Верою Авель принес Богу жертву лучшую, нежели Каин; ею получил свидетельство, что он праведен, как засвидетельствовал Бог о дарах его; ею он и по смерти говорит еще. Верою Енох переселен был так, что не видел смерти, и не стало его; потому что Бог переселил его. Ибо прежде переселения своего получил он свидетельство, что угодил Богу. А без веры угодить Богу невозможно; ибо надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть, и ищущим Его воздает. Верою Ной, получив откровение о том, что еще не было видимо, благоговея, приготовил ковчег для спасения дома своего; ею осудил он (весь) мир и сделался наследником праведности по вере. Верою Авраам повиновался призванию идти в страну, которую имел получить в наследие; и пошел, не зная, куда идет. Верою обитал он на земле обетованной, как на чужой, и жил в шатрах с Исааком и Иаковом, сонаследниками того же обетования; ибо он ожидал города, имеющего основание, которого художник и строитель Бог. Верою и сама Сарра (будучи неплодна) получила силу к принятию семени, и не по времени возраста родила; ибо знала, что верен Обещавший. И потому от одного, и притом омертвелого, родилось так много, как много звезд на небе, и как бесчислен песок на берегу морском. Все сии умерли в вере, не получив обетований; а только издали видели оные, и радовались, и говорили о себе, что они странники и пришельцы на земле; ибо те, которые так говорят, показывают, что они ищут отечества. И если бы они в мыслях имели то отечество, из которого вышли; то имели бы время возвратиться. Но они стремились к лучшему, то есть, к небесному; посему и Бог не стыдится их, называя Себя их Богом, ибо Он приготовил им город. Верою Авраам, будучи искушаем, принес в жертву Исаака, и, имея обетование, принес единородного, о котором было сказано: в Исааке наречется тебе семя. Ибо он думал, что Бог силен и из мертвых воскресить. Почему и получил его в предзнаменование. Верою в будущее Исаак благословил Иакова и Исава. Верою Иаков, умирая, благословил каждого сына Иосифа и поклонился на верх жезла своего. Верою Иосиф, при кончине, напомнил об исходе сынов Израилевых, и завещал о костях своих. Верою Моисей, по рождении, три месяца скрываем был родителями своими; ибо видели они, что дитя прекрасно, и не устрашились царского повеления. Верою Моисей, пришедши в возраст, отказался называться сыном дочери Фараоновой, и лучше захотел страдать с народом Божиим, нежели иметь временное, греховное наслаждение, и поношение Христово почел большим для себя богатством, нежели Египетские сокровища: ибо он взирал на воздаяние. Верою оставил он Египет, не убоявшись гнева царского, ибо он, как бы видя невидимого, был тверд. Верою совершил он Пасху и пролитие крови, дабы истребитель первенцев не коснулся их. Верою перешли они Черное море, как по суше: на что покусившись, Египтяне потонули. Верою пали стены иерихонские, по седмидневном обхождении. Верою Раав-блудница, с миром приняв соглядатаев, (и проводив их другим путем), не погибла с неверными. И что еще скажу? не достанет мне времени, чтобы повествовать о Гедеоне, о Бараке, о Сампсоне, и Иеффае, о Давиде, Самуиле и (других) пророках, которые верою побеждали царства, творили правду, получали обетования, заграждали уста львов, угашали силу огня, избегали острия меча, укреплялись от немощи, были крепки на войне прогоняли чужих; жены получали умерших своих воскресшими; иные же замучены были, не приняв освобождения, дабы получить лучшее воскресение; другие испытали поругания и побои, а также узы и темницу; были побиваемы камнями, перепиливаемы, подвергаемы пытке; умирали от меча; скитались в милотях и козьих кожах, терпя недостатки, скорби, озлобления. Те, которых весь мир не был достоин, скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущелиям земли. И все сии, свидетельствованные в вере, не получили обещанного: потому что Бог предусмотрел о нас нечто лучшее, дабы они не без нас достигли совершенства (Евр 10, 39–11, 40).

Его же из послания к Фессалоникийцам. Итак, братия, стойте и держите предания, которым вы научены или словом или посланием нашим (2 Фес 2, 15).

Его же из послания к Евреям. На кого же негодовал Он сорок лет? Не на согрешивших ли, которых кости пали в пустыне? Против кого же клялся, что не войдут в покой Его, как не против непокорных? Итак, видим, что они не могли войти за неверие (Евр 3, 17–19). Посему будем опасаться, чтобы, когда еще остается обетование войти в покой Его, не оказался кто из вас опоздавшим. Ибо и нам оно возвещало, как и тем: но не принесло им пользы слово слышанное, не растворенное верою слышавших (Евр 4, 1–2).

Его же из послания к Римлянам. Тем, которые постоянством в добром деле ищут спасения, чести и бессмертия, — жизнь вечная; а тем, которые упорствуют и не покоряются истине, но предаются неправде, — ярость и гнев. Скорбь и теснота всякой душе человека, делающего злое (Рим 2, 7–9).

Из книги пророка Исаии. Если вы не верите, то потому, что вы не удостоверены. И продолжал Господь говорить к Ахазу, и сказал: проси себе знамения у Господа, Бога твоего, проси или в глубине, или на высоте. И сказал Ахаз: не буду просить, и не буду искушать Господа. Тогда сказал Исаия: слушайте же, дом Давидов! разве мало для вас затруднять людей, что вы хотите затруднять и Бога моего (Ис 7, 9–13).

Из книги пророка Аввакума. Праведный своею верою жив будет (2, 4).

Из книги притчей Соломоновых. Милость и вера да не оскудевают тебе (Притч 3, 3). Мерзость перед Господом — уста лживые, а говорящие истину благоугодны Богу (Притч 12, 22). Милостынями и верами очищаются грехи (Притч. 15, 27).

Святого Отца нашего Иоанна Златоуста из слова на Благовещение. Послан Гавриил указать Сущего на трон и в вертеп; Послан воин, возглашающий тайну Царя, — тайну, познаваемую верою, а не доступную пытливому исследованию, — тайну, воспринимаемую верою, а не изъясняемую, — тайну для поклонения, а не для обсуждения, — тайну богословия, а не науки, — тайну исповедуемую, а не измеряемую.

Его же из толкования послания к Римлянам на слова (гл. 10, 6): яже от веры правда, сице глаголет и прочее, что приведено выше. Чтобы Иудеи не сказали: как мы можем обрести большую праведность, когда не обрели и меньшей,

Апостол показывает, что легчайший путь есть вера, и что этот путь требует веры сердцем, (исповедуемой) словами. Зная же, что помышления часто противятся вере, и что их следует усиленно отгонять, он говорит: да неречеши в сердцы твоем, т. е. не думай сомневаться и говорить в себе: как это возможно? Ибо особенность веры состоит в том, чтобы, отрешившись от всякой земной последовательности, искать сверхъестественного и принимать все (исходящее) от силы Божией.

Святого Кирилла Александрийского из толкования послания к Римлянам на те же слова. Апостол благополезно определяет, какова должна быть вера наша. Она должна допускать, что у Бога все неукоризненно и все прекрасно устроено Им. Сомневаться же во всем и попускать себе впадать в бездеятельное двоедушие достойно всякого презрения. Равным образом излишне и весьма опасно пытливое исследование того, что восходит за пределы и превышает наш разум. Каким образом можно бы было объяснить то, что неизреченно устрояется Богом? И есть ли такое око сердца, чтобы оно могло рассматривать Бога? Даже более, кто будет в состоянии понять того, кто решился бы говорить и повествовать о беспредельно нас превышающем? Господь наш Иисус Христос предлагал некогда Никодиму учение о духовном возрождении и говорил так: аминь, аминь глаголю вам: аще кто не родится свыше, не может внити в царствие Божие (Ин 3, 5), потом к этому прибавил дальнейшие слова. Когда же Никодим совсем ничего не понимал, тогда Христос, показывая, что грубому человеческому уму совершенно недоступна высота заключающихся здесь мыслей, говорит: аще земная рекох вам, и не веруете: како, аще реку вам небесная, уверуете? И сверх того прибавил: аминь, аминь глаголю вам, яко, еже вемы, глаголем, и еже видехом, свидетельствуем: и свидетельства нашего никто же приемлет (Ин 3, 11–12), Итак, неисследимо то, что выше нас. И если истинно, что мы, согласно написанному, даже яже в руках обретаем с трудом (Прем 9, 16), то разве не необходимо признавать, что в том, что превосходит наше понимание, совершенно необходима вера, не сопутствуемая пытливостью и не сопровождаемая пустыми вопросами? Ведь в таких предметах особенно ценится благоразумие.

Его же из второй книги диалогов с Ермием. Не следует принятое верою испытывать смелыми изысканиями: вера не подлежит исследованию. Как упование видимое несть упование уже, еже бо видит кто, что и уповает (Рим 8, 24), так и вера, исследуемая и не имеющая неисследимого, не была бы верою, подобно приведенной в пример надежде. То, что чтится верою, свободно от всякого испытания.

Святого Иоанна Златоуста из толкования послания к Римлянам. Могущему же вас утвердити по благовествованию моему, и проповеданию Иисус Христову, по откровению тайны, леты вечными умолчанным, явлшияся же ныне, писанми пророческими, по повелению вечного Бога, в послушание веры во всех языцех познавшияся. Говоря о проповеди Иисуса Христа, то есть о том, что Он исповедовал, речь показывает достоверность проповеди, ибо она, говорит Апостол, есть евангельское учение, а не наше. И никому, говорит, эта тайна прежде нас не была известна. Предопределена она была древне, а открылась ныне пророческими писаниями. Итак, не бойся отступить от закона, ибо этого хочет закон, это предсказано издревле. И не исследуй, почему явлено теперь. Это совершилось по повелению Бога, и нужно не испытывать эту тайну, а покоряться ей. Вера требует послушания, а не исследования, особенно когда повелевает Бог.

Его же из толкования второго послания к Солунянам. Тем же убо, братие, стойте, и держите предания, имже научистеся или словом, или посланием нашим (гл. 2, 15). Отсюда открывается, что Апостолы не все передали в посланиях, но также и без письмени. Однако же то и другое одинаково достоверно. Посему и церковное предание считаем достоверным. Существует предание, не ищи ничего более. Словами этими Апостол показывает, что много было колебавшихся.

Его же из толкования послания к Евреям на слова (5, 1): всяк бо первосвященник, от человек приемль и прочее. Посему мы веру восприняли, дабы не быть вынужденными впадать в бесчисленные ереси и подвергаться затруднениям. А если кто решится или прибавит, или убавит что из нее, это мы должны считать подложным. И как те, кои дают правила, не требуют бесконечно проверять их, а повелевают держать данное, так и относительно догматов.

Святого отца нашего Василия из толкования на Псалом сто пятнадцатый. Веровах тем же возглаголах: аз же смирихся зело. Аз же рех во изступлении моем всяк человек ложь. Впереди слова о Боге должна идти вера. Вера влечет душу к признанию скорее, чем логические исследования, — вера, являющаяся не от геометрической очевидности, а от воздействия Духа. И немного после: необходимо, чтобы начала каждой науки принимались без исследования, потому что невозможно, чтобы те, кои спорят о первых началах, правильно и по порядку в состоянии были дойти до конца. И это можно видеть даже на светских науках. Коли не допустить первых истин в геометрии, то нельзя выводить последующего. И кто оспаривает первые и элементарные начала в арифметике, тот преграждает путь к дальнейшему. Равным образом и начала врачебной науки для врачей недоказуемы. И во всякой другой научной области, которая идет к цели методично и по порядку, невозможно требовать доказательства первых предположений, но необходимо, чтобы, допустив без проверки начала выводных наук, следили за тем, что из них вытекает. Точно так же и тайна богословия требует признания верою без исследования. Подобает, говорит Апостол, веровать, что Бог есть, а не спрашивать и спорить, что Он такое. И если без сомнения вера есть уповаемых извещение, вещей обличение невидимых (Евр 11, 1.6), то не старайся видеть то, что лежит далеко, и не подвергай сомнению ожидаемое потому, что не можешь достигнуть его знанием. И немного спустя: и всякий, выступающий говорить и не имеющий веры, будет говорить вздор, ибо речь его не будет иметь никакого предмета. Посему начало мудрой речи есть вера, твердо насажденная в сердце говорящего.

Его же из книги против Евномия, где он показывает, откуда произошло неверие.

Правы путие Господни, и праведнии пойдут в них: а нечестивии преткнутся в правых (Ос 14, 11). И к удивлению, то же самое, из чего извлекают пользу здравые в вере, вредит недугующим о стязаниях и словопрениях праздных, как сказал апостол (1 Тим 6, 4)! А что злонамеренно и с пытливостью, особенно же с неверием, предлагать вопросы о Боге — есть душевная болезнь, сие всякому известно. Ведь если не верят самому всесвятому Богу в том, что относится к Нему Самому, то послушают ли Его пророков и апостолов, говорящих в божественных Писаниях о Нем и об имеющих уповать на Него? И немного после: ты предлагаешь вопросы с тем, чтобы найти не веру, а безверие. Это справедливо, по написанному: в злохудожну душу не внидет премудрость (Прем 1, 4). Верова же Авраам Богови, и вменися ему в правду: и друг Божий наречеся (Иак 2, 23). Другом Божиим блаженный Авраам именуется и есть, друг по вере, друг по послушанию Богу. А ты — враг по неверию и преслушанию перед Богом. Верова же Авраам Богови: веровал, как он, и не был неверующим, как вы. Посему он — друг, а вы — враги. Враги Господни солгаша ему по написанному (Пс 80, 26).

Святого Отца нашего Григория Богослова из слова о святом крещении. Если Бог утверждает договоры людей, являясь посредником, то сколь опасно оказаться нарушителями договора, который мы заключили с самим Богом, и виновными не только в других прегрешениях, но и во лжи перед Истиной! И несколько после: не мудрствуй и не умышляй против своего спасения. И если мы обманываем других, то себя обмануть не можем. Шутить над собой весьма опасно и неразумно. И немного спустя: сохрани для меня написанное, во времена изменчивые оставаясь неизменным в неизменном предмете.

Святого Григория, епископа Нисского, из сочинения о творении человека, глава 23. Ведь и Авраам и другие патриархи имели желание видеть лучшее и не переставали искать небесное отечество, как говорит Апостол (Евр 11, 14); и однако они пока еще обретаются в надежде этой благодати. Богу лучше что о нас презревшу, да не без нас совершенство приимут (Евр 11, 40). Поэтому, если оказывается промедление для тех, кои издали одною верою и надеждою видели лучшее и радовались, как свидетельствует Апостол (Евр 11, 13), принимая несомненным достижение надежды и достоверным обетование, то что же делать многим из нас, для которых не остается надежды на лучшее, благодаря жизни нашей? Нужно заметить также, что Григорий в главе 19 говорит, что неверие с прочими душевными болезнями, которые он перечисляет, походит на ярость неразумных животных, которая (в людях) возрастает от содействия разума.

Его же, глава 24. Слыша слова Писания, что все от Бога, мы веруем сему, а как было в Боге, того мы не считаем нужным исследовать, как превышающее наш разум, веруя, что для божественной силы все возможно — и создавать несуществующее и сущему по изволению придавать качества. Отсюда мы последовательно полагаем, что сущему для происхождения из несущего достаточно силы Божественного хотения. Таким образом, если мы и отнесем к одной и той же силе и преобразование существующего, то не допустим веры во что-либо неподобающее.

Святого Отца нашего Дионисия, епископа Афинского, из книги IV об именах Божиих, глава 24. Писание называет погрешающими в ведении тех, кои немоществуют или явным незнанием или неделанием добра, а равно ведающих волю (Божию), но не творящих ее, — слушающих, но немоществующих в вере и делании добра. А некоторые даже и не желают и думать о добродетели, по развращению или по слабости воли.

Святого Афанасия из слова против единомысленников Павла Самосатского и о вере, что Христос один. Апостолы тотчас, изшедши, согласно проповедали Христа Сына Божия. И после несколько: какая нужда вопрошать и состязаться? Верить нужно, почитать и поклоняться. И немного после: я не спрашиваю, каким образом один и тот же страстен и бесстрастен, Бог и человек, дабы, исследуя как и отыскивая способ, мне не потерять предлежащего нам блага. Прежде всего следует верить и славить, а потом просить утверждения этого свыше, а не добиваться его снизу. Во втором или третьем слове против Ариан тот же отец говорит: если кто, задаваясь вопросами о Боге, встретит недоумение, то он не должен и отказываться от веры в Писание: лучше, недоумевая, молчать и верить, чем не верить ради недоумения.

Сказанное я считаю достаточным для напоминания и, немного будет сказать, для удостоверения охотно внимающих божественному и ревнующих о вере. Но каждый из верных и благоразумных, трудолюбиво исследуя эти вопросы, может собрать и больше свидетельств как из священного Писания, так и из священных трудов богоглаголивых отцов наших. Эти свидетельства увещевают к простому образу веры и убеждают нехитростно, с доброю совестью держаться чистоты правых догматов, возвещая получение совершенных наград за таковые труды от Спасителя всех нас и Владыки Христа — истинного Бога нашего.

НИКИФОРА, СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО, ПАТРИАРХА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОГО,

Краткая история со времени после правления Маврикия

После убиения императора Маврикия царскою властью овладел Фока, совершивший это убийство. В его правление дела христиан пришли в такое расстройство, что народ в песнях повторял, что Персы разоряли Римскую державу извне, а Фока еще хуже их делал внутри. Для Римлян это стало невыносимо. Посему тогдашние правители Ливии (два брата Ираклий и Григорий), получившие власть стратегов от Маврикия, ободряемые большою отдаленностью, с общего согласия послали в Византию своих сыновей, условившись между собою, что прибывший из них первым овладеет, если будет в состоянии, царством. Ираклия, сына Ираклия, с громадным флотом, в котором было большое количество Африканцев и Мавританцев, они послали морем, а Никиту, сына Григория, с большим конным войском отправили сухим путем. Ираклий, споспешествуемый счастьем, при попутном ветре приплыл в Византию прежде Никиты и, пристав к городу, произвел нападение.

Между тем Крисп (это был зять Фоки, занимавший в то время место градоначальника, человек сильный при дворе), возненавидев Фоку за оскорбление, причиненное ему удалением его изображения, которое члены состязавшихся партий поставили рядом с изображением Фоки, хитро проводил его, уверяя, что старается для него, и притворно утверждая, что Ираклий пришел на собственную погибель. В то же время он помогал Ираклию и действительно сделал для него очень много. Тем временем поднялись сторонники Фоки, участники зрелищ, принадлежавшие к числу граждан (ибо члены партии зеленых подожгли дворец Кесаря и возглашали императором пришельца), но увидев сильно наступавшие на них войска Ираклия, оставили императора и смирились перед ними. Некто Фотий, когда-то оскорбленный Фокою, который посягнул на его жену, войдя во дворец с толпою солдат, схватил его и, сняв с него царское облачение, надел на него черное платье, связал ему руки сзади, посадил в лодку и связанным доставил к Ираклию. Увидев его, Ираклий сказал: «Так-то ты, презренный, управлял государством!». Фока ответил: «Ты будешь управлять лучше». Тотчас же, когда Фока еще был в лодке, Ираклий приказал казнить его мечом, изувечить, отрубить правую руку, начиная с плеча, отрезать студные члены, поднять их на копье, а тело, оттащенное на так называемую бычачью площадь, предать сожжению. Велел он подвергнуть участи Фоки и брата его Доментиола, Воносса и Леонтия, хранителя царских сокровищ. Так это и было сделано.

Сергий, тогдашний предстоятель города, и прочее население с радостью приняли Ираклия. Ираклий уговаривал Криспа принять царское достоинство, ибо он уверял, что пришел не за царством, а для того, чтобы отомстить за преступления Фоки в отношении к Маврикию и его детям. Но Крисп не согласился. Наконец, синклит и народ провозгласили императором Ираклия, который от предстоятеля столицы получил царский венец. Криспа Ираклий назначил начальником расположенных в Каппадокии войск. Так как распространился слух, что Персы выступили против Римлян, то Ираклий отправился из Византии к Криспу в Кесарию, чтобы посоветоваться с ним о государственных делах. Крисп притворился больным и часто приходившего к нему императора неохотно и едва допускал к себе, лежа с видом немощного. Ходили слухи, что он даже поносит его. Ираклий понимал притворство, однако сносил обиду и выжидал. Он считал потребным прежде всего переговорить о необходимости взаимного труда на пользу государства. Крисп же насмешливо утверждал, что не следует царю покидать дворец и быть с войсками, расположенными вдали от столицы. Между тем у царя родился сын, которого он назвал Константином. В то же время прибыл в столицу и Никита-патриций. Поэтому Ираклий возвратился в Византию и принял Никиту с величайшими почестями и великолепием, как родного брата и ровню, согласно условию, заключенному между ними при отправлении из Ливии. Приехал в Византию и Крисп, чтобы приветствовать прибытие Никиты. Ираклий сделал вид, что он хочет освятить сына Божественным крещением и иметь восприемником Криспа. Посему последний явился во дворец. Ираклий, пригласив членов синклита и многих других граждан вместе с первосвятителем Сергием, говорят, сказал им: «Против кого погрешает тот, кто оскорбляет царя?». Ему ответили: «Против Бога, Который поставил царя». Он предложил также высказать свое истинное мнение и Криспу. Не подозревая умысла, Крисп заметил, что позволивший себе такую дерзость, не заслуживает снисхождения. Царь напомнил ему, как он притворялся больным в Кесарии, как он унижал царское достоинство, несмотря на то, что сам убеждал его принять царскую власть. Вместе с тем, взяв книгу, коснулся ею его щеки и сказал: «Не сумевший быть зятем как может быть другом?». Затем он велел остричь ему голову, как лицу духовному, а иерарх прочитал установленные при пострижении молитвы. Вышедши затем, чтобы держать речь к солдатам Криспа, он сказал им: «До сих пор вы служили попу Криспу, а теперь вы будете царской стражей». К этому он присоединил обычное жалование для них и назвал их первыми тагмами. Солдаты, приняв все это с великою радостью, приветствовали царя вместе с прочим народом. После этого Крисп был заключен в одну из келий монастыря Хора, где, прожив год, скончался. Высшую после царя должность Ираклий вручил брату своему Феодору (носителя этой должности при дворе обыкновенно называют куропалатом), а Филиппика, зятя царя Маврикия по сестре, в то время постриженного в духовный сан, послал начальником на место, которое прежде занимал Крисп. Филиппик, спустя некоторое время, скончался и был погребен в великолепном и честном, им самим построенном храме в Хрисополе.

По прошествии некоторого времени скончалась от падучей болезни царица Евдокия. Во время перенесения ее тела при обычном огромном стечении зрителей случилось, что некая девушка, бывшая служанкой ѵ одного из граждан, смотря с верхнего этажа, неосторожно плюнула в воздух, и слюна упала на драгоценную одежду, облекавшую тело царицы. Участвовавшие в процессии пришли в ярость, схватили девушку, приговорили ее к сожжению, и таким образом безбожники беззаконно, по варварскому обычаю принесли нечестивую жертву при погребении царицы. Они искали также госпожу служанки, чтобы и ее подвергнуть тому же наказанию. Но она, чувствуя погибель, укрылась, и с тех пор ее не видали никогда. Таковы были события при дворе.

А в другом месте случилось следующее. В одной из провинций (где, собственно, эта местность, до сих пор неизвестно) был некто Вутилин, человек отличавшийся знатностью рода и богатством, имевший чин, как его называют Римляне, кандидата. По соседству с ним жила одна вдова, которая плохо переносила это соседство. Во время возгоревшегося между ними спора о межах Вутилин приказал своим слугам напасть на соседей, и они дубинами убили одного из сыновей вдовы. Взяв окровавленную одежду умершего сына, вдова отправилась в Византию к Ираклию. Увидев его во время проезда, она забежала вперед, схватила за уздечку лошадь, на которой он сидел, и, показывая ему одежду своего сына, вскричала: «Пусть тоже будете твоими детьми, государь, если ты тотчас же не отмстишь заслуженно кровь, которую я тебе показываю». Некоторые из телохранителей, бывших при царе, подошедши, хотели ударить ее, но царь запретил им это, а женщине приказал впредь не сметь обращаться к нему и искать правды судом, когда он назначит. Женщина, не получив удовлетворения, удалилась с громким плачем. По прошествии некоторого времени человек, приказавший совершить убийство, из опасения, как бы женщина снова не стала взывать к царю об убитом, также отправился в Византию и смешался с толпой. Во время конского состязания царь, увидев его среди граждан, приказал градоначальнику заключить замеченного под стражу. Затем он послал за женщиной и тщательно исследовал дело об убийстве. В конце концов он решил, чтобы Вутилин принял от своих слуг ту же казнь, какой он подверг убитого, и был умерщвлен таким же образом.

После святого крещения своего сына Ираклия, его же Константина, ибо имел два имени, патриархом Ираклий принял его из Божественной купели на руки и тотчас же, возложив на него знаки царского достоинства, провозгласил его царем. А дочь свою Григорию он выдал замуж за патриция Никиту. Так как последний стал весьма близким родственником царя, то ему была воздвигнута позолоченная конная статуя на столбах на площади Фора. Таковы были события в Константинополе.

Тем временем Хосрой, царь Персидский, собрав большое войско, выслал его против Римлян, назначив начальником Персидских сил Саита. Саит, устремившись на Александрию, силою взял город и покорил весь Египет, опустошил весь восток, множество пленных увел с собою, а других избивал без всякого сожаления. Сделав это, он потом со всем войском отправился к Халкидону, осаждал его долгое время и пригласил императора для переговоров. Император согласился и переправился к нему с царскою свитою и пышностью. Увидев его, Саит поднялся со своего сидения и, простершись на землю, поклонился ему. Император же со своего судна, на котором приплыл, поздоровался с ним и оделил его подарками. Саит сказал ему следующее: «Желательно, государь, чтобы цари Римский и Персидский не разногласили между собою в мыслях и более не выступали друг против друга, а установили бы с готовностью дружбу и договоры (что и прежде и теперь приятно и отрадно всем людям, как лучшее основание жизни спокойной и благоустроенной), и чтобы договор пребывал в силе во все время существования империи. Ведь мы знаем, что никогда не будет государства, равного с этими державами. Не следует поэтому, имея возможность благоразумно и рассудительно укрепить взаимное расположение и дружбу, поднимать оружие друг против друга и разорять без причины и заставлять бедствовать подданных. Что может быть в конце всего этого? Если вы установите согласие и мир, то каждый из вас будет счастливее других людей и во всю свою жизнь будет заслуживать почтение и удивление; и труды, и заботы для вас будут сменяться покоем и радостью. Если же вы, пренебрегая этим, пожелаете уничтожить величайшее благо — мир, будете считать его для себя бесполезным, предпочтете взаимную ненависть и вражду, то вы сделаетесь виновниками многих войн, что ненавистно и отвратительно уже само по себе, возьмете на себя величайшие труды и тягости, а также даром израсходуете множество людей и денег. Одним словом, война приведет вас к великому бедствию. Это вы можете видеть и теперь: с того времени, как я сделал вторжение в Римскую землю, она испытала ужасы и страдания. Отсюда, в конце концов, дела ваши придут в весьма жалкое и плачевное состояние». Говоря это, он клялся, что серьезно старается о том, чтобы державы Римская и Персидская пришли к соглашению. Император выказал готовность поступить так, но прибавил, что для уверенности в том, в чем клялся Саит, нужно и согласие Хосроя. Саит сказал: «Если мне верите, то вы пошлете со мною послов по этому делу к Хосрою (я убежден, что и он будет того же мнения), заключите с нами договор и установите на все последующее время твердый, ненарушимый мир».

Император Ираклий, услышав это, тронутый и очарованный дружескими и заманчивыми словами Саита, обещал сделать все с готовностью и охотою. На совет по этому делу в пользу его действовали и одобряли патриарх и вельможи. Посему тотчас же были выбраны послы: Олимпий — чином префект преторий, Леонтий — градоначальник и Анастасий, эконом великой церкви, именуемой Софией.

Взяв их, Саит отступил от Халкидона и удалился к пределам Персии. Пока он шел по Римской земле, послам он оказывал уважение и почтение, но когда вступил в Персию, заковал их в железо и представил Хосрою. Когда Хосрой узнал, что Саит принял Ираклия, как царя, и воздал ему почести вместо того, чтобы привести его к нему пленником (что он спал и видел), сильно вознегодовал на него и наконец, содрав с него кожу на мех, осудил его на ужасную и жестокую смерть. А Римских послов, разместив каждого порознь, он подверг строгому заключению и величайшим истязаниям.

Это очень огорчало и тревожило императора. К тому же в государстве в то время появился сильный голод, ибо Египет уже перестал поставлять хлеб, вследствие чего царские запасы хлеба почти истощились. В то же время на жителей столицы напала заразная болезнь и многих из них губила. Все это наводило на императора уныние и отчаяние. По сей причине он хотел удалиться в Ливию и уже выслал туда множество сокровищ, золота, серебра и драгоценных камней. Но весьма многое из этого было погребено морскими волнами в гавани во время сильной бури. Узнав о таком намерении императора, горожане, насколько это было в их силах, старались удержать его. И патриарх, призвав царя в храм, заставлял его дать клятву, что не оставит столицы. Уступая им, он, хотя и скорбел по поводу наступивших бедствий, согласился на их просьбу против собственного желания.

По прошествии некоторого времени вождь Гуннов с начальниками и свитою пришел в Византию и просил царя принять его в христианство. Царь принял его с радостью, и при крещении вельможи Римские были восприемниками вельмож Гуннских, а супруги первых воспринимали жен последних. Затем царь почтил новокрещенных царскими дарами и чинами. Начальника их он удостоил звания патриция и дружески отпустил их на родину.

После этого и вождь Аваров отправил к Ираклию послов для переговоров о мире. Весьма обрадованный этим, Ираклий ответил ему дарами и отправил к нему послов — Афанасия патриция и еще Косму, имевшего чин, как его называют, квестора, которые были уполномочены передать ему решение императора. Авар, притворяясь другом, льстиво и вкрадчиво беседовал с ними, убедил их, что он друг Римлян, и обещал прийти к царю для заключения союза. Послы по возвращении поставили царя в известность о его расположении к Римлянам. Ираклий принял это с великою радостью и решил встретиться с Аваром в городе Ираклее, как это было условлено между ними. Он отправил вперед сценические принадлежности, подготовлял к его приему конские состязания и вез с собою великолепную одежду для него и для его свиты. Прибыв в город Силимврию, он остановился, а спустя три дня в Ираклею явился каган с великим множеством Аваров. Отделив отряд из своих, какие были посильнее и похрабрее, каган разместил их по лесам и ущельям, поднимавшимся от так называемых долгих стен, и рассыпал их по горам, поросшим кустарником, чтобы, находясь в тылу царя, они легко могли схватить его и его спутников. Когда Ираклий узнал об этом, страшно пораженный неожиданностью, он снял с себя пурпурную одежду, надел бедное и жалкое платье, чтобы при встречах казаться простым человеком, а царскую корону привязал к руке и тотчас же обратился в постыдное бегство и, едва спасшись, прибыл в Византию. Авары же с ожесточением бросились преследовать и, достигнув равнины перед городом, которая называется Эвдомоном, расположились там. Отсюда они доходили до моста на реке Варниссе, опустошали окрестности, избивали во множестве Римлян, захватили царские одежды и украшения, а также театральные принадлежности и тех, которые сопровождали их.

Забрав великое множество пленных, они вернулись домой. Число всех пленных обоего пола достигало двухсот семидесяти тысяч, как об этом согласно доносили некоторые убежавшие из плена.

При таком общегосударственном замешательстве и расстройстве Ираклий не заботился о благоустроении и своих частных дел. Преступно и вопреки законам Римским он женился на племяннице Мартине. Эта Мартина была дочерью сестры его Марии, и отцом своим имела Мартина, который был мужем Марии прежде Евтропия. От нее Ираклий имел двух сыновей — Флавия и Феодосия. Но Правосудие покарало беззаконность этого брака, ибо шея старшего сына была свернута так, что он не мог повернуть головы в другую сторону, а младший был лишен слуха и немым. Во время конских ристаний члены партии зеленых ругали это нечестивое сожитие, тогда как члены партии голубых одобряли и поощряли его. Византийский патриарх Сергий в письме настойчиво внушал Ираклию, чтобы он оставил сожитие с этою женщиной. Ираклий же так отвечал ему: «Что ты говоришь, это очень хорошо, — ты исполнил свой долг архиерея и друга, — а как поступить, это будет зависеть от меня». В то же время были проданы сокровища из церквей для уплаты дани варварам.

Но и Хосрой, царь Персидский, снова вооружился против Римлян и назначил начальником войск Сарвара, который опустошил весь Восток. В правление тогдашнего иерусалимского патриарха Модеста он захватил в святых местах животворящее древо спасительного креста. В то же время Персы готовились и старались дойти до Халкидона. Тревожимый Персами и Аварами, в то время как Римское государство страдало и от голода и от гибельной заразы, Ираклий призывает патриарха Сергия, вельмож и простой народ, передает им своих детей, вручает управление делами патрицию Бону и, отплыв по Эвксинскому морю, пытается вторгнуться в Персию через землю Лазов. Здесь у него родился сын от Мартины (он взял ее с собою), которого назвал Ираклием. Отсюда он послал дары вождю Турок, приглашая его к совместным действиям против Персов. Приняв дары, вождь обещал помощь. Узнав об этом, Ираклий сам направился к нему. А тот, когда услыхал о приближении царя, вышел к нему навстречу со множеством Турок и, сойдя с коня, поклонился царю в землю. То же сделали вместе с ним и все его люди. Царь, видя такие почести, сказал, чтобы он, если дружба его нелицемерна, подъехал к нему, называя его своим сыном. Царь обнял его и, сняв со своей головы корону, возложил ее на голову Турка, а после пира подарил ему всю посуду, которая употреблялась во время пиршества, царское одеяние и серьги, украшенные жемчугом. Точно так же и бывших с ним вельмож он украсил собственноручно подобными же серьгами. Затем, опасаясь, как бы и этот не сделал того же, что сделал Авар, он сильнее скрепил союз с ним, показал ему портрет своей дочери Евдокии и сказал: «Бог соединил нас и в тебе указал мне сына, — вот эта — дочь моя, Римская августа, — если ты будешь содействовать и поможешь мне против врагов, я отдам ее тебе в жены». Турок, полный восхищения перед красотой и великолепием портрета и желая обладать первообразом, еще более стал усердствовать в пользу союза. Немедленно же он передал царю военачальника и Турецкое войско. Вторгнувшись с ними в Персию, Ираклий разорял города и разрушал капища. В одном из этих последних было обнаружено, что Хосрой, считая себя богом, воздвиг свою фигуру в сидячем положении на крыше капища, как бы на небе, причем были изображены молния, солнце и луна, а кругом ангелы, — а также была устроена машина, чтобы производить гром и дождь, по желанию. Увидев эту мерзость, Ираклий поверг ее на землю и превратил в пепел. Хосрой, услыхав об этом и узнав, что Ираклию помогают Турки, известил письмом обо всем Сарвара и приказал ему, как можно скорее, возвратиться из Римской державы и вступить в борьбу с Ираклием, ибо он не может противостоять его войску. Но это письмо было перехвачено и доставлено Ираклию. Ираклий, прочитав и уничтожив его, составил от лица Хосроя другое письмо и запечатал его печатью Хосроя. Письмо это было следующего содержания: «Кесарь Римский завязал дружеские связи с Турками и дошел до Адорвадижана. Послав против него войско, я уничтожил его и Турок; немногие бежали. Посему не уходи из Римской земли, но осаждай Халкидон, бери в плен и грабь Римлян». Получив это письмо, Сарвар начал осаду.

Между тем Авары, нарушив договор (Ираклий прежде, чем выступить против Персов, укрепил этот договор дарами, посланными Аварам, обещал кроме того доставить им 200 ООО монет и в качестве заложников дал им одного из своих сыновей по имени Иоанн, а по прозванию Аталарих, незаконорожденного от конкубины, Стефана, своего племянника, сына сестры Марии и Евтропия, и дру-гого Иоанна, сына патриция Бона, также рожденного от конкубины), явились под стенами Константинополя и немедленно выжгли все предместья. Таким образом, как бы разделив Босфор Фракийский, Персы грабили Азиатскую сторону, а Авары опустошали Фракийскую. Желая взять Константинополь, Авары построили осадные машины — деревянные башни и своды. Но когда эти сооружения были придвинуты к стенам, божественная сила внезапно разрушила их и истребила бывших в них Аварских воинов. Авары привели с собою много Славян и пользовались их помощью. Они сообщили им условный знак, состоявший в том, что как только Славяне увидят на передовой Влахернской стене, называемой Крылом, зажженные факелы, они тотчас же должны были выступить на своих долбленых лодках, чтобы, плывя к городу, произвести сильное смятение, в то время как сами Авары, получив беспрепятственно доступ со стороны стен, явятся внутри города. Узнав об этом, патриций Бон снарядил двухрядные и трехрядные весельные суда, вооружил и отправил их на место, которое было назначено Аварами и Славянами. Точно так же послал он двухрядные суда и к противоположному берегу. Затем он приказал немедленно подать условленный между Аварами и Славянами знак. Увидев его, Славяне устремились из реки Варнисса и направились к городу. Но наши суда встретили их и быстро истребили — морская вода сильно окрасилась кровью. Среди трупов убитых оказались и славянские женщины. При виде этого варвары оставили осаду и возвратились домой. Архиерей столицы с императором Константином, прибыв в храм Богоматери во Влахернах, вознесли Богу благодарственные молитвы. Там немедленно построили стену и воздвигли крепость для ограждения этого святого храма. Так было с Аварами.

Хосрой, узнав, что Ираклий приближается к Персидской границе, выслал против него военачальника Ризата, человека храброго и опытного в военном деле. Ризат, построив войско в боевой порядок перед царем и выступив впереди своих рядов, вызывал охотника на одиночный бой. Не видя никого из своего войска готовым (принять вызов), Ираклий сам выступил против варвара. Последний, как опытный стрелок, пустив стрелу, ранил царя в верхнюю губу; потом второй стрелой он оцарапал ему колено. Но Ираклий выступил против него на коне, — и вот один из его телохранителей, предупредив его, отрубил Ризату плечо мечом, а Ираклий уже упавшего пронзил копьем и тотчас отсек ему голову. Эта победа ободрила Римское войско, видевшее храбрость царя: оно тотчас дружно ударило на Персов и совершенно опрокинутых преследовало и избивало во множестве.

Начальники Персидские, узнав, что царь Римский жертвует своею жизнью ради своего государства, вместе с сыном Хосроя Сироем, задумали умертвить Хосроя за великое нерадение его о своем государстве. Они заключили его в одном из царских дворцов, не давали ему пищи и предлагали золото, серебро и множество драгоценных камней, говоря: «Наслаждайся тем, о чем ты грезил, что любил и собирал». Наконец, наголодавшегося они убили его, а Сироя, его сына, провозгласили царем Персидским. Сирой немедленно отправил к Ираклию послов и дары для заключения мира. Он писал Ираклию, чтобы государства их были в союзе, имели мир от Бога и оба наслаждались тишиною. На это Ираклий отвечал, называя Сироя своим сыном, что у него никогда не было в мысли отнимать власть у царя, даже у Хосроя. «Пусть бы даже, — писал Ираклий, — Хосрой причинил еще более бед Римлянам и персам, я постарался бы, если бы он остался в живых, хотя бы я одолел его, снова поставить его на царство. Но Бог, зная намерения его, послал ему достойное наказание и для отвращения погибели многих даровал нам ныне согласие». К этому Ираклий присоединил настойчивую просьбу о возвращении Животворящего Древа, взятого Сарваром в Иерусалиме. Сирой обещал возвратить его, если оно найдется. О послах же, которых Саит коварно доставил Хосрою, Сирой сообщил, что Леонтий умер естественною смертью, а других Хосрой замучил в колодах, когда узнал, что сам Ираклий вторгся в Персию.

Вскоре умер Сирой, и царством Персидским овладел Кавой, который также спустя немного умер. После него над Персами воцаряется Ормизда. Он отправил к Ираклию послов и своего сына с деньгами и драгоценными подарками. В послании своем Ормизда писал: «Как Бог ваш, по словам вашим, был передан в объятия старца Симеона, так я передаю в руки твои твоего раба моего сына, — да ведает это Бог, Коего ты чтишь». Ираклий принял его с большими почестями, а потом по смерти Ормизды сделал его Персидским царем.

Сарвар, услышав что Хосрой, Сирой, Кавой и Ормизда умерли, удалился из Римской земли и в письме к Ираклию оправдывался тем, что не по своей воле, а по распоряжению пославшего его так поступал он с Римлянами. Он просил позволения явиться к нему и быть его рабом. Удостоверенный честным словом царя, он обещал прибыть к нему и привезти из Персии денег, с которыми можно было бы восстановить то, что он разрушил в Римской земле. Между тем сын Ормизды пал жертвою заговора, и Сарвар стал просить у царя власть над Персами. Царь согласился на это при условии, чтобы возвращено было Римлянам все, взятое у них Персами. По заключении мира, Сарвар немедленно возвратил Римлянам Египет и весь Восток, откуда Персы были удалены, а также прислал царю Животворящее Древо. Ираклий почтил Никиту, сына Сарвара, достоинством патриция, дочь его Нику взял в замужество за Феодосия, своего сына от Мартины. А Григорию, дочь Никиты, вызвав из Пентаполя, сочетал браком с Константином, царем Римским. Она обручена была еще при жизни своего отца.

В то же время из Эфрива (это страна Счастливой Аравии) появились Сарацины и стали опустошать прилегающие местности. Ираклий приказал дочери своей Евдокии, которую он обещал Турку, отправляться из Византии. Но когда узнал, что Турок убит, он велел ей вернуться. Во время пребывания Ираклия в Персии у него умерли два сына и две дочери. Взяв с собою Животворящее Древо, остававшееся запечатанным в том виде, как оно было взято в плен, Ираклий отправился в Иерусалим и показал его патриарху Модесту и его клиру. Они признали печать целой. И так как оно сохранилось неприкосновенным для рук и недоступным зрению нечестивых и скверных варваров, то они за это вознесли Богу благодарственное моление. Патриарх принес остававшийся у него ключ от ковчега с древом, и, когда открыл его, все поклонились честному древу. После же воздвижения Древа царь немедленно послал его в Византию. Византийский Патриарх Сергий встретил его с песнопениями из Влахернского храма Богоматери и, препроводив в великую церковь (Св. Софии), там воздвиг его. Все это случилось во втором индиктионе.

Немного после Ираклий отправился в Византию и был принят городом с великою радостью и необыкновенными почестями. Он привел с собою четырех слонов, которых во время конских ристаний велел водить для удовольствия народа, а в торжественные дни празднования побед охотно раздавал щедрые дары. Так как он взял сокровища Великой Церкви, то приказал выдавать ежегодно деньги для нее и для ее клира из царской казны. После того Ираклий возвел своего сына Константина в консульство, а Ираклия, сына от Мартины, сделал кесарем.

Спустя немного времени Сарацины сделали набег на окрестности Антиохии. Ираклий немедленно же с женой Мартиной и сыном Ираклием отправился в восточные страны. Там он был разгневан братом своим Феодором, который, как некоторые утверждали, поносил царя из-за Мартины словами псалма (50, 5), что «грех его пред ним выну». Ираклий отослал его в Византию, написав сыну Константину, чтобы он, лишив его чести перед собранием народным, держал под стражею. А военачальником востока он назначил Феодора, хранителя царских сокровищ, по прозванию Трифирия, ибо Сергий, бывший при Никите, умер при следующих обстоятельствах. Сарацины, сняв шкуру с верблюда, завернули в нее Сергия и зашили. По мере высыхания кожа сжималась и душила зашитого в ней, отчего и помер он в жестоких муках. Сарацины обвиняли его в том, что он уговорил Ираклия не позволять им выходить из Римской земли и высылать из Римской державы обычно доставлявшиеся им через торговый обмен тридцать литр золота[70], за что они стали опустошать Римские земли. Ираклий запретил Феодору вступать в сражение с Сарацинами. Но они, устроив засады, начали перестреливаться с небольшим числом Римлян и, заманив их, внезапно бросились на них из засад, окружили и умертвили много воинов и начальников.

В это время Мария, сестра, Ираклия, послала денег кагану Аварскому и возвратила своего сына Стефана. Довольный такими дарами, Авар просил магистра Антониана, чтобы и он прислал подарки и получил других заложников. Так это и было сделано.

В это же время Куврат, племянник Органы, вождь Унногундуров, восстал против кагана, надругался над вверенным ему каганом народом и выгнал его из родной земли. Куврат отправил послов к Ираклию и заключил с ним мир, который они хранили до конца своей жизни. Ираклий послал ему дары и почтил его достоинством патриция.

Во время своего пребывания на Востоке Ираклий назначил военачальником Иоанна Варкена и послал его против Сарацин Египетских, в сражении с которыми он пал. Также и Марин, начальник войск Фракийских, был побежден в сражении с ними, потерял много войска и сам едва спасся. После него Ираклий назначил военачальником Мариана, имевшего римский чин кубикулярия. Он послал его в Египет с приказанием войти в сношения с патриархом Александрийским Киром и сообща с ним обсудить отношения с Сарацинами. Кир убеждал царя заключить с Омаром, начальником Сарацин, мир на условии уплаты дани, причем полагал достать ее путем пошлин на товары, не уменьшая того, что поступало в пользу царя. Советовали также обещать Омару Евдокию Августу или одну из дочерей царя, чтобы этим побудить Омара креститься и сделаться христианином. Омар и войско его слушались Кира, ибо очень любили его. Но все это не понравилось Ираклию. Когда Мариан узнал об этом, он отверг планы Кира и вступил в сражение с Сарацинами, причем погиб сам и потерял много войска.

Тем временем Ираклий вернулся домой и жил в так называемом Иерийском дворце, боясь плыть по морю. И хотя сановники и горожане усиленно просили его войти в город, никак не могли уговорить. Во время праздников он посылал только сыновей, и они, выстояв в храме божественную литургию, немедленно возвращались к нему. Равным образом и после посещения конских состязаний они возвращались опять к отцу. В то время, как он пребывал там, ему донесли, что сын его Аталарих и магистр Феодор, сын Феодора, брата царя, с некоторыми другими составили против него заговор. Доверяя доносчикам, Ираклий отрубил заговорщикам носы и руки и Аталариха сослал на остров Принкипо[71] а Феодора на остров Гавдомелет, приказав тамошнему правителю отрубить ему, когда он прибудет, одну из ног. Также были наказаны и их соучастники в заговоре.

По прошествии достаточного времени царские вельможи уговорили начальника города собрать побольше судов и, соединив их друг с другом, устроить мост через пролив, называемый Тесным, оградить его перилами и древесными ветвями, чтобы при проходе через него не было видно моря. Предприятие это скоро было приведено к концу, и царь на лошади, как по суше, переправился на берег залива Фидалии и, не проходя берегом, вошел в Византию через мост на реке Варниссе. После этого кесаря Ираклия он короновал царем.

Двенадцатого индиктиона скончался Сергий, патриарх Константинопольский. Так как Ираклий был расположен к Пирру, называл его своим братом, как восприемник при божественном крещении сестры его, и так как знал, что он был близок к Сергию и жил с ним, то провозгласил его патриархом Византийским. Незадолго перед тем был призван в Византию патриарх Александрийский Кир. Царь возводил на него тяжелое обвинение в том, что он продал Египет Сарацинам. Это обвинение было предъявлено при большом стечении народа. Патриарх защищался, говоря, что он никогда не был повинен в этом, что если бы его совет имел успех и если бы Сарацинам были отданы пошлины с торговли, они успокоились бы, и доходы царя не были бы потеряны. В этом он обвинял других и утверждал, что его самого обвиняют напрасно. А Ираклий называл Кира язычником, ибо он советовал обещать дочь царя язычнику, богоборцу и врагу христиан, начальнику Сарацин Омару. С гневом на него и с угрозами убить его он передал его начальнику города для пытки.

После этого Ираклий сделал консулом сына своего Ираклия, сыновей Давида и Марина объявил кесарями, а дочерей Августину и Мартину — августами. По прошествии некоторого времени Ираклий стал страдать водяною болезнью. Видя ее неизлечимость (дело доходило до того, что когда он хотел спускать урину, то клал на низ живота дощечку, ибо детородный уд заворачивался и посылал мочу ему в лицо, — это было обличением преступлений его и наказанием за то, что он женился на своей племяннице), он составил завещание, по которому его сыновья Константин и Ираклий должны были одинаково получить царское достоинство и чтить Мартину, его жену, как мать и царицу. После этого он умер шестидесяти шести лет от роду, процарствовав тридцать лет четыре месяца и шесть дней. Погребен в храме всехвальных Апостолов. Гробница, приготовленная для его тела, оставалась открытою в течение трех дней, как сам он приказал еще при жизни, в присутствии прислуживавших ему евнухов.

После этого Августа Мартина пригласила патриарха Пирра, царских, сановников, собрала Византийский народ и показала им завещание Ираклия, содержавшее распоряжение относительно ее детей. Все присутствующие потребовали царей Константина и Ираклия. Она привела их и в то же время рассчитывала, как царица, занимать первое место в государстве. Но некоторые из присутствующих заметили ей: «Ты должна чествоваться как мать царей, а они — как цари и владыки». Константину отдали первенство, ибо он прежде был провозглашен царем еще в детском возрасте. «Ты не можешь, госпожа, — говорили присутствующие, — ни принимать варваров и иностранцев, приходящих в столицу, ни вести с ними переговоров, Бог да не попустит водвориться таким порядкам в Римской державе». Приветствуя императоров, народ стал расходиться. Услышав это, и царица удалилась в свой дворец.

С этого времени Константин вступил во власть. Филагрий, хранитель царских сокровищ, доложил ему, что отец его Ираклий во время болезни передал патриарху Пирру деньги для царицы Мартины, чтобы она при Константине, царе и преемнике его, по удалении из дворца не терпела нужды. Константин послал за Пирром и спросил его, правда ли это. Пирр, уличаемый Филагрием, хотя и против воли, выдал деньги.

Но Константин страдал хроническою болезнью и ради хорошего воздуха жил во дворце, построенном им в Халкидоне. Филагрий, видя его больным и предвидя близкую кончину, опасался вражды к себе со стороны Ираклия и Мартины. Посему он посоветовал Константину написать войскам, чтобы в случае его смерти они позаботились о его детях и не допустили бы обижать и устранять их от царства. Константин, сочувствуя этому, поручил Валентину, оруженосцу Филагрия, письмо и прочее, что относилось к этому делу и послал его к войску, причем дал ему денег в количестве пятидесяти тысяч и сверх того еще шестнадцать тысяч монет, думая склонить офицеров после своей смерти восстать против Мартины и ее детей. Константин царствовал с отцом двадцать восемь лет и умер, процарствовав еще сто три дня.

После него императором был провозглашен Ираклий, с которым участвовала в управлении мать его Мартина. Ираклий немедленно принес в дар Богу в храм корону своего отца, которая стоила около восьмидесяти золотых литр и была похоронена с ним, но которую сын его Константин взял из храма. В то же время он водворил на кафедру Кира, патриарха Александрийского. А Филагрия, после пострижения, сослал в крепость Септас, находящуюся в Западной Ливии за Геркулесовыми столбами. И многих других, кои были признаны друзьями и пособниками его, Ираклий подверг бичеванию и другим наказаниям. Но Валентин, оруженосец Филагрия, узнав об этом, возбудил против Мартины и ее детей войско, при помощи коего завладел Халкидоном и жил там, намереваясь поддерживать детей Константина. Ираклий же, обезопасив город, оправдывался перед всеми и говорил, что Ираклий, сын Константина, пребывает невредимым, показывал его всем здоровым и целым и заботился о нем, как о родном детище. В подтверждение этого он ссылался на то, что при божественном крещении был восприемником Ираклия. Присутствовавший при этом патриарх, касаясь Животворящего Древа, клялся, что ни он, ни кто другой детям Константина не причинит худа. Валентина же он старался представить умышляющим против них и домогающимся трона. Чтобы еще более уверить всех, царь, взяв с собою Ираклия, переправился к Валентину и хотел поклясться и убедить его, что он любит Ираклия. Но Валентин не принял и отослал его. Царь возвратился и рассказал обо всем народу. Народ поверил ему и ругал Валентина.

С наступлением поры сбора винограда жители столицы при виде того, как войско Валентина опустошает виноградники и не позволяет им переправиться на ту сторону, явились к Пирру с крижами, чтобы он венчал на царство Ираклия, сына Константина. Пирр при виде этого возмущения и смятения народа говорил, что народ восстал не ради этого, а ради того, чтобы доставить царство Валентину. Так как народ настаивал, то он доложил обо всем царю. Последний, взяв с собою племянника Ираклия, немедленно явился в храм, взошел вместе с Пирром на амвон и пригласил его короновать Ираклия. Но народ заставлял сделать это царя. Тогда царь, взяв в церкви корону своего отца Ираклия, исполнил требование. Народ сейчас же переименовал коронованного Ираклия в Константина. Наихудшие и грубейшие из народа вооружились против Пирра и в сопровождении сброда из евреев и других зловерных ворвались в алтарь, разорвали покров, бесстыдно осквернили святое место, взяли ключи от дверей, подняли их на копье и так нечестиво ходили но городу. Узнав об этом, Пирр на следующую ночь пришел в храм, поцеловал все святыни, снял бывший на нем омофор[72], положил его на престол и сказал: «Не от священства я отказываюсь, а отрекаюсь от непокорного народа». Незаметно выйдя оттуда, он укрылся у одной благочестивой женщины и, выбрав благоприятное время, отплыл в Халкидон. Услыхав о его прибытии, некоторые из тамошних монахов подняли вопрос об определении, которое издал покойный царь Ираклий и столичный иерарх Сергий касательно двух воль и действований Христа Спасителя, защитниками коих были Максим и Феодосий Африканцы. Так было с Пирром.

Так как сторонники Валентина занимали Халкидон, то Ираклий и Мартина в предотвращение опустошения тамошних предместий обязательно должны были войти с ним в соглашение и подтвердить его обоюдными клятвами. Валентин получил чин, который Римляне называют комитом экскувиторов. От него не потребовали и денег, которые он получил от Константина. Собравшиеся около него солдаты получили денежные награды. Давид был венчан кесарем и получил имя Тиверия. По окончании всего этого на кафедру патриарха Константинопольского был рукоположен Павел, эконом Великой Церкви, в октябре месяце пятнадцатого индиктиона. Константин же был изменнически убит в Сицилии своими слугами в бане. Он скончался на двадцать седьмом году царствования.

После него царский скипетр принял сын его Константин. В начале его правления предводитель Сарацин, снарядив множество кораблей, послал их против Византии, причем назначил начальником человека надежного и опытного в военном деле, который на Сарацинском диалекте именовался Халевом. Отплыв, он стал на якоре в предместье Византии, у побережья, называемого Эвдомоном. Узнав об этом, Константин сам выступил против него с большим флотом. Между ними происходили частые ежедневные морские сражения. Война длилась с весны до осени. С наступлением же зимы Сарацинский флот на зимовку отправлялся в Кизик, а весною снова отплывал оттуда и продолжал морскую войну. Так продолжалась война семь лет. Сарацинский флот не имел никакого успеха. Наконец, потеряв много храбрых воинов убитыми и сильно израненными, после тяжелых поражений, Сарацины отплыли домой. Когда они вошли в Силлейское море, бури и морские волнения погубили их всех, до одного человека. Тогда Царь Сарацинский, узнав о несчастий с флотом, отправил к Константину послов для заключения с ним мира на условии уплаты ежегодной дани. Приняв их и услыхав о том, о чем сейчас рассказано, Константин послал с ними патриция Иоанна, по прозванию Пецигавдий, человека опытного и умного, чтобы вести переговоры о мире. Прибыв к Сарацинам, он устроил соглашение с ними, и мир был клятвенно утвержден на тридцать лет при условии, что Сарацины будут платить Римлянам ежегодно сумму в три тысячи золота и кроме того пятьдесят пленных мужчин и пятьдесят лошадей. Услыхав об этом, и обитавшие в землях западных, т. е. предводитель Аваров и начальники далее к западу живших народов, отправили к царю через послов дары и просили мира. Царь соизволил на это, и мир и тишина царили потом на востоке и западе.

Теперь считаю нужным сказать о происхождении и состоянии так называемых Гуннов и Болгар. Издревле известная Великая Болгария и так называемые Котраги, их единоплеменники, обитают около Меотинского озера, на реке Кофине. Во времена Константина, который умер на западе, начальник этих племен, по имени Коврат, после своей смерти оставил пять сыновей и наказывал им не отделяться друг от друга, чтобы при взаимном благорасположении быть в состоянии сохранять свою власть. Но сыновья, мало внимая отцовскому увещанию, спустя немного времени, разошлись, причем каждый отделил себе свою часть людей. Первый из сыновей по имени Баян, согласно распоряжению отца, остался в земле предков до сих пор. Второй, по имени Котраг, за рекою Танай расположился напротив. Четвертый, перешедши Истр, основался в Паннонии, теперь находящейся под властью Аваров, и вошел в соглашение с местным населением. Пятый утвердился в Равеннском Пентаполе и сделался подданным Римским. Наконец, третий брат, по имени Аспарух, перешел реки Данапр и Данастр, поселился около Истра, в месте удобообитаемом, называемом на их языке Оглом, труднопроходимом и недоступном для неприятелей. Спереди это место защищено болотами и топями, а сзади — непроходимыми утесами. Итак, когда народ разделился таким образом и рассеялся, племя Хазар из внутренней Верилии, обитавшее вблизи Сарматов, стало делать на него дерзкие набеги. Оно прошло все земли за Черным морем и дошло до моря, после чего подчинило своей власти Баяна и сделало его своим данником.

Когда Константин узнал, что народ, живший по Истру, стал нападать и грабить границы Римской державы, он переправил во Фракию войско, а также снарядил флот и отправился для отражения этого народа. Но Болгары, увидев множество всадников и судов, пораженные внезапностью и неожиданностью нападения, бежали в свои укрепления, в которых оставались четыре дня. И так как Римляне по причине непроходимости места не могли дать им сражения, то они ободрились и стали смелее. В то же время царь заболел ногами и, сильно страдая, отплыл в город Месимврию для лечения, а начальникам и войскам приказал осаждать укрепления и сделать все для наказания этого племени. Между тем распространился слух, что царь бежал, вследствие чего оторопевшие Римляне предались быстрому бегству, без всякого преследования. Болгары, видя это, стали дружно преследовать их, одних настигали и убивали, а других весьма многих ранили. Перешедши Истр и увидев у Варны вблизи Одисса и вышележащего пространства местность, защищенную и огражденную со всех сторон рекою и непроходимую, они там и расположились. Они также подчинили себе живших поблизости Славян и заставили одних из них стеречь границу с Аварами, а других наблюдать за границей с Римлянами. Так укрепившись и усилившись, они стали грабить города и местечки во Фракии. Царь, видя это, вынужден был заключить с ними мир при условии платы им дани.

Когда, таким образом, Римское царство везде было замирено, усилилась проклятая ересь монофелетов, получившая начало еще во времена царя Ираклия. В православной церкви произошло разделение. Ввиду этого Константин созвал вселенский собор, который подтвердил пять предшествовавших святых вселенских соборов, составил определение о двух волях и двух природных действованиях Христа Спасителя, объявив Его совершенным по Божеству и совершенным по человечеству, а виновников ереси предал анафеме. Остальное время своей жизни Константин провел в мире и тишине и умер на семнадцатом году царствования. Тело его было похоронено в царских гробницах храма святых Апостолов.

Он оставил после себя шестнадцатилетнего сына Юстиниана, который, приняв правление, разрушил все, сделанное его отцом для мира и государственного благоустройства. Между прочим, он нарушил мир с Болгарами. Водил также конные войска во Фракию против Славян. Дойдя до города Фессалоники, он набрал множество славянских семейств частью насильственно, частью по соглашению, переправил их через Авидос и разместил в так называемой местности Опсикия. Из них до тридцати тысяч он обратил в солдат, вооружил их, называл своим избранным войском и поставил над ними начальником человека из наиболее благородных по имени Невула. В надежде на них, он нарушил мир с Сарацинами, заключенный его отцом, и удалил с давних пор стоявших на горе Ливане воинов. Итак, он выступил против них и дошел до Севастополя. Сарацины вышли ему навстречу. Они говорили, что верно хранят мир; если же Римляне хотят нарушить его, то их рассудит Бог. Так как войны желал более Юстиниан, то они, прикрепив писанный договор о мире на высоком знамени и приказав нести впереди, устремились против Римлян. Последние обратились в бегство. А прозванное избранным войско из Славян присоединилось к Сарацинам и вместе с ними избивало Римлян. Ободренные этим, Сарацины и далее стали опустошать Римское государство. Так обстояли дела с этим народом.

На государственные должности Юстиниан назначал людей грубых и жестоких. В числе их был евнух Стефан, родом Перс, хранитель царских сокровищ. Оскорбляя своих подчиненных, он допускал дерзости даже в отношении к матери Юстиниана, позволяя себе бить ее подобно тому, как это делают учителя с детьми. Начальником казны, которого по-народному называют логофетом, он назначил монаха Феодота, бывшего прежде в затворе во Фракии у так называемого Узкого пролива, который с величайшею жестокостью вымучивал деньги не только у людей, подвластных ему, подвешивая их на веревках и окуривая соломой, но отбирал имения у людей самых знатных, подвергая их ужасным истязаниям и смерти.

Некоего патриция Леонтия, родом Исаврянина, бывшего начальником восточных войск и известного весьма многими славными делами, Юстиниан держал под стражей в течение трех лет, а потом освободил его из-под стражи и назначил правителем Эллады, заставив в тот же день выехать из Византии. Поздно ночью к нему являются его друзья — монах Павел, начальник монастыря Каллистрата, ученый астроном и монах Григорий, игумен монастыря Флора, родом Каппадокиец, чтобы проводить его. Увидя их, он жаловался и говорил: «Напрасно вы мне предсказывали царствование, — теперь по удалении отсюда меня постигнет горький конец». Они удерживали его от выезда и уверяли, что если он не станет медлить, то овладеет властью. Послушав их, он тотчас же, еще ночью, взял с собою несколько своих слуг, захватил оружие и бесшумно явился в преторию. Когда был дан знак, что пришел император сделать какое-то распоряжение, начальник претория, отворив ворота, вышел навстречу. Леонтий тотчас связал ему руки и ноги. Очутившись в претории, Леонтий выпустил всех заключенных и, вооружив их, бросился на так называемый Форос. Рассеяв своих сторонников по всем частям города, он приказал кричать им, чтобы все православные собирались в храме Софии. Взволнованный народ весь спешно собрался у церковной крещальни. С монахами и другими своими друзьями Леонтий явился к тогдашнему патриарху Константинопольскому Каллинику и заставил его выйти и возгласить перед народом: «Сей день, его же сотвори Господь». А народ ругал Юстиниана. Так все отправились на ипподром. С наступлением дня вывели к ним Юстиниана. И хотя народ кричал, что царя следует обезглавить, Леонтий пощадил кровь его из любви к Константину, отцу его, отрезал ему язык и нос и сослал его в город Херсон на десятом году его царствования. Народ провозгласил Леонтия императором. Евнуха Стефана и монаха Феодота за вынесенные от них притеснения народ против желания царя схватил, со связанными ногами оттащил на так называемую Бычачью площадь и там предал сожжению. Таковы были события в Константинополе.

Между тем в Африке, находившийся ранее под властью Римлян, Карфаген был покорен начавшими войну Сарацинами. Узнав об этом, Леонтий снарядил все римские корабли, назначил начальником над ними опытного в военном деле патриция Иоанна и послал в Карфаген против Сарацин. Прибыв туда, Иоанн в сражении обратил Сарацин в бегство, возвратил город Римлянам, освободил из-под власти этого народа и другие города; оставил в них для охраны войско и перезимовал там. Царь Сарацинский, узнав об этом, предпринял против него более сильную борьбу, прогнал Иоанна с римским флотом и взял назад Карфаген и окрестные города, Иоанн отплыл и возвратился к царю. Когда он был на острове Крит, офицеры и солдаты взбунтовались против него, потому что удерживаемый стыдом и страхом, он не хотел возвращаться к царю. Вследствие этого войска низлагают с бранью Леонтия и избирают Апсимара, начальника войск Курикиотов из области Киверриотов, называемого по-римски обыкновенно друнгарием, и переименовывают его в Тиверия. Между тем в столице распространилась заразная болезнь, которая сгубила много народу в течение четырех месяцев. Апсимар с флотом отправился в Византию и стал на якоре против города в так называемом прибрежье Сикэс. В течение некоторого времени он вел борьбу с горожанами и, наконец, подкупив солдат и офицеров, охранявших Влахернские стены, коварно овладел городом. Вошедшее с ним войско грабило имущество горожан. Схватив Леонтия, царствовавшего третий год, он отрезал у него нос и велел заключить в Далматском монастыре.

Между тем как это происходило, Юстиниан, живя в Херсоне, все чаще осмеливался говорить о возвращении к власти. Горожане, предвидя для себя из этого опасность, решили или убить его или схватить и отослать к Апсимару. Но когда Юстиниан узнал об этом, он бежал оттуда в крепость Дор, лежавшую на Готской границе. Он просил у предводителя хазар (сами они таких называют каганами) позволения явиться к нему. Каган уважил его просьбу, принял его с почестями и, подружившись с ним, выдал за него замуж сестру свою Феодору. С позволения кагана Юстиниан отправился в Фаногору и жил там с нею. Узнав об этом, Апсимар настоятельно просил предводителя хазар, обещая ему много денег и подарков, прислать Юстиниана живым или его голову. Каган, уступая этим многократным просьбам, обещал их исполнить. Он послал воинов войти в состав стражи Юстиниана под предлогом, чтобы он не стал жертвою заговора со стороны его единоплеменников, а на самом деле отправил их стеречь, как бы он не ушел. В то же время приказал начальнику своих соплеменников, человеку, близкому к Юстиниану, и начальнику Воспора Скифского ожидать приказания убить его как можно скорее. Но об этом узнала Феодора от одного из служителей ее отца и открыла заговор мужу. Юстиниан, призвав упомянутого близкого к нему хазара и оставшись с ним наедине, удушил его веревкою, а потом точно так же убил и начальника Воспора. Затем немедленно он отослал жену Феодору к ее отцу, а сам удалился в прибрежное местечко, называемое Томи. Там взойдя на корабль с несколькими людьми, доплыл он до Символа вблизи города Херсона. Став на якорь в гавани, он послал одного из спутников в город и призвал оттуда Варасванурия, брата его Салову и некоторых других. Отплыв с ними и миновав так называемые Мертвые ворота, вошел в реку Истр. Оттуда он послал одного из своих спутников Стефана к тогдашнему вождю Болгар Тервелису, прося помочь ему возвратить царский престол, причем обещал богатые дары и возвещал, что отдает ему в замужество свою дочь. Вождь Болгар охотно согласился на все, принял Юстиниана с великою честью и, вооружив всех своих воинов, вместе с ним отправился к столице. Три дня он ожидал у Влахернской стены, требуя, чтобы горожане приняли своего царя. Но они с бранью отвергли его. Тогда Юстиниан ночью с небольшим числом людей вошел в город через водопровод, захватил город и немедленно занял Влахернский дворец. Ираклия, брата Апсимара, предводителя восточного войска, и других начальников и оруженосцев Юстиниан повесил у стены на дереве. Апсимар, который царствовал седьмой год, был схвачен и вместе с Леонтием закован в железо и заключен под стражу. После этого во время конских состязаний он бросил одного направо, а другого налево, чтобы их в течение некоторого времени попирали у ног его, а потом приказал в так называемом Кинигие отрубить им головы. В то же время Тервелису, предводителю Болгар, расположившемуся за Влахернскими стенами, Юстиниан оказывал весьма большое благорасположение и, наконец, явился к нему, облачил его в царскую одежду, провозгласил кесарем, посадил вместе с собою, велел народу кланяться им обоим и затем, щедро одарив, отпустил восвояси. Патриарха Константинопольского Каллиника за то, что он поносил его при провозглашении Леонтия, Юстиниан ослепил и выслал в Рим, а на его место возвел Кира, затворника в Амастриде, который во время пребывания там Юстиниана предсказал ему вторичное царствование. Много убийств и зла причинил он подданным. Одних он возводил в начальники, а других немедленно ссылал и убивал, некоторых приглашал на обеды и умерщвлял коварно, а некоторых, завязав в мешки, бросал в бездну. Говоря вообще, в отношении к подданным он выказал великую жестокость и зверский нрав. Тем временем он вытребовал из Хазарии свою жену Феодору и родившегося от нее там сына Тиверия и венчал их на царство. После этого он нарушил мир с Болгарами и, переправив множество войск сушей и морем во Фракию, дошел до города Анхиала с целью воевать с ними. Но когда воины неосторожно разбрелись по тамошним равнинам, отыскивая припасы, на них внезапно напали Болгары и многих из них перебили, а многих взяли в плен. Самого Юстиниана, захваченного в городе Анхиале, Болгары осаждали в течение трех дней. Но он ночью сел на корабль, отплыл оттуда и возвратился в Византию. Между тем царь Сарацинский выслал большое войско, поставив во главе его начальников, именовавшихся на их диалекте Масалманом и Солиманом, для осады города Тиана. Прибыв туда, Сарацины дали много сражений, но, разрушив часть стены при помощи осадных машин, не в силах были более ничего сделать и хотели уже уходить домой. В это время Юстиниан приказал сделать набор во внутренних провинциях, собрал множество необученных земледельцев и приказал им идти к Тиану защищать осажденных. Сарацины, увидев их безоружными, бросились на них и одних перебили, а других взяли в плен. Ободренные этим, они продолжали осаду Тиана. Горожане, упав духом ввиду отсутствия средств для борьбы, не получив помощи от царя, согласились отдаться врагам и перешли в Сарацинские пределы. С этого времени враги с величайшею смелостью стали опустошать римские земли, потому что никто не мог противостать им. Один отряд в тридцать человек дошел до Хрисополя (прибрежного поселения, лежавшего против Византии на восток), перебил тамошних жителей и зажег корабли.

Между тем Юстиниан, помня, как жители Херсона клеветали на него Ансимару, собрал множество различных кораблей, посадил на них до ста тысяч человек войска, состоявшего из опытных солдат, а также из земледельцев, ремесленников, членов синклита и горожан, назначил начальником этого флота патриция Стефана, по прозванию Асмикт, и отправил его с приказанием перебить жителей Херсона, Босфора и других провинций; Илью, своего оруженосца, отправившегося со Стефаном, поставить правителем Херсона, и кроме того Вардана, родом Армянина, оставить там в изгнании. Стефан, прибыв морем в те страны, исполнил приказание, причем нескольких детей раздал своим солдатам в качестве пленников. Правителя Херсона Тондуна, старшину города Зоила и сорок других знатнейших лиц в оковах, с женами и детьми Стефан отправил к Юстиниану, семь из главнейших граждан Херсона, привязав к деревянным столбам, сжег на огне, а двадцать других начальников городов, поместив в лодку и привязав к ним камни, потопил в пучине. Юстиниан в виду того, что Стефан раздал детей, полагал, что он поступил более снисходительно, чем ему было приказано, и велел ему скорее возвратиться. Стефан, согласно приказанию, отбыл оттуда в октябре месяце, испытал сильную стужу и потерпел кораблекрушение, причем утонуло семьдесят три тысячи человек и тела их были разбросаны по морю от Амастриды до Гераклеи. Юстиниан, нисколько не горюя об этом и даже радуясь, решил послать туда другой флот. Начальники тех областей, узнав об этом, приняли возможные предосторожности и отправили послов к Хазарам, чтобы они прислали войско для охраны страны и жителей. Узнав об этом, Юстиниан отправил патриция Георгия, ипарха столицы Иоанна с другими начальниками и тридцатью тысячами войска, передал им Тондуна и Зоила для восстановления их в должностях, а Илью приказал привести к нему. По прибытии их к Херсону жители допустили в город только Георгия и бывших с ним начальников. Когда они вошли, жители заперли ворота и убили мечом Георгия и Иоанна, а солдат, остававшихся за стенами, а также Тондуна и Зоила они передали бывшим там Хазарам и отправили их к кагану, причем дорогою варвары их перебили. Жители Херсона ругали и поносили Юстиниана и приветствовали царем бывшего там в изгнании Вардана. Узнав об этом, Юстиниан в страшном гневе умертвил детей Ильи на груди их матери, а жену его заставил выйти замуж за своего безобразного повара-индийца. Он послал опять большой флот, назначив начальником его патриция Мавра, приказал разрушить город Херсон и беспощадно истребить его жителей. Прибыв к Херсону, Мавр взялся задело. Но так как хазарское войско сделало внезапное нападение, то город был спасен, а Вардан ушел к начальнику Хазарскому. Между тем патриций Мавр, бессильный вести осаду и опасаясь возвратиться к Юстиниану, вошел в соглашение с Херсонитами. Они низложили Юстиниана, провозгласили царем Вардана, переименовав его Филиппиком, и отправили послов к начальнику Хазарскому, чтобы он прислал им Вардана. Каган клятвенно поручился перед Римлянами за безопасность Вардана, получив с них деньги по сто монет с человека. По прошествии времени, Юстиниан заподозрил, что ему изменили, почему попросил военной помощи у Тервела, начальника Болгарского. Тервел послал ему около тридцати тысяч человек. С ними и с войском Опсиния Юстиниан выступил в поход и приказал расположиться лагерем в долине Даматри. Сам же с начальниками и с отборным отрядом отправился к приморским областям, дойдя до прибрежной деревни Гингилисса, с целью узнать, что делается в Херсоне. Пробыв там некоторое время и увидев значительный флот, оправляющийся с царем Филиппиком в Константинополь, он возвратился к войску, оставленному им у Даматри. Между тем Филиппик без войны вступил в столицу и немедленно послал Илию с отборным войском против Юстиниана. Бывшему при Юстиниане войску Илия клятвенно обещал помилование, Болгар обещал отпустить невредимыми, отрубил голову Юстиниану — что случилось на шестом году его вторичного правления, и отослал ее к Филиппику, а Филиппик, получив ее, отправил на запад, в Рим. В то же время патриция Мавра и царского оруженосца Иоанна, по прозванию Струфа, Филиппик послал за Тиверием, сыном Юстиниана. Они нашли его укрывавшимся в алтаре храма пречистой Богоматери во Влахернах. Иоанн, ворвавшись внутрь, насильно оттащил его от святого престола, не боясь святости места и не внимая горьким слезам бабки Тиверия Анастасии, присутствовавшей там и подвергавшейся опасности вместе с внуком. Подобно бессловесному его зарезали ножом в так называемом Каллинике и приказали похоронить в храме святых бессребреников Павлинских. После этого схватили Варасвакурия и других начальников Юстиниана и всех их казнили.

Филиппик управлял царством постыдно и небрежно. Между прочим, он подверг анафеме отцов шестого вселенского собора и отверг составленное ими определение о двух волях и действиях Спасителя. При этом он имел пособником тогдашнего патриарха Иоанна, митрополита Кизического Германа и много других лиц священного сана и членов синклита. В это время многочисленное Болгарское войско напало на жителей Воспора Фракийского, взяв очень много людей и немало разного имущества. Дерзость их была так велика, что они появились у стены, защищающей город со стороны суши, и доходили даже до так называемых Золотых Ворот. Уходя отсюда, они ограбили многие селения Фракии. После этого вторглись в Римскую землю Сарацины, во многих местах истребили людей и имущество и завладели Мидией и другими городами. Между тем Филиппик отпраздновав день основания города, устроил конские состязания и после пира с друзьями в полдень лег спать. Этим воспользовались заговорщики против него. Некто Георгий, по прозванию Вураф, патриций и вождь войска Опсиния, отправлявшийся в то время во Фракию для охраны страны против набегов Болгар, при соучастии патриция Феодора, по прозванию Миакий, послал одного из офицеров Руфа с несколькими солдатами в Византию привести в исполнение заговор против Филиппика. Руф внезапно напал на дворец, схватил спящего царя, разбудил его, вывел на ипподром и там ослепил на втором году его царствования. На следующий день (это был праздник пятидесятницы) население столицы, собравшись у храма святой Софии провозгласило царем Артемия, секретаря Филиппика (по латыни таких называют асекретами), переименовав его в Анастасия. По прошествии же нескольких дней ослепили и патриция Феодора, равно как и Георгия, сослав в Фессалонику.

Анастасий заботился о военном деле и назначил для ведения его способных начальников. Узнав об этом, царь Сарацинский решил вторгнуться в пределы Римские. Анастасий послал к нему патриция Даниила, уроженца города Синопит, бывшего в то время ипархом столицы, под видом переговоров о мире, на самом же деле для того, чтобы посмотреть приготовления их против Римлян. Даниил по возвращении донес, что предстоит огромное вторжение в Римскую державу конных и морских войск. Узнав об этом, царь приказал из всех жителей столицы оставаться только тем, кои могли сделать запасы на три года, а прочим удалиться, куда хотят. В то же время он тщательно поправлял стены, сооружал военные машины, собирал в столице запасы и снабжал ее всем, что было необходимо при нашествии врага. Когда распространился слух, что Сарацинский флот отплыл из Александрии в Финикию за кипарисным деревом, нужным для постройки кораблей, Анастасий выбрал быстроходные суда, посадил на них войска из провинции Опсикия и послал их к Родосу. Там он приказал собраться и другим римским судам. Начальником их он назначил диакона Великой церкви Иоанна, главного контролера общественных податей, которого обычно называют главным логофетом, человека способного и опытного. Он принял весь флот. Прибыв на Родос, он объявил приказ и нашел всех покорными и готовыми к отплытию. Только войско, прибывшее из Опсикия, боялось похода. Оно возмутилось, бранило царя Анастасия и изрубило диакона Иоанна. Тогда уже и флот рассеялся, и все отплыли каждый восвояси. На пути домой у Адрамиттия войска нашли некоего Феодосия, сборщика податей, человека ничтожного, из простых, и стали уговаривать его принять царство. Он убежал и укрывался в горах. Но войска отыскали его, насильно провозгласили царем и взяли с собою.

Узнав об этом, Анастасий, который в это время уже укрепил Византию, удалился в Вифинский город Никею и там принял меры для защиты. Но войско, бывшее с Феодосием, увлекло всю армию Опсикия и многие торговые суда, направилось к вышеупомянутому уже приморскому местечку Хрисополь. Отсюда оно каждый день делало нападение на защитников города, и борьба продолжалась в течение шести месяцев. Флот Анастасия стоял в Неорие, так называемой городской гавани, а флот Феодосия, взяв смелость, переправился к фракийскому побережью и завладел им. Вследствие предательства сторонники Феодосия, подкупив некоторых, через Влахернские ворота взяли город и, ночью врываясь в дома граждан, производили страшное опустошение. Бывших в столице начальников вместе с тогдашним патриархом Германом Феодосий послал известить Анастасия о случившемся. Анастасий потребовал удостоверения, что ему не будет сделано зла и, облекшись в монашеский образ, отправился к Феодосию. Этот, не причинив ему никакого вреда, выслал его в Фессалонику.

При таких частых восстаниях против царей и господств тирании, дела государства и столицы находились в небрежении и пришли в упадок. Вместе с тем исчезало занятие науками и падала дисциплина. Отсюда произошло, что враги стали дерзко нападать на Римское государство. Отсюда же многочисленные убийства, пленения жителей, разрушение городов. По той же причине и Сарацины устремились против самой столицы, отправив сушею многочисленные войска конные и пешие, составленные из различных подчиненных им народов. Равным образом они послали флот, доходивший до тысячи восьмисот кораблей, поставив над ним начальника, именуемого на их языке Мусальманом. Узнав об этом, офицеры и государственные сановники, ввиду неопытности Феодосия и его неспособности противостоять врагам, уговаривали его отказаться от царства и безвредно возвратиться к прежней простой жизни. Феодосий уступил, пробыв царем один год. Когда приступили к выбору императора, то избранным оказался патриций Лев, тогдашний начальник войск Восточных. Как это принято для царей, он в торжественном шествии вступил в Византию через так называемые Золотые Ворота и в Великой церкви надел на себя царский венец.

Между тем Сарацины, разрушив многие Римские города, напали на город Пергам и осадили его. Они взяли его по следующей причине. По какому-то бесовскому наваждению жители города, взяв в первый раз беременную девушку, которая скоро должна была родить, вскрыли ее, вынули ее плод и сварили его в котле, куда готовившиеся сражаться с врагами погружали свою правую руку. За это их постиг гнев Божий: руки их не могли держать оружия и, благодаря их бездеятельности, враги взяли город без сражения. Отсюда Сарацины направились к проливу Авидосскому и переправились во Фракию. Овладев здесь многочисленными городами, они подошли к столице, окружили ее валом и подвергли осаде, которая продолжалась тринадцать месяцев, имея у себя много разного рода машин. Тем временем явился и Сарацинский флот, во главе которого стоял некто, называвшийся на арабском языке Солиманом. Когда флот проходил пролив под Византией, то задние корабли, охранявшие тыл, обремененные большою тяжестью от множества воинов и вооружения, под действием небольшого противного ветра и относившего назад течения, плыли очень медленно. Заметив это, царь с диремами прорвался сквозь неприятельский флот, зажег его и уничтожил двадцать кораблей. Весь остальной флот отплыл к Воспору Фракийскому, вошел в так называемую Сосфенийскую гавань и там остался на зимовку. Между тем зима случилась очень суровая, так что от обилия выпавшего снега земли не было видно в течение около ста дней. Вследствие этого погибло немало людей, лошадей, верблюдов и других животных. С наступлением весны прибыл другой многочисленный Сарацинский флот из Египта, во главе коего стоял Софиан, привезший большой груз хлеба и оружия. Спустя некоторое время прибыл и еще флот из областей, примыкающих к Африке, с большим количеством оружия и припасов под начальством вождя, носившего Сарацинское имя Иезида. Эти флоты, говорят, ввиду вреда, причиняемого Римским огнем, уклоняясь от пролива Византийского, направились к Вифинии — один в гавань Доброго Поля, а другой к берегам так называемого Сатира. Но приплывшие вместе с ними Египтяне в лодках, бывших при кораблях, прибыли ночью к Византии и приветствовали царя. Царь, ободренный этим, послал против Сарацинских флотов суда с горючими веществами и сжег все их корабли. С добычею, нагруженные бывшими на этих кораблях оружием и припасами, суда вернулись к царю.

В это время патриций Сергий, правитель Сицилии, и западные, признав безнадежным положение Византии и царя в виду нападения на них врагов, избрали себе в цари одного из офицеров Сергия — Василия, сына Григория, по прозванию Ономагула, переименовав его в Тиверия. Услыхав об этом, царь назначил стратегом Сицилии патриция Павла, своего родственника, человека верного и опытного в военном деле, и отправил его против Василия. С прибытием его в Сицилию, Сергий бежал и очутился у Лангобардов. А Павел, собрав население острова, прочитал царские грамоты. Удостоверясь ими, Сицилийцы пришли в повиновение, приветствовали царя, а Василия и поставленных им начальников связанными представили Павлу. Павел приняв их, некоего Георгия и других казнил и головы их отослал к царю, а других после тяжелых наказаний и пыток, урезав им носы, отправил в ссылку. Сергий же, потребовав обещания в своей безопасности, вернулся к Павлу. С этого времени на Западе водворились мир и тишина.

После этого у царя родился сын, которого он назвал Константином. Пятнадцатого числа следующего месяца августа все конные и морские войска Сарацин отступили от Византии, потеряв многие суда от волнения и жестоких ветров, причем многие из них были разбросаны по островам до самого Кипра, а другие потонули в бездне вместе с людьми.

Между тем Артемий, сосланный в Фессалонику, попытался опять овладеть царскою властью и предпринял следующее. Он написал патрицию Сисинию, по прозванию Рендакий, находившемуся в то время в Болгарии и посланному туда царем для заключения с Болгарами союза против Сарацин, — чтобы он содействовал ему в его замыслах и уговорил Болгар помочь ему. Сисиний обещал сделать это. Писал также Артемий к магистру Никите Ксилипи-ту в Константинополь, равным образом к патрицию Исою, начальнику так называемого царского Опсикия, к Феоктисту, бывшему первым царским секретарем в его правление, к Никите, по прозванию Угольщику, начальнику стен. Напоминая им старую дружбу, он убеждал их оказать ему содействие, открыть город и принять, как царя. Но письма эти немедленно стали известны царю. Получившие письма были схвачены, подвергнуты пытке и признались. Магистру Никите и Феоктисту царь отрубил головы, а других, подвергнув изуродованию и конфисковав их имущество, отправил в ссылку. Артемий с патрицием Сисинием и Болгарами дошел до Ираклии. С ними были приведены из Фессалоники лодки, которые называли долблеными. Царь написал Болгарам, чтобы они хранили мир и выдали врагов. Болгары стали оправдываться, просили прощения и обещали хранить мир. Артемия, архиерея Фессалоникского, и многих других они отправили к царю в оковах — патрицию Сисинию, отрубив голову, послали ее также к царю, а сами удалились в свою землю. Артемия с архиепископом царь казнил на так называемом Кинигие, и во время конских ристаний головы казненных на копье были носимы по ипподрому. А всех других после пыток, урезания носов и конфискации имуществ отправил в ссылку. Покончив с этим, царь 25-го марта третьего индиктиона, в день Спасительного воскресения Христова, призвал тогдашнего патриарха Германа в так называемый трибунал девятнадцати акувитов и венчал на царство сына своего Константина.

Нельзя пройти молчанием того, что случилось в те времена у островов Фиры и Фирасии, лежащих в Критском море. С наступлением лета морская бездна стала извергать темный пар, из коего в густом воздухе вырывался огонь, а за огнем появлялись камни, образовавшие землю и соединившиеся с так называемым Священным островом, который, говорят, подобным же образом вырос из-под воды, как и упомянутые острова Фира и Фирасия. Камни падали в огромном количестве, по всему морю и достигали от туда до Авидоса и морского берега Азии. Вода в том месте нагревалась до такой степени, что ее нельзя было тронуть рукою.

Услышав об этом, царь, говорят, увидел тут знамение гнева Божия и стал размышлять, какая причина вызвала его. Посему он восстал против религии и стал замышлять об уничтожении святых икон, полагая по невежеству, что воздвижение и почитание икон было причиною того необычайного явления. Он старался наставить народ в своем учении. Многие скорбели о поругании Церкви. Вследствие этого жители Эллады и Кикладских островов, противясь беззаконию, восстали против царя, собрали большой флот и выбрали себе царем некоего Косму и направились против столицы. Жители столицы вступили с ними в сражение и сожгли многие из их судов. При виде поражения они отдались царю. Один из начальников Космы, некто Агаллиан, видя это и отчаявшись в спасении, в вооружении бросился в море. Косме и некоему Стефану, попавшим в плен, были отрублены головы.

Следующим летом Римскую державу снова наводнили многочисленные конные Сарацинские войска, во главе которых стояли Амер и Мавия. Они осадили Вифинский город Никею и после некоторого времени отошли безуспешно. После этого царь созвал во дворце многих из столичных граждан, пригласил тогдашнего столичного архиерея Германа и принуждал его дать подпись (под определением) об уничтожении святых икон. Но Герман отказался, сложил с себя должность и сказал: «Без вселенского собора не могу дать письменного изложения веры». Он удалился в отцовский дом, где и провел остаток своей жизни. После него архиереем был сделан Анастасий, клирик Великой церкви. С этого времени многие из православных, не принявшие царского определения, подверглись тяжелым наказаниям и истязаниям.

Когда происходило все это, царь отправил послов к вождю Хазар за дочерью его и обручил ее с сыном своим Константином. По прошествии некоторого времени в Византии случилось землетрясение, с силою разразившееся и в других городах и селах. Оно разрушило много домов, святых храмов, разных галерей, до самого основания. Между прочими пострадал храм святой Ирины, находящийся вблизи Великой церкви. Низверглась также сверху на землю статуя Римского императора Аркадия, которая стояла на холме Ксиролофе, на изваянном изображении пса. Сотрясение почвы продолжалось около года, Вследствие чего многие вышли за стены города и жили в палатках.

Лев умер после двадцатичетырехлетнего правления от тяжкой водяной болезни и оставил преемником сына Константина. Артаваз, зять Константина по сестре, вместе с подчиненным ему войском (он был предводителем войска Опсикийского) и с двумя сыновьями, из которых один носил имя Никиты, а другой Никифора, находился в так называемом Дорилейском поле. Узнав о смерти тестя, он тотчас решил завладеть царством, присягою обязав подчиненное войско быть ему верным и не признавать иного царя. Между тем Константин, вступив во власть, выбрал отряд войска, вышел из столицы, занял поле, которое называется Красос, и потребовал Артаваза к себе, чтобы вместе посоветоваться касательно неприятеля. Артаваз отправился к нему не для совещания, а чтобы отнять у него царство. Константин, услыхав о покушении и узнав, что патриций Висир, шедший ему навстречу, погиб от меча противников, удалился оттуда в так называемую провинцию Восточных войск и там искал спасения. Жители приняли его охотно, дали ему клятвенное обязательство идти за него на смертельную опасность, ругали и поносили Артаваза. Они привлекли на свою сторону патриция Сисинния вместе с подчиненным ему так называемым фракийским войском, и все одновременно выступили против Артаваза. Между тем Феофан, по прозванию Монотий, чином магистр, заступая в Византии место царя, перешел на сторону Артаваза, провозгласил его царем, а Византийцев уверил, что Константин умер. Артаваз призвал к себе сына своего, Никифора, управлявшего тогда Фракией, и назначил его вместе с подчиненным ему войском охранять город. Царских же офицеров частью ослепил, а частью подверг другим истязаниям. Артаваз немедленно с присоединившимся к нему войском подошел к столице, и тотчас священные иконы святых были восстановлены. Константин шел вслед за ним и занял так называемый Хрисополь, местечко на Азиатском берегу против Константинополя. Пробыв здесь некоторое время, Константин отступил и зимовал в городе Амории. С наступлением следующего года Артаваз одного из сыновей своих Никиту назначил начальником так называемого Армянского войска, а другого, Никифора, венчал на царство. Сам Артаваз с войсками переправился в Азию и подверг ее страшному опустошению. Но Константин поспешил навстречу Артавазу, после сражения у Сард остался победителем, привел в повиновение войско Артаваза и завладел его обозом. Артаваз бежал в город Кизик, а оттуда отплыл в Византию. В то же время против Константина направился сын Артаваза Никита. Вступив в битву у местечка, которое народ называет Модриной, Константин обратил Никиту в бегство и истребил много его войска.

Таким образом дела Римлян находились в плачевном состоянии, ибо борьба из-за власти повергла христиан в междоусобную войну. Какие ужасы происходят обычно в такие времена, когда сама природа забывает себя и восстает против самой себя (зачем говорить еще о другом), многим известно по опыту. Тем временем Константин, взяв верх, переправился во Фракию и окружив стены города, мешал подвозу съестных припасов. С этого времени в столице настала такая нужда, что многие из Византийцев погибли от страшного голода, а другие бросались со стен. Некоторые дарами подкупали стражей ворот и тайно выходили из города. Константин всех принимал благосклонно и привлекал на свою сторону. Между тем наступал Никита и подошел к Хрисополю. Константин снова выступил против него, взял его в плен у города Никомидии и заковал в цепи, а бывшему с ним митрополиту Гангрскому Маркеллину отрубил голову. По возвращении оттуда он овладел Византией, а Артаваз бегством опять спасся в Вифинский город Никею. Жителей Вифинии он уверил, что прибыл с полномочием набирать солдат. Набрав какое-то количество воинов, он удалился и заперся с ними в укреплении, которое называется Пузантис. Константин послал отряд для его преследования, взял его и вместе с его сыновьями всех их в оковах торжественно провел во время конских состязаний. Немного спустя обнаружилось, что и патриций Сисинний умышлял низложение Константина. Узнав об этом, Константин выколол ему глаза. После этого и Артаваз с сыновьями подверглись такому же изуродованию.

Утвердив таким путем свою власть, Константин, спустя немного времени, выступил против Сарацин, у которых взял город Германикию в Евфратской области. Между тем напала великая зараза, и в местах, где появлялась смертоносная болезнь, все люди погибали и совершенно исчезали. Спаслись по Божию изволению только те немногие, которые удалялись на значительное расстояние от тех мест. С особенною силою зараза распространилась в Византии. Внезапно появились и страшные чудеса: крестообразные фигуры на людской одежде, на священных облачениях, на дверях и на косяках дверей. Эти явления порождали у всех великий ужас и изумление, как предвещавшие близкую гибель. Вне себя от страха люди стали воображать себе разные видения — например, что их провожают какие-то странные и безобразные лица, которые встречали их как своих знакомых и вступали с ними в беседу и свои разговоры на дороге передавали потом другим. Иных устрашали другие признаки, например видели, как какие-то лица поражали друг друга мечами. Такие случаи были весьма часты. Оставшиеся в живых были не в состоянии хоронить и отпевать тела умерших, ибо очень немногие выносили весьма многих. Поэтому устраивали придуманные кем-то приспособления: накладывали на вьючных животных доски, на каком-либо просторном месте доски раздвигали и сваливали тела в беспорядке и как попало. Затем для вывоза множества мертвых стали употреблять и телеги, которые перевозили люди за недостатком годных для сего животных. Наконец, оказался недостаток и в могилах, так что трупами стали заполнять пустые цистерны, разрывали пашни, раскапывали виноградники и сады, чтобы хоронить бесчисленные трупы. Вследствие этого многие дома оказались совершенно заколоченными. Бедствие продолжалось около года, потом значительно ослабло, и мало-помалу зараза, как некогда вырастала, так теперь пропадала. Все это людям благомыслящим представлялось посещением гнева Божия за то, что тогдашний безбожный и нечестивый царь и все те, кои согласились с его преступным учением, дерзнули наложить руки на святые иконы к поношению Церкви Христовой.

Почти обезлюдевшую в это время столицу царь заселил множеством народа из подвластных Римлянам областей и островов. В это же время послал он флот против Сарацин под начальством предводителя войска так называемого Кивирреотского. Флот пристал у острова Кипра. Там же вскоре стал на якорь и флот Сарацинский из Александрии. Узнав об этом, военачальник неожиданно напал на него, сжег корабли, завладел грузом, и, нанесши неприятелю сильное поражение, вернулся к Константину.

После этого у царя родился сын, которого он назвал Львом. В то время в Сирии случилось сильное землетрясение и вследствие этого великая гибель. Одни из тамошних городов были разрушены совсем, причем около них на значительном пространстве разверзлась земля, другие пострадали только отчасти. Некоторые города с высоких мест невредимо спускались в низменные равнины вмести со стенами и постройками на расстояние до шести миль или около того. Некоторые говорили, что в Сирии Месопотамской можно было видеть землю, разверзшуюся в глубину на две мили, из коей выступила другая земля песчаная и белая, а из нее вышел мул-самка, человеческим голосом предсказавший погибель Арабов. Немного после вышедший из далекой пустыни народ перебил великое множество людей без сражения.

После этого Константин венчал на царство сына своего Льва и вскоре отправился в поход против Сарацин. Прибыв к городу Мелитены, он взял его осадою и, забрав много пленных и военной добычи, вернулся. В это время умерла жена его, царица Мария. Немного спустя произошло нечто достойное внимания, чего нельзя обойти молчанием. В то время наблюдалось в воздухе, начиная с вечера и в течение всей ночи, зрелище страшное и необычайно странное, вызывавшее у всех, видевших его, изумление и великий ужас. Им казалось, что все звезды, сдвинувшись со своего обычного места на небе, неслись на землю. Около земли они вдруг рассыпались, не причиняя никому никакого вреда. Говорят, что это необычайное явление наблюдалось повсеместно.

Немного спустя после явления этих звезд умер Анастасий, патриарх Византийский. Константин, имея в виду поругание Церкви и вооружаясь против религии, движимый злым духом, созвал собор из трехсот тридцати восьми архиереев. Председательствовал на нем Феодосий, архиепископ Эфесский.

На этом соборе некоего Константина, облеченного схимонашеством, бывшего епископа Силейского, он провозгласил патриархом столицы. Составили определение веры, под которым подписались все злочестивые и нечестивые соумышленники, провозгласив низложение честных икон и, как уличные мальчишки, анафематствовали их. Вместе с ними предали анафеме бывшего архиерея Византии Германа, Георгия Кипрского и Иоанна Дамаскина из Сирии, по прозванию Мансур.

После этого Константин стал строить города во Фракии, в которых водворял Сирийцев и Армян, переселенных из Мелитен и Феодосиополя, щедро снабдив их всем необходимым. Когда Болгары увидели эту постройку городов, они потребовали у царя дани. Получив отказ, они выступили в поход, сделали нападение на селения Фракии и вскоре появились у так называемой долгой стены. Константин выступил против них, после сражения обратил в бегство, преследовал за границу империи и весьма многих из них перебил. Спустя некоторое время, он отправился против них морем и сушею. Флот, доходивший до пятисот кораблей, переплыв Черное море и появившись на Дунае, сжег Болгарские поселения и захватил много пленных. Сам же император в битве с ними у Маркелл (крепость вблизи Болгарии) обратил их в бегство и многих перебил. Отсюда побежденные отправили послов просить мира, предложив в качестве заложников своих детей.

Нельзя пройти молчанием следующего явления, имевшего место в те времена. С наступлением осени настала такая холодная и суровая погода, что на глазах тогда живших совершилось странное и страшное зрелище замерзания воды не только пресной, но, что удивительнее, и соленой; это происходило и во многих других местах вселенной, но особенно сильно были скованы льдом области северные. Вода застывала и замерзала настолько сильно, что Черное море покрылось льдом на сто миль от берега. Затем к северу лежащие громадные и многочисленные реки, а также прибережье, ведущее в Месимврию и Мидию, были скованы льдом, доходившим толщиною до тридцати локтей. При этом необычайное количество выпавшего снега увеличило толщину льда еще на двадцать локтей, и море сравнялось с сушей, так что нелегко было различить одно от другой. Таким образом вся отвердевшая вода к северу давала возможность желавшим ходить по ее поверхности; доступны также стали и все пограничные земли Хазар и ближайшие места Скифских народов, и не только людям, но и домашнему скоту и другим животным. Вследствие этого Черное море было недоступно для плавания. По прошествии нескольких дней огромная масса льда разорвалась на несколько частей, которые поднимались на такую высоту, что казались большими горами. Некоторые из этих частей, оторванные и гонимые сильным ветром, разбивались у Дафнусии, уединенной крепости в Понтийской области, и пригонялись к проливу из Черного моря. Налезая одна на другую в узком проходе и наполнив пролив, они соединили оба берега — Азиатский и Фракийский, так что с одного на другой можно было переправляться скорее пешком, чем на лодке. Гонимые отсюда льдины извергались в Пропонтиду до Авидоса, причем, благодаря им, нельзя было видеть моря. Одна из них, отделившись, направилась к Византийскому акрополю и так ударилась в его стену, что находившиеся внутри чувствовали сотрясение. Она разошлась на три части и заполнила берега акрополя. Высота льдин превышала высоту городских стен, и некоторые по ним пешком переправлялись на другую сторону, где расположена так называемая Галатская крепость. Все это очень страшило жителей столицы: в недоумении перед страшным и необычайным зрелищем со слезами расходились они отсюда.

Спустя некоторое время, народы славянские, переселяясь из своей земли, переправились через Черное море. Число их доходило до двухсот восьми тысяч человек. Они поселились у реки Артана.

У Гуннов же и Болгар произошло следующее. Устроив соглашение, они умертвили происходивших из Ксер[73] властителей своих и выбрали вождем Телессия, человека предприимчивого и выказывавшего юношескую смелость. Набрав хорошо вооруженных воинов, они сделали отважное нападение на ближайшие римские селения и крепости. В виду его смелости и отважности, Константин снарядил до восьмисот судов, приспособленных к перевозке лошадей, посадил на них конные войска и выслал их к Истру, а сам во главе другой армии явился у города Анхиала. Против него выступил Телессий, при соучастии немалого числа союзников славян. Разбитый в сражении, Телессий обратился в бегство. Много пало болгар и славян; немало из более знатных было взято в плен. Победоносно окончив войну, Константин возвратился в Византию и передал пленных для собственноручного избиения гражданам, так называемым цветным демотам[74]. Взяв их, граждане умертвили за стеною, лежащею в сторону суши. Доставшуюся от них добычу они во время конских состязаний сделали предметом триумфа. Между прочим были выставлены два золотых таза, сделанных в Сицилии, каждый до восьмисот литр золота.

Болгары при виде несчастия Телессия возмутились, убили его и поставили себе вождем одного из своих старейшин, именем Савин. Он, как только получил власть, немедленно отправил послов к царю с усердною просьбою о мире. Но это не нравилось Болгарам, они с негодованием и сильно возражали против этого, вообразив, что будут немедленно порабощены Римлянами. Из страха перед ними Савин убежал к царю. Царь, послав отряд искусных воинов и отыскав их жен и семьи, привел их к Савину. Тем временем и сами Болгары отправили послов с просьбою о мире. Царь не принял послов и немедленно выступил против них в поход. Болгары преградили теснины своих гор. Вождь их, взяв от царя честное слово, отправился к нему со своими начальниками. Царь принял их в присутствии Савина, укорял за смуту и ненависть, выказанную к Савину, и заключил с ними мир.

Все это произошло в первом индикте. У царя родился еще сын, которого он назвал Никитой. В это время Сарацинский флот, отплыв из Африки, появился у острова Сицилии. Но бывшее на острове войско оказало сильное сопротивление и заставило Сарацин удалиться без всякого успеха.

Третьего индикта Константин явился в Болгарию ввиду того, что Болгары лишили власти поставленного Савином Умара и на его место возвели болгарина Токта, брата Баяна. Болгары ушли в леса по реке Истру, причем многие из них были убиты, в том числе Токт с братом Баяном и другие. Один же из старейшин их, по имени Кампаган, бежал и искал спасения в Варне, но был убит собственными слугами. Римляне сожгли и разорили тогда весьма много сел в Болгарии.

Между тем нечестие императора все возрастало. Все благочестивые обычаи подвергались поношению. Жизнь людей благочестивых и прилежащих Богу высмеивалась и вышучивалась. Но всего боле нечестиво преследовался священный чин монашествующих. Тех из них, кои хранили веру, оставались в монашеском образе и противились их нечестивому учению, подвергали разным пыткам и всевозможным мучениям. У одних беспощадно сжигали бороду, у других ее вырывали; у иных разбивали головы священными досками, на которых были начертаны священные изображения. Негодяи выкалывали у них глаза и бесчеловечно отсекали другие члены тела. Словом, всякое благочестие преследовалось и изгонялось, как будто среди христиан народилось другое язычество, ибо были придуманы все злодейские средства, которыми старались извести и погубить приявших жизнь по Богу. Некоторые из них были увлечены в пропасть их погибели, поддались их нечестивому учению, или понуждаемые к тому силою, или завлекаемые обманом и лестью, или прельщаемые деньгами, или стремясь к почетным должностям военной службы, или уловляясь в заблуждение другими многообразными ухищрениями лукавого, нарушили обет, переменили честное украшение, стали носить волосы, приняли тотчас мирской образ, вступали в беседы с женщинами и возлюбили сожительство с ними. Делалось же это для того, чтобы в лице их подвергался всевозможному поношению Бог всех сущих и к поруганию чести Церкви.

После этого схватили некоего Стефана, мужа святого и боголюбивого монаха, жившего в затворе в очень тесной хижине на вершине большой горы, называющейся холмом святого Авксентия. Нечестивцы возвели на него обвинение за благочестие и говорили, что он многих обольщает, уча презирать мирскую славу, оставлять дома и семьи, удаляться от царских палат и стремиться к монашеской жизни. За это его подвергли жестоким побоям, присудили к тюрьме, наконец, привязав веревками за ноги и протащив от царской стены к так называемой Бычачьей площади, растерзали, а тело его, как злодея, безбожники бросили в так называемые Могилы Пелагия, куда отправляются трупы некрещеных и подвергшихся смертной казни. Весьма многих, стоявших у власти и служивших в войске, обвинив за поклонение святым иконам, умертвили, как бы уличенных в заговоре: одних предавали разным смертным казням, других подвергали страшным истязаниям, многое множество отправляли в ссылку. Решили даже обязать клятвою всех подчиненных себе не почитать икон святых. Говорят, что видели, как тогдашний архиерей столицы поднимал честные древа и клялся, что он не принадлежит к числу почитающих святые иконы. Такова была дерзость нечестивых.

В том же году Константин выступил против Болгар, подступил с войсками к земле болгарской и расположился лагерем у так называемого прохода Вериганов. Он снарядил и флот, состоявший из двух тысяч шестисот судов, посадил на них морское и сухопутное войско, набранное в приморских и других провинциях, с приказом явиться у городов Месимврии и Анхиала и направиться к Болгарии. Устрашенные видом большого морского и конного войска, Болгары заключили с царем мир. Когда флот приставал к морскому берегу (а место то не имело гавани и для плавающих представляло большие затруднения), сильный ветер, дувший с моря, разбил корабли, направлявшиеся к берегу, и немало плывших потопил в волнах. Царь, сильно расстроенный, приказал начальникам закидывать по морю сети, чтобы ловить тела утонувших для предания их земле. После этого он возвратился в столицу.

Так, продолжая неистовствовать против благочестия, царь подвергал поруганию священный образ Назареев (монахов). Вскоре, во время конских состязаний, он приказал таскать по арене некоторых монахов рука об руку с монахинями. Такой непристойный и постыдный бег они совершали при разных насмешках и оплевании множества зрителей, как это обычно бывает среди стадной толпы. После этого на некоторых знатных и сановных людей он возвел тяжелое и ложное обвинение в том, что они будто бы пытались составить заговор против его власти. В числе их были: Антиох, передававший ему документы, относившиеся к общественным делам (при дворе эту должность называют логофетом дрома), Феофилакт, патриций и стратег, а также и некоторые из царских оруженосцев и копьеносцев и кроме них еще другие. Немного после, во время таких же конских состязаний, он перед глазами всех велел водить их связанными по цирку, а вслед затем осудил на смерть братьев Константина и Стратегия и отсек им головы в так называемом городском Кинигие, у других же выколол глаза. Наконец, он подговорил некоторых из близких к архиерею столицы Константину лиц выставить против него под клятвою обвинение в том, что будто бы они ясно слышали от него обо всех замыслах Антиоха и Феофилакта. Немедленно Константин был выслан в Иерию, на противоположном берегу, на юго-востоке от Византии, а в патриархи был возведен евнух Никита, пресвитер храма святых Апостолов. Все это случилось в августе четвертого индикта.

Немного спустя, царь послал за Константином и прибывшего на носилках отправил в храм святой Софии. С ним он послал одного из царских секретарей с грамотой, содержавшей обвинения против него. Секретарь вслух собравшемуся народу прочитал грамоту и ударил Константина по щеке столько раз, сколько было обвинений. Затем патриарха несут на амвон и низлагают, между тем как новый патриарх в алтаре вычитывает его вины. На следующий день, во время обычного при Константине конского состязания в цирке, царь велел посадить бывшего патриарха на осла с перевернутою к заду животного кафедрою и влачить его по ипподрому на виду всего, ругавшегося и плевавшего, народа. Затем немного спустя он приказал отрубить ему голову в Кинигие, пронести ее высоко поднятою по так называемому Миллию, а тело его веревками протащили по большим улицам столицы и бросили в Пелагиевых могилах.

Пятого индикта вследствие бездождия стояла такая жара и засуха, что не было даже росы. Источники иссякли, а потому и бани были закрыты, ибо водоемы были пусты. Поэтому Константин решил возобновить водопровод, устроенный царем Валентинианом и разрушенный Аварами при царе Ираклии. Собрав в римской державе многих рабочих, искусных в строительстве и предоставив им большие средства из казенных денег, он довел это предприятие да конца. Златолюбец, ненавистник Христа, Константин оказался новым Мидасом и собрал все золото. При этом случалось, что при взимании податей плательщики вынуждаемы были продавать плоды земледелия за столь дешевую цену, как одна монета за шестьдесят модий (мер) пшеницы и семьдесят модий ячменя, и за ничтожную сумму припасов можно было купить весьма много. Люди неразумные объясняли это плодородием земли и благоденствием, но благомыслящим это казалось делом тирании и жадности и считалось недугом бесчеловечия.

Седьмого индикта у Константина родился сын, которого назвал Анфимом. В тоже время Никита, архиерей столицы, возобновил некоторые от времени пострадавшие постройки при соборном храме и соскоблил восковые и мозаичные изображения Спасителя и святых, находившиеся в большом и малом помещениях выходов, которые Римляне называют секретами. Кроме того, Константин отправил посольство к славянским князьям и возвратил давно плененных ими христиан с островов Имвра, Теледа и Самофракии, заплатив им за них шелковыми одеждами. Число этих пленных простиралось до двух тысяч пятисот человек. Призвав их к себе и понемногу одарив, он предоставил им отправляться, куда угодно каждому.

В апреле месяце седьмого индикта в великую субботу Константин венчал жену свою Евдокию августой; на следующий день двух сыновей своих Христофора и Никифора он возвел в кесарей, а Никиту в консула (nobilissimus). Во время царского обычного выхода в соборный храм они праздновали консульство и проходившему народу раздавали деньги, начиная от дворца и до храма.

Восьмого индикта Константин привез из Эллады жену сыну своему Льву Ирину, в декабре венчал ее августой и совершил брак ее с сыном.

Часть вторая

РАЗБОР И ОПРОВЕРЖЕНИЕ

невежественного и безбожного суесловия нечестивого Мамоны[75] против спасительного воплощения Бога-Слова

ОПРОВЕРЖЕНИЕ ПЕРВОЕ

Итак, мы совершили и закончили состязание в прежнем нашем сочинении[76]. Предшествовавшее исследование посредством Священного Писания доказало, что вера христианская чужда идольского нечестия, и посрамило помысливших и глаголавших неправду в высоту (Пс 72, 8), выставив на вид их безумие. Теперь же мы снова приготовились перейти на другое поприще борьбы с нечестием. Так как, согласно прежде сказанному нами, враги истины воздвигают двоякую брань против веры, то мы по примеру ревнителя Финееса, вооружившись копьем Духа и пользуясь содействием самой истины, за которую сражаемся и подвизаемся и ради которой у нас возникла настоящая война, одним ударом поразим Мадианитское безбожие вместе с иудейским неверием, то есть Манихейское неистовство с Арианским безумием.

1. Итак, если спросить их, где и когда они видели христиан, поклоняющихся идольским мерзостям как богам, они не имеют ответа, и приходят в сильное замешательство, подвергаясь мучительным обличениям самой истины, со связанным языком и наполненною мраком душой. С другой стороны, сознавая, что чрезмерно грешат перед Богом своими нечестивыми нападениями на святыни, и понимая, куда ведет это (их) поношение (святынь), они обращаются тогда к слову «неописуемый». Думая избежать крайности в оскорблении, они измыслили и облеклись в благоприличную личину тем, что придают Христу наименование «неописуемого». В этом они надеются найти себе оправдание, ибо если не подобает делать изображения, то они, по-видимому, избегают обвинения в нечестии за поругание святынь, что еще более выказывает их бесстыдство. Безумцы умышляют сокрыть от Бога свое нечестие против Него. На самом же деле заблудшие скрываются от самих себя. Но обманывать себя есть верный признак людей неразумных и сбившихся с пути истинного.

2. По-прежнему и в этой области нечестия они верны самим себе, ибо не обретение истины имеют в виду эти несчастные, но заблуждение Мамоны принимают как правило и точное изложение догматов. До такой степени они потеряли здравый разум и предались постыдствам, что и утвердилось среди них это безрассудное и пустое учение. Совершенно справедливо будет и ныне сказать о так мыслящих, что от виноградов бо Содомских виноград их, и розга их от Гоморры: гроздь их гроздь желчи, гроздь горечи их (Втор 32, 32). Как бы черпая беспримесную горечь злочестия из этого учения и опьяняя ум сочиненными Мамоной баснями, они неразумно направляют язык свой на странную и бессмысленную болтовню. После долгой работы, испортив и подделав много книг, подвергнув исследованию мнения весьма многих славных отцов наших, а также и сонма отогнанных от церкви, при всех стараниях извратить и подменить их, они не добились ничего. Тем более они, подобно язычникам, ублажают божескими почестями Мамону и, безрассудно следуя его мнениям и взглядам, приемлют и приветствуют его, как своего родного. И особенно те из них, кои безрассудно стали во главе этого отступничества в надежде заслужить славу от этого позорного дела, принимают это учение Мамоны без всякой проверки и исследования. Ведь зло легко, путь к худу широк, и плотоугодники удобопреклонны к мирским прелестям. Вследствие этого зло у них увеличилось, и они предали свое спасение, как бы одержимые заразною и душепагубною болезнью. По этой же причине они привлекают слово неописуемый, при помощи которого коварно и лукаво стараются до самого основания ниспровергнуть божественное домостроительство Спасителя нашего. Выдвигая это слово против православных и противопоставляя его им, как необоримую стену, они надеются одержать верх, так как, по их мнению, непринятие (этого довода) принудит допустить разделение единой ипостаси во Христе. Но ведь ухищрения лжи разнообразны и многовидны: и вот они делают вид, что принимают домостроительство, из опасения (обвинения) в иномыслии, ограничиваясь только словами, на деле же не только его отвергают, но считают врагами и тех, кои держатся его, и отгоняют их сурово, без всякой пощады.

3. Что же можно заключать отсюда? Не что иное, как вполне верно подумать и сказать, что снова широко разверзлась Харибда Малеса перед теми, кои плавают в безумии жизни, и поглощает целые флоты душ и, увлекая потерпевших крушение, низвергает их в бездну погибели.

4. Снова химера арианского пламени, сожигая душепагубным огнем безбожного учения ум неосмотрительных и неосторожных, истребляет их.

5. Снова многоголовая гидра Акефалов и смутительного единомыслия Евтихитов или, вернее, Докетов, для разделения и гибели прекрасно объединенного тела Церкви, вырастила многообразные отпрыски ядовитых порождений. Вообще говоря, от совокупления Манихейской ехидны и Арианского аспида произошло какое-то новое двуглавое пресмыкающееся. Известна уже одна такая скверная и гнусная секта Ипсистариев, образовавшаяся из эллинского суесловия и иудейской лжи. Чудовище это подползло к тем, кои презирают божественные заповеди и коим повелено уже охранять (от него) свою пяту, и влило сильный и пагубный яд в души охотно внимающих этому учению. А что Ариане составляют одно лжеучение с Манихеями, это мы ясно представим в последующем рассуждении.

6. Для каждого ясно, что их старание направляется к тому, чтобы совершенно отвергнуть многолюдные и богоизбранные соборы славных отцов наших, через посредство которых, верим мы твердо, под водительством действовавшего и говорившего в них Духа Святого, для нас соделалась яснее и вразумительнее истинность божественного таинства. Разумею соборы, кои были созваны: в боголюбезном граде Никее, митрополии Вифинской, — собор, которым гордится город Халкидон, собор, отмеченный совершенным числом, составляющий украшение Византии и созванный для вящего обличения, искоренения и уничтожения настоящего нечестия; а также (разумею) и определения и узаконения, что под водительством внушения свыше провозгласили бывшие на нем святые отцы, коими богомудро и вполне справедливо определяется воздвигать впредь честную икону Господа нашего Иисуса Христа в человеческом образе[77], о совершении чего известно было уже издревле, ибо священное изображение это современно явлению Господа[78]; агнец же, который был принят, как образ, с явлением самой благодати уже не должен быть изображаем, ибо надлежит, чтобы древние образы и сени, чтимые некогда как символы и предначертания истины, были отменены и чтобы мы им по всей справедливости предпочитали благодать и истину. Но прежде и больше всего они стараются устранить собор, коим величается Ефес и который громогласно объявил Христа Бога нашего описуемым по человечеству и связал страшным проклятием тех, кои не принимают этого определения. Но нужно ли говорить о том, что они ниспровергают соборы, когда они поносят даже все таинство домостроительства Спасителя и попирают наши обычаи, законы и святыни?

7. Бесчинствуя против церкви Христовой и божественных наших догматов и отметая все священное предание, они для подтверждения своего суемудрия выставляют изречения, выболтанные против славы Единородного отцом их неверия или, лучше и вернее сказать, отступничества. Отсюда необходимо отвергнуть и всецело опровергнуть их как глупые, как фальшивые, как исполненные гадости и вздора, как невежественные, безрассудные и полные лжи, как несогласные между собою, как противоречащие истине и самим себе, изобилующие всяким обманом и, говоря вообще, так как слово не может исчерпать всей мерзости их, — как невежественно и неразумно собранные из превеликого навоза и грязи. Против вещей для всех очевидных, находящихся на виду всех и всеми признанных, они так непристойно, дерзко и нечестиво восстают, что для людей здравомыслящих являются скорее предметом смеха, чем имеющими какое-либо значение. В самом деле, разве не достойно смеха противиться самой природе вещей и воззрениям, которые приобрели доверие и силу с давних времен и у многих поколений, известных и прославившихся благочестием, и с тех пор так утвердились в умах всех, что их приводят в доказательство и подтверждение для полной убедительности речи.

Если это так, то не следовало бы совсем начинать опровержения, чтобы нам не показаться страдающими тем же, чем они, и чтобы, осмеивая безрассудство и невежество, нам не подвергнуться подобному же обвинению в том, что занимаемся детской болтовней. Человек, который старается опровергнуть подобные (рассуждения), представляется, скорее, разрушающим домики, построенные во время игры детьми из песка, чем защищающим положения, признаваемые всеми людьми здравомыслящими и чтущими истину Но ведь они как бы по приказу хотят быть (считаться) мудрецами, хотя вовсе не стараются держаться истины, всеми силами радеют лжи и обширно пользуются издевательством, болтовней и пустословием на погибель многих, и ловят наиболее простых, пленяя многих вследствие необычайной их тупости и неразумия, и таким образом увлекают их в пропасть вместе с собою. Это соблазняет даже людей, считающихся очень умными и видных, потому что соблазн часто касается и достойнейших. Подобно смертоносной болезни, они, можно сказать, всем передают свою погибель. Обольщаемые внешнею красотою ласкающих слух речей, по невнимательности не замечая вырытой и прикрытой ямы, они неразумно и бесславно попадают в сети неверия. Под (ложным) видом христианина, составивший эти сочинения, беспощадно опустошал все истинно христианское. Вот поэтому то мы и не считаем неуместным посвятить себя разбору этих сочинений. Не откажемся изложить гнилые, хрупкие, более слабые, чем паутина, их рассуждения, противопоставляя им соответственные доказательства истины, чтобы после разоблачения перед всеми их нелепости люди благоразумные поняли ложь и мерзость их и позаботились о своем спасении. Каждому, думаю, ясно, что эти совершенные невежды и неучи заблуждаются относительно слов неизобразимый (ἅγραπτος) и неописуемый (ἀπερἰγραπτος), отождествляя эти слова, во многом несходные, о чем мы будем говорить впоследствии при обсуждении их различия и значения. Теперь же, вопреки их неразумию и невежеству, выступим собственно против положений, выставленных их учителем. Будет ясно, что если рушатся ухищрения виновника зла, то с ним терпят неудачу и предприятия приверженцев его учения.

8. Наша речь будет направляться одновременно и против изобретателя и отца этого театрального догмата и против его приверженцев, легкомысленных распространителей этого шутовского и обманчивого учения. Впрочем, пора уже перейти к исследованию их положений. При этом легко изобличить выставляющих их в том, как много в этих положениях оказывается странного, придуманного с целью обольщения и обмана толпы, и насколько они исполнены хулы. Мы опустим многословную и назойливую болтовню, предлагающую слушателям множество фраз, и выступим против того, что представляется самым главным в их глупости. Не менее того обращает на себя внимание, каким образом он обращается со своею речью к тогдашним представителям священного сана. Ведя речь в виде вопроса, он притворяется, будто ищет решения своих недоумений, хотя наперед уже составленные взгляды свои предъявляет с великою властностью, со всею смелостью и себялюбием. Положения его таковы.

9. «Святая Божия соборная нас всех христиан Церковь приняла (по преданию) так исповедовать Сына и Слово Бога: простым по природе, воплотившимся от Пресвятой, Пречистой Госпожи нашей Богородицы Приснодевы Марии, не превратившим ни божества Своего в плоть, ни Своей плоти через возвышение ее (не превратившим) в божество, но при объединении обоих естеств в не слитное единение божества и человечества, Он остается единым с единою ипостасью, то есть двойственным в едином лице, хотя всякий образ обыкновенно представляется происшедшим от какого-либо первообраза».

Таково предисловие. Что же мы можем сказать на это? Так как речь его обращается к христианам, то тотчас же и с самого начала он надевает личину христианина, скрывая пока в тайниках души свое лукавство и хитрость. Он хвалится, что хранит церковное предание, и представляется чтущим тайну домостроительства Бога-Слова. Притворяется, что почитает Пресвятую Деву как Матерь Божию, которую в другое время всячески старался представить недостойною почитания, отвергая ее молитвы за нас перед Богом, коими, как подающими избавление, содевается спасение всех христиан, утверждающихся непоколебимыми надеждами. Этими притворными речами он привлекает к себе расположение слушателей; чтобы через это получить возможность обмануть их. Здесь оказываются совершенно точно исполнившимися на нем следующие священные слова, гласящие: стрела уязвляющая язык их (Иер 9, 8), гроб отверст гортань их, языки своими льщаху (Пс 5, 10). Они убеждают по виду мягкими и приятными словами, обольщая слух, но на самом деле ранят, как острыми стрелами, души невежд, глубоко поражая тяжелыми и неисцелимыми ранами. Упорно и злокозненно устремляясь против истины, он не дерзает обнаруживать нечестие тотчас же. Благоразумно он излагает правое учение с целью казаться мыслящим здраво и безукоризненно, замышляя овладеть расположением большинства, чтобы потом, когда он будет изрыгать свое лукавство, явиться убедительным и тем легче овладеть поверившими его измышлениям. Но нужно смотреть не на слова, а проникать в намерения. На самом деле им поднимается брань против домостроительства Единородного. Здесь вздымается и усиливается Тифон нечестия, противопоставляющий нашим святым догматам свое зловерие. Вопреки всякому праву и священным нашим законоположениям, он восстает против того, чего ему не подобало касаться и что он не имел права рассматривать, с яростью и ненавистью устремившись против Церкви. Ведь всем известны те, кого Бог поставил в Церкви Своей, то есть указанные тайноводственным учением великого Апостола (Деян 20, 28; ср. 1 Кор. 12, 28). Ему надлежало заниматься государственными и царскими делами, но, возлюбив собственное плотоугодничество и страсти более славы Божией, толкаемый внушениями своих руководителей, со страшным неистовством поднял он руку против православных, а язык свой изощрил против правой и непорочной веры нашей. Кто приложит внимание и тщательно разберет дело, тот легко поймет, что он не только противится истине, но и недостойным образом впадает в противоречие с самим собой.

10. «Святая Божия, — говорит, — и соборная всехристианская наша церковь». О какой церкви говоришь ты здесь? — спросит его кто-нибудь. Если ты в суете своих мечтаний и рассуждений вообразил какую другую и отделил свою особую, то это будет твое искусственное создание. Если же ты говоришь о Церкви нашей, то как здесь называешь святою ту, которую в другое время ты постарался при помощи измышлений и злоухищрений выставить недостойною и нечистою служительницею бесов, поклоняющеюся мерзостным идолам, и обвинил ее в том, что она приобыкла к этому с древних времен? Таковы извержения твоего ума, такова дерзость твоего богоборного языка. Не только на словах, но и в письменах, везде оставил ты следы хуления в изобличение совершенного тобою беззакония в отношении к Богу и людям. Зачем же ты украшаешь Церковь наименованием святой и соборной, если хочешь защищать собственное учение и восставать против наших божественных догматов, объявляя ее идольскою и ставя рядом Бога и бесов? Не являешься ли ты сам, скорее, идолопоклонником? Опуская более сокровенное, скажу: ты, прилепившийся к миру, превозносимый мирскою славою, раб плоти и любострастия, временными и земными благами измеряющий все блаженство, ни о чем не думающий кроме земного, не желающий искать славы в уповании на Бога и сохранении заповедей, от которых отвернулся, как преданный миру и страстям, ты утерял наследование царства небесного и будешь отослан в уготованное тебе судом Божиим место в геенне. Ты обвиняешь христианскую веру и осуждаешь в бессилии силу всесильного Бога, как будто Он не в состоянии освободить род человеческий от идольского заблуждения. Все это ты делаешь для того, чтобы заранее избежать обнаружения ничтожества и мерзости твоих мыслей и коварно скрыть свой позор. Поэтому ты подрываешь лозу Христову, которую Он вывел из духовного Египта и избавил от делания кирпичей из греховной глины и от невидимых надсмотрщиков, как вепрь лесной, и объедаешь ее, как полевой зверь (Пс 79, 14). Неистовствует он против нее нисколько не менее, чем неистовствовал против племени Иакова жестокосердый и ненавистный надсмотрщик Египетский или тиран и надменный властитель Вавилонский. Ведь и ты, устремившись против наследия Христова, удела избранного, и особенно против наиболее ревностной (в вере) части его, и подвергнув нестерпимым и многообразным мучениям, довел истязания до убийства. Это служит первым доказательством твоего безумия.

11. Потом: «приняли такое исповедание». Здесь мнящий себя мудрейшим всех или говорит то, чего не понимает, или же опять намеренно хочет обмануть кого-то. И я не знаю, надо ли обвинять его в глупости или в злодействе. Пусть же выслушает. Ты опять ссылаешься на предание? Так что же? Разве ты не принимаешь прежде всего издревле и из начала переданные святыми апостолами и достославными отцами нашими и содержимые в истинно-соборной и апостольской церкви обычаи, переданные как письменно так и устно? Стойте убо, говорит святой апостол в одном из посланий, и держите предания, имже научистеся или словом или посланием нашим (2 Фес 11, 14), ибо и в том и в другом предании есть равная сила и доказательность. И разве речи эти — не речи безумца и глупца относительно одного и того же предмета: в одном случае принимать предание, а в другом отвергать? Почему этот умник, пытаясь так богословствовать, не уразумел, что церковь Христова, вместе с другими всеми достопочитаемыми и священными предметами, приняла изначально и доселе сохраняет непрерывное почитание честных икон и подобающее им поклонение? Но это обычно, что самоуверенность, порок тяжкий и общераспространенный, ошибается в самом главном. И здесь (Мамона) обманывает или себя или тех, кого думает убедить. Но нужно обращать внимание не на слова, которыми он пользуется для обмана других, а ценить его поведение и дела, которые он замыслил и совершил против святых.

12. Потом прибавляет: «ни божество (Свое) не Изменил в плоть, ни плоть не получила возрастания в божество». Здесь он ясно показывает, что заблуждается относительно воплощения Слова и мало-помалу начинает обнажать свое лукавство. Он не приписывает плоти неизменяемости в том же смысле, в каком это делает в отношении к божескому естеству, хотя и думает убедить кого-то, что он признает плоть. Зачем в таком случае было ставить слово возрастание (αὗξος) вместо неизменности? Но совершенно отвергая свойства плоти, он выставляет на вид свое зломыслие. «Но так как, продолжает, два естества соединились в не слитное единство как божества так и человечества, то по ипостаси это Один и Тот же — двойственное в едином лице». И здесь он обманывает самого себя, но не людей, разумеющих смысл того, что слышат, и имеющих разум. Если бы он правильно понимал (неслиянность), то почему бы ему тогда и не разделять правильно? Если бы он исповедовал, что соединившиеся во Христе природы остались не слитными, тогда он без всякого сомнения признал бы их и неизменными? Иначе каким образом он может допускать, что свойства одного естества, то есть Слова, сохраняются в неизменности, а свойства другого естества, то есть плоти, он отрицает (и считает за) как бы умаленные? Это невозможно для человека, который считает естества неизменными и не слитными, ибо если он утверждает, что одно потерпело изменение в своих свойствах, то должен признать это и относительно другого. И мы все как исповедуем Христа совершенным Богом, пребывающим в образе Божием, т. е. в сущности Бога, так же и веруем, что Он, приняв наш знак раба, есть совершенный человек без всякого недостатка. Так и церковь наша, согласно божественно переданному нам из проповедей апостольских и учений отеческих, исповедуя естества неизменными и не слитными, ясно провозгласила свойства каждого из них тем, что есть то и другое. Поэтому он напрасно думает, что опирается на учение церкви, ибо и в данном случае он изобличается мыслящим вопреки ему, следуя за своими учителями Акефалами, из которых некоторые, по-видимому, принимают естества, но все они совершенно отвергают и отрицают их свойства. После того он без всякого порядка и связи открыто и горячо высказывает сокрытую в глубине души ненависть против всего, что изображает и представляет нам человеческий образ Христа Спасителя нашего.

13. Он говорит: «хотя всякий образ считается произведением какого-либо первообраза». С чем можно сравнить это? Разве не подобает сказать, что у него, подобно кузнечному меху от закрытого и нагнетаемого воздуха вздулась утроба, как у того говоруна Вузитянина, который излагал укоризну великому Авситянину (Иов гл. 32). И Мамона далее оказался не в состоянии скрывать в себе свою злобу. Теперь он после долгих мук разрешился горьким выкидышем нечестия и стал изрыгать злобу, которую прежде старался скрывать иод покровом притворства. Это он высказал, не соображаясь со связностью речи, и тем показал, что он насильственно сдерживался и притворялся в прежних своих речах. Его утроба лопнула бы, если бы он не извергнул этих слов, вопреки порядку, стройности и последовательности изложения. Пошутив немного на сцене и осмеяв то, что только что лицедействовал, он возвращается к своему настоящему состоянию и делается самим собой.

14. Старинная басня рассказывает о вороне, которая украсила себя чужими перьями и тешилась этим. Но вот подул на нее ветер, рассеял подложное благообразие, удалил чужое и обнаружил неприглядность вороны. Нечто подобное, кажется мне, случилось и с Мамоной. Преобразив себя при помощи нескольких чужих (для него) изречений православной веры, от дуновения противной ему силы, немного спустя, выставил на показ позор своего учения. В самом деле, разве не ясно для всех, что он борется со славой Христовой, угрожает ей и неистовствует против воплощения Слова? Раньше, чем начать говорить об иконах, он излагает ради лучшего построения своей речи в нескольких изречениях свои взгляды. Заметьте здесь, какую связь это имеет с предшествующим. Сказав раньше об естествах и ипостаси, он тотчас, понуждаемый дерзостью и страстью, без всякой связи перескакивает к иконам и первообразам, чтобы тем яснее показать, что все его сочинение от начала и до конца направлено к поруганию вместе со священными символами нашей веры всего домостроительства Христа Спасителя нашего и даже к отвержению самого Христа. Раз начав преследовать такую цель, он делается настойчив, сурово и строго выполняет план своего сочинения. Он пользуется общим определением, чтобы сделать вид, будто ведет речь об образе вообще, — через это оставаться вне подозрения для многих, а между тем говорить о том, что он задумал.

15. А именно он вслед затем прибавляет: «и если (изображение) хорошо, то оно является единосущным изображаемому». Итак, изображать Христа обыкновенно ты не запрещаешь, ибо Он субстанциально отличен от изображения: одно есть Христос, а другое — материя, из которой изготовляется изображение. Не смешно ли доказывать это? Но опьяненный хмелем неверия и приведенный в неистовство безбожием, он высказал то, чего не сказал бы ни один из лицедеев и шутов, которых многие ради смеха бьют по щекам. Все это, конечно вздор, и праздный труд его. Но есть столь неразумные и невежественные, что им представляется нечто достойным внимания в этом. Вследствие этого мы считаем себя вынужденными запяться исследованием совсем ненужным, ибо что нелепее и неразумнее сказанного им? Ведь это не может быть речью людей, сохранивших порядок в своих мыслях. Если бы он имел в виду естественный образ, который противопоставляется искусственному, — каковым (естественным образом) мы называем Сына в отношении к Отцу, то его слова может быть и имели бы какое-либо значение. Но он провалился, неразумно употребив тут слово изображение (άπειχασμα), ибо здесь нет нужды в изображениях и в предметах, чувственно воспринимаемых. Говорить в данном случае об изображениях невозможно: это неразумнее и нечестивее, чем раньше им сказанное. Эти нелепости и противоречия в его речи вполне выдают его.

16. Теперь, так как он завел речь об изображениях и искусственных образах, которые изготовляются из надлежащих материалов при помощи известных приемов людьми, занимающимися этим искусством, кто из здравомыслящих в состоянии слышать, когда он говорит, что и изображение, и образ единосущны первообразу? Прежде всего он заблуждается в том, что отождествляет сущность и искусство, хотя они весьма отличны друг от друга. Творец и Устроитель мира Бог вызвал природу из небытия к бытию. Искусство подражает природе, но не одно и то же с нею; оно берет формы природы как образцы и первообразы, выполняет нечто подобное и похожее, как это можно видеть на многих произведениях. Затем Мамона противоречит здравому смыслу и тем, что считает одушевленное ни в чем не отличным от неодушевленного и признает то и другое единосущным. Так как, например, человек есть существо одушевленное, то и портрет его, и изображение должно быть таким же, — а также краски и прочий бездушный материал, из которого изготовлен портрет, от человеческой природы не должны отличаться. Соответственно такому рассуждению, и то и другое должно иметь общее определение и обладать одинаковым единосущием. Как человек в отношении к человеку подпадает одному и тому же определению, так же точно и изображение. И если человек есть животное словесное, смертное, обладающее разумом и наукою, то и изображение есть точно так же существо словесное, смертное, обладающее разумом и наукою, не различающееся ничем. Но никакое подобие не может достичь полного совершенства истины, говорит сама истина знаменитыми богословами.

И в самом деле, мы знаем, что даже один и тот же человек различается в себе, ибо состоит из двух природ, то есть из тела и души, хотя и представляет собою нечто единое. И каждая из составных частей имеет собственное определение: одно существо — душа, другое — тело, при многообразных различиях их в частных проявлениях. Мы сложны, но мы и противоположны и в себе самих, и в отношении к другим. Мамона же думает, что изображения ничем не отличаются от того, изображением чего служат, и имеют с предметом изображения совершенно одну и ту же природу и сущность. Но тогда зачем же говорить о портрете и изображении, если они не отличаются между собою различием в природе? Итак, совершенно разошелся с истиной этот мудрец и весьма удалился от понимания вещей. Поэтому следует сказать ему следующее: разве ты не заметил, великий философ, что и здесь ты запутался в собственных построениях? Так как, согласно твоим словам, образ должен быть тождествен с первообразом и так как ты сам признаешь, что образ описуем, — да и нет такого безумца, который бы не признал этого, — то и первообраз, как единосущный ему, должен быть описуем. Ведь единосущные предметы, по отношению именно к существу, отнюдь нельзя отличать друг от друга, а между тем описуемость и неописуемость ты понимаешь именно в отношении к сущности. Если таково твое учение, то сооружение твое разрушено, ухищрения твои поражены пращой истины и совершенно уничтожены бранным оружием. Так и следовало, чтобы у этих новоявленных учеников были такие учителя и чтобы с такого поля выросли такие плоды, худшие из худших, скверные из скверных.

17. Настаивая на той же мысли, или точнее бессмыслице, он говорит: «чтобы он (образ) удерживал целое (все черты первообраза), иначе: это не образ». Это также есть дело его безумия и глупости. Люди, обладающие здравым разумом и не утратившие способности к правильной речи, напротив, скажут, скорее, что если удерживается целое, то это уже не образ, а есть само изображаемое, между коими тождественность является только по виду, но не по предмету (существу). Мамона же думает, что если образ неодушевлен, лишен движения и не имеет всего, что принадлежит первообразу, то он не есть уже образ. Если же не таковы признаки образа, то у него совсем уничтожается понятие образа. Что же отсюда следует? Что одному и тому же в одно и то же время приходится быть и одним и двумя, но образы и первообразы познаются в отношении друг к другу: тот подобен этому, а этот тому. Можно, например, о каком-либо человеке сказать, что портрет похож на него, но не человек похож на портрет. В противном случае допускалось бы превращение и смешение названий, так что можно было бы одинаково и безразлично говорить о человеке образа, а не только об образе человека, и кроме того недоумевать при этом, что из двух является главным, и первым. Все это ясно показывает ум Мамоны. Разве это не есть изобретение пустой и сбившейся мысли? Столь невежественный относительно природы вещей, далеко отбившись от истины, он подвергается опасности быть обвиненным в том, что все это не лучше вздора, распеваемого во время долгих собраний в гинекеях пьяными старухами.

18. Итак, у него нет ни искры веры, ни капли логики. Да и откуда у него явится понятие о причине и причиняемом, или о сравнении подобного? или может ли рассуждать о сообщающем и сообщаемом, а равно и о неодинаковости и различии? Для него не имеет никакого значения то, что мыслится по отношению к природе в образе и первообразе, что представляет нам с одной стороны отношение и качество их, а с другой — различие субъекта (предмета). Принимая их оба за одно и то же, он по неумению исследовать вещи совершенно упразднил понятие образа, что недопустимо. Таким образом он подменил самую природу вещей. Но мне кажется, что и сам я поддаюсь вместе с ним невежеству, упрекая его за то, о чем он никогда не имел понятия. Мне представляется, что я делаю то же, как если бы кто решился преподать земледельцу или чернорабочему отвлеченные науки. Какое дело до логических правил человекоубийце и невежде, человеку, услаждающемуся христианской кровью, утешающемуся псами и свиньями, коим он отдавал большую часть своего времени? Откуда ему научиться заботе о догматах и как ему овладеть этим сложным знанием, занимаясь такими вещами? Оставляем теперь речь об остальной его жизни, о чем и говорить стыдно, а слышать еще стыднее и вреднее. Кто видел когда-либо человека — любителя охоты, выслеживающего подобно псам и зверям следы вепрей и оленей, преданного страстно конским бегам, ценящего их, как благовонное миро, правильно и здраво обсуждающим возвышенные догматы религии? Легче поверить, что работающий веслом изучает горшечное производство или земледелие и что одетый в латы служит моряком вместо того, чтобы быть в рядах тяжеловооруженных, чем в то, что человек, выпачканный навозом и невыразимой скверной, с окровавленными руками, необузданным языком и гнилым умом, мог касаться божественных догматов и говорить о божественных тайнах, кои открываются вышнею благодатью, чистым сердцем и достойным приближаться к Богу.

19. Но об этом мы говорить не будем более. Опуская некоторые неприличные и возмутительные места в его сочинении, мы перейдем к тому, что представляется более важным. «Мы спрашиваем у вас, — говорит он, — как возможно, чтобы Господь наш Иисус Христос, будучи одним лицом при не слитном единении из двух естеств — материального и нематериального, писался, то есть изображался?». Мамона, заранее подготовивший все свои замыслы при помощи власти, которая, по Божию попущению, была дарована ему, обращается с вопросом к лицам священного сана, которых заключениями и темницами, угрозами и другими разными устрашениями заставил следовать своей воле. Итак, он спрашивает, можно ли писать Христа, состоящего из двух естеств — материального и нематериального? Обнаруживается и здесь пустота и нескладица в его речи и то, что он делает выводы, противоречащие его посылкам. Если бы он заботился об истинности святых догматов наших, то ему надлежало прямо вступить на царский путь и предпринять точное исследование нашего таинства (домостроительства). Так как он начал говорить о материальной и нематериальной природе, предметах, совершенно противоположных друг другу, то он должен был точно и определенно указать присущие каждому члену противоположения свойства, наблюдаемые в той и другой природе. И если нематериальному принадлежат неописуемость, как и он потом скажет, равно как безобразность и безвидность или еще что подобное и соответственное этому, то совершенно необходимо, чтобы и материальному, как полной противоположности нематериального, были приписаны противоположные признаки, то есть описуемость, образность, видимость и тому подобное, дабы противоположение было представлено как следует и безупречно. Тогда бы он понял, что изображать Христа возможно, более того — согласно с истиной и благочестиво. Но ни о чем подобном он не заботился. Своих слов он не подвергал надлежащему обсуждению, а только своею властью содействовал заблуждению своих руководителей. Иначе он сказал бы, что материальное изображаемо и описуемо. Но как тот, кто держался за плуг, не разумеет мудреца, так ничтожество и глупость достанутся этому виновнику гнусного предприятия. Он противоречит истине и самому себе, не понимает ни того, что говорит, ни того, о чем утверждает, поступая так по невежеству своему и глупости.

20. Затем, он делает вид, что признает не слитное единение в лице Христа двух противоположных естеств, согласно учению отцов: «Бог, говорят богословы, после восприятия (человеческого естества) представляет единство (состоящее) из двух противоположных естеств». Каким же образом он удержит не слитность, если то, что свойственно, по существу, одному из естеств, он приписывает обоим? Это невозможно. Не могут свойства, присущие божескому и превышнему естеству, природно перейти к нашей, этой земной сущности. Нематериальная природа не может быть тождественна с материальною по своим свойствам, совершенно отдельным друг от друга. Не признающий этого допускает не что иное, как то, что противоположное, и многим друг от друга отличающееся начало соединяется по природе в одно и то же и смешивается, сливается и превращается одно в другое, и так, что естества вследствие объединения в одну ипостась или оба неописуемы ради Слова, или оба описуемы ради плоти, или, что точнее, ни то, ни другое, а образуются в некоторый другой вид сущности, который произвело слияние и измыслило легкомыслие Мамоны. Ведь слияние есть нечто такое, что уничтожает соединяющиеся части и ни одну из них не сохраняет в чистом виде, так что в Нем не осталось ни божества, ни человечества. Итак, ему нельзя говорить о не слитности, если он не припишет каждому из естеств отдельно особенностей, которыми они обладают по существу. И как можно допустить, чтобы составленное из некоторых противоположностей именовалось или познавалось по названию, принадлежащему одной из этих частей? В приложении к занимающему нас учению необходимо держаться точных выражений и называть или все описуемым, или все неописуемым. Поэтому, например, человеком или человеческим естеством называется не одна душа и не одно тело, но целая (совокупность) из обоих есть человек. Точно так же и домом нельзя назвать в собственном смысле и самих по себе камень или дерево, или все иное, из чего он состоит. В настоящем случае следует воздержаться от антидотического, синекдохического или другого какого-либо тропического употребления слов, как не соответствующего точному значению слов. Это должно быть соблюдаемо и в словоупотреблении о Христе. Как мы не называем Его ни только богом, ни только человеком, потому что Он есть то и другое, так не можем называть Его ни только неописуемым ради Слова, ибо Он не Слово только, — ни только описуемым ради Его человечества, ибо Он не человек только. Но точно и собственно о Нем должно говорить и то и другое. Так как Он один и тот же есть вместе и Бог и человек, то один и тот же Он в одно и то же время и описуем и неописуем. Ис-тинность этого доказывается и от противоположного. Различным природам никогда не могут принадлежать одни и те же признаки. Свойство бессмертия и невидимости нельзя одновременно приписывать душе и телу. То же и в противоположном случае, смертность и видимость нельзя приписывать обоим. Точно так же нельзя благочестно говорить о неописуемом обоих естеств во Христе. Отсюда так мыслящий и рассуждающий оказывается безбожником и невеждой.

Затем он говорит следующее: «так как Он имеет со Своею плотью соединенным и другую нематериальную природу и с этими двумя природами пребывает единым, и так как лицо Его, или ипостась Его, неотделимо от двух природ, то мы не допускаем, чтобы Он мог быть описуем, так как и изображаемое есть единое лицо, и потому описывающий лицо это, очевидно, описывает и божескую природу Его, которая неописуема». Дошел храбрец до самого главного в своей речи. Он очень тешится и гордится этим рассуждением, так как считает его неотразимым и неопровержимым. Это умозаключение в глазах людей недалеких и неразумных приобрело силу и значение и всюду повторяется, как будто легче летать в выси по воздуху, чем избавиться от сетей этих слов. Думают, что оно обладает непобедимой силой и неопровержимо. Выставляя его, как пугало, они наводят страх на тех, которые внимают им без рассуждения и исследования, связывают их неразрывными оковами. И эти последние, невольно увлекаемые кажущеюся в них убедительностью, соглашаются с ними. Поистине они утоляют ближнего развращением мутным (Авв 2, 15) и глаголют от сердца, а не от уст Господних (Иер. 23, 16). Но и здесь они пленяются собственными сетями и опровергаются путем превращения доказательств. Удивления достойны слабость и ничтожество тех невежд и безумцев, которые надеются на силу и крепость таких доводов. Прежде всего тупость их сказывается в том, что они смешивают слова γραπτός и περιγραπτός: о чем раньше этот непобедимый и страшный писатель говорил γράφεσθαι, теперь он употребляет περιγράφεσθαι, не зная и не допуская никакого различия между этими словами, как сказано уже. И нет ничего удивительного, если они этого не знают и ошибаются. Поэтому мы должны выступить против этих именно, столь мудрых и искусных, рассуждений. Но относительно лица и ипостаси, которую и сами они, по-видимому, признают, так как полагают ее в основу своего учения, опираются на нее, как на неподвижный фундамент и в ней почерпают смелость усердно богословствовать — то в этом пункте они согласны и единомысленны с нами. Спор у нас будет относительно естеств, которые на словах они признают, но в действительности и на деле ясно отвергают. Отрицая присущие им природные свойства и отличия, которыми они характеризуются и по которым познаются, а именно описуемость человеческой плоти и природы, как более всех других принадлежащее им свойство, они тем отвергают и самые естества.

Отлагая обсуждение этого, прежде всего следует рассмотреть, выдерживается ли ими правильное понятие об ипостаси. Итак, мы говорим, что если бы ипостась во Христе была чем-либо простым и несложным, совершенно отрицающим всякую сложность, то вы могли бы приписывать Ему неописуемость, ибо такова природа простого, — согласились бы с этим и мы, и предмет спора исчез бы. Если же она есть нечто двойственное и сложное, представляющее соединение из двух природ, как утверждает и сам Мамона, то что скажем противникам истины? Кроме того, если, по вашим словам, ввиду того, что одно из естеств во Христе — божеское, признается неописуемым, необходимо ради единого лица и единения двух естеств во одну ипостась и другому из них, т. е. нашему, быть, неописуемым, — ибо вы не настолько безумны, чтобы считать его неописуемым само по себе, — то что же воспрепятствует нам прибегнуть к вашему способу умозаключений, здраво воспользоваться обращением их в возражение против вас самих и сказать следующее: так как одно из естеств — человеческое, описуемо, что признается всеми, имеющими разум, так как и мы сами описуемы и всем, что составляет нас, кроме греха, соделался Христос, то необходимо, чтобы и другое естество — божеское и неизреченное по той же причине, т. е. вследствие ипостасного единения, было описуемо, так что целое, представляющее соединение из божества и человечества, описуемо? Ибо Христос одинаково приобщился к естеству божескому и человеческому и соделался посредником между Богом и людьми. Посредствующее же в чем-либо необходимо приобщается в равной мере той и другой из посредствуемых сторон и ничего не имеет более или менее от той или другой, как и сказано, что понеже убо дети приобщишася крови и плоти, и той приискренне приобщися тех же (Евр 2, 14). Ясно, что, по вашей логике, нематериальное и неописуемое естество, является описуемым, чего, однако, вы не хотите допустить в отношении к материальному, плотскому. Таково следствие ваших речей: то, что вы выставили против нас, обращается против вас.

Итак, каким же образом может быть сохранена неизменность в божественном Слове и соблюдена непреложность нашего естества, о чем действительно повествуют Евангелия и чему научают святые отцы, коих учение и взгляды по этому пункту мы постараемся изложить впоследствии? — Каким же образом сохранится и неслитность в ипостаси Христовой, относительно коей вы делаете вид, что признаете ее? Обратим также внимание и на следующее: так как природа, которую восприняло Слово, смертна и страстна, претерпевает раны и болезни и подвержена всему прочему, что она испытывает обычно, то ввиду ипостасного единения с ним не делается ли само Слово смертным, страстным и всем тем, чем является знак раба и рабское естество? Чтобы вкратце представить в нашей речи их богохульство, (следует сказать, что) они, согласно их посылкам, вынуждены будут признать воплотившееся Слово телом. Но они могут сказать: плоть созерцается соединенною со Словом. Против этого пусть выслушают: и Слово плоть бысть и возрастало, неосязаемое стало осязаемым, — и, однако, Слово не лишилось через это своих божеских свойств, ни плоть не изменила изначально присущих ей особенностей, не была выведена из свойственного ей способа бытия. Относительно приобретенных плотью после божественного воскресения новых свойств нетления и бессмертия, если кто станет возражать, мы будем говорить потом. Тело же наше, которое воспринял Господь, по сходству с нашими телами, без сомнения описуемо. Где, когда от начала мира слышал кто-либо о теле неописуемом? Описуемость принадлежит к обязательным признакам тела. Как нет тела вне времени и пространства, так нет типа неописуемого. Пространство описывает (ограничивает) и обнимает (содержит) тело, ибо пространство есть предел содержащего, в котором содержит содержимое. Сказать о теле, что оно неописуемо, то же самое, что сказать, что оно вне пространства. То же, что вне пространства, не есть тело. Что же из этого следует? Тело не есть тело? Но это уже не что иное, как предел всякой глупости и безумия. Итак, изобретатель этих догматов попался со своими перьями, его усилия обратились против него самого, разрушились его гордые и страшные доказательства, силу которых он считал неотразимою, — и ничем не отличаются от детской болтовни. В самом деле все это порождение детской мысли и ничем не лучше ребячества.

Чтобы видеть, до чего может довести их мудрость, к сказанному прибавим следующее. Все обладающие разумом, признают, что всякое страдание, испытываемое нашим телом при каком-либо случае, — когда его бичуют, ранят, режут, жгут или что другое, что приносит ему вред и разрушение, — неразрывно связано, переходит к самому страдающему и, так сказать, становится его собственностью, его внутренним достоянием. А то, что вы называете описуемостыо, способность подлежать изображению, ничему такому не подпадает, ибо она относится к внешней стороне и не касается тела, имеет общее только с видом изображаемого, его обликом. Так как страдать для нас ближе, чем быть описываемыми и изображаемыми, ибо последнее является для нас внешним и не имеет отношения к страданиям тела, то следует, согласно вашим словам, что Христос, страдая плотью и претерпевая за нас мучения, не только описуем по плоти, но что даже он страдал вместе с плотью и самим своим божеством. Ведь справедливее, чтобы чаще случалась и происходило то, что сродни и ближе нам, чем противоположное этому. Почему же, слыша, как говорится в Писании, что Господь соделался плотью, Сыном человеческим претерпел немощи или что-либо подобное этому, не соуничижаете также и Его божества, согласно вашим посылкам, ибо единое лицо Его не отделимо от обеих природ? Говорящий так уничижает царственное естество более, чем тот, кто описывает по плоти.

Итак, по-вашему, божество вместе с плотью обрезается, поражается камнями, одинаково подвергается распятию, соумирает и претерпевает все, чем пострадала за нас, как мы верим, плоть. Но кто настолько безумен? Кто настолько лишился смысла и впал в такую бездну неразумия, чтобы переносить нелепые и богопротивные речи, которые вытекают из ваших посылок? Кто потерпит такое поношение Слова, чтобы слышать, что Оно, по-вашему, смертно, описуемо, было влекомо к земным властям, лишено божеских свойств, отделено и удалено от Отчей сущности и славы? Что это иное, как не то, что вы вводите чуждого Бога, измыслив новую веру? Кто отвергнет и предаст свое спасение, претерпевая ущерб в самом главном, что для нас всего важнее? И если соединенные во Христе естества находятся в таком состоянии, что, смешавшись, перелагаются одно в другое, то, так как Слово единосущно Отцу и Духу, следует сказать, что Отец, а равно и Дух, вместе пострадал, вместе родился, вместе обрезан и перенес все, чем пострадало Слово. Да удалится богохульство это на голову тех, кто бросает семена этого нечестия! Охотно скажем им и следующее: откуда у вас эта власть насильственно лишать тело только описуемости, не обращая внимания на другие его свойства, как-то: форму, троякое измерение, осязаемость, расположение органов и прочее, из чего слагается описуемость? И если удаляют какое-либо из этих свойств тела, то этим отвергается и самое существование тела. Отрицать, что оно находится и содержится в пространстве, значит отвергать, что оно подлежит описанию. Об этом смешно и говорить.

Итак, почему же вы говорите, что у тела исчезает только одно это свойство описуемости, а прочие свойства вы обходите молчанием? Между тем ясно, что одним этим словом вы отвергаете и другие свойства, ибо если недостает одного из признаков естества, то оно окажется уже несовершенным. Если бы у человека не было разума, то он не был бы человеком. Равным образом если бы не доставало признака смертности, способности держаться прямо и двигаться, одушевленности или чего иного, что составляет природу человека и входит в понятие о нем, то он не был бы человеком. И если бы отнять у коня способность ржать, а у пса способность лаять, то это не будут ни конь, ни пес. Итак, и человеческая природа во Христе, если ее лишить какого-либо из ее свойств, уже будет неполной, и Христос не будет совершенным человеком. Даже не будет Христа, но все упраздняется, если Он не описуем и не изобразим. Но это есть не что иное, как то, чего хотят учителя ваши и Ариане, — именно, что Господь воспринял только одну плоть без души, и поэтому представлялся им неописуемым и не соединенным с нею по существу. Таким образом, не был сохранен весь наш состав. Как же снесут ваши бредни богословы, которые громко возглашают: если Адам пал одной половиной, то только половина воспринята и спасена (Христом), — если же весь соединился с Богом, то весь и спасен?

Смотрите, к каким нелепостям ведет речь ваша. Если, согласно вашим рассуждениям, естество не должно иметь свойств, что весьма странно, то свойство не должно быть ни у одного из двух естеств во Христе. Почему же вы приписываете это (отсутствие свойства) особенно усердно одной только плоти и не относите к другому естеству? (Делаете вы это) для того, чтобы выказать предпочтение единой ипостаси, так как вы смело и легко решили, что то, из чего естества состоят и по чему они познаются, существует только в мысли, выдумываете, по примеру древних, своих учителей, слияние и смешение естеств, затеняете таинство Христово, чтобы яснее и раздельнее выступила измышленная вами ипостась, как какой-то козлоолень. Я не понимаю этого распределения: придавать плоти неописуемость Слова, как нечто высокое и достопочтенное, воображать, что она чествуется этим, хотя чествовать так ее непозволительно, и в то же время, как бы из зависти, лишать ее других божественных преимуществ, оставлять ее в полупочете и несовершенстве и не воздавать ей подобающей чести. Ведь она не столько чествуется тем, что ей придается, сколько бесчестится тем, что у нее отнимается. Щедрый в одном не может быть признан добрым; как и скупой во многом является недобрым.

Может быть, одного этого признака, придаваемого плоти (неописуемости), достаточно при рассмотрении настоящего вопроса для доказательства, что вы совершенно отвергаете бытие плоти. Этим путем вы думаете упразднить все домостроительство, как испившие весь поток учета фантасиастов. И отчего вам, ввиду единения плоти со Словом, не приписывать ей признаков изначальности, бесстрастия и нетления, а также вечности, невидимости, неосязаемости, безобразности и прочих, кои мыслятся в понятии Слова? Ведь многие из этих признаков тесно связаны друг с другом: описуемое и невидимое, — невидимое и неопределимое, — неопределимое недоступно восприятию, — а это бесстрастно и нетленно, — нетленное же и бессмертно, — бессмертное же вечно и бесконечно. И все это будет принадлежать плоти, дабы она оказалась единосущной Слову в силу обладания одинаковой с Ним природой и сущностью, в силу усвоения всех свойств, которые отличают Его существо. И если нужно, руководясь вашими рассуждениями, говорить последовательнее то, так как плоть, по-вашему единосущна Слову, а Слово единосущно Отцу, она, согласно вашему допущению, единосущна Отцу, а также Святому Духу. В такую бездну нечестия ввергает вас эта прославленная неописуемость. Сделаю еще одно небольшое замечание о том, как рассуждение Мамоны и в другом отношении приводит к крайнему нечестию, — и до какого безбожия доходит он, увидим отсюда. Ведь как относительно домостроительства они заблуждаются в самом главном, таким же точно образом и в учении о Боге они окажутся заблуждающимися в самом главном, безрассудно попадая в плен собственных сетей, так как, по тесной связи того и другого учения (о домостроении воплощения и о Божественной Троице), взаимоотношение между ними оказывается подчиненным закону равновесия, или возмездия.

21. Как с одной стороны в домостроении воплощения естества объединяются в ипостаси, так в Божественной Троице ипостаси различаются по личным свойствам. Но с другой стороны, как в Божественной Троице ипостаси объединяются в тождестве естества, так в домостроении воплощения естества разнятся вследствие существенного различия их свойств. Поэтому как в воплощении они (еретики) не признают отличительных особенностей естеств, которые отделяют их от существ другой природы, так и в Троице они совсем не должны допускать между ипостасями никаких отличительных признаков, которые различают одну от другой ипостаси, как мыслимых обладающими одним и тем же существом. И как там об ипостаси, так и здесь о естестве они должны спорить, ибо у них не делается различия в свойствах. Что же сказать на это? А то, что если согласно их допущению плоть не должна быть описуема ради ее единения со Словом, то и в другом случае (в вопросе о Троице), так как здесь выводы делать нужно иначе, чем в вопросе о воплощении, можно прийти к подобным же нелепостям, как это мы сейчас и покажем. В самом деле, если Отец не рожден, а Сын рожден, то ради одной и той же природы, по которой Тот и Другой тождественны и не различаемы, и Отец может считаться рожденным, или Сын не рожденным. То же умозаключение приложимо и к Духу Святому. Что же может быть нечестивее и безбожнее этого? Но оставим эти нелепости и перейдем к дальнейшему.

22. Мамона продолжает: «так как после этого единения действие становится нераздельным, как исповедуем в догмате, а между тем живописец, хотя делает образ одной плоти, однако этой плоти придает и лицо, то вследствие этого из Божества получается чудовище: три лица божественных и одно человеческое, — а это нелепо». Все время этот мудрец твердит о единстве, которое считает нераздельным, дабы посредством этого (единства) показать основательность своего мнения и затенить человечество Христа. Почему и говорит: «хотя живописец делает образ одной только плоти…». Здесь уместно привести мудрое изречение: «Мудрость, не допускающая обличений, заблуждается (Притч 10, 17) и «мудрость безумца — бездоказательные слова» (Сир 21, 21), и «горе мудрым в себе самих и пред самими собою разумным» (Ис 5, 21), потому что «обезумела неразумная душа их и омрачились мысли их» (Рим 1, 21–22). Они совершенно удалились от истинного православного церковного учения и не предвидят, в какую пропасть влекут их нелепости, вытекающие из тех их допущений. И ни в чем более они так не усердствуют, как в усвоении глупостей: они величаются своим позором. Поистине слова в студе их (Флп 3, 11). Со своей стороны, и я сказал бы так рассуждающему и всякому, кто хочет так думать: допуская на словах два естества, какое из них ты признаешь во образе Христа, в Лице Его, которое было видимо и созерцаемо? Если скажешь — божеское, то сочтешь видимым непостижимое и невидимое божество Слова, что будет то же, как если бы ты сказал, что оно описуемо, ибо все видимое описуемо и ограничено как подлежащее чувственному восприятию. Таким образом, то, чего ты не хочешь приписать плоти, ты придаешь божескому естеству. Посему ты не избежишь богохульства и не оправдаешься от обвинения в безумии. При своем великом рвении представить видимое невидимым и описуемое неописуемым ты, сбиваемый суетою своих замыслов, впал в противоречие со своими словами, ибо невидимое, наоборот, по-твоему становится видимым и неописуемое описуемым.

Но если ты не дерзнешь сказать так, то неизбежно припишешь только одно естество — человеческое, видимое. Чтобы противопоставить твоей речи соответствующее возражение, мы скажем, что ты разделил ипостась, признав Христа простым человеком, и совершенно ясно и очевидно создал четверицу. Ты приписал особое лицо плоти, сделал Христа простою тварью и тем описал Его гораздо более и полнее. Но это крайне нечестиво и ложно. Итак, ты попался в свои собственные измышления. Как можешь ты избежать нелепости безумного разделения Нестория? Ты явно впал в нее. Несторий именно поэтому отказывался признавать во Христе ипостасное единение и пустословил, что это единение было единением по благоволению и относительным, так как будто бы божеское естество не может воспринять в единение другое лицо вследствие неописуемости. Посему он пустословил, что Пресвятая Дева была не Богородицею, а человекородицею. Затем, что скажешь ты ввиду чудес и страданий Христа, ввиду необъятного различия между ними? Так как Слово неописуемо, точно так же, как и плоть, то ты должен приписывать те и другие как Слову, так и плоти, ибо Слово и плоть, по-твоему, ничем не различаются между собою по отношению к неописуемости. А это не только нечестиво, но и безумно, ибо никто из обладающих разумом не признает, что Слово претерпело страдания, и не припишет чудес плоти. Не сила плоти являет чудеса, а при посредстве ее всесильное действие соединенного с нею Слова совершает их. В противном случае для тебя упраздняются и чудеса и страдания; ибо если плоть неописуема, то не существует того, что будет подлежать страданиям. Каким же образом ты избежишь богохульства? Со всех сторон тебя окружает бездна нечестия. И наоборот, правильно и сообразно с существом дела, чтобы тот, кто придает Слову чудеса и исповедует Его неописуемым, а плоти соответственно приписывает страдания, — признавал, что Она описуема. Каждому из естеств должно придавать то, что ему собственно и свойственно.

23. Затем он говорит: «потому что в плоти (изображением плоти) и только в ней (ее) одной он описывает лицо, свойственное простому человеку». А если не описывает, что у тебя получится? Если пользоваться способом речи Мамоны, то он должен будет допустить особое лицо, отделенное даже от единого Слова, а так же чуждое Его человеческого естества, которое описуемо, как это утверждает истина и известно всем здравомыслящим, и как это раньше подробно доказывалось. Отсюда у тебя опять появляется четверица, ибо, согласно твоим заключениям, человеческое естество отделено от Слова, Христос разделяется, и в живоначальной и пречестной Троице прибавилось новое лицо. Так христоборец, изощрив невоздержный язык свой против домостроительства, изрыгает хульные речи и, обманывая самого себя разными хитросплетениями, усвоив все заблуждение лжи, теперь начинает заниматься сочинением басней, измышляет чудовище, соткав его из пустословия, и наполняет душу свою страшилищами, дабы хулы ясно всем выказали безбожие, а бредни — безумие этого писателя и тех, которые принимают его писания.

Что же говорит он дальше, продолжая свою речь?

«Т. е. изображая лицо и делая Христа тварью и только тварью, как будто в Нем и нет божеского естества». Слова эти суть плод надмения и тупоумия, из которых родилось и вышло безбожие, неосмысленно выступающее против пречистой веры нашей и подвизающееся против правого учения. В отношении к подобным словоизвержениям — воспользуюсь одним из отеческих изречений, которые выставляют на посмеяние невежество этого мудреца, — не лучше ли всего молчание? Не отвещай безумному по безумию его (Притч 26, 4), написано. Но чтобы мнимые мудрецы и поборники отступничества не сочли себя недоступными для опровержений со стороны православных и не подумали, что состоящее из басен и празднословия учение их необоримо, мы, хотя стыдно и неприлично иметь дело с таким ничтожным и слабым врагом, при помощи общих всем людям соображений смело поведем нападение на изобретаемые ими ухищрения и засады против истины, которые они неразумно противопоставляют ей. Они доходят до самых нелепых и странных мыслей, в которые не подобает вдаваться. Безрассудно кичась своим плотским умом, они составляют заключения, против которых все здравомыслящее и самое существо дела. Последствия их стараний не только нечестивы, но и неправдоподобны. Они имеют в виду одну цель, прилагают все усилия и трясут, по пословице, всякий канат, чтобы ниспровергнуть таинство Христова домостроительства и таким путем под предлогом неописуемости уничтожить подобие Его честного образа. Не будет странным сказать, что они силятся изгладить память о Самом Христе. Но со всею справедливостью пусть изречет против них премудрая Притча: иже утверждается на лжах, сей пасет ветры, той же поженет птицы парящыя, собирает же рукама безплодие (Притч 9, 12). Как во сне они сочиняют вздор, который внушают им развращенные помыслы и пустые, обманчивые создания нечистой души. А что они, блуждая умом, который у них извращен, отдаляются от истины и от правого пути, ибо постоянно сочиняют чудовищные положения и измышляют всякий вздор, с этим, я думаю, согласится каждый верующий и обладающий разумом.

Но пусть они скажут, откуда взял это их великий учитель? Если из богопреданных речений Духа или из наставлений богомудрых отцов наших, то пусть укажут — где, и мы умолкнем. Если же он говорит от своего чрева, из которого исходит ложь, то кто будет слушать изрекающего безумие? Кто настолько несмыслен, чтобы допустить, что изображающий Христа делает Его простою тварью и отделяет божеское естество? Где на суше или на море в древнее и наше время слышали про такого человека, которому бы пришло это на ум или который мог бы принять это измышленное чудовище, глупо сочиненное Мамоною из неслыханных небылиц? Какие же основания заставляют допускать это? Какие доказательные силлогизмы и вероятные, убедительные соображения? Если нужно в опровержение их заблуждения выяснять истину, то мы утверждаем, что живописец скорее соединяет (чем разделяет), когда он изображает видимое и во всем нам подобное тело, как тварь: не уменьшая и ничего не отделяя от Христа, он в мысли и относительно соединяет — естества ли это или иное что, и запечатлевает единение. Получается не только видимый человеческий образ Христа и оживляется воспоминание вследствие сходства с первообразом; но даже Слово, хотя Оно неописуемо и неизобразимо по природе Своей, невидимо и совершенно непостижимо вследствие того, что Оно ипостасно и неделимо, одновременно вызывается в нашей памяти. Но это трудно для них и крайне неприятно, ибо тяжело им видеть Христа, на иконе изображаемого. Так Мамона, восставая в душе своей против памяти Христа, излил всю свою дерзость и злобу против поддерживающей память о Нем Его иконы. При таком образе мыслей для них возможно даже, когда они слушают и самые повествования святых Евангелий, как стоящие с иконами в тесной связи и имеющие одинаковое с ними значение (ибо предмет икон и сказаний один и тот же, и одна и та же история издревле представляется ими) там, где эти повествования говорят об уничижении и человеческой стороне домостроительства Спасителя нашего, — принимать их, как иконы, и толковать в том смысл, что они предоставляют Христа тварью и отделяют Его от Слова. А потому должно уничтожить и Евангелия. Сам Господь говорил иудейскому народу: что ищете мене убити, человека, иже истину вам глаголах (Ин 8, 40) и: Сын человеческий предается на пропятие (Мф 26, 2). Ведь эти изречения представляют Его состояние уничижения и нищеты. И все, что повествуется о страданиях и кресте Его, иконоборцы должны осмеивать и поносить. Но никто из здравомыслящих не помыслит и не скажет этого. Посему одинаково недопустимо и поношение икон.

Что же скажем? А то, что как везде этот пустой богослов уклоняется от истины, так явно удалился он от нее и здесь. Следует обратить внимание на то, что как раньше, запутавшись во лжи и в противоречии себе, он утверждал, что изображение должно быть тождественно с изображаемым, не зная или не допуская различия между ними, как между одушевленным и неодушевленным, разумным и неразумным, и не имея представления о различии вещей, взаимно противоположных, отчего воззрения его оказываются нетвердыми и шаткими: так и здесь, прибегая к помощи той же мысли, он к своему богословию успешно и с большим остроумием и искусством прибавляет баснословие и отождествляет образ с первообразом. И как он не хотел различать между святым и гнусным, так не выносит он различия и в этом случае и избегает даже мимоходом говорить об этом предмете. Тот, кто думает, что Христос, благодаря иконе, разделяется, допускает не что иное, как то, что Христос и икона — одно и то же. Если бы он признавал это различие, он не стал бы осуждать вещи священные и достойные почтения. Искушаемый пустою славою и мирскою суетою, обуреваемый себялюбием и страстями, он омрачился духовно, лишился света истины, ничего не зная и не представляя, кроме видимого. Человек земли и с тяготением к низу, не постиг благодать, скрыто почивающую в священных предметах, как применивший ум свой к материи и тварям.

Но этот мудрец и мыслитель, решившийся так рассуждать и доказывать, пусть ответит нам на наши вопросы и размыслит о том, куда могут привести его положения. Пусть скажет он нам прежде всего, у кого из христиан заимствовал он эти взгляды? Этого он не может ни утверждать, ни доказать: изобретение и злоумышление принадлежит ему самому. Какою же силою, каким образом изобретатель нового учения согласует свои положения между собою? Если Христос изображаемый есть только тварь, лишенная божеского естества, ибо последнее не описуемо, то он должен был претерпеть это (пребыть тварью) еще ранее, во время воплощения, поскольку воспринятая Словом плоть ближе к Нему, чем икона к первообразу, потому что подобие, даваемое изображением, совершенно было бы только в случае полного тождества с первообразом. Каким же образом подражание или подобие может что-либо совершить или претерпеть, если этого прежде не сделало то, в отношении к чему оно является подобием? И если говорить так о последнем (первообразе) совершенно неразумно и нечестиво, то не крайне ли безумно утверждать это об иконе? Если бы кто-либо сказал, что рассуждения Мамоны об иконе правильны, то совершенно последовательно, ввиду того, что Христос, явившись среди нас, действительно был видим людьми, а между тем божеское естество не может быть видимо, пришлось именно по этой причине назвать Его простою тварью, с отсутствием в Нем божеского естества. Он должен изображаться именно постольку, поскольку видели Его некогда люди, ибо если бы Его не видели, не стали бы и изображать. И если по указанным соображениям подвергается укоризне живописец, то сколь более терпит поношение Тот, Кто был видим? Ибо таким путем единая ипостась Христова разделяется и остается простою тварью.

24. Если по просьбе одного из верующих[79] Христос послал ему свой образ, запечатленный на плате, то почему другие подвергаются обвинению за изготовление Его изображений? Затем важно выяснить следующее. Христос, будучи в состоянии претерпеть это (быть изображаемым), претерпел или нет? Если Он не был в состоянии претерпеть, то вполне заблуждается и безумствует тот, кто винит Его в этом; усилия его оказываются крайне неразумными и бесплодными, потому что ясно, что он идет против самой природы вещей и против способа их существования. То, что существовать не может, по нему существует обязательно; и относительно того, чего обыкновенно не бывает, он вынужден утверждать, что оно есть. Если же Христос имеет это свойство (быть изображаемым), то напрасно возводится обвинение на живописца или зрителя. Упомянутое обстоятельство (изображение на плате) было вызвано не действиями живописца или зрителя, а самим изображаемым и созерцаемым, Его способностью претерпевать это. Итак, Сам Тот, Кто был созерцаем и изображен, Кто, сошедши по преизобилию человеколюбия, явил Себя нам в уничижении видимым и изображаемым, оказался главною причиною Своего же разделения и наименования Его тварью. Отсюда на Христа, по-видимому, новое обвинение: иконоборцы издеваются над Ним и поносят Его за то, за что должно бы чтить Его и поклоняться Ему как благодетелю. Благодеяние воплощения обращается в бесславие и бесчестие. Что это (изображать Христа) гораздо более позорно и безбожно, согласно положениям наших противников, об этом говорилось достаточно раньше.

Но если в этом пункте противники наши должны отступить, то у них готово другое богохульство, именно что Слово обязательно описывается вместе с плотью, о чем они всюду трубят и к прежним прибавляют новую неправду. На это следует ответить так: во время воплощения Слово стало описуемым по собственной неизреченной природе или нет? Если Оно стало описуемо в этом смысле, то нужно допустить, что Оно описывается и изображением. Если же нет, то какое основание заставляет признавать, что в изображении Оно описывается так же, как плоть? Каким образом Оно претерпит то, чего Оно не претерпело, когда воспринимало описуемую плоть? Таким образом, хотя они и уличаются в своих безумных и бесстыдных умыслах против нашей веры, однако они полагают, что одно это странное соображение в состоянии поддержать их пустое учение; так что будто бы они сразу этим путем достигают своей цели и изобличают во лжи сказавшего: Слово плоть бысть и вселися в ны (Ин 1, 14), а также написавшего: понеже убо дети приобщишася плоти и крови, и Той приискренне приобщися техже (Евр 2, 14), и прочее, что передано нам Евангельскою проповедью. Таковы нелепости и странности, вытекающие из нелепых допущений этого писателя и поистине достойные безумия его самого и его последователей. Следует отметить также и то, что священная икона Спасителя нашего, согласно только что сказанному, причастна первообразу. Ведь как поругание и поношение, которое претерпевает теперь образ Его от христоборцев, причиняется ему ради первообраза, так по сходству и соответственно, как каждый легко поймет, образ естественно, наоборот, заимствует некоторую благодать и силу у первообраза. Итак, тяжело им видеть Христа на иконе. И как древним иудеям тяжело было видеть Христа во плоти, так что не вынося Праведника, они говорили Ему: доколе души наши вземлеши (Ин 10, 24), осыпали Его бесконечными клеветами и, наконец, предали Его позорной смерти: так точно является Он невыносимым и для современных иудеев из-за Его честного изображения. Будучи образом и подобием иудеев, они ненавидят образ Христа и подобно им подвергают Его бесконечному поруганию и поношению и, наконец, злобно уничтожают его как иудействующие беззаконники.

25. Так как речь у нас идет о воплощении, то своевременным считаю к сказанному присоединить и следующее: прежде всего мы изложим учение, которое принимаем мы и истина, а потом рассмотрим, право ли или превратно учение противников.

Мы, как научили нас богоглаголивые отцы, исповедуем единого и того же Христа в двух естествах: как Бога безначально, безвременно и бестелесно сущего вследствие тождества Его природы с Богом Отцом, и как совершенного человека, явившегося во времени и телесно, вследствие сродства Его с Родившей Его телесно и преестественно. Так как Бог Отец неописуем, то мы исповедуем, что и Христос, как Бог, единосущный с Ним, неописуем. Но так как Матерь Его описуема, как человек, тождественный с нами, то мы исповедуем, что и Христос, как человек и Ей соестественный, описуем. Так во единой ипостаси явлена двоица естеств; и в то же время необходимо и вполне сохраняется, согласно с истиною, стройность учения. Соделавшись ходатаем Бога и человеков (1 Тим 2, 5), пребывая Богом с воспринятым человеческим естеством, оставаясь единым при двух противоположных природах, Христос, как учит нас богословие, одинаково и равночестно приобщился каждого из обоих естеств и свойств, из которых состоит. Вследствие общения и родства с каждым из обоих естеств, Он пребывает единым при двух, объединив их в Своей ипостаси. Таково учение православное.

Если же допустить, что Христос неописуем и как человек, то придется упразднить Его естественное (человеческое) родство с Родившей Его, слить в одно естество божеское и человеческое — утверждать, что противоположность в отношении друг к другу двух крайностей несущественна, отказаться видеть различие между Богом и человеком и учить, что они единосущны. Но кто же примирится с таким неслыханным богохульством? Далее рассмотрим, как нам понять то, что, по их предположению, причиною неописуемости плоти Господа является ипостасное единение? Так ли, что Слово, облекшись в естество наше, пребыв в неописуемом теле Девы, родилось от Нее неописуемым и по плоти? Может быть, они также допустят, что это Ей даровано наитием Святого Духа, которое так изменило элементы, что Она, отклонившись от естественных человеческих свойств, восприняла неописуемое Слово более достойно неописуемого и более сообразно с Ним. Или же так, что Дева пребыла в пределах Своего естества, но Слово коснулось девственной утробы и преложило в неописуемое то, что восприняло, т. е. присутствие Слова преложило элементы, девственные крови, в неописуемое? Это именно допускали исчезнувшие Афтартодокеты, утверждавшие, что Господь воспринял нетленную плоть. И эти Афтартодокеты (допускающие неописуемость) подобному же учат ныне о неописуемости. Кажется, не будет погрешностью называть их этим именем.

26. Если они примут первое мнение, то ясно, что воплощение Слова не принесло нам никакой пользы, ибо Оно не восприняло нашего естества, изменило естество Родившей и не имеет ничего общего с нами по естеству. Но кроме того, что такие мысли нечестивы, они и не сообразны. Каким образом неописуемое может обитать в неописуемом чувственно и телесно? Тело не бывает неописуемым и лишенным чувственных свойств. Но что всего нечестивее, они отрицают рождение Пресвятою Девою, ибо если невозможно неописуемое тело, то еще невозможнее для человеческой природы родить неописуемое. Не дозволительно возвеличивать Деву более, чем подобает, ибо чрезмерная честь ни в чем не отличается от бесчестия. Если бы это было допустимо, то Ей можно бы приписать нетление, бессмертие и бесстрастие, дабы то, что имеет Слово по природе, было усвоено и Родившей. Но что неразумнее этого? Чем тогда Бог будет отличаться от человека? — Если же они придерживаются второго мнения, то почему с самого начала, как только Слово коснулось Материнской утробы, не были даны Ее природе нетление, бессмертие и бесстрастие? Если бы это было так, то обитание Господа среди нас и обращение с людьми было бы излишне; Он не имел бы нужды в стольких подвигах, в перенесении страданий и в конце всего в горчайшей крестной смерти — во всем том, что доставило нам свободу и спасение.

Но может быть они скажут, что Слово так действовало потому, что иначе не могло или не умело.

Но если бы это имело место, как могло бы Оно быть Богом? Или каким образом, соделав одно, Оно не соделало и прочего? Почему приняв все, что относится к человеческому естеству и подобию, Оно отказалось только от описуемости, которая наипервее и ближе всего присуща телу, есть его главный признак, так что лишать тело этого признака значит утверждать, что оно не существует. Итак, они вынуждены говорить, что Бог вошел в иное творение, принял иное естество, а не тело наше. Он образовал для Себя новое тело, чуждое нашему существу. Посему, благодаря нашей описуемости, спасение для нас не существует, ибо мы не имеем естества родственного с Ним. Почему же Слово, обновив природу нашу Своим воплощением, наделив нас великими благами, бесстрастием и нетлением и прочим, что заключает в себе упование будущего, позавидовало нам и лишило нас только одного? Никогда Оно, научая нас, не обещало нам неописуемости. Ни в других местах Писания, ни в учении священных наставников слова этого не оказывается. Подобает бо тленному сему облещися в нетление, и мертвенному сему облещися в безсмертие, говорит в одном месте Божественный Апостол (Кор 15, 53), и: сеется в уничижении, возстает в славе (Кор 16, 43). Но чтобы описуемое облеклось в неописуемость, этого даже доселе никто не слыхал ни от Павла, ни от кого другого из учителей церкви. Избегая лишнего многословия, скажем одно: если иконоборцы не согласятся, что пребывание Христа в девственной утробе было телесно и описуемо, как разъясняет свет истины, то что иное остается им говорить, как не то, что они допускают неописуемое пребывание Слова в описуемой среде? Но это есть высшая степень нечестия и безбожия. Необходимо одно из двух: или Слово приняло от Святой Девы описуемое тело; или, согласно взглядам этих извращенных, допустить обратное отношение, приписывать неописуемость Деве. Единение и пребывание в Ней Слова совершило что-нибудь одно из этого. Но на самом деле Дева описуема; описуемо и тело Господа, как происшедшее от описуемого тела.

Если же они не допустят ни того, ни другого и захотят избежать нелепостей, то падут еще горшим падением. Следуя в данном случае за наставниками устаревшего измышления, они должны будут утверждать, что Слово сошло с неба во плоти через Деву, как через полую среду, дабы таким образом Мать и Сын оказались непричастными друг другу. По всей справедливости их можно причислить к тем проклятым, которых святые подвергли страшной анафеме. — Взвесив это, продолжим речь нашу. Этот великий богослов и догматист, когда наделяет плоть неописуемостью, нигде не делает ясного различения того, приписывает ли ей неописуемость прежде ее соединения со Словом, или после. Но я думаю, он не настолько безумен, чтобы приписывать прежде единения, ибо Оно не восприняло еще тело; и неописуем не человек, а Бог. Нельзя также сказать, что воспринят был вид ангельский. Что Слово не восприняло естества ангельского, это громогласно возвещает Павел, говоря: не от Ангел бо когда приемлет, но от Семене Авраамова приемлет (Евр 2, 16). Утверждать же, что семя Авраамово неописуемо, есть дело мудрости Мамоны: ни у кого другого не достанет настолько тупости и безумия, чтобы признать это положение. Итак, Мамона вынужден приписать плоти неописуемость, когда Слово стало плотно, т. е. после единения. И также в виду этого единения и ради Слова он должен признать плоть бесстрастною, неосязаемою, невидимою и т. п., и плоть тотчас после единения перестает быть страстною, видимою, осязаемою, лишается и прочих свойств, по которым познается природа плоти. Таким образом, по мнению Мамоны, одно и то же будет описуемым и неописуемым, страстным и бесстрастным, осязаемым и неосязаемым и всем тем, что между собою противоположно. Одни черты имели свойства сами по себе до единения и другими становятся они после единения: они будут и тождественны и противоположны. Нужно будет признать, что тело уже не существует: оно выступит за свои пределы, откажется от свойственных ему условий и способов существования. Но что может быть неразумнее этого? В чем же в таком случае проявятся разные стороны домостроительства и обращения Христа с людьми? Кто будет представляем алчущим и жаждущим? Откуда труды странствования, пот, страх и перенесение всего, чему подвержено наше тело, которое имеет внешний вид, упругость, тройное измерение, известный рост и вес и отличается всем тем, что есть и называется признаками тела? Итак, каким образом осязаемое неописуемо? — возьмем один этот признак, чтобы по нему судить о всех других, наблюдаемых во Христе вследствие восприятия Им плоти. Если Мамона не согласится с этими соображениями, то ему придется совершенно отрицать, что Христос воспринял тело. Таким образом, он должен признать, что Христос не страдал. Отсюда упраздняется искупление наше и освобождение от идолов, чего так добивался Мамона. Тщетно упование наше и все, что даровали нам спасительные страдания. В Евангелиях не окажется ничего истинного; учение и вера наша должны представляться ему суетными.

Вот что нужно сказать против Мамоны, неразумно гордящегося измышлением неописуемости. Истинное положение дела не таково. Как Слово при единении с плотью сохранило Свое существо целым и неприкосновенным, не лишилось Своих естественных свойств, осталось, как Слово, отличным от тела, так и тело по своим особенностям осталось отличным от Слова, ни в чем не лишилось своих признаков. И поскольку, соделавшись телом Божиим, оно не перестало быть телом, хотя действием Слова было преобразовано в лучшее состояние, так не лишилось оно и своих естественных свойств; ибо иначе как пребудет Оно, согласно церковному учению о Нем, совершенным по божеству и человечеству? Если отнять что-либо из относящегося к этому совершенству, то оно не только не останется совершенным, но перестанет существовать совсем. Каким образом воспринимается семя Авраамово, если во Христе оно неописуемо? Каким образом должен был уподобиться во всем братьям Своим первородный между многими братьями (Рим 8, 29), искушенный по всяческим по подобию нашему (Евр 4, 15)? Каким Он может быть Сыном Давида и Сыном Пресвятой Девы, родословие Которого ведется от племени Давида, если только Мамона не припишет неописуемости и самой Деве, так что Слово прошло через Нее, как через полую среду? Таким образом ему приходится вслед за учителями испить все без примеси содержимое чаши фантасиастов докетов. Каким образом сохранится истина евангельских сказаний, из которых одно, благовествуя таинство Христово, говорит: книга родства Иисуса Христа, Сына Давидова, Сына Авраамля (Мф 1, 1), а другое утверждает, что Слово плоть бысть, и вселися в ны (Ин 1, 14)? Но Мамона, поднимающий камень вместе с иудеями, не внял бы и самому Христу, говорящему: почто Мя ищете убити человека, иже истину вам глаголах (Ин 8, 40). Где же учение святых богословов отцов наших, которые были стражами Таинства Христова и, водимые Духом Божиим, ясно научили нас исповедовать Христа совершенным по божеству и совершенным по человечеству, единосущным Богу Отцу по божеству и нам по человечеству, описуемым и неописуемым? И какую пользу принес Христос нам, описуемым, если подобного Он не очистил и не уврачевал подобным, если Он не воспринял всего, что мы из себя представляем, кроме греха? То, что не может быть воспринято, как говорят, не может быть уврачевано. Поскольку наша природа требовала возрождения, Он должен был соделаться во всем подобным нашей природе. И пусть не говорят теперешние защитники заблуждений и догматов Мамоны, что мы не слышали их: во всю землю изыде вещание их и в концы вселенныя глаголы их (Пс 18, 5). Так ослепились они в безумии своем, смежили очи свои и ушами трудно слышат, и устремляются против всей веры нашей. С ослепленными духовными очами они не озаряются светом православия, бесстыдно борются с евангельскими и отеческими свидетельствами и нагло их оспаривают. Посему у них не может быть никакого оправдания перед Судиею Праведным.

27. Если Мамоне представляется, что Христос разделяется на изображении и остается только тварью, то можно доказать, в свою очередь, что, согласно его положениям, Христос перестает быть даже одушевленною тварью. Если он думал, что природные свойства человека, которого восприняло Слово, не сохранились в Нем вполне, то он не признавал, что Оно было человеком. Как присутствие природных признаков говорит о существовании природы, так отсутствие их говорит о небыли. И если бы кто лишил Господа какого-либо из этих признаков, тот не только сказал бы, что Он простой человек, но соделал бы Его существом неодушевленным, недеятельным, представил бы Его простой статуей. Эти нечестивые положения — не догматы христианские — да не будет, а мысли и порождения Мамоны. А что он скажет, если сравнивать человека с его портретом? Человек представляет собою одно лицо при двух естествах, из которых одно видимо, описуемо и изобразительно, а другое только представляемо и неописуемо. Итак, если кто изображает человека, неужели Мамоне кажется, что вместе с видимым изображается и невидимое, или происходит разделение души от тела, что есть не что иное, как смерть? Ибо что такое смерть, как не отделение души от тела?

С полным правом Мамоне можно сказать следующее: опьяненный златолюбием и искушаемый золотом, преклоняясь перед известным в древности Мидасом, начертав во многих местах на золотых сосудах и известных таблицах свое изображение, разумеешь ли ты свое учение? Описал ли ты этим путем свою душу или отделил ее от тела? Или, что одно и то же, — умер ли ты, делая это, или нет? Какая у тебя душа — псовая, свиная или зверская, это тебе знать. Но что ты, когда говоришь это, оказываешься неразумнее бессловесных и свирепее зверей, ибо отогнал от себя страх Божий и ополчился против христианской религии, это я утверждаю решительно. Не следовало ли тебе рассуждать и говорить сообразно с тем, как ты поступал, а не так, чтобы в противоречие с самим собою и истиной говорить одно, и делать другое? Если ты не убедил самого себя, то тем менее ты можешь убедить других. Ты приказал чтить и кланяться воздвигнутым тобою изображениям и нелегким наказанием угрожал тому, кто не исполнил бы твоих приказаний, подобно тому надменному варвару Вавилонянину, поведению и безумию которого ты подражал, и который, изготовив и воздвигнув известное изображение, приказал поклоняться ему и определил жестокую смерть в наказание за ослушание. Низвергнув икону Христа и поставив взамен ее свое изображение, ты по всей справедливости должен считаться антихристом. И скольким смертям ты подвергся бы, когда тебя изображают на монетах. Но раз умерши душою от нечестия и беззакония, ты уже не чувствовал этих бесчисленных смертей. Так, мне кажется, следовало бы и уместно было бы сказать Мамоне за его рассуждения и деяния. Но время перейти нам к рассмотрению стоящих перед нами вопросов и подвергнуть их обсуждению, дабы не откладывать далее нашу речь о них.

28. Людям с трезвою мыслью — скажем мы, приступая к решению вопроса, — ясно, что первообраз есть начало и действительно существующий образец начертываемой по нему фигуры, оригинал подобной ему копии. Определение же иконы, согласное с тем, как принято говорить у художников, таково: икона есть подобие первообраза, сходственно запечатлевающее в себе внешний вид изображаемого, но отличающееся от него, при различии сущности, материею; или: она есть подражание и отражение первообраза, отличающееся от него по сущности и материи; или: она есть произведение искусства, созданное в подражание первообразу, но отличающееся от него по существу и по материи. Если бы икона ничем не отличалась от первообраза, то она была бы уже не иконой, а первообразом. Таким образом, икона, копия и изображение возможны только в отношении к действительно существующему.

29. А идол есть изображение того, что не имеет действительного существования. Такие изображения, например тритонов, кентавров и других несуществующих чудовищ, изготовляют язычники. Именно этим икона и идол отличаются друг от друга, и не принимающие этого различия по заслугам могут быть названы идолослужителями. С другой стороны, иконы суть изображения хорошего и дурного, и честь, им оказываемая, неодинакова: иконы хорошие должно почитать, а дурные отвергать и отвращаться от них, как от идолов, и особенно от тех из них, которые употреблялись для почитания идолов древними, не знавшими Бога всех сущих и Первую Причину. Это явление было обязано или порабощению людей чувственностью и землей, или тирании, преступившей все пределы и границы подобающего почитания. Посему слово «идол» не должно говориться о чем-либо хорошем, так как оно употребляется преимущественно в отношении предметов языческого идолослужения, которое, по слову Апостола, приносится демонам посредством жертв (1 Кор 10, 20).

30. Считаю нелишним здесь сделать в нашей речи добавление о том, что икона относится к первообразу, как следствие к причине. Отсюда необходимо причислить ее к разряду предметов соотносительных. Соотносительным называется то, что в своем существе определяется применительно к другому и чем устанавливается взаимное влияние одного на другое, как например отец есть отец сына равно как и наоборот: сын есть сын отца; также друг предполагает друга, правый левого, левый правого; равным образом, господин есть господин раба и обратно, и тому подобное. Точно так же и первообраз есть первообраз образа (иконы). И никто не назовет образ, не имеющий отношения ни к кому, образом кого-либо. Один вызывается и мыслится вместе с другим. И хотя бы первообраз умер, отношение не уничтожается: одновременное уничтожение не применимо к подобным отношениям; отношения остаются и без предметов, как это есть, например, в отношении отца к сыну и пр. Представляя умершего, как живого, образ — в виде копии, памятника или очертания — сохраняет продолжающееся во времени отношение. Подобие, являясь посредствующим отношением, связывает крайние члены, т. е. того, кто подобен, с тем, кому подобен, — соединяет их по внешнему виду, хотя существо их остается различным. Но хотя сущность того и другого различна, однако первообраз не есть что-либо иное по сравнению с образом, а именно то самое, что составляет содержание образа. Через изображение первоначального предмета дается о нем познание, и в нем можно созерцать ипостась начертанного. Эту особенность нельзя наблюдать в других случаях этих отношений, например, в приложении к отцу, сыну, другу. Здесь дело обстоит совершенно иначе: каждый из последних отличается от другого не по существу, ибо существо их одно и то же, а по различию ипостаси. И хотя в этих последних случаях отношение не уничтожается даже при разделении членов отношения, однако оно гораздо более удерживается в приложении к образу и первообразу. Подобие, естественно, ведет за собою одинаковость имени; название одно и то же: царем называется и царский портрет. Он мог бы сказать: царь и я одно, разумеется, за исключением различия по существу. Все это мы сказали, чтобы показать, какое отношение икона (образ) имеет к первообразу. Они не одно и то же по существу; и то, что говорится о первообразе, как первообраз, не может быть всецело приложимо к иконе (образу). Первообраз может быть одушевленным, а образ неодушевлен; тот может быть разумным и подвижным, этот неразумен и неподвижен. Следовательно, они не одно и то же; они подобны по виду и различны по существу. Так как икона (образ) принадлежит к числу предметов соотносительных, то она прославляется, когда прославляется первообраз, и наоборот, подвергается бесчестию, когда он бесчестится. Итак, ввиду разницы между первообразом и образом, явствующей из самого существа дела и определения, а также ввиду того, что живопись описывает только внешний облик предметов и не касается их сущности, противники наши беспокоятся напрасно, полагая, что живопись разделяет соединяемое по природе. Они по справедливости должны считаться людьми бестолковыми и умственно нездоровыми.

31. Если нужно говорить о том, откуда произошло и образовалось слово εἰκών (икона), то этимологически мы производим его от глагола εϊκω, который имеет и другие значения, но собственно значить — я похож. От глагола εἵκω через прибавление буквы ν произошло слово εἰκών, обозначающее сходство. Именно поэтому и подвергается поношению со стороны врагов истины икона, сходствующая со Христом. От указанного глагола, как коренного, происходит глагол ἕοικα, означающий также подобие. При таких обстоятельствах, кому из здравомыслящих не ясно, что икона Христа есть нечто отличное от Него? Один только этот мудрец, не зная того, что известно всем, бредет по указанию своих страстей и влечений. Между тем, если бы хотя немного сознавал он то, что приносит пользу, он должен был бы чтить и лобзать икону Христову по крайней мере ввиду того отношения, какое она имеет к первообразу. Итак, ясно, что, как и всегда это бывает, только нечестие и невежество могут сносить и высказывать подобные несообразности. И в то время как ему следовало употреблять слова подобный и неподобный, которые приложимы в рассматриваемом случае и которые означают качество (как поступили бы люди опытные в этом), что легко открывало ему возможность говорить об этом правильно, он, напротив, считает тождественным различное и касается сущности. Между тем ни того, ни другого в данном случае не нужно было делать. В то же время Мамона отказывается употреблять термин «иное и иное» (ἅλλο καί ἅλλο), обозначающее разделение естеств, но употребляет иной и иной, (ἅλλος καἰ ἅλλος), так как он указывает на лица, которые отличаются одно от другого, и создает этим неизбежно многие ипостаси и столько лиц Христа, сколько существует икон. Таким образом, будет много Сынов и самое имя Единородный должно будет исчезнуть. Можно ли в достаточной мере выразить презрение и порицание этому, выходящему за пределы слова и представления, нечестию? Здесь мы кончим нашу речь об этом. Я думаю, наши соображения достаточно показали, что божественное и преестественное Слово не может изображаться и описываться, — что обращаясь с нами, Оно не подвергло Себя описуемости, ибо кто настолько туп, безумен и омрачился душевно чтобы сомневаться в этом? Слово никогда не лишалось Своего естественного свойства. Точно так же и плоть, соединившаяся со Словом, не сделалась неописуемою. Это, полагаю, мы достаточно показали посредством многих рассуждений, равно как и положения противников, благодаря их собственным нелепостям, при содействии истины, получили надлежащее опровержение.

32. Теперь нам остается сказать о неразумно сочиненном ими разделении и о том, как оно получается. Прежде всего возбуждает недоумение то, каким образом описывающий или изображающий плоть (допустим, что это безразлично, ибо Мамона неразумно считает то и другое одним и тем же), «отделяет, — по его словам, — ее от соединенного с нею божественного Слова и делает Христа одною только тварью, так что у Него нет божеского естества». Разделяет ли он только мысленно и на словах, или чувственно и на деле? Тут большая разница. Говоря о разделении, Мамона не указал, каким образом совершается это разделение, по его мнению. Если он скажет, что разделение совершается только в мысли, то мы согласимся с ним, ибо это содержится и в нашем учении, исключая только описуемость. «Так как естества, — говорит Богослов, — мысленно разделимы, то раздельны и наименования для них, — послушай слова Павла: да Бог Господа нашего Иисуса Христа, Отец славы (Еф 1, 17), Христа — Бог, а славы — Отец, — хотя то и другое одно, но не по естеству, а по соединению». Мамона был бы достоин большой похвалы, если бы остановился на этом месте: ни у нас не было бы никакого рассуждения об этом, ни ему не пришлось бы изощрять язык свой против нас, ибо в таком случае вместе со Словом он чтил бы и изображения. Но он в данном случае этого не сказал. Никогда он не приклонял ухо свое к учению богословов и не желал питаться их наставлениями, потому что поработил себя влечениям и вожделениям плоти.

Таким образом ему необходимо было обратиться нечестиво и неразумно к другому значению выражения и утверждать, что нераздельно соединенное разделяется в действительности и на деле. Этот мудрец должен разъяснить нам, какою силою и действием описывающий и изображающий разделяет то преестественное и дивное, превосходящее силу слова и мысли, соединение, коим Слово, существенно вселившись в Пречистую Богородицу Деву, связало со всем Собою всего человека в ипостасном единстве, которое мог совершить один только Бог, — каким, говорю, образом он отделяет особенно Бога и особенно человека? И естественно ли Слову допускать это и отделяться от однажды соединенной с Ним плоти, или же это совершенно неестественно для него? Если допустить первое, то придется приписать Слову страдание. Но если бы Оно страдало и было описуемо, то Оно было бы подвержено этому и прежде соединения с плотью. Но это невозможно. Оно не могло страдать, будучи бесстрастно по природе. Итак, Слово, естественно, не может быть отделено от соединенной с Ним плоти. Если же допустить второе (возможность отделения Слова от плоти), то где произошло это? Какое слово, касаясь того, что превышает слово, что неописуемо и неизреченно, в состоянии нарушить это неразрывное, непреложное и естественное соединение?

А если не отделяется (от плоти), то, без сомнения, должно быть вместе с нею и описуемым, а вот вследствие этого-то он и боится называть плоть описуемой, не разумея того, что в действительности он при этом вводит и возможность для Слова подлежать описуемости, ибо что это иное, как не такая возможность подлежать описуемости? И вот Мамона впал в то, чего думал избежать, потому что, если бы было так, как он думает, то Слово было бы описано и таким образом, оказалось бы страстным уже ранее единения с телом, а не по причине этого единения. Если же Оно неописуемо по природе, то и в соединении с телом Оно может пребывать вне пределов физической ограниченности и описуемости, совершенно не поврежденным и не умаленным. То, что претерпевает тело, Слово претерпевать с ним не может по существу, ибо из бесстрастного и неизменяемого Оно не может превратиться в страстное и изменяемое. Итак, хотя тело Его и описуемо, само Слово неописуемо. Поэтому нелепо, безумно и нечестиво говорить, что Христос разделяется, когда изображается или описывается вместе с плотью. Однако для Мамоны дело идет главным образом не об этом. Он измыслил неописуемое, как орудие, удобно служащее его нечестивому намерению. Употребляя его, он нашел его полезным для упразднения домостроительства нашего Спасителя.

33. Можно подивиться, как Мамона при своей великой мудрости не заметил следующего, хотя он исследует и обсуждает предмет подробно и тщательно. Почтив Христа тем, что усвоил Ему неописуемость, и признав Его отделенным от плоти, если бы Он описывался, Мамона забывает говорить о Его пречистой душе и, таким образом, в своем учении не выказывает почтения к ней. Почему же так? По-видимому, изображающий Христа отделяет от тела и Его душу, чтобы таким образом вместе со Словом отторгнуть и душу. От описуемого тела душа отстоит настолько же, насколько и божественное Слово, ибо и она по природе своей неописуема. Затем ввиду того, что это нас интересует и мы недоумеваем, пусть писания этого мудреца, а также те, кои теперь лжемудрствуют или, лучше сказать, безумствуют на основании их, пусть разъяснят нам (среди их нелепостей есть еще и такая) следующее: человеческий изобразимый вид Христа отделяется от воспринявшего его Слова одушевленным или неодушевленным? Если — неодушевленным, то человечество Христово снова оказывается умершим, и среди мертвых обретается свободный от смерти; снова Он распинается и выставляется на поругание, и это не раз, а много раз, всегда, пока Он будет изображаться. Притом бездушное, скажет кто-либо, будучи неподвижным, не может удаляться и перемещаться. Кроме того неясно, куда денется душа. Если они признают, что Слово заступает место души, то тут ясно выступает учение Арианской ереси. Если же человеческая форма отделяется от воспринявшего ее Слова, то их безумие должно сказать, куда она девается. Здесь, таким образом, содержится самое главное и самое характерное из всех их положений.

Какое же это? Так как они хотят, чтобы изображение было одно и то же с первообразом, то допускают, что они единосущны и между ними нет никакого различия, т. е. икона, по их мнению, представляя и выражая божественные священные черты, будет совпадать с ними, как подобное с подобным, сделается собственной им и связанной с ними по естеству, как единосущная. Если это так, то икона не должна бы быть лишена движения, чувствительности, — ей подобает, согласно их заблуждению, обладать способностью перемещаться с одного места на другое и вообще действовать и претерпевать все то, что свойственно и что наблюдается на существах одушевленных; им надо даже признавать ее не иконою, а одушевленным разумным существом; а отсюда со строгою последовательностью божественное Слово должно считаться лишенным тела. Но как же все это может быть приписано Христу? Как работает художник и достигает желаемого? Не иначе как средствами живописи. Между тем пришлось бы считать живописное искусство более божественным и удивительным, чем оно есть, проявляющим в отношении к предмету изображения силу более притягательную, чем магнит, признавать его более действительным, чем сила Слова, поскольку оно лишает Слово соединенной с Ним плоти, а Слово терпит ущерб, и ипостась Христова распадается.

Не ясно ли, что Слову причиняется этим страдание, сильнейшее всяких других страданий?

34. В чем же все это уступает нелепостям так называемых Христолитов[80] и их гнусной ереси? Откуда этот непобедимый и ненавистный враг Христа — малый, но жестокий тиран — искусство? Откуда у него такая сила и энергия, что он в состоянии лишить и похитить у Бога принадлежащее Ему, притом не случайное и внешнее, а присущее Ему по природе и соединенное с Ним ипостасно? Каким образом Слово по принуждению отказалось от того, что Оно приняло добровольно? Разве это не превышает всякое нечестие? В таком случае искусство окажется сильнее смерти. То, что не было сделано смертно в то время, когда воздвигшие крест убили Христа, вполне достигается искусством. Слово совсем не отделялось от пречистой и животворящей Своей плоти и души даже на то малое и короткое время, когда ради нас прияло смерть, а, сошедши, как преблагое и человеколюбивое по природе, в ад, объявило и даровало заключенным там духам освобождение и разрешило от сковывающих их уз. Каким же образом живописец совершает то, что было непосильно смерти? Каким образом Связавший сильного (Мф 12, 29) был связан бессильным и слабым искусством? Приходится признать что искусство изобразительное и живописное обладает способностью рассекать и разделять более, чем смерть. Таким образом, Мамона не опускает ни одного случая для проявления безбожия. Но к чему распространяться далее об отвратительном и гнусном, когда можно сказать виновнику всего этого так: такими дарами увенчивают тебя твои измышления, таким воздаянием вознаграждают тебя вопрошатели твоих мудрых и искусных речей; к столь великой чести привели тебя отвлеченные и возвышенные твои догматы. Не есть ли все это безумнее бреда пьяных, безрассуднее действий людей исступленных и неистовствующих? Это отрыжка людей, услаждающих свое чрево и горло. Таковы плоды приятного ему навоза. Это рассуждения неумеренных изблеваний, псовой и свиной жизни и зверского права; это действия людей, выслеживающих неразумных животных; это — поведение людей, погружающих руки в христианскую кровь и поднимающих десницу против Христа; это — изобретение людей, обрезающих человеческую плоть. К людям, дерзающим так мыслить, вполне подходит это священное изречение: юрод бо юродивая изречет, и сердце его тщетная уразумеет, еще глаголати на Господа прелесть (Ис 32, 6). Ибо какой здравый ум может помыслить это? Люди, не лишенные разума, не могут так думать и говорить.

35. Спаситель, даже когда Он по преизобилию милосердия выносил скорби и поругания, когда был побиваем камнями, когда принял конец всех мучений — смерть, не претерпел этого. Неужели Он может претерпеть это на иконе? Напротив, как там Слово не претерпело ничего по Своей природе и не отделилось от плоти, но вместе и нераздельно соприсутствовало ей во время ее страданий, так и здесь на изображении Оно не может испытать ничего подобного. Везде одинаково оно пребудет одним и тем же Словом истины. Как носившее образ перстный и бренную персть[81], Оно могло бы сказать Мамоне: в этом Яне неописуемо, а напротив описуемо. Так как тварь подверглась поруганию и истязаниям, то она также должна принять и ограничение пространством и свойство быть описываемой и изображаемой, нисколько не отделяясь от соединенного с нею и соприсутствующего ей Слова.

36. Если Мамоне непонятно, как это происходит, если ему недоступен смысл таинства, то он мог бы спросить живописца и от него услышал и узнал бы, разумеется, при том условии, если бы обладал твердым умом и не был лишен духовной восприимчивости, следующее: мы пишем и изображаем то, чему научились из святых Евангелий, согласно древнему отеческому преданию, переходившему от отцов к детям, и ничего не делаем вопреки богодухновенным изречениям. И если последние достойны почтения, то и иконы или должны быть удержаны вместе с ними или же вместе с ними должны быть отвергнуты, как имеющие одно и тоже содержание. Писания научили нас, что ипостасное Слово Божие ради нас соделалось человеком, обращалось среди людей, восприняло подобно нам плоть и кровь, несотворенное стало тварью, Слово отвердело и стало плотью, невидимое сделалось видимым, бесстрастное по человеколюбию ради нас приняло страдание. И мы, слышавшие тех, которые видели, верим этому, чтобы удостоиться блаженства: блажени не видевшии и веровавше (Ин 20, 29). Итак, что мы видели нашими очами веры и что мы осязали руками, то мы пишем (Ин 1, 1) и изображаем, не разделяя и не отделяя раз навсегда соединенную с Божеством плоть, ибо нелепо даже сказать это и крайне безумно помыслить об этом. Мы изготовляем иконы и в то же время признаем, что соблюдаем писания, согласно издревле господствовавшему священному православному обычаю.

37. Если же ты не веришь в Евангелия, то мы прекратим защищение и доказательства. Или принимай иконы, или же отвергай и Евангелия. Для нас переданное по вере является не менее достоверным, чем то, что происходит под руками и перед глазами; ты же не уразумел этого настолько, чтобы быть в состоянии убедиться в истине того, потому что ты из плоти, никнешь к земле и ничего не понимаешь в наших таинствах. При виде солнечного луча, падающего на дерево или на другое что, подумаешь ли ты, что когда дерево срублено, будет подрублен совершенно так же и луч, не способный испытать это? И разве если бы кто изобразил фигуру солнца, отделил бы тем солнце от света? Или при виде раскаленного железа, если бы его стали поливать водою, подумал ли бы ты, что вместе с огнем гаснет и уничтожается железо, которое не имеет свойства портиться от охлаждения и влаги и которое напротив, благодаря им, твердеет и крепнет? Следовало бы, чтобы Мамона тщательно понаблюдал эти явления, под руководством истины поразмыслил о природе их и затем по этим примерам уразумел в отношении к предмету нашей речи, что Слово не может описываться с плотью и что все наполняющее (Слово) не может отделяться от нее, когда она изображается. Итак, многое говорит за то, что проповедуемое Мамоною есть не догматы, а бредни. Он болтает хуже ворон и лягушек, как безгласная рыба и бесчувственный дуб он злословит Христа и веру нашу.

38. «Ибо невозможна такая икона, которая бы не представляла формы и черт лица своего первообраза, каково оно есть». Итак, если Христос имеет вид и черты, то Его икона будет представлять Его совершенно прилично и благочестиво. Если же она представлять Его не будет; то Он оказывается не имеющим вида, черт и лица, т. е. Христос лишен ипостаси. К такому заключению приводит речь Мамоны. Так от слов своих оправдается и от слов своих осудится. И если вообще невозможно существование иконы, которая бы не представляла форму и черты лица своего первообраза, то и икона, представляющая нам Христа, как подобие, и с именем Его хранившаяся христианами, — причем надпись вполне подтверждает истину, — изображает перед нами вид и лицо Его, как первообраза, ибо изготовляется именно в подражание Ему. И теоретические соображения подтверждают истинность нашей речи. Если икона Христа изображает не Его, то она не будет представлять образа никого другого, ибо как она будет изображать того, кого она не есть икона? Образ одного не может быть подобен образу другого, как одна восковая печать не сходится с другой. Мамона же сделал именно это, когда отверг икону Христа на том основании, что она не имеет ни лица, которое должна бы представить и показать, ни первообраза, который должна бы изобразить. Итак, против воли он вынужден признать на основании собственных речей, что Христос безличен, безобразен и не изобразим, а также, что Он лишен ипостаси. Именно поэтому возводя обвинение на живописцев, он подвергал их истязаниям за то, что они изображали недействительный образ и не существующее лицо. Вследствие этого же он осмелился нечестиво прилагать ко священным изображениям Христа название идолов, устанавливая этим, что Христос лишен лица и даже ипостаси, ибо говорят, что идол есть изображение никогда не существовавшего, не подобие, ибо он не имеет отношения к тому, чему уподобляется, а мнимый образ, неразумно приготовляемый ваятелем. Таковы положения, порождаемые умом Мамоны, который не допускает во Христе никакого внешнего образа. Но божественный Апостол, разъясняя Христову тайну, говорит нам не только об одном божественном, но еще и о другом образе — образе раба, говорит о Христе, соделавишмся подобным человекам и по виду ставшим как человек (Флп 2, 7). Посему следуя Павлу и исповедуя во Христе два образа, являющие нам два естества, мы признаем страстного подобно нам человека имеющим внешний вид, описуемым. Но Мамону вид человеческий не приводит к мысли об описуемости; не внимает он и божественному Петру, который говорит, что Бог прослави отрока своего Иисуса (Деян 3, 13), и представляет этого Отрока безобразным и безличным. Чем же он считает спину и ланиты, из которых первая приняла бичевания, а вторые — удары, а также пронзенные божественные ребра и раны от гвоздей? Но все это для Мамоны вздор и суесловие. Кажется, и в этом пункте Мамона имел своим учителем Евсевия, который пустословил, что человеческий образ Христа совершенно изменился и не сохранил присущих ему свойств. Когда Мамона уразумел, что никто из православных не примет его праздной болтовни, то, расставшись со словами, он перешел к делу, выступив явно в качестве врага Христова, и с того времени употреблял все ухищрения и усилия, поносил и отметал вместе с иконою и самый первообраз и изглаждал память о нем, ибо тяжело ему видеть Христа на иконе. Затем как бы пришедши в себя (при мысли), что Христос оказывается у него лишенным лица и ипостаси, он подобно очнувшимся от горячечного бреда и избавившимся от безумия, обращается к себе, возвращается на свою блевотину, снова заводит речь о лице и говорит:

39. «Невозможно изображать лицо одного естества у того, кто состоит из двух естеств при одном лице, так что по другому естеству он оказывается без лица». И теперь он настаивает на своих положениях, однако не прежним способом. Здесь он покидает вопросительную форму, как бы забыв свое же, не обращает внимания на прежние измышления и вскрывает свои взгляды, причем пользуется не логическим методом, ведет речь не на основании доказательств от Писания или отеческих, но дерзостно излагает то, что позволяла ему его власть, нечистый ум, тучное чрево, скверные изблевания, навозная грязь, а также безмерная страсть к мирскому и низкому, чем он думал хвастаться и тешиться. Что он расточает перед нами праздные и пустые речи, ясно каждому. Однако необходимо неустанно бороться с этим невежеством благовременно и безвременно. Ничто не мешает нам, отправляясь от содержания его речи, довести его до противоречия и показать, что он явно борется с самим собой. Следует обратить внимание на то, что так как в виду существования единого лица он говорит о невозможности изображать Христа по одному из двух естеств и немного спустя подтверждает это в словах «икона есть икона лица и потому божеское естество, как неописуемое, лица не имеет», то для допущения соответствующего его речи противоположения Мамона на основании мысли о том, что Христос изображаться не может, должен был бы вывести заключение, что Он лишен лица и по другому своему естеству. Но это в свою очередь невозможно. В данном случае он вынужден был бы сказать, что при существовании двух естеств в одном лице, причем лицо одного естества неизобразимо, а другое естество лишено лица, невозможно мыслить Христа даже только Богом и, приписывая лицо только Его божеству, не изображать Его, потому что неизобразимое предполагает неизобразимость лица, а между тем плоть описуема. Итак, рядом с прежними нелепостями Мамоны и настоящие несообразности не менее явны. Он не избежал двойной пропасти, будучи уловлен сетями своих речей, ибо против воли вынужден был, хотя много трудился, а еще более пустословил о неописуемости, признать Слово описуемым, чтобы не делать вывода, что лицо относится ко одному только божескому естеству, а плоть остается без лица. В противном случае ему обязательно придется считать Его невидимым, неосязаемым и бесстрастным и вообще допустить, что Оно не восприняло плоти. Но каким образом в таком случае он избежит богохульства докетов и фантасиастов? До сих пор он не называл это лицо и ипостась простыми: иначе он должен был бы упразднить все домостроительство, что ясно высказать он опасается, так как оказалось бы, что он ниспровергает все наши таинства; ибо простое по природе не может быть видимым, представляемым, страстным; бесстрастное же и нетленное совершенно непостижимо и недоступно пониманию. А это что есть иное, как не Бог? Этого Мамона не говорит, а признает, что лицо сложно, утверждая, что оно имеет два естества, хотя и скрывает, как он представляет способ их соединения. Он пытается при помощи одного слова неописуемость упразднить все другие свойства!

Мы утверждаем, что ипостась состоит из двух противоположностей, как научают нас богословы: «явившийся Бог с воспринятым (человеческим естеством), одно из двух противоположных, т. е. плоти и духа» (Григорий Богослов). Невозможно, чтобы два естества, соединенные в одном существе, не были противоположны и различны. Их различие показывает уже число: если к сложному прилагается число, то оно указывает на различие природы (составных частей) исчисляемого. Если бы они были одним и тем же, то их было бы не два, а одно, ибо как может быть сложное при одном и том же естестве? Сложное говорит о различии слагаемых, а также о их разнородности. Выслушаем отца, который, рассуждая о составе и творении человека, созданного из естеств видимого и невидимого, совершенно противоположных друг другу, замечает: «он не был слиянием двух, ни смешением противоположных (составных частей)». Итак, почему же, называя ипостась сложною, он не признает соответственно и последовательно свойств, подобающих естествам, в ней мыслимым? Ибо если видимое противоположно невидимому, осязаемое неосязаемому, тленное нетленному, страстное бесстрастному, — или еще какие-либо подобные противоположности мыслятся об одном и том же лице Христа, — то почему же не может мыслиться в приложении к нему антитеза описуемого и неописуемого? Кто допускает, что плоть неописуема, тот утверждает не что иное, как то, что божеское естество ничем не отличается от человеческого, несотворенное от сотворенного, ибо отождествляет оба. И напрасно он поэтому и неуместно заводит речь о двух естествах. Если не приписывать каждому из естеств присущие им качества, из которых они состоят, и отличительные свойства, то почему же мы будем знать о естественных различиях и существенных признаках? При таких условиях пришлось бы противоположности называть тождественными, что недопустимо.

40. Все это бредни и софизмы Ариан, Аполлинария, Евтихия и секты смесителей и акефалов. Некоторые нижеприведенные положения их могут показать, насколько отличаются от них мнения Мамоны. Так у них есть следующие места: «так что говоря о плоти, что она имеет лицо не собственное, а Божие, мы признаем Бога в Божеской славе». И еще: «если Родившийся от Девы именуется единым Господом и есть Тот, через Которого все произошло, то Он есть одно естество, ибо одно лицо не допускает разделения на два: ведь ни тело не есть особое естество, ни также божество во плоти не есть особое естество. Но как человек есть одно естество, так и Христос, бывший в подобии человеческом». Так как Мамона говорит то же, то для последовательности ему нужно было утверждать, что во Христе одно естество, составленное из двух, дабы, погрешая вместе с ними, не отставать от них в нечестии. Поистине болея их безбожием и богохульством, он постарался отвергнуть великий и многолюдный святой собор, который, движимый Божественным Духом, раскрыл учение об ипостаси и о естествах во Христе, ясно и отчетливо возвестив нам таинство Божественного домостроительства.

Прежде всего следует обратить внимание на то, что Мамона в данном случае утверждает, что Христос из двух естеств. Но я недоумеваю, как это возможно для того, кто немного раньше отказывался приписывать Ему какой-либо образ. Однако он отнюдь не говорил при этом, что Он и во двух естествах[82].

Итак, не сливает ли и он вслед за своими учителями естество ради единой ипостасти. Упраздняя описуемость, он явно отрицает и прочие отличия плоти. Но говоря так, он не сохранит свойств и естества божеского и не будет в состоянии признать ипостась Господа ни описуемой, ни неописуемой, ибо такова сущность слияния: оно не показывает ничего из того, что входит в соединение, существующим самостоятельно, но чем-то иным, как это бывает в вещах, изменяющих друг друга. Подобное этому можно наблюдать при смешении жидкостей, при сплаве металлов, а также при составлении во врачебной науке лекарств и, наконец, при соединении составных элементов в тела, в которых ничего не существует отдельно — ни огонь, ни земля, ни что другое. Совершенно так же думал Мамона и о двух действованиях, мыслимых во Христе. При одной ипостаси он должен был допускать и одно действование и таким образом выказать себя последователем наставников своих, учивших о слиянии и мнимом воплощении Господа. Как эти последние нечестиво и злокозненно нападали на двойственное число, которое чтили поборники истинной религии и православного учения, и затем выставляли это число, как причину разделения ипостаси во Христе, так что допускали или два лица для двух естеств или в виду одного лица признавали неизбежно только одно естество, — так и Мамона, привязавшись к слову неописуемый, из всех сил добивается или того, чтобы при помощи его разделить ипостась Христову, или того, чтобы Слово было соописуемо плоти. Ибо дальнейшая речь его такова:

41. «Но он (живописец) должен или описывать на иконе и божеское естество, ибо Христос (состоит) из двух (естеств), или же представлять Его простым только человеком и так изображать Его, поскольку икона есть икона лица и поскольку божеское естество неописуемо». На каком основании он утверждает это? Мыслимо ли такое состояние или нет? Он провозглашает это, в угождение своей глупости, произвольно, не обращаясь к помощи истины. Мы же немного раньше говорили уже об этом в согласии с истиной, именно, что Божественное Слово по природе Своей бесстрастно и, даже будучи в теле, пребыло тем не менее бесстрастным и совершенно чуждым того, что Ему приписывает праздная болтовня. И теперь тоже скажем кратко. Следует заметить, что Слово не только не может описываться, когда описывается плоть, но Оно не описывается даже присутствуя в теле, которое соединено с Ним существенно и нераздельно. Я думаю, что это известно всем, если, конечно, верить в благовествование о содеянном во время божественного снисшествия. Иначе каким образом можно считать заслуживающим веры Иоанна, который свидетельствует истину и говорит: посреде вас стоит Егоже вы не весте (Ин 1, 26), указывая на Того, Кто еще присутствовал телесно? И Сам Спаситель Истина сказал Нафанаилу: прежде даже не возгласи тебе Филипп, суща под смоковницею видех тя (Ин 1, 48). Пребывая телесно с учениками вдали от Вифании, Он провозвестил кончину Лазаря (Ин 11, 14). После воскресения Он обещал ученикам пребыть с ними до скончания века (Мф 28, 20). Зачем перечислять больше? Где двое или трое собраны во имя Его, там Он обещает быть среди них (Мф 18, 20). Христиане собираются везде; и Он везде будет — и как ясно всем — именно по Своей неизреченной и таинственной природе, с которою мы мыслим Его везде и над всем… И божественные изречения возвещают это: еда небо и землю не Аз наполняю (Иер 23, 24). И еще: Бог приближаяйся, глаголет Господь, а не Бог издалеча (Иер 13, 23). И: камо пойду от Духа Твоего; и от лица Твоего камо бежу. И притом Сам Он присутствует во всем, но не все присутствует в Нем, как говорят богословы. Из всего этого ясно, что Он присутствует во всем по божеству, ибо телесно Он не везде присутствует с собравшимися. Он не присутствовал тогда, когда ученики говорили Ему: и бесы повинуются нам о имени Твоем (Лк 10, 17). В это время тело было в каком-либо другом месте. Итак, ясно, что по телу Христос был описуем, чудеса же всюду творила необычайная и непобедимая сила Его имени. И не пророческим предвидением и даром (да не будет!) Он делал и предрекал это ученикам, как бы прозревая будущее, но как Бог везде присутствующий, и также не одним действованием, как пустословили некоторые из древних, утверждавшие, что Слово оставило небеса ипостасно во время божественного воплощения и пребывало с нами по существу, а с Богом и Отцом только действованием и величием, ибо они полагали, что сущность и действование одинаково отличны как в существах телесных, так и в Божественном Слове. Православные это отвергают, ибо не признают такого различия в отношении к существам простым и бестелесным. И действительно сущность и действование здесь не должны быть отличаемы, дабы не мыслить сложным того; что превышает всякую простоту. Ни сущность не может быть без действования, ни действование без сущности. Отец Мой, говорит Спаситель, доселе делает и Аз делаю (Ин 5, 17). Сущность указывает на то, что Он пребывает пресущественно, всегда Себе равен, остается неуклонно твердым и неподвижным. Действование же указывает на промыслительные пути в отношении к сущему и на исследимое управление, которым он пользуется, не лишаясь Своей простоты, промышляя над всем. И хотя Он пребывал с людьми, как истинный человек, но и не оставлял лона Отчего; Отец был в Нем и Он в Отце (Ин 10, 38). Итак, согласно тому, к чему приводит правильное рассуждение, если Слово не описывается в собственном теле, то не превысит ли меру всякого безумия, тупости и нечестия утверждение, что Слово описывается вместе с описуемым телом, в то время как Божественное Слово неописуемо? Возьмем (для разъяснения) однородное с обсуждаемым вопросом. Так как Слово присутствует во всем, то весьма неразумно и крайне нелепо было бы утверждать, что Слово отделяется от тела, если тело признать описуемым. Ибо если Слово не отсутствует нигде и не удаляется ниоткуда, то что может быть правильнее утверждения, что Оно всегда присутствует в собственном теле, ипостасно с Ним соединенном и описуемом, дабы таким образом сразу изобличилось странное и неразумное упорство нечестивцев? Если бы вся тварь, в которой присутствует Слово как неописуемый Бог, была неописуема, то их соображения имели бы какое-либо значение. Если же все описуемо, то чем вызывается это нелепое и жалкое стремление одно только Слово отделить от тела? Поистине так рассуждающие и говорящие ткут паутину.

42. После сказанного обратимся к продолжению нашей речи. Если Мамона утверждает, что Христос из двоицы (естеств), то (если только он желал сохранить то, что он называет этим славным и знаменитым именем двоицы) он должен бы признать Христа описуемым по обоим естествам. Но так как он этого не признает, то это сложное и дивное понятие двоицы у него распадается. Особенность высокомерия и самолюбия состоит в том, чтобы слишком легко относиться к предметам, выходящим за пределы обыкновенного, и явно заблуждаться там, где можно постигать и исследовать. На основании того, что он говорил раньше, он должен был предчувствовать и догадываться, что выйдет у него из всего этого. Итак, он допускает, что Христос состоит из двоицы? Вследствие этого Он конечно будет сложен, ибо простое несложно, а то, что из двоицы, сложно. Какое же отсюда заключение? Если божество неописуемо, потому что просто и несложно, то состоящее из двоицы каким будет? Против желания он должен сказать, что оно будет описуемым. Притом самое понятие сложности обязательно предполагает описуемость. Таким образом, везде он оказывается в противоречии и с истинным учением и с самим собою. Против его соображений следует сказать еще следующее. Он полагает, что постиг таинство Христово, но он не знает и не видит того, что у его ног. Раз отклонившись от правого и царского пути, он идет по крутизне, покатой с обеих сторон.

Итак, он хочет заставить своих слушателей силою доводов выбрать одно из двух. Первое: или живописующие Христа вынуждены впадать в двоякий грех. Первый: или вместе с иконою описывать и божество ради единого лица, которое, как говорят, состоит из двоицы, или же представлять Христа простым только человеком и соглашаться таким образом с безумием Нестория. Второй: живописцы, стараясь избегнуть этого, не должны изображать Его совсем, чтобы таким образом впасть в зловерие Мамоны, т. е. пристать к противной секте фантасиастов, совершенно отпавших от истины, каковой секте усердно радеет Мамона, утверждая с одной стороны, что Христос состоит из двоицы, а с другой — везде отказываясь признать, что Христос в двоице, т. е. в двух естествах. В таком случае учение о божественном воплощении извращалось бы совершенно. Церковь, избегая этих нелепостей и удерживаясь богоприлично от уклонения в ту или другую из этих крайностей, шествуя средним и прямым путем, держится только одной истины, исповедует и чтит православно и свято домостроительство Христово. Рассуждающий же подобно Мамоне делает нечто похожее на то, как если бы кто при виде многих оттисков, произведенных на воске золотым перстнем, стал утверждать, что или золото, отпечатлевающее оттиски, смещалось с воском, или же вырезанная на перстне надпись совершенно от него отдалилась и отделилась. Или как если бы кто, наблюдая изображение огня, как часто мы видим огненные круги и пламя на картинах с херувимами, ибо в таком виде богословы созерцали ангелов, — подумал, что жар от огня описывается вместе с материалом, или что изображаемый огонь лишается своего существенного свойства. Если думать и говорить это неразумно и невозможно, то еще более неразумны и невозможны рассуждения Мамоны: они суть извержения мысли невежественной и поврежденной. Ибо если упомянутые предметы не претерпевают ничего в своей природе, то как же преестественное и бесстрастное Слово может быть или описано с плотью или отделено от нее, когда она описывается, или претерпеть что другое, если Оно не описывается даже в пречистой плоти Его, с которой соединено существенно? Между тем этот мудрец должен был знать и верить, согласно догматам христианским, что божественное Слово, желая спасти наш род спасительным Своим явлением, восприняло непостижимо и неизреченно в Свою ипостась и объединило с Собою все описуемое, живописуемое и изобразимое вещество наше, которое и после восприятия навсегда остается изобразимым и описуемым. И если бы описуемое тело это не было воспринято, то оно не было бы и спасено, ибо не усвояемое не может быть уврачевано, как говорят богословы. Затем Мамона прибавляет следующее:

43. «Изготовивший икону говорит, что она есть икона Христа. А мы знаем, что имя Христа обозначает не только человека, но и Бога». Если бы он ценил свои слова, то он должен был бы сознавать нелепость того, что он говорил раньше. Но заблуждение и ложь обыкновенно противоречат и истине, и себе. Если бы имя Христа означало одно естество, то последующая речь наша, обосновывая истину и взвешивая разнообразные мнения, склонила бы победу на сторону лучшего, объявив это одно естество или вполне описуемым, или совершенно неописуемым. Но так как это имя указывает на два естества, как утверждает Мамона, то что мешает приписывать каждому из них свойственные и принадлежащее им признаки, так что они могут быть соединены и в то же время не лишаться своих существенных признаков и неизменно присущих им естественных свойств, ни разделяться вследствие того, что неслиянно вмещаются одно в другом. Хотя они в одном и том же, но они не одно и то же, как не одно и то же душа и тело. Если бы кто знал одного и того же человека как золотых дел мастера и каменщика, то это не значило бы еще, что он считает обработку золота и камня одним и тем же. Мамона пользуется числом двоицы, как орудием своей злобы, и издевается над естествами, дабы совершенно уничтожить состоящее из них лицо и легко выполнить свое намерение относительно его. Итак, тот, кто изготовляет икону и говорит, что она есть икона Христа, знает и значение имени и значение лица, знает также и то, что составные части противоположны друг другу, хотя восприятие их, как говорят, дается одновременно. Знающий, что одно их них невидимо и совершенно непостижимо и вследствие этого неизобразимо и неописуемо, должен знать также, что другое видимо и постижимо и по антитезе противоположности обязательно описуемо и изобразимо. Итак, принимая целое не как единое, а как состоящее из двух частей, — в противном случае речь Мамоны имела бы некоторое основание, — но созерцая только видимое, живописец поступает именно сообразно с этим. Он знает, что изображать одно не значить обязательно описывать другое, ни разделять единое целое. Этого не может быть ни в каком случае. Как в том случае, когда смотришь на пишущего, изображаемые им предметы отнюдь не распадаются, так и при изображении одного не предполагается и изображение другого. Это мы уже показали на примере человека; это же легко можно видеть и в других случаях. Если кто знает различные признаки вещи и берет один из них, то неужели он должен пользоваться и другим? Например: мы знаем, что огонь обладает двоякой энергией — светить и греть. Если кто-нибудь нуждается в силе огня светить, то неужели он вынужден против воли подвергаться и действию его пламени? Или если кто для удаления нечистоты пользуется свежею водою, то неужели он должен и охлаждать себя посредством ее, ибо она имеет двоякое свойство — чистить и охлаждать? Никто из обладающих разумом согласиться с этим не может. Итак, Мамона, рассматривая это целое, т. е. Христа, как нечто единое, хотел, чтобы естества, из которых состоит Христос, представлялись всегда вместе, как воспоминание целого, и чтобы ни одно из них не представлялось само по себе, так чтобы то, что случается с одним, существовало так же в другом.

44. Если бы он слышал когда-нибудь от Павла: мы же проповедуем Христа распята (1 Кор 1, 23), то чтобы он ответил ему? Так как имя Христа есть имя общее для обоих соединенных естеств, то он, согласно своим допущениям, ввиду того, что имя Христа указывает и на Бога, вынужден был бы невольно, чтобы не делить единого, говорить, что само Слово было распято в собственном Своем естестве, и что божественная и неизреченная сущность пострадала вместе с человеческой. И если бы кто указал ему божественный и животворящий гроб — не будем говорить об обрезании и других страданиях, то он сказал бы, что Слово умерло и что божеское и бессмертное естество было погребено вместе с человеческим и смертным. Чтобы не разделять естеств, он хочет того, чтобы если одно естество претерпевает что-либо, с ним претерпевало бы и другое. И что ему могут сказать эти слова: но нам един Бог Отец, из негоже вся, и мы у него: и един Господь Иисус Христос, им же вся и мы тем (1 Кор 8, 6)? Подобное должно казаться ему нелепостью. Так как все действия принадлежат одному, то, с точки зрения Мамоны, вместе со Словом участвовало в творении всего и наше естество, и человек таким образом будет творцом самого себя. И затем, когда божественный Петр говорит: ты еси Сын Божий (Мф 16, 16), то, согласно положению Мамоны, и плоть вследствие отношения сыновства окажется имеющею достоинство божеского естества. Кто читает Писание, тот найдет и много другого подобного, что изобличает богохульство Мамоны и его нелепости. А что Мамона так именно думает и рассуждает, это нам показывают сущность его речей и пустые софистические вопросы. И все это он понимает неискусно и грубо, а не в смысле взаимо-усвоения или взаимообщения (свойств божественных и человеческих), как учит о сем соборная Церковь, о чем речь будет немного после.

45. Так как Мамона продолжает распространяться и повторяться, то будем распространяться и мы по поводу сказанного им, и хотя бы он говорил одно и то же об одном и том же, будем отвечать ему. Он рассуждает так: «и как имя Бога и человека (Христа), означающее естества божеское и человеческое, мы можем прилагать к иконе, которая в состоянии представить только естество человеческое, а не естество божеское и человеческое?» Это «как», — буду разговаривать с тобой, как с присутствующим, — если бы не оглохли уши души твоей, если бы не ослепли твои мысленные очи, если бы ты не лишился разума и не извратилась твоя способность рассуждать, если бы ты хранил неприкосновенно определения веры и неповрежденное определение соборной церкви, если бы ты уберег малую искру веры в своем сердце, а не бесновался против непорочного и непогрешимого нашего исповедания вслед за твоими вождями, влекущими тебя в пропасть неверия и погибели; это «как», говорю, для тебя было бы совершенно ясно, если только это является для тебя действительно вопросом, а не ухищрением и обманом.

Повторяя одно и то же об одном и том же, заметим, что так как распятие и страдание называются Христовыми, равно как погребение и прочее, — не будем говорить более, переходить меру и наскучивать слушателям, — то ввиду обозначения именем Христос двух естеств, приписываемое одному из них должно, несомненно, присваиваться и другому. Само собою разумеется, что крест мог поразить только человеческое естество; между тем он называется Христовым. Пусть убедит тебя Апостол, который говорит: мне же да не будет хвалитися токмо о кресте Господа нашего Иисуса Христа (Гал 6, 14). Обрезание может отделять только плоть человека, и гроб может ограничивать собою, заключать и скрывать только ее. Между тем все это называется Христовым, хотя ничего из этого не может быть приписано естеству божескому и неизреченному, ибо оно нетленно, бесстрастно и совершенно чуждо чего-либо мыслимого в этом роде. И если нечто подобное говорится, то говорится в смысле взаимоотношения и взаимообщения, чего ты в настоящем случае не делаешь, ибо совершенно этого не понимаешь. Говорится, что пострадал Христос, но не как Бог, а как человек, хотя Он один и тот же с единою ипостасью. Так как тело, воспринятое от нас, называется Христовым, и мы верим, что Он все пострадал в нем, а между тем тело это имеет, конечно, свойственные ему черты, ибо оно не было бы телом, если бы не имело их: то неизбежно эти черты и подобие называются Христовыми. И как тело принадлежит Христу, так и эти черты относятся не к естеству Слова, ибо мы знаем, что оно безобразно и лишено формы, а к телу Слова и к человеческому естеству и образу, которые свойственны Христу. Посему имя Христа придается этим чертам омонимически, как представляющим Его подобие.

Между тем тебя имя Христа, указывающее на два естества, возбудило величаться, хвастаться и думать, что ни одно из естеств, представляемых с этим именем, не может называться без другого, что одно из них или совсем не берется в каком-либо случае или учении, или же если оно выделяется от другого, то отделяется от него совсем. Что же сказать на это? Представь себе, что Христос именуется только человеком или сыном человеческим и притом называется только этим именем. И если никому другому, то Христу ты, конечно, поверишь, когда Он говорит народу иудейскому: что ищете мене убити, человека, иже истину вам глаголах (Ин 8, 40)? И: аще не снесте плоти Сына Человеческого (Ин 6, 53). И: прославися Сын человеческий (Ин 13, 31). И: предан имать быти Сын человеческий (Мф 17, 22). И: прииде Сын человеческий спасти погибшаго (Мф 18, 11). И: называли сыном Давида (Мф 9, 27 и др.). И многое подобное этому можно найти в Евангелии, если только Евангельские изречения не представляются тебе пустой болтовней. Так как то, что указывается названием человека, есть одно, а не два, как в имени Христа, ибо это слово означает одно человеческое естество, то не получается ли и не прибавляется ли у тебя нечто новое, поразительное и удивительное? Ведь ты, как человек, который ведет борьбу, скорее, со Христом, чем с именем Его, в состоянии объявить Господа простым человеком, одним из нас, — к чему ты нечестиво стремился и раньше и теперь, — и признать, что Он именно был обвинен, осужден на казнь, перенес поругания и приговорен к жестокой смерти. Охотно опускаю другое из страха перед богохульством. Может быть, ты скажешь, что человек этот есть Бог. Ты говоришь правду, ибо и Бог этот есть человек. А если наоборот, когда ты слышишь, что Он называется только Богом: в начале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово (Ин 1, 1), — видехом славу Его, славу яко единороднаго от Отца (Ин 1, 14); и: якоже Отец воскрешает мертвые и живит, таке и Сын, ихже хощет живит, (Ин 5, 25); и: Отче прослави Сына Твоего, да и Сын Твой прославит тя (Ин 17, 1); и: Аз и Отец едино есма (Ин 10, 30). И слепорожденному говорит: веруешь ли в Сына Божия? и многое подобное. Когда слышишь ты все это, считаешь ли ты Христа только Богом, лишенным нашего естества, лишаешь ли Его совершенно нашего тела. и отрицаешь ли у Него все человеческое, чтобы таким образом явно упразднить все домостроительство?

46. Что собственно ты говоришь? Ты обращаешь внимание на слова обозначающие естества и, с одной стороны, уничижительными из них ты уничижаешь Христа, лишая Его свойств божеских и возвышенных, и таким образом соглашаешься со своими учителями, страдаешь арианским безумием. С другой стороны, возвышенными названиями ты устраняешь уничижительные, приписываешь Христу только возвышенное и поешь вместе с твоими вдохновителями, усердствуешь пустому и чудовищному баснословию скверных Евтихиан, или вернее Манихеев. Раз ты стремишься к поруганию и упразднению спасительного домостроительства, тебе легко услаждаться этими нелепостями. Но если мы посмотрим на это с иной точки зрения, именно признаем, что название человека свойственно и собственно нашему существу, а то, что приписывается ему, приличествует превышающему нас, то какое объяснение ты дашь? Здесь дело обстоит не так, как в случае с именем Христос, которое является общим именем, обозначающим оба естества; но особое название одного естества представляет в то же время свойства соединенной с ним сущности вследствие взаимоотношения, в которое они вступают в одном и том же существе, — вследствие того, что свойства их перемешиваются друг с другом, равно как и самые естества, согласно церковному толкованию. Ибо что ты окажешь на это: аще узришь Сына человеческого восходяща, идеже бе прежде (Ин 6, 62). И: никтоже взыде на небо, токмо сшедый с небесе, Сын человеческий (Ин 3, 13), И: суть нецыи от зде стоящих, иже не имут вкусити смерти дондеже видят Сына человеческаго грядуща в царствии своем (16, 28). И: приити имать Сын человеческий во славе Отца Своего, со Ангелы своими (Ин 16, 27). Итак, будешь ли ты придавать значение только одним именам и считать царство человека вечным и неразрушимым, признавать Его человеком, предсуществовавшим на небе, сходящим с неба и снова восходящим на небо, а также, что Бог и Отец есть Отец того, кто называется человеком? Или же ты обратишь внимание на сущность вещей и истину и изумленный почтишь великое таинство домостроительства и примешь, что гласит и исповедует о нем учение соборной церкви, не придавая значения одним только именам и словам, дабы не лишиться спасения? Ты уже расстался с этим вслед за твоими пророками и вождями и выступил неразумно и нечестиво в качестве обвинителя истины и домостроительства Христова. Оставляя сражающихся с именами разглагольствовать об именах и представляя им услаждаться буквами и слогами, обратимся к силе истины и самих вещей и побеседуем кратко о следующем.

47. Итак, следует сказать, что имя Христос без сомнения означает двоицу естеств в одной ипостаси, как говорилось часто и пространно об этом раньше. Боговдохновенное Писание и славнейшие Отцы, возвышенно рассуждая о значении имени, всесторонне разъясняли это при помощи понятий взаимоотношения и взаимообщения. Когда они рассматривают естества во Христе сами по себе, т. е. божество и человечество (ибо они обозначают существа), то приписывают особенности и естественные свойства каждому в собственном смысле — и то, что говорят об одном естестве, не приписывают другому. Они не говорят ни того, что божество сотворено и страстно, ни того, что человечество не сотворено, нетленно или бесстрастно, ни того тем более, что естества спострадали друг с другом, как допускают нынешние догматисты. Но когда они берут ипостась, состоящую из этих естеств, они называют ее Христом по тому и другому естеству; свойства соединенных естеств они считают свойствами ипостаси, так как Христос есть и Бог и вместе человек, Бог воплощенный, один и тот же — сотворенный и несотворенный, страстный и бесстрастный. В случае, если они имели в виду составные части ипостаси, иногда на основании свойств только божеских и возвышенных называли Христа Богом и Сыном Божиим, а иногда, принимая во внимание свойства только человеческие и уничижительные, именуют его человеком и Сыном человеческим. Иногда же они свойства одной из частей приписывают другой с ней сосуществующей, вследствие того, что они вмещаются одна в другую. Так Бог называется страстным и Господь славы распятым не как Бог, а как человек. И наоборот, именуется человеком безначальным, бесстрастным, несотворенным, небесным и отроком предвечным не как человек, а как Бог. Вследствие тесного единения естеств, единства ипостаси и тожества лица, Христос есть един и в одно и тоже время есть то и другое: с одной стороны, существуя безначально от Отца, а с другой — став потом человеком по Своему милосердию. Этим путем каждое из естеств сообщает принадлежащие ему свойства другому, вследствие единства и тожества ипостаси, не теряя каждое из своих свойств в одном и том же лице, почему и говорится, что Слово усвоило домостроительство страдания Своей плоти. Хотя Оно нисколько не страдало в Своем естестве, однако говорится, что Оно пострадало, дабы мы верили в единого Спасителя всех, исповедовали Его виновником нашего бытия и существования и приписывали Ему наше блаженство.

Верховный из богословов наставляет нас этому, говоря: Христос единою о гресех наших пострада, праведник за неправедники, да приведет ны Богови: умерщвлен убо быв плотию, ожив же духом (1 Пет 13, 18). И еще: Христу пострадавшу за ны плотию, и вы в туже мысль вооружитеся (1 Пет 4, 1). С этим в согласии окажется и учитель неизреченных тайн, проповедующий Христа распятаго, а также, что распят Господь Славы (1 Кор 1, 23). Поэтому же называют иудеев убийцами Бога и Господа и божественные отцы наши, которые о способе взаимообщения (естеств) рассуждают так. Божественный Кирилл в третьем письме к Несторию: «и был (Христос) в распятом теле, усвоив страдания Своей плоти». В письме к восточным он говорит так: «сверх того все мы исповедуем Слово Божие бесстрастным, хотя велемудро уготовляя таинство. Оно представляется усвоившим Себе страдания, испытанные Его плотью». Почему и премудрый Петр говорит, что Христос пострадал за нас плотью, а не естеством неизреченного божества. И чтобы в Него верили, как Спасителя всех, Он, как я сказал, домостроительным усвоением воспринял страдания Своей плоти. Священный Амфилохий в послании к Селевку говорит так: «страдает воспринятое естество, но воспринявшее пребывает бесстрастным. Бог усвояет Себе человеческие страдания Своего Христа, т. е. крест, смерть и все, что о Нем мыслится с точки зрения домостроительства, усвояет, но Сам нисколько не страдает». Божественный Григорий Нисский против Аполлинария пишет: «так как человеческое хотеть ние — одно, а божеское — другое, то о Христе говорится, что Он усвоил страдания наши, согласно немощи естества, по человечеству. Но что дивно — мы находим, что Священное Писание приписывает Спасителю всех Христу, не только существенно и изначально свойственные нашей природе страдания, но даже наихудшие из них. Говорится, что Он усвоил их, соделался как бы клятвою за нас и грехом: проклят всяк висяй на древе (Гал 10, 3, 13); не видевшаго бо греха по нас грех сотвори (2 Кор 5, 21), — что Он воспринял наше непокорное и непослушное естество. Он усвоил воспринятое так, чтобы в Себе уничтожить худшее, как огонь уничтожает воск, а солнце — туман, и чтобы мы восприняли вследствие единения присущее Ему». Так говорит великий Григорий.

Но враги истины не идут за этими вождями; нечестивые и безумные в одно и то же время, плененные плотскими страстями, они открыто проповедуют противоположное. Между тем мы, наставляемые учителями церкви, пребываем в пределах православия, не совлекаем естество Слова в страдания плоти и напротив говорим, что усвоив домостроительно эти страдания, Оно не страдало само. Таким путем мы нисколько не нарушаем правильного хода умозаключений, хотя по нашему Один и Тот же приобщился и славы и поругания. Так как Слово усвоило домостроительно страдания тела и так как тело это называется телом Бога-Слова, то и икона и подобие Его пресвятого тела относятся к Нему, как Ему собственные. Усвоенная таким образом, икона, принимая имя общее обоим естествам, называется омонимически с первообразом. А вы, враги домостроительства Единородного, спрошу я вас, что скажете вы на это? Почему вам кажется поруганием Христа твердая вера, пламенная любовь к божественному таинству православных, которые признавая проистекающее из него благодеяние, повествуют и изображают великие дела, совершенные для нашего искупления, дабы имея их перед глазами носить в душе всегда свежую, твердую и постоянную память о них, согласно древнему преданию церкви Христовой? Косность и леность нашей природы требуют как бы удара рожна и возбуждения для того, чтобы направить ее к полезному. Неужели у вас не находит веры, что Он соделался клятвою и грехом, был распят и умер, перенес наказание, налагаемое на злодеев, и все то, что Он благоволил пострадать ради нашего спасения? Если же Он перенес эти страдания ради нас как человеколюбец, то сколь более Он, как Преблагий, примет от нас иконы, ценя веру и чувства усердствующих?

48. Но вы находите оправдание во грехах своих (Пс 140, 4), нечестиво и невежественно болтая невоздержным языком своим об описуемом и неописуемом. Не славу желая утвердить, вы восстаете против долготерпения Божия, ниспровергаете и клевещете на спасительное домостроительство, силясь совершенно упразднить Его. Если бы не таковы были замыслы и намерения ваши, если бы у вас была хоть тень благочестия, то вам не было бы нужды выступать против церкви Христовой с пустыми и новоизобретенными догматами. Если бы вы имели попечение о вере, то вы сохранили бы православное и непорочное учение о домостроительстве Христовом, и не стали бы укорять нас в измышленном будто бы нами заблуждении относительно двоицы природы в Христе, но правильно высказали бы касательно ее только ей приличествующее и подобающее, а именно: исповедуя двоякое рождение Христа — одно предвечное, безначальное, бестелесное и вечное от безначального и вечного Отца, и другое — в конце времен от пречистой Богородицы, бывшее во времени ради нашего спасения; приписали бы каждому из естеств то, чем характеризуется их различие и почему познается их способность не сливаться и не смешиваться, а также приписали бы соответствующие естествам действования и воли, божественные и человеческие. Где различны естества, там различны и действования, равно как где тождественны действования, там равночестны и естества, вследствие противоположности соединявшихся природ, как думает и учит церковь. Таким образом, божественное действование можно мыслить вечным, или, скорее, самодействованием, потому что сущность и действование не различаются, а подлежат одному и тому же определению ввиду особенности простого и бестелесного естества, которое во всем проявляет одно и то же, но только различно и, так сказать, неописуемо, а не так, чтобы прежде была силою, а потом из силы стала действием.

49. Нечто подобное говорит Господь: Отец Мой доселе делает и Аз делаю (Ин 5, 17) не только вызывание изначально сущего из небытия к бытию, но также сохранение и промышление о нем, как например, творит ангелы своя духи (Ис 103, 4), простирает небо яко кожу (там же 2), покрывает водами превыспрянняя своя: основывает землю на тверди ее (там же 3 и 5): что однажды стало существовать, то и получает от Его промыслительных действий продолжение своего бытия. Человеческое же действие не вечно, но конечно или лучше сказать — ограниченно, ибо молчание прерывает говорящего, и уснувший разве не просыпается. Покой ограничивает движение. И вообще что-либо делающий не может в то же время делать и другое. Равно и сила — двоякая: одна божественная вечная самосила, бесконечная сила соответственно высшей степени величия и могущества. И вечная сила его, говорит Апостол, и божество (Рим 1, 20). Сила же человеческая ограниченна и немощна. Плоть убо немощна; дух же бодр (Мф 26, 41). И: человек в язве сый, и ведый терпети болезнь (Ис 53, 3). И: аще и распят от немощи, но жив есть от силы (2 Кор 13, 4). Также и воли: одна божеская — благая, ибо Бог всегда желает нам благоденствия и спасения и принимает обращение и покаяние грешников; другая же наша — изменчивая и непостоянная, ибо не всегда желает одного и того же, иногда так, иногда иначе; иногда желает движения, а иногда покоя; в одно время желает созерцать и размышлять, а в другое — нет; иногда желает действовать, а иногда — оставаться в праздности. Воля человеческая, мыслимая во Христе, не противоположна Его воле божественной, как всецело обожествившаяся, ибо свойства нашей природы изменчивой и колеблющейся переходят из одного состояния в другое и не имеют в себе ничего устойчивого и прочного.

50. Итак, что же? Не двоякое ли и ведение у Христа? Ведь как Бог Он знает все прежде, чем оно случилось. Так находясь вдали, Он, как Бог, предвозвестил ученикам кончину Своего друга (Ин 11, 14). Находясь же вблизи и приближаясь ко гробу, Он спрашивает: где положили его (Мф 11, 34), выказывая тем меру нашего естества. Также: Иисус же знал помышления их ( Мф 9, 4), т. е. то, о чем хотели спросить Его, ибо и как человек Он знал все вследствие ипостасного единения со Словом, равно как был обогащен и прочими совершенствами. И затем опять делает вид, что не знает дня и часа, когда придет конец мира (Мф 24, 36), разделяя свойство воспринятого естества. Восприняв все это ради домостроительства, Он прославляется и провозглашается нами совершенным во всем человеческом, равно как и совершенным Богом. Одновременно мы исповедуем одного и того же сотворенным и несотворенным, смертным и бессмертным и всем тем, что мыслится противоположного об одном и том же, вследствие двойственности естества. Но раз это признается, какое основание будет препятствовать правомыслящим приписывать одному и тому же лицу таким же образом двойственность и в других отношениях, — что, однако, нечестиво отрицают христоборцы, и поскольку дело идет о естестве Слова, приписывать ему (лицу) неописуемость, а поскольку — о знаке раба — придавать ему описуемость? Кто настолько малосмыслен и безрассуден, чтобы все другое признавать двойственным при двойственности рождений или естества и спорить только об одной описуемости? Ведь если кто станет отрицать принадлежащие естеству существенные признаки, то от естества может не остаться ничего. Да и какая могла бы быть от этого опасность или вред? Как то, что Господь действует, хочет, а также обнаруживает неведение и страдает по-человечески, никаким образом не унижает божеского естества в Нем и не вносит разделения в единую ипостась Его; так и то, что плоть Его изображается, поскольку Он был видим людьми и обращался с ними, ни в каком случае не может нанести Ему вреда или вызвать какое-либо разделение в Его ипостаси. Да сгинут же пустословы, клевещущие на божественное домостроительство и отвращающиеся от нашей святой веры!

ОПРОВЕРЖЕНИЕ ВТОРОЕ.

Начало второго вопроса Мамоны

1. Окончив согласно своему плану первый вопрос или, скорее, приказание, которым выказал действительно свое пребывание у власти, Мамона переводит свою речь к другому вопросу. Как и прежде, он лепечет и болтает об одном и том же и тщетно стремится к недостижимому. Мы считаем необходимым привести нечто из этой болтовни, чтобы и здесь выказали себя дерзость и превозношение его мысли. Он говорит следующее: «Мы намерены спросить вас касательно другого основного положения; а именно мы полагаем, что изготовляющий икону Христа не достиг глубины не слитного единения двух естеств во Христе». Разве это не выходит за пределы всякой дерзости и надмения, вернее же, безумия и глупости? По своему великому неразумию он считает себя единственным человеком, который восхищен даже не на третье, а на четвертое небо, слышал более неизреченные глаголы, чем Павел (2 Кор 12, 1 ст.), приобрел божеское ведение и, превзошедши всю тварь, постиг то, чего не знал никто никогда. Кто не подивится этой непомерной дерзости? Я не говорю уже об Апостолах и других учителях церкви, которых он подвергает бесчисленным поруганиям, замарывая и зачеркивая их учение, причем одних он высмеивает и поносит за понесенные ими страдания телесные, а других — за их болезни. Как он не устыдился поведения и ревности к святым со стороны тех, кои блистали на царском троне благочестием и справедливостью? Они чтили Бога украшениями и храмами и не только не уничтожали священную живопись, но с усердием устроили и располагали эти священные украшения в святых храмах, на священных одеждах и сосудах, следуя апостольскому и отеческому преданию. Бесчисленное множество этих украшений предлежит перед глазами всех и доныне, как свидетельство благочестия прежних царей и как обличение и выставление на позор неразумия и нечестия Мамоны. Вместо того, чтобы подражать их жизни, правой вере и благочестию, он объявил себя мудрее и умнее всех, во всем повинуясь только своим страстям. Неужели те, следуя во всем учителям церкви, процветавшим и прежде них и в их время, не постигли всей глубины веры, и только одного этого чистейшая и непорочнейшая жизнь сделала способным проникнуть в глубину Неизреченных тайн Божиих? Конечно нет: и здесь как, и во всем, он выказывает себя явным врагом по отношению и к ним и к истине.

2. Но безмерно величаясь и стремясь переступить пределы человеческого слова и ведения, он недоумевает касательно того, что ясно всем, когда говорит: «Как можно изобразить Одного Того, Кто соединил два естества в одном лице, когда одно естество неописуемо?». Следовательно, одно из двух естеств описывается. К этому привела его пытливость речи и заставила высказаться вопреки желанию против собственного мнения. Таким образом, толкаемый самой истиной он вынужден был проворчать и прохрипеть хоть малую долю правды, которой до сих пор, как видно было, никогда не говорил. Он заблуждается в главном, и распадается все учение его. Начав речь о двух естествах, он заявил, что одно из них неописуемо; отсюда ему приходится вопреки желанию другое объявить описуемым. Ибо кто из здравомыслящих, сказав, что он не знает одного из двух людей, не заявит одновременно, что другого он знает. Так становятся смешны его детские замыслы и превозношение. Мамона умолчал об этом, хотя и должен был присоединить и остальное. Не решился он на это, дабы не изобличались замыслы или, скорее, безумие его. Итак, даже тем, которые не признают различия естеств, он дал повод думать, что одно из них описуемо; и здесь невольно обнаружил признание того, чего часто избегал. И сколько сказалось тут тупости и безумия! Как великая мудрость его превратилась в неразумие, как постыдно уловлен он лукавством собственных речей, дабы легко была видна ложь его зловерия и открылся свет истины! Почему бы ему в своем недоумении не прибавить еще и следующего: как Христос мог претерпеть то, что Он претерпел, когда одно естество Его бесстрастно? Или: как Он умер и был заключен во гроб, когда одно естество Его бессмертно и невместимо?

Но Мамона опускает это, переводит речь к другому предмету, указывает на хлеб и вино, которых мы приобщаемся в божественном таинстве, и говорит: «По божеству Своему предузнав смерть и воскресение Свое и вознесение на небо, Он, дабы мы верующие в Него имели день и ночь ясное воспоминание о Его воплощении…». Разве это не безумнее предыдущего, ибо высказывает не столько нечестие его, сколько малосмыслие и тупость: он не понимает ни того, что говорит, ни того, о чем рассуждает. Что можно ответить ему. Икона Христа есть ли напоминание о Нем или нет? Зная хорошо, что икона являет нам Его, он безумствует против нее и неистовствует против Христа и Его наследия. Так как тяжело Ему видеть Христа на иконе, то надписание имени не вызывает у него воспоминания о Нем. Почему же он гневается и борется? Неужели потому, что к иконе прилагается имя Христа? Разве священные изображения не возвещают нам воплощение и страдания, которые Он, как человек, перенес ради нас, Его распятие, смерть и воскресение? Не отмечают перед нами чудеса и знамения, которые Он сотворил, как Бог? Опровергать все это бесполезно и молчать перед безумцами не предосудительно.

Затем Мамона прибавляет: «Христос повелел святым Своим ученикам и апостолам передать образ подвига любви Его в теле Его, дабы мы через священнослужительское возношение посредством причащения и усвоения принимали как само и истинное тело Его». Как он представляет тело Господне, об этом судить предоставим ему самому с его выучениками. Со своей стороны, на его слова мы ответим следующее. Так как, по его словам, совершаемое посредством причащения и усвоения; становится подлинно и истинно телом Христовым, присущим самому Слову, то он признает его тождественным с телом, Которое Слово восприняло от Пресвятой Девы. Теперь необходимо задаться вопросом о том, каким становится это тело после божественного священнослужения и освящения — описуемым или неописуемым? Нет такого сумасшедшего и безумца, который бы дерзнул назвать его неописуемым; я думаю, что даже сам Мамона не сказал бы этого. Ибо каким образом может быть неописуемо то, что чувственно предлежит глазам человека, объемлется руками, взимается зубами и вкушается? Все это чем иным представляет и выказывает его, как не совершенно описуемым? Если же оно описуемо и это же свойство принадлежит и тому телу, которое вначале восприняло воплотившееся Слово, ибо это одинаковое отношение имеет и к тому, то, конечно, описуемо и оно (тело Слова). Отсюда Мамона оказывается в полном противоречии с собою. Он должен или считать неописуемым и тело Христово (в Евхаристии), дабы не только до конца выказать свое неверие и безбожие, но и представить в глазах всех свои мысли смешными и потешными, — или же признавать и тело Слова описуемым.

3. Таковы наши соображения. Из того же положения у Мамоны получается и другая нелепость. Собственными словами он вынуждается утверждать, что Божественное Слово или соописуется с этим вследствие приобщения ставшим телом, или же отделяется от него вследствие единства ипостаси, так что на самом деле оно не получает никакого освящения и благодати. Но тогда что же у него выходит, как не приобщение простого хлеба и вина, ни в чем не отличных от принимаемых человеком в пищу? «И хотя бы мы пожелали представлять его, как образ тела Его, произошедший от него, мы принимаем его за изображение тела Его». Как раньше этот заблудившийся мудрец утверждал, что образ ничем не отличается от первообраза, так и здесь он выражает о них то же мнение. Изумительна и тут неустойчивость и нетвердость его мысли, потому что то, что недавно решительно принимал как собственное и истинное тело Христово, теперь считает уже образом тела Его. Но что может быть смешнее и безумнее утверждения, что одно и то же есть и тело и образ Его? И притом каким образом? — Таким, что «если бы мы захотели»… все предоставляя нашей воле и решению легкомыслия. Где не насаждена вера или страх Божий, там волей распоряжается страсть. «Его (тело в Евхаристии) мы принимаем, — говорит Мамона, — за изображение тела Его», не вследствие истинности (такого отношения), а как захочет он установить это отношение, (невзирая на то), сообразно ли оно с существом дела или нет. Мы же называем это не образом и не отражением тела Христа, хотя таинство и совершается при помощи символов, а самим телом Христовым обожествленным. Ибо так Он сам говорит: аще не снесте плоти Сына человеческаго, ни пиете крови Его, живота не имате в себе (Ин 6, 53). То же Он передал ученикам Своим, говоря: приимите, ядите тело мое, а не образ тела Моего, ибо Он воспринял плоть действием Святого Духа от Пресвятой Девы. Если нужно доказывать это на случае из нашей жизни, то как например, хлеб, вино и вода превращаются в плоть и кровь едящего и пьющего, причем мы не говорим, что наше тело становится иным по сравнению с прежним, так хлеб и вино в Евхаристии преестественно призыванием священнодействующего и наитием Святого Духа претворяются в тело и кровь Христову. Так именно и гласит молитва священническая. И мы уже не считаем их двумя, но веруем, что они остановятся одним и тем же. Если же они и могут бы названы противообразами (ἀντίτυπα), то таковое название приложимо к ним не после, а прежде освящения. И как скоро Мамона утверждает, что «если описываешь, то разделяешь Христа, или вместе с тем описываешь и Слово», то он мог бы говорить и так: если приносишь жертву, то разделяешь Христа, ибо над телом священнодействуешь, а не над божескою природою. Ведь Великий Архиерей наш, как человек, называется приношением, агнцем и жертвой, поскольку Он есть и называется человеком. Итак ты, согласно твоим словам, или приносишь в жертву и Слово, по причине единства ипостаси, или, принося жертву, ты отделяешь человеческое естество, А если мы следуем за учителем твоим Евсевием, который говорит, что плоть вся всецело перестала быть плотью, преложилось в естество божеское: то оказывается, что ты тщетно приносишь жертву. Чего будет причащаться человек? Не будет ли казаться, что он причащается не плоти Бога, а божеского естества? Но это манихейское измышление.

Питая злобу против тела Христова, Мамона не дерзает ничего говорить богохульного против того, что касается причащения его, но прибавляет следующее:

«Что же? И хлеб, который мы принимаем, есть образ (είκών) тела Его, изображающий (μορφάξων) плоть Его, как обращающийся в отобраз (τύπον) тела Его». Через союз «и» дает понять, что есть и другой образ тела Христа и помимо хлеба. Мамона умеряет здесь свое нечестие, ибо богоборствуя во многих других местах, он не стремился называть его идолом. Тем не менее он не объясняет, какой из этих образов выразительнее, или, вернее, имеет более подобия с первообразом. Между тем здесь у него оказывается странность: в одном случае он называет это телом в собственном и истинном смысле; в другом — образом (είκών) тела, каковое заблуждение он поддерживает потому, что усердно стремится упразднить евангельскую историю и повествования. На это ему можно, между прочим, сказать следующее: хлеб, по твоему мнению, не есть ни тело Христово, ни образ тела Его. Если ты скажешь, что он описуем, потому что он взимается губами и зубами, то он не есть тело Христово и не соединен со Словом, ибо ты часто раньше утверждал, что тело Христа неописуемо вследствие соединения его со Словом. Если же ты назовешь хлеб Евхаристии образом тела, то он отметается не только как образ, но и потому, что отделяет естественное тело от соединения со словом. Так заблуждение и нечестие не стоят в согласии сами с собою. Итак, или заяви, что этот хлеб неописуем, чтобы свое измышление довести до конца; или же все, тобою сочиненное, окажется вздором.

По мере этого он говорит следующее: «не всякий хлеб есть тело Его, равно как не всякое вино есть кровь Его, а только тот, который посредством священнического тайнодействия возносится, из рукотворного (состояния обращаясь) в нерукотворное». Как будто может кто недоумевать и сомневаться, он твердо и уверенно заявляет, что не всякий хлеб есть тело Его и не всякое вино есть кровь Его. Изрекать такие положения, не требующие никаких доказательств, достойно мудрости Мамоны. Опуская это, как болтовню и вздор, развеваемый на ветер, мы будем рассуждать так: если священно действуемые хлеб и вино описуемы, то тело, которое носил Бог-Слово, да, по его мнению, не было принесено в жертву, и поэтому именно он называет его неописуемым. Но тогда как и откуда мы будем знать об этом жертвоприношении, о великой, непорочной, честной и очистительной, и спасительной для всего мира жертвы? Если бы Мамона верил, что она принесена за спасение всех, то это, по крайней мере, не говоря обо всем другом, должно бы привести его к признанию, что и она описуема. И если не естеством, что утверждать безумно, — то тайнодействием, по крайней мере, согласно его мнению, она должна быть описуемой. Итак, тело Христа описуемо, хотя бы Мамона и не хотел этого.

После обильной болтовни об этом и пустословия, коих мы с презрением гнушаемся, как бессмысленных и беспорядочных звуков людей беснующихся и безумных, так как они оскорбляют слух людей благочестивых и здравомыслящих и марают язык говорящих, наполняя его непристойным вздором, — к концу своего сочинения, заканчивая речь, он излагает следующее. Прежде всего связывая клятвою, он утверждает, что никто из тех, о ком он говорит, не возбуждал подозрения касательно своей веры во Христа и не неистовствовал против иконы Его. По этому пункту он выступает с защитой, показывая, как приписана была ему вина. Он утверждает, что клевета касательно его сильно распространилась не прежде того времени, когда восстали и произвели смуты его родственники и свойственники[83]. Эти клеветы заявляли о его отпадении от Бога и таким образом сделали его преступником в глазах многих. Затем страшными и многочисленными клятвами, вопреки евангельским заповедям, он старается уверить или, точнее сказать, поиздеваться над клятвопреступлением, — что ни словом, ни делом он не таков, и что, предложив собравшимся епископам свой взгляд и суждение касательно этого догмата, он принял их определение. Но немного спустя, снова по обычаю своему, возвращаясь от притворных речей к самому себе, изрекает как судья и учитель.

4. «Если мы убедили вас, что правильно говорим касательно этой одной иконы (Спасителя), то мы изложим перед вами соображения касательно и других икон, чтобы вы рассудили и о них. Мы с радостью примем ваш суд, когда вы придете к соглашению с другими епископами и подадите голос по основательным соображениям». Таковы его слова, из которых мы нечто привели буквально, чтобы показать его отпадение от Бога, изобличить ложь его клятв и болтовни и сделать явными его притворство, хитрость и обман неведущих. Что же за причина вызывает у него желание говорить о других иконах? Каких целей он хочет достигнуть? Всякому ясно, что, соткав нелепость и вздор против воплощения Бога-Слова, он нечестиво направляется к беснованию против священных памятников святых и прежде всего против памятников предстоятельницы святых, превысшей всех тварей пресвятой Владычицы нашей Богоматери, чтобы и Ее подвергнуть поношению вместе с рожденным Ею.

Полезно знать, каковы замыслы этой богоненавистной и безбожной души: не думает ли он и здесь выставить на вид описуемое и неописуемое или двойственную природу святых, состоящую из естеств божеского и человеческого? Или, может быть, он усвоил то, что могли внушить ему его наставители и руководители, именно что ипостась каждого святого является двойною, состоящею из души и тела? И если святые будут изображаться, то необходимо вместе будет начертана и изображена и душа, или же она, как некогда оставившая тело, должна отделиться от него (вследствие изображения тела). И ту самую болтовню и нелепости, которыми он пользовался в речи об ипостаси Христовой, он может пустословить и здесь. Поскольку можно судить на основании того, что он говорил и делал, нетрудно распознать его замыслы. Так как нет ничего гнусного и нечестивого, чего бы он не измыслил против величия Божества и святых, так как нет ничего преступного и нелепого, чего бы он не сделал, так как ничего не оставил в непогрешимой вере без обвинения и оклеветания: то вследствие этого прежде всего дерзает высказаться против слова «Богородица», предлагая совершенно изгнать его из языка христиан, Он весьма гневается и негодует против употребления этого имени, которое обычно у христиан и которого, как мы видим, не выносят иудеи. Затем он зачеркивает и уничтожает все, о чем мы просим во имя ее и что в молитвах к Рожденному Ею и прошениях песненно всегда возглашают о спасении всего мира молящегося, так как мы исповедуем и проповедуем, что мы имеем в ней ходатаицу и надежную заступницу перед Ним вследствие принадлежащего ей, как Матери, дерзновения. Наконец, он совершенно отвергает молитвенное обращение к ней, за которое угрожало или издевательство или суд. И зачем указывать подробности, когда он был даже против напоминания имени Ее? Относительно других святых теперь распространяться незачем. Он не только не считал достаточным постыдно поносить и осмеивать их безбожными речами, но даже истреблял огнем святые и честные мощи их.

5. Раз сделавшись врагом Христа и всех христиан, нарушителем божественных законов и противником священных канонов, изданных апостолами и святыми отцами, Мамона установил, что не следует в основания божественных престолов честного алтаря полагать мощи, согласно христианскому обычаю. Для людей боголюбивых и поклонников мучеников, воздававших им, как подобает, почтение, существовала крайняя опасность. Отсюда и храмы, построенные в то время, по-видимому, освящались без мощей святых. На место их они полагали останки совершаемых ими таинств, поистине делая достойное своих догматов и священнодействий, ибо апостольское предание не позволяет этого. Да и как бы стал чтить мощи святых Мамона, который бесстыдно, дерзко и безбожно разрушал и ниспровергал посвященные их именам святые храмы, которые некогда воздвигли верующие и благочестивые христиане? Особенно разрушал он те из них, где были запечатлены святые подвиги их и где покоились честные мощи их. Он действовал и домогался, чтобы впредь память об именах их исчезла среди людей.

6. Благовременно и полезно в настоящем случае и сообразно с достоинством святых высказать, что они, как слуги Божии, подъявшие крест в этой жизни, последовали за Христом, сораспяли себя с ним и соделались подражателями и причастниками Его животворящих страданий и спасительной смерти. Вследствие сего они будут вовек соцарствовать с Ним. А теперь после их отшествия отсюда они нисколько не менее подвергаются вместе со Христом преследованиям и страданиям. То, что прежде случилось с первообразами, теперь происходит со священными изображениями их. За двойные подвиги во время двойных гонений и преследований они увенчиваются раздаятелем наград Христом и живут вечно с Богом и в мире, хотя глазам этого безумца они представляются умершими. А этот беззаконный отошел ни с чем, пожав плоды достойные трудов своих и унаследовав геенну огненную, уготованную ему и вождям его. Этот отступник после отступников, жестокий и свирепый гонитель после гонителей не удовольствовался проявлять гнев и угрозы в отношении к живым и благочестиво избравшим жизнь по Богу и подвергать их несправедливейшим наказаниям, но насколько было в его силах покрыл позором и бесславием и прежде отшедших, прославившихся многими деяниями неустрашимости и подвигами, сменившими жизнь мученическим концом. Таково было его легкомыслие в отношении к святым, таково было его беззаконие в отношении к праведникам, таким поруганием Бога и святых воздал он за благо жизни. Я не буду теперь говорить, что и как он пустословил против евангельской проповеди, как он попирал евангельскую жизнь и старался жизнь людей преобразовать по своим плотским и извращенным желаниям. Таковы, говоря кратко, намерения, которые он положил себе осуществить, таковы козни и предприятия, которые воздвиг этот враг Христов против непогрешимой веры нашей и ангелоподобного жительства христиан. Но война против святых, от века на земле славящих Господа, должна была прекратиться здесь, и замыслы, которые он неразумно и безбожно надеялся осуществить, подвергая поношению без всякого уважения божественные храмы и священную память их, должны были иметь конец. Достигнув немногого из намеченного, Мамона если бы и не достиг всего, то наверное причинил бы величайший вред, если бы жил доселе.

7. Что он сказал бы о небесных святых и премирных силах? Каковы намерения, которые он хотел привести в исполнение, чтобы и в отношении к ним совершить беззаконие. Какие клеветы и нелепости постарался он изобрести, чтобы обесславить их? Так как ему представлялся случай поглумиться и продолжить свои выводы, то он мог приписать ангелам неописуемость, что, как ясно всякому, приятно и привычно для него и полезно для его нечестивого учения. Между тем ангелов, хотя и можно назвать неописуемыми, но не вполне: они описуемы по началу своему, ибо и они начали существовать; а то, что начало существовать, несвободно вполне от ограничения. Затем будучи тварями, они ограничиваются Творцом. А кроме того они ограничены в способности ведения. Как силы духовные, они сообщают друг другу о своих помышлениях и, насколько возможно, познают природу друг друга, ибо и познавание есть один из видов ограничения. Но, будучи духами, ангелы и пребывают в духовных пространствах, а не определяются телесно или чувственно. Не имея тела и вследствие этого лишенные вида, величины и телесного образа, они, конечно, не могут быть заключены в чувственном пространстве. Но не об этом у нас идет теперь речь. Задача наша определить не то, ограничены ли они или нет, а то, можно ли их начертывать и изображать. Здесь необходимо употреблять слова (описуемый и изобразимый — περίγραπτος и γραπτός) в их собственном значении; насколько они различаются между собою, об этом речь будет немного после.

8. Свою речь Мамона ведет с притворством и лестью, стараясь, чтобы большинство могло подумать, что есть нечто достойное внимания в его предложениях. На деле же он пускал в ход власть, которою приводил в исполнение все свои цели. Но мы, защищая истинное учение и ведя речь о том, что святые ангелы начертываются и изображаются, кратко представим наиболее важные свои соображения. Прежде всего о возможности изображать ангелов свидетельствуют факты, твердо удостоверяемые тем, что мы видим и что предлежит нашим глазам. Всюду на земле во святых храмах картины наполнены священными изображениями бестелесных сил, и предание об этом в кафолической церкви держится изначала. Требовать доказательства этого было бы верхом всякого легкомыслия и глупости. Затем этому ясно нас наставляет богопреданное Писание. И чтобы начать с самого первого ближайшего к Богу и первым воссиявшего небесного чина, посмотрим, что говорит Павел о ковчеге, находившемся в скинии подзаконной: а над ним херувими славы, осеняющие очистилище (Евр 9, 5). С именем же херувимов славы, согласно правильному толкованию учителей церкви, связано представление о состоянии прославления, славы, пребывания вблизи Бога. Еврейский язык этим именем обозначает богатство ведения, излияние мудрости. Относительно того, каковы же эти херувимы. Мамона, если бы он имел ум слышать, услышал бы и узнал бы, что Писание изображает не самых божественных и превыспренных херувимов, которые бестелесны, безвидны, безобразны, духовны и разумны, а священные изображения их, изготовленные из чистейшего и блестящего материала, вычеканенные из золота, сделанные руками человеческими по повелению Божию, бездушные, неподвижные, названные одним с ними именем, причастные названию, удостоившиеся славы и благодати.

Что же делать? Верить этому или зачеркивать Павла, который говорит об этом? Приятно и желательно было бы Мамоне удалиться от апостольского учения и перестать быть христианином, а также не следовать Моисею, которому было повелено сделать изображения, не быть даже евреем и, если нужно, говорить самое наихудшее, не признавать самого Бога, повелевшего это. Что говорит Бог, беседуя с рабом Своим? Виждь да сотвориши вся по образу показанному тебе, и познан буду тебе оттуду (Исх 25, 40 и 22), имея в виду херувимов. А разве не честно и не достойно почтения то, по чему Бог познается людьми? Всякий, благоговейно относящийся к святым, признает это. Что же унаследует и с кем сопричислен будет тот, кто попирает святыню, понять это легко всякому желающему: конечно, с безбожными язычниками, с нечестивыми Манихеями. Подражая их учению и взглядам, Мамона и впал в такое безумие и безбожие, что стал считать позволительным подобно им и многие другие места боговдохновенного Писания неразумно и нечестиво попирать и вычеркивать. Так как Мамона, отвергая глаголы Духа, удалился от двора христиан, то кратко изложим наши воззрения, которых держимся касательно ангелов все мы, стоящие внутри ограды благочестия, как научили нас все истолкователи Духа и как принимает кафолическая церковь.

9. Итак, мы заявляем, что не можем познать и постигнуть то, какова природа и как существуют эти пресвятые силы. Об этом подробнее мы говорили в другом месте на основании постановлений святых учителей. Будучи совершенно просты и несложны, не ограничиваемые пространством ввиду своей бестелесности, они, однако, начертываются и изображаются. Прежде всего мы знаем это из речений Духа, которые передал нам наставник богопочтения Моисей касательно устроения херувимов. Затем, так как существуют служебнии дуси, в служение посылаемы за хотящих наследовати спасение (Евр 1, 14), то Господь Бог, пекущийся о всех, всем человеколюбно управляющий, о всех делах наших промышляющий, благоволил быть предстательству бестелесных сил, по требованию человеческой немощи, благодаря родственности и сходству чувств (у ангелов и людей).

Находясь в общении с нами, они передают нам дары и благодеяния промыслительного и попечительного смотрения. Много было явлений ангелов слугам Божиим; при этом хотя природа их оставалась сокрытой, но насколько то позволяла чистота и непорочность призываемого к такому видению или как того требовали нужда, время и обстоятельства, среди которых совершалось служение ангелов, людям, удостоивавшимся видения чистыми мысленными очами, различно представлялись и являлись формы и образцы бесформенных и безобразных существ, то, что случилось с патриархом Авраамом, было выше, чем явление ангельское; и способ этого нового и дивного приветствия, которым воздается хвала и почет благочестию и гостеприимству хозяина, выказывает скорее присутствие Бога, чем ангелов. Описывается, с другой стороны, как внук его Иаков в то время, как ему предстояло быть посвященным в тайну сошествия к людям Бога Слова, ясно видел ангелов и лестницу, простиравшуюся от земли до самого неба, стоящего вверху ее Владыку всех и ряд сходящих оттуда и восходящих, чем было таинственно предуказано пришествие к нам Спасителя всех Бога. А вожди церкви заявляют, что этим был предначертан образ Христа.

10. Мы не будем говорить о беседе через ангелов, имевшей место после этого, и о каких-либо подобных сим событиях. Также сыну Навина (Нав 5, 13), когда он был занят мыслью о войне и ряды войска были уже перед неприятелем, явился Божественный ангел в человеческом виде, похожий на воина, показывавший руку, вооруженную мечом. Принимая его за воина и недоумевая при этом необычном зрелище, Иисус спросил, кто он — соплеменник или враг? Воин заявил, что он есть вождь воинства Господня. Также один из пророков (Ис 4, 1) говорит, что он видел Господа славы и кругом предстоящих серафимов. Когда ему предстояло быть посланным к жестокому и непослушному народу, он просвещается этим видением неизреченной славы и уста его очищаются углем, дабы беседовать чистому с чистым. Сделавшись служителем божественного слова, укрепленный этим видением и славою, поставленный в невозможность сравнивать это с чем-либо другим, презрев все человеческое, он мог дерзновеннее выступить на пророческое служение. Другой (Иез 9, 2) пророк, когда просветленными мысленными очами созерцал Богом определенную казнь грешникам, увидел назначенных для этого служителей с секирами в руках, представлявших истребление, гибель и избиение множества непокорного народа. Видел он также человека, одетого в льняную одежду, которому было повелено пройти по городу и сделать знаки в челах людей, скорбящих и воздыхающих о всех мерзостях, совершающихся среди них, чем божественное правосудие отделяло невинных от виновных. Еще одному пророку является муж, сидящий на рыжем коне (Зах 1, 8), указывая, как всадник, может быть, на быстроту и скорость действий. Цвет же коня, которым обозначается гневный, свирепый, красноватый и огненный вид сражающихся, указывает гнев Божий против народов языческих. И затем пророк услышал добрые слова (Зах 1, 17) и речи утешения, предвозвещавшие Божественное благоволение и человеколюбие, которые Бог всех сущих дарует Иерусалиму, возвращая народ порабощенный и плененный к прежнему процветанию и довольству, — и обетования относительно города, что он будет обстроен, населен и обогащен. Многое и другое указывали эти видения созерцавшему их пророку. Еще иной мог видеть иначе в меру своего достоинства, сообразно с тем, как располагались символические образы грядущих событий и как Бог совершает то, что открывалось при помощи этих символов. А что можно сказать о честных и святых женах-мироносицах? Не видели ли они ангелов, одетых в белые и блестящие одежды, когда направлялись ко святому гробу, где было положено живоначальное тело Богоначальника? При этом белизна и блеск их одежды, как символы общей радости человеческого рода и освобождения, едва не издавали прежде них самих (ангелов) гласа, что погребенный воскрес, сопоставив с Собою издревле одержимых узами смерти. Смерть упразднена, узы ада разорваны, умерщвлен диавол, уничтожен грех. Это было благоволение величия предвозвещенных знамений.

11. Так как для плотских глаз святые ангелы невидимы, то они созерцались в различных видах, сообразно с символами поручаемых им служений; так же они и изображались и начертывались до сего времени христианами. В согласии с этим именно христиане и поступают и проповедуют. Так как ангелы святы и суть служители божественного величия, вторые светы, воссиявшие от Света Первого, помощники нашего спасения, то и иконы их досточтимы и святы; мы воздаем им (ангелам) подобающее почтение, испрашиваем их святых молитв, потому что верим и знаем, что славословия и благодарения, молитвы и прошения наши возносятся ими к Богу, если только верно то, что сказано в Евангелии Спасителем нашим: яко ангели их на небесех выну видят лице Отца Моего небесного (Мф 18, 10). И что иное они делают или чем занимаются, если не доводят до ушей Господа Саваофа наши прошения, уготовляя Его милости в отношении к деяниям нашим и предстательствуя за наше спасение? Здесь мы закончим речь об этом и опустим болтовню нечестивого легкомыслия. Обратим свою речь к ранее обещанному, к вопросу о словах описуемый и неописуемый (γραπτός καί ἀπερίγραπτος), различия которых, как известно, не признает по своей грубости и невежеству Мамона, а за ним и его ученики и последователи его заблуждения, нечестивые и невежественные богословы, — и рассмотрим их болтовню, ибо как, с одной стороны, эти безумцы не знают различия естеств и свойств и не умеют установить разницы между святым и скверным, так, с другой стороны, они не уразумели, что такое изображение (γραφή) и описание (ограничение — περιγραφή), изображаемое — γραπτόν и описуемое — περιγραπτον. Все сливая, смешивая и считая одинаковым, они отождествляют то, что весьма различно и отнюдь не допускает никакой разницы. Не обращая внимания на эту несообразность в раннем изложении, чтобы не прерывать последовательность речи, мы и сами пользовались, когда нужно было, этими словами, иногда удерживая собственное и главное значение, а иногда вели речь, допуская безразличие в употреблении их. Но мы обещали представить и разъяснить их значение и различие между собою, дабы содержание и смысл их были понятны всем незнающим и дабы речь безумцев выказала себя смешною и исполненною невежества. Посему мы признали благовременным теперь кратко обсудить эти слова.

12. Кто из имеющих каплю смысла не понимает, что начертание или изображение (γραφή) — одно, а описуемость или ограничение (περιγραφή) — другое? Начертание, начнем с простейшего, бывает двух видов: одно получается из букв, расположенных в связи и порядке, далее из слов, и составляется писателями; другое же делается и начертывается ради сходства путем подражания подлиннику, как это есть в случае, нас интересующем. Одно передает содержание связной речи при помощи звуков, а другое дает подобие подлинника при помощи отображения. В настоящем случае нет необходимости рассматривать, доставляет ли изображение (полное) отображение форм и вещей. Писателями (γραφείς) обыкновенно называются занимающиеся и тем и другим видом этого искусства — и составляющие словесные произведения и изучившие живописное искусство. Древнее употребление слова писать — γράψαι вместо слова ξύσαι — чертить близко подходит к обозначению писания и живописания. Но описание-ограничение (περιγραφή), как обыкновенно выражаются, совершается следующим образом. Описуемое или ограничиваемое (τ'περιγραφόμενον) описывается или ограничивается (περιγράφεται) или пространством, или временем, или началом, или постижением: пространством, как например, тела, — они заключаются в пространстве, потому что пространство есть предел содержимого, поскольку оно обнимает содержимое. Временем и началом ограничивается или описывается (περιγραπτον εστιν) то, что прежде не существовало и во времени получило бытие, в каковом смысле называют ограниченными-описуемыми ангелов и души. Телесно ангелы в пространстве не вмещаются вследствие того, что они не имеют ни формы, ни фигуры, но они действуют в пространстве сообразно со своей природой, ибо пребывают в нем духовно, как духи, и не где-либо, но именно там мысленно описываются-ограничиваются (περιγράπφεσθαι). Можно сказать также, что они ограничиваются Творцом. Временем ограничивается не только то, что начало быть, но и то, что имеет конец и предел. Такова наша жизнь, по преимуществу ограниченная и конечная, ибо в смерти каждый достигает предела жизни. Исчезновение есть также предел и этого мира, когда мир окажется преображенным. Ведением ограничивается-описывается то, что постигается мыслью и знанием; один из видов ограничения есть ведение, коим ангелы познают в некоторой степени природу друг друга. Итак описание-ограничение есть вмещение и предел вместимого и ограничиваемого, или окончание начавшегося и движущегося, или постижение духовного и познаваемого. То, что не подходит ни под одну из этих категорий, неограниченно-неописуемо. Отсюда Христос, как человек, описывается (περιγέγραπται) названными способами: так как Он носил наше тело действительно, а не в воображении, то бестелесный Он описывается-ограничивается пространством; будучи безначальным, Он, получив начало во времени, описывается-ограничивается временем; обращаясь среди людей телесно, Непостижимый соделался постижимым.

13. При существовании стольких видов описуемости-ограничения между ними следует отметить значительное различие. Когда художник пишет, т. е. изображает человека, о чем у нас сейчас идет речь, то это не означает, что вместе с телом и описывает-ограничивает его. И если кто очерчивает кого-либо, то это не значит, что он заключает его в пространство, в котором ему следует находиться, даже в его отсутствие, ибо для того, чтобы описание-ограничение имело место, необходимо присутствие описываемого-ограничиваемого, тогда как для изображения это присутствие не представляется обязательным; при изображении совсем нет места для описания ограничения, хотя бы кто и подумал, что это совершается. В отношении к телесно описуемому-ограниченному ближайшее описание-ограничение дает пространство. А что такое пространство, нами уже сказано. С другой стороны если кто описывает-ограничивает кого телесно, это не значит, что он его пишет, т. е. изображает, — для такого заключения нет принудительных оснований, потому что описание и изображение не стоят в связи друг с другом, как сейчас будет сказано. Мы говорим, что человек изображен в таком-то месте, например, на стене или дощечке; но никто из людей рассудительных и умных не скажет, что он этим местом описывается, т. е. ограничивается. Человек на своем портрете пишется-изображается, но описывается-ограничивается не в нем, а в месте своего ограничения. И способы, которыми осуществляется описание и изображение, весьма различны: изображается человек, допустим, красками и камнями, в разных видах и положениях, в различных цветах; но этим он ни в каком случае не может быть описан-ограничен, потому что описуемость-ограничение есть, как сказано, нечто совсем иное.

Кроме того, начертание (γραφή) представляет телесный вид человека изображаемого, его облик, внешнюю форму и подобие. Описание же — ограничение (περιγραφή), не имея ничего общего с этим, определяет то, что ему подлежит, названными тремя способами. Изображение состоит в имении сходства с первообразом; оно есть и называется изображением первообраза, отделено от него и существует само по себе. Описание-ограничение же не может быть ни подобием, ни не-подобием; оно не сообщает формы; относительно него нельзя говорить, что оно описывает первообраз; оно не имеет отношения к первообразу. Оно существует независимо и само по себе вместе с тем, что оно обнимает, и всегда ему присуще. Человек всегда находится в пространстве и во времени, познаваем, неизбежно подлежит описанию — ограничению, которое присуще его природе и не допускает никакого разобщения; — как каждый может видеть в пространственной описуемости-ограничении (περιγραφής) соединение границ того и другого (объема и содержания) при проявлении обоих, ибо где есть объем и величина, там неизбежно мыслится и пространство. Изображение же может далеко отстоять от первообраза. Изображение, хотя и в разных местах, начертывается тем не менее в точно определенной части пространства. Описание-ограничение же, ограничивая просто и неопределенно, распространяется на все, что подлежит описуемости-ограничению, а не так, что в одном месте оно описывает-ограничивает, а в другом нет. В изображении все принадлежит восприятию и внешней стороне; в описании-ограничении же большая доля принадлежит идее (представлению), ибо возможно мыслить одно описывающее-ограничивающее пространство. Вообще говоря, ни живопись не ограничивает-описывает человека, хотя он описуем-ограничен, ни описание-ограничение не изображает человека хотя он изобразим, ибо и то и другое существуют на разных основаниях. Кроме того изображение подчинено (подлежит) описанию-ограничению описание-ограничение же не объемлется им в свою очередь, но объемлет его: отсюда между ними нет взаимозависимости. Понятие описуемости шире: какой-либо предмет, изображенный или начертанный, например, человек и само изображение, а также отпечатанные знаки или черта могут быть названы описуемыми в том смысле, в каком мы сейчас говорим, что везде следует помнить, ибо мы ведем речь именно об этом, а не о другом способе описуемости; но не обратно: если что описуемо-ограничено, то и изобразимо.

Приведем пример. Так называемый годичный круг обращается в пределах известных мер — четырех временных промежутков; поэтому он называется описуемым-ограниченным, но не изобразимым, начертываемым, ибо как может быть изображено то, что не имеет внешнего вида и формы и вследствие этого недоступно восприятию зрением. Будучи непрерывным, годичный круг всегда связывает свой конец со следующим началом. Так как солнце, обращаясь в течение круга, переходит от одного и того же знака к одному и тому же, то принято говорить, что круг некоторым образом описывается. Начала и окончания совершают взаимную смену в незначительный промежуток времени и почти незаметно. Чтобы текучее время не стесняло человеческой жизни неизвестностью, чтобы в наших делах, за отсутствием обозначения их каким-либо временным знаком, не происходило замешательства, беспорядка и неправильности, время измеряется днями, часами, неделями, месяцами, годами, в древности олимпиадами, консульствами и другими мерами, дабы хранились ясные и отчетливые воспоминания о прошедшем и чтобы в порядке располагались события жизни. Таким образом, и закон Моисеев, существовавший до евангельской спасительной проповеди, существовал во времени и временем был ограничен. Равным образом с явлением Спасителя нашего Бога и идолопоклонство было упразднено и ограничено (περιγέγςχχπται), не обнаруживая в последующее время движения вперед и жизнедеятельности. Но ни закон, хотя он описуем-ограничен (πεςιγοαπτός), не изображается, сам по себе будучи только именем, хотя его узаконения начертываются буквами и всегда находятся в священных книгах; ни идолопоклонство не подлежит начертанию, ибо в нем идет дело о вещах не существующих, не имеющих ни формы, ни внешнего вида.

14. Точно так же и начальства, и власти народов описуемы-ограничены и таковыми именуются, ибо разделены друг от друга пределами и границами. Власть и обладание назначены Богом каждому народу в определенных местах. Постави пределы языков по числу Ангел Божиих (Втор 32, 8). Самое имя начальство и власти не может быть изображаемо, ибо оно обозначает и символизирует достоинство. Равным образом и человеческая жизнь хотя она ограничена-описуема и заключена в пределы Творцом и Богом всех сущих, однако она не изобразима. Случающиеся с нами болезни описуемы, ибо ограничиваются временем; таковы, в частности, перемежающиеся лихорадки, продолжающиеся, большею частью, как говорят врачи, до одного дня; но никто никогда не видел лихорадку нарисованною или изображенною. Затем свойство цветов благоухать, присущее известным телам, растущим или залегающим в определенном месте, именно в виду этого благоухание описуемо. Но так как само по себе отдельно это свойство не существует, то оно не начертывается и вообще не поддается изображению. Что такое переселение в Египет Иакова и его потомства и пребывание их там в течение четырехсот лет, — или пленение иудеев в Вавилоне Халдеями, определенное Богом всех сущих в 70 лет, которые они принуждены были отбыть для изглаждения своих грехов? Разве и то и другое не было и ограничено и не закончилось с возвращением, говорит божественный Григорий? Переселение и возвращение переселяемых, пленение взятых, обнаружение корыстолюбия и тираническое обращение, а с другой стороны, лишение свободы плененных, рабство и принудительный увод — все это события. Но никто не может изображать переселение или пленение, как происшествие, взятое само по себе, ибо нельзя думать, что дело в данном случае идет о переселяемых и плененных; одно отлично от другого, как отличны действия от тел. Также движение воздуха можно назвать описуемым-ограничиваемым, потому что оно существует в одном месте и прекращается в другом, но — не изобразимым, потому что оно не состоит из частей и не имеет формы.

15. И человеческая речь называется описуемо-ограниченной, однако она не изображается, ибо у нее нет ни тела, ни формы, ни вида. Да и как она может иметь их, когда она изливается и разрешается в произношении? Нами было уже сказано, в каком смысле слово γράφεται — начертывается должно быть приложимо ко всему этому. Согласно одному из этих значений, т. е. посредством букв, все может быть начертываемо. Если присмотреться, можно найти много случаев, где обнаруживается различие этих слов. Из вышеназванного ничто не подлежит начертанию (γράφεται), если только не иметь в виду случаев, когда некоторые, изображая добродетели, например, справедливость, мужество и другие, придают им телесную форму, как это мы иногда видим. Но это собственно нельзя назвать изображением (είκονίξεσθαι) или образом (γράφεσθαι), ибо здесь нет первообраза, и изображения не имеют подобия с какими-либо существами. Образы пишутся и начертываются сообразно первообразам и являются таковыми по отношению к чему-либо, как и раньше мы говорили об этом. Картины добродетелей суть измышления, создаваемые намерением и властью художника. Они явно не представляют вида, образа и формы чего-либо ранее существовавшего. Добродетели не могут быть изображены в собственном и истинном смысле. Изображается обыкновенно то, что вмещается пространством, воспринимается нашими чувствами, что имеет тело, форму и вид. А то, что существует на иных основаниях, или не изображается совсем, или изредка изображается символически, или иными способами. Несмотря на такое различие рассматриваемых слов, явствующее из определения и других рассуждений о них, эти преданные страстям безумцы, ограничивающие (περιγράφοντες) — скажем так — упование настоящею жизнью, никогда не взирающие на будущее, обладающие душою, одержимою страстями и влечением к материальному, движимые грубыми и разнузданными порывами, бессмысленно и неразумно в форме приказания постановляют свои решения, которых не допускает самое существо дела. В то время, когда следует говорить «изображать и начертыватъ (γράφειν χαί είκονίξειν)» они говорят «описывать (περιγράφειν)», не обращая внимания ни на церковное учение, ни на положение дела. Не научило их делать это различие даже обыкновенное и народное употребление этих слов, как например, в приложении к так называемым в частных сделках обходным долговым распискам (έμπερίγραφα γραμματεία), совершенно отличным от признаваемых законом постоянных договоров.

16. Жалкие, они не понимают того, что особенно посрамляет безумие всех их. Всегда они имеют на языке и приводят требование учителя Астерия: «не изображай Христа» (μή γράφε). Но он не требует «не описывать» (μή περίγράφε). Так и наш Астерий в беседе о святой мученице Евфимии, указывая нам на священную историю мученицы, сказал: «видел я там некое начертание» (γραφήν), а не «описание (περυγραφήν)», — называл ее изображенной (γραφιχήν), а не описанной или ограниченной (περυγραφιχήν). Он умел ценить художество и наилучших из живописцев, и как сам высоко чтился у них, так и чтил картины мастеров. Что же нужно сказать относительно других святых отцов наших? Один из них обращает внимание на живописцев, рисующих (εγχαράσσοντας) на дощечках, а другой говорит: «достаточно ли слово изобразило (έγραψε) мужа?». А затем: «не ясно ли представило (άνετυπώσατο) слово, живописуя соименного мне и имеющего одну душу со мною?» Но никто не сказал описано (περιέγραψεν). Иконоборцы же не знают даже названия, которое обычно употребляют изучившие это искусство. До такой степени извращена их мысль, до того они заражены безумием. Художники носят название — ζωγράφοι, а не ξωοπεριγράφοι. Чтобы нам не запутаться в лабиринте слов и не вдаваться в бесконечную массу изречений, мы этим ограничим (περιγραψωμεν) наше очень ограниченное (εΨπερίγραπτον) писание (γραφήν) об изобразимом (του γραπτού) и описуемом (περίγραπτού).

17. Как же не закроют свои лица от стыда и не сгинут Христоборцы, когда слышат, что существа бестелесные и безобразные, как, например, ангел и душа, описуемы-ограничены особым им свойственным способом, и в то же время думают, что Христос, воплотившийся, в естестве нашем явившийся, сущий во плоти, восприявший человеческий вид, наружность и форму, сохранивший во всем совершенное человечество, не может описываться и начертываться, изображаться (περιγράφεσθαι χαί γράφεσθαι, ήτοι είχονίξεσθαι). В Нем явилось то и другое естество, так как то, что Он воспринял, есть и у нас; Он ничего не отверг из нашего, кроме греха. Новый Адам понес всего ветхого Адама, дабы подпавшего греху преступлением божественной заповеди Он мог безгрешным восставить в Себе благодатью. Неужели они не верят, что и они сами, как состоящие из той же персти, описуемы, чтобы уже зачеркнуть и человеческое естество? Мы веруем и проповедуем, что Бог-Слово по преизбытку человеколюбия, возводя Свое творение к древнему благолепию, прежде всего вселившись в утробу Пресвятой Матери и истинной Богородицы, воспринял не ложно от девственных кровей нашу плоть. Так как Она была человеком с естеством ни в чем не отличным от нашего и только превосходила всех святостью и непорочностью, то и Христос, будучи человеком совершенным, не в воображении и не по виду только, описал-ограничил (περιέγραψεν) Себя в естестве человеческом. С этого времени мы будем употреблять рассматриваемые слова в буквальном и собственном их значении. Хотя Христос как Слово есть всегда то, что Оно есть, бесстрастен, граница и предел всякой неописуемости и беспредельности (άπεριγραψίας χαί άοριστίας), потом однако во время явления Своего Он возлежал в пещере и яслях, повитый пеленами, соделался описуемым и ограниченным (περιεγράφη χαί περιρίσθη) во плоти. Вследствие сего Его описуемое тело испытало следующее: Он был обрезан, крещен, погружаем телом в воду, биен рабом, распят на крест, претерпел прободение ребра, принял за нас смерть, был положен во гроб, в котором был телесно ограничен (περεγάφη). Затем Он воскрес после трех дней, поправ смерть как Бог и даровав умершим свободу и жизнь. Что скажете вы, провозглашающие неописуемость (τό άπερίγραπτον) и допускающие нелепости докетизма? Повитый пеленами, возлежавший в яслях, пребывавший в пещере описывается (περιγραφεται) или нет? Обрезываемый, крестимый, распинаемый и в конце всего заключаемый во гроб ограничивается (περιορίζεται) этим и объемлется, или нет? Не описуемое (μη περιγραφόμενον) не находится в пространстве, если же оно не в пространстве, то оно не есть тело; если же не тело, то тем более не человек. Итак, Христос не вочеловечился, не воспринял павшего естества и не подлежал тем страданиям, которые обычны для нашего тела.

Если шутить по поводу вашего невежества и бесстыдства, я спрошу вас — описуем ли описуемый или нет, (περιγράφται ό περιγραφόμενος)? Какие речи достойны вашей тупости и безумия. Может быть, вы не согласитесь и с этим. В глазах христиан это нелепо и смешно, ибо даже после божественного воскресения в том же теле, хотя и обогатившемся нетлением, Христос входит при запертых дверях, является ученикам для осязания и показывает язвы от прободения ребра и от гвоздей на руках. Вы не внемлете тем, которые говорят: иже с ним ядохом и пихом (Деян 10, 41). И что всего дивнее, воплощенный вознесся на небо и был видим именно в теле. Это подтверждают также слова ангелов, слышанные учениками: имже образом видесте его идуща на небо, такожде приидет (Деян 1, 11), именно тот самый, который восседает одесную Бога и снова грядет со славою Отчею, приносимый в том же теле, чтобы быть видимым даже не видящими и заставить уверовать неверующих. И говоря кратко, что такое вознесение, если не восхождение Его тела, которое Он переместил из одного места в другое? Итак, все это признаки тела описуемого (περιγραπτον), подобного нашему, хотя и превышающего наше, как бы ни противились этому беззаконники. Аще не разумеем Христа по плоти (2 Кор 5, 16). Эти слова показывают, что он уже свободен от трудов, голода, жажды и всех наших страданий плоти и немощей, не говоря о грехе (которому никогда не был причастен). Раз облекшись в нетление, Он уже не может подлежать этим страданиям.

18. Без сомнения, находясь здесь, когда Он был видим людьми и обращался с ними, когда, например, учил, присутствуя в храме телесно, Он был описуем — ограничен (περιγέγραπτο). Находясь здесь, Он в то же время телесно не был в Галилее, хотя как Бог, все наполняющий и присутствующий везде и над всем, Он — скажем так — и не описуем. Затем: как и откуда переходит в Вифанию тот, который говорит ученикам: радуюся вас ради, да веруете, якоже не бех тамо (Ин 11, 15). Готовясь совершить это великое таинство, Он ясно показал этим предварение общего и вселенского воскресения. Воззвав начавшего смердеть после четырех дней, как живого, из преисподнего и мрачного ада, сопричислив к живым направлявшегося к тлению и подлежавшего разложению, Он ясно показал Свою силу чудесно животворить умерших. И однако будучи здесь, Он в то же время не является телесно в Капернауме или в другом месте. И вообще, находясь в одном месте, Он не был в другом. И теперь, когда Он взошел на небо, я не знаю, чтобы кто-либо стал утверждать, что Он обращается с людьми телесно, хотя по обетованию иным способом Он и вечно пребывает с нами, как верными и Своими, если только не будут и против этого восставать враги нашей веры. Чтобы не распространяться и не растягивать речь нашу, скажем, что если Христос воплотился, то Он пребывает в пространстве и описуем, ибо пространство служит пределом содержания, поскольку оно объемлет содержимое и объемлется пределами, в коих заключается содержание.

19. Итак очевидно, что Христос истинно, а не по виду только нося наше тело и находясь в каком-либо месте, не был везде, откуда ясно, что Он был описуем. И если они не согласятся с этим, то пусть укажут другой способ, вместе с докетами, как одержимые их злосчастным заблуждением, грезя, что воплощение и распятие Господа имело место только в воображении. Докеты именно пустословили, что Христос не был распят, что Он восседал на горе и смеялся над иудеями, когда они распинали Симона, думая, что распинают Христа. Итак, мы не описываем Христа, и Он не становится описуемым оттого, что мы Его изображаем. Так пустословят эти безумцы и невежды, лишенные здравого смысла и ни в чем не уступающие сумасшедшим. Между тем мы не описываем Его, ибо как можно описывать Того, Кто не присутствует телесно? Но мы изображаем Его — скажем так, чтобы яснее представить значение этих слов, — не поскольку Он описуем, а поскольку природа Его подлежит изображению. Также и иконы представляют Его всем, не поскольку Он описуем (περιγραπτός), а поскольку изображаем. Мы изображаем Его, не как Слово и Бога (да не будет сего, ибо Он невидим, неосязаем, безобразен, и мысль об этом есть безумие и крайнее безрассудство), но поскольку Он соделался человеком и был везде видим. И не так, как являлся Аврааму и пророкам в образе человека, а сообразно с тем, что Слово плоть быстъ и вселися в ны. «Слово одебелело», т. е. восприяло нашу плоть. «Безначальное зачинается», «неосязаемое осязается» — и прочее, что передано Духом и во что мы веруем. Таким образом, описуемость создаем не мы, а Снисшедший и домостроительно Облекшийся в нашу нищету; изображения же изготовляем мы, ибо веруем в это, приемлем и чтим, открыто проповедуем проистекающее отсюда для нас благодеяние и спасение, побуждаемся к этому Божественною любовью и Духом и приводим на память совершенное ради нас домостроительство.

Итак, совершенно неразумно утверждать, что тело, с одной стороны истинное, а с другой — что оно неописуемо и неизобразимо, каковым ошибочно считают по своему неразумию тело Христа иконоборцы, хотя таким путем можно бы упразднить материальность (тела) и воплощение Слова. С их точки зрения возможно даже назвать Христа, вместе с единомышленными им иудеями, обманщиком и говорить даже что-либо еще более нечестиво, потому что Он показывал и представлял принадлежащим Ему то, чего у Него не было. Пусть клевещут и на воскресение и другие таинства домостроительства, совершенные ради нас, воображая, что все происходило только для вида. Что же из этого следует? А то, что они должны допустить, или что Слово не воплощалось, или же что Оно воплотившись неописуемо, дабы в первом случае выказать свое неверие, а во втором — безумие, соединенное с неверием. Что безумнее или скотоподобнее утверждения, что Слово воплотилось, но неописуемо и неизобразимо? Для доказательства своих безбожных положений они ссылаются на единство ипостаси, но в действительности все у них направлено к другой цели. Все делают они, движимые ненавистью к первообразу, дабы с упразднением образа исчезла и память о первообразе, ибо действительно тяжело им видеть Христа на иконе.

Считаю уместным спросить облеченных священным саном о следующем: если вы говорите, что плоть, которую воспринял Христос, неописуема по причине единой ипостаси, — неописуемое же, как согласны все, у кого органы чувств находятся в нормальном состоянии, невидимо, — невидимое же неосязаемо, недоступно восприятию и, вообще говоря, бестелесно: то что же есть то, над чем вы священнодействуете во время совершения таинств, приступая к святыне, как говорится, с разутыми ногами? Если это тело неосязаемо, каким образом приносите его в жертву? И что жрется? Ведь то, что невидимо, не жрется и не закалается? И что есть то неосязаемое, что вы осязаете, какое тело? Куда же денется то, что держите в руках, что взимается устами и что описуемо— ограничено (περιγραφόμενον), что размельчаете зубами и что делается вкушаемым, если действительно оно, будучи неосязаемым, не жрется? Ибо нельзя же сказать, что Слово Само по Себе может быть вкушаемо. Каким же образом вы смерть Христову возвещаете или исповедуете воскресение и преданное служителям слова в ту священную ночь, когда Он соделал их причастниками этих таинств? Вы выказываете себя безумцами, ибо утверждаете, что Христос в действительности не принес Себя в жертву, так как у Него не было описуемого тела. Итак, в своем заблуждении вы противоречите самим себе, ибо допускаете, что приносится в жертву то, что, но вашим словам приноситься в жертву не может. Ибо как неописуемое может быть приносимо в жертву, осязаемо, вкушаемо? Из этого вполне ясно, что вы, вполне заблуждаясь относительно тела Христова, зачеркиваете и отметаете переданное относительно этих таинств в Евангелиях вместе со всем прочим, потому что, согласно с вашим учителем, допускаете не тело собственно, а образ тела. В соответствии с тем понятием образа, которое вы проповедуете, вам необходимо признать, что по причине единой ипостаси вместе с телом приносится в жертву и Слово, или же, так как Слово неописуемо, Оно отделяется от тела, и в таком случае вы причащаетесь и освящаете не что иное, как только простой хлеб и вино. Нельзя и думать о том, чтобы таким путем вы получали спасение или же освящение. Верный же не обманывается, ибо верует, что хлеб, освященный достойными служителями, есть тело Христово; взимая его руками, он знает что оно описуемо; вкушая его, он освящается, очищается от грехов и приобретает твердое упование, что через это он удостоится царства небесного.

ОПРОВЕРЖЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Но защитники неверия, хотя сами требуют твердых доказательств даже всем известного и очевидного в том случае, когда преследуют цель нечестия своего — извратить правое учение Церкви и гоняются за славою талантливых и остроумных богословов среди обманываемых ими, однако же, когда сама истина изобличает и преследует их, пускаются в нелепые изыскания и неуместные доказательства, сочиняют скверное пустословие, подвигают христоборный язык свой на неразумные и невежественные вопросы, терпя кораблекрушение в вере (I Тим 1, 19), ничего не зная, но, согласно Писанию, страдая недугом состязаний и словопрений (I Тим 6, 4). Вследствие сего они выражают перед нами недоумение: откуда вы заимствовали обычай начертывать иконы и предание поклоняться им? Они надеются таким путем поставить нас в затруднительное положение и лишить нас бодрости.

1. На этот вопрос мы ответим соответствующим возражением: откуда у вас евангельские книги, от кого вы приняли поклонение, которое им воздаете, а также крест и все другое, чему в христианской церкви воздается почтение и поклонение? Когда они слышат это, весьма сердятся и с гневом утверждают, что о сем нельзя спрашивать, опасаясь вступить с нами в спор об этом. Затем, так как им некуда деваться (ибо что другое они могут сказать), они прибегают к преданию. Подобно тому как люди, освобожденные от оков, устремляются на свободу и волю, так и они ссылаются на то, что церковь изначала приняла заключенную в Писаниях и явленную через них благодать. Между тем при виде их неверия и безумия можно утверждать, что им нужно еще другое Писание или какое-нибудь другое доказательство, удостоверяющее и подтверждающее истинность тех Писаний, а для этого последнего Писания еще иное — и так в бесконечность.

Но допустим в этом случае их нелепости. Они выдвигают предание, относительно которого желают, чтобы оно имело силу в том, что им нравится, и которое они стараются отвергнуть в том, в чем оно не согласуется с ними, хотя предание во всем его объеме одно и то же по существу, давности и авторитету. Но зачем, может быть, скажет кто-нибудь, спорить с людьми, которые не убеждаются ни словом, ни делом, не понимают ни того, что говорят, ни того, что слышат, даже отчаялись в своем спасении? Тем не менее слово истины должно быть высказано безбоязненно. Прежде всего следует отметить, что к тому, что говорят и слышат о Боге, должно приступать с подобающим благоговением и страхом Божиим. Затем в этих предметах надлежит руководиться верою, чтить ее, внедрять ее в душах, принимать учение о них правым сердцем и, напротив, уклоняться от пустого и праздного совопросничества, совершенно отвращаться от бабьих басен и гнусного пустословия, не заниматься бесконечными родословиями, как учит нас Писание (Тим 1, 4), которые производят больше пользы, чем Божие назидание в вере, не требовать подтверждения и доказательства знамениями и чудесами и не колебаться в мыслях относительно главного. Это дело иудеев и злоумышление неверующих. Кому говорил Господь: О род неверный, знамения ищет, и знамение не дастся ему, токмо знамение Ионы пророка (Мф 16, 4)? Не упрямым ли иудеям и тем, что всегда противятся Духу Святому? Надлежит уклоняться от бесполезных и невежественных изысканий, которые порождают, скорее, словопрения и болтовню, чем нужное и полезное учение от принудительных заключений, получаемых логическим путем при помощи искусных и софистических приемов, и избегать таких способов убеждения, которые невольно влекут слушателей к согласию. Все это есть изобретение Эллинов и неверных, ибо как иудеи требуют чудес, так Эллины ищут премудрости (I Кор 1, 2).

2. Для нас же, чтущих веру, вера да будет началом и основанием нашего спасения, и с ней мы стремимся к цели и концу наших чаяний. Так как вера от слуха, то прежде всего веровати подобает приходящему к Богу яко есть и взыскающим его мздовоздаятель бывает (Евр 11, 6), веровать, а не противиться, приходить с верою, дабы получить награду послушания. Вера есть чуждое мудрствований и простое признание. Поэтому верою приступаем к благодати, порождаемой в душе верных веянием Св. Духа; с мыслью свободною от всякого неверия, в простоте сердца, не лукавствуя и без исследования принимаем предание кафолической Церкви, как воссиявшее от божественной благодати. Неверие есть наихудшая из всех болезнь души, начало неразумия и причина погибели, ибо аще не уверите, говорит Писание, ниже имате разумети (Ис 7, 9). Неверие не допускает правильного отношения к учению истинной религии; сомнение, затемняя блеск истины, как облако, набегающее на солнце, не дает места истинному просвещению разума нуждающихся в том. Итак ясно, что нет ничего тверже и безопаснее, как начинать с веры. Исследовать же начало начала и основание доказательства есть то же самое, что наследовать веру веры. Что неразумнее и дерзновеннее этого? Человек в таком случае не может иметь предела, где бы остановиться, и будет продолжать выводы до бесконечности, ибо исследуемый вопрос заставляет его переходить к другому, так что, что бы ни делал исследующий, он придет к вере как к последнему началу. Неверующих безумие будет увлекать в бесконечность, и они не смогут остановиться, а сокрушатся и погибнут от самих себя вследствие своего неверия и жестокосердия.

3. Затем мы утверждаем, что обычай писать или изображать Христа получил начало не от нас, не в нашем поколении и не есть новое изобретение. Живопись освящена временем, имеет за собой древность, со времени евангельской проповеди; почему она честна и священна. Говоря короче и точнее: так как эти священные видимые изображения суть символы нашей веры, то они существовали и процветали издревле вместе с верой, изначально, — от апостолов получили начало, а отцами запечатлены. Они сообщили нам как в слове учение веры, так и в этой области о том, как Спаситель пребывал и действовал на земле, вследствие чего и содержание евангельских писаний становится изобразительным и ясным. Они, быть может, поступали так же, как многие из древних, когда описывали подвиги, повествуя о них не только в книгах, но и представляя их в картинах. Нечто подобное мы слышим и от одного из учителей церкви: «военные подвиги изображают и писатели и живописцы — одни украшая их словом, а другие — начертывая на картинах». Отсюда принимающий сочинение обязательно должен принять и изображения, ибо если не примет одного, то не примет, конечно, и другого. Так как все соделанное было домостроительством уничижившего Себя Слова, то Оно благоволило также и этим способом явить это домостроительство, отсюда потребовалось более плотское, но за то и более наглядное описание ради людей простых и необразованных, дабы не знающие грамоты могли зрением воспринять то, чего не в состоянии воспринять через слово, и усвоить более краткое и наглядное представление о тех деяниях. То, чего часто ум не может воспринять слушанием слов, зрение, действуя безошибочно, истолковывает изобразительно. Таким образом, то, что Христос совершил и пострадал ради нас, легко приводится на память и притом быстрее, чем через словесное повествование, поскольку и вообще зрение быстрее слуха при познавании и удобнее для уверения. Так и до нас дошло это почитание, подтверждаемое, с одной стороны, протекшим большим промежутком времени, а с другой — свидетельствуемое и применяемое на деле достойными доверия верующими христианами.

4. Итак, о чем же печалиться, когда этим путем (живописи) чаще вызывается воспоминание о Христе и подтверждаются благодеяния и великие дела, Им ради нас совершенные? Но эти виновники бедствий завидуют спасению людей и явно не только для себя, но и для других затворяют царство подобно тем фарисеям, нравам и гордости которых они подражают. Итак все, что находится в предании Церкви Божией, писаном и неписаном, достойно поклонения и почитания и освящает души и тела; и для верующих в этом не может быть никакого сомнения. Если же кто захочет говорить об этом тщательнее и подробнее, тот может сказать: так как евангельские писания переданы в слове изначала очевидцами и служителями Слова, очевидцами божественного и преестественного учения (Лук 1, 2) и деяний и знамений, преподать и совершить которые могло только вочеловечившееся Слово, то верные с уверенностью приняли это не на основании простого, исходящего в воздух и кратко звучащего слова, но также и потому, что они присутствовали при этих деяниях, за что и именуются блаженными (Мф 13, 16). Повествование, предлагаемое священными изображениями, начинается отсюда; они вышли из одного и того же источника (с Писанием); живопись воспроизводит события, представляя зрению совершившееся, как в другом месте я подробнее говорил об этом и ясно доказал невозможность обвинять живопись.

5. Но и самые слова суть образы вещей и следуют за ними на втором месте, как за главными. Слова сначала доходят до слуха: звуки речи прежде достигают тех, к кому обращены, и затем уже слушатель путем заключения доходит до восприятия вещей, о коих идет речь. Живопись же приводит ум зрителей прямо и непосредственно к самим предметам, как уже находящимся налицо, и с первого взгляда и встречи дает ясное и точное представление о них. Воспользуюсь отеческим изречением: «о чем повествует история — это живопись молча представляет путем подражания». Насколько дело превосходит слово, настолько изображение и подобие дела превосходят звуки речи при образовании представлений о предметах. При помощи такого изображения речь часто становится более наглядною и ясною. Благодаря словам нередко рождаются недоразумения и споры и в умах являются, как правило, разные взгляды; многие даже противоречат и самим себе и другим, и вступают в споры, колеблясь в понимании того, о чем идет речь. Но уверенность, приобретаемая через созерцание видимых предметов, далека от всякого сомнения. Между обоими — и речью и живописью — отношение настолько тесно, что в одной и той же книге, как это нередко можно видеть в древних кодексах, предметы представляются попеременно то в описании при помощи букв, то при помощи картин, и повествование в этом последнем виде тождественно с повествованием словесным. И как Евангельские Писания находят у христиан доверие, не требуя других писаний и сочинений, их подтверждающих и за них свидетельствующих для того, чтобы им воздавали честь и почтение, так и начертание священных изображений, будучи (по существу) одним и тем же с Евангельскими Писаниями, удостоверяет само себя и не нуждается в сторонних доказательствах для того, чтобы представлять евангельские события и чтобы ему воздавалась честь равная с Евангелием. А если бы потребовалось свидетельство со стороны, то зачем выставлять иное, а не сослаться на подтверждение Евангелия? Итак, если Евангелие, возглашаемое в слух верных, ибо вера наша от слуха (Рим 10, 17), достойно такого почтения, то живопись, воспринимаемая зрением и в самом ощущении дающая нам одно и то же наставление, или преимуществует быстротою научения, ибо зрение более чем слух пригодно для убеждения, или, во всяком случае, не занимает второго места. И таким образом она должна быть наравне с Евангелием.

6. Астерий (справедливо здесь и его удостоить воспоминания) — тот, которого они считают своим учителем, или какой другой, — Астерий в слове о кровоточивой, дивясь усердию и ревности жены, которые она обнаружила по вере в Благодетеля своего, говорит, что воздвигнутая ею медная статуя, изображавшая Христа, свидетельствовала в пользу Евангельской проповеди и победила и постыдила насмехавшихся и глумившихся над нею иудеев и эллинов, ибо благодаря ей проповедь действительно казалась нагляднее. Не перенося ее изобличения, некоторые из нечестивых и богоборных правителей со временем решились по Божию попущению низвергнуть божественную статую. То же, мы видим, делается по грехам нашим и в наше время. Так как для обоих родов изображения содержание одно и то же, и предметы, ими представляемые, во всем подобны, то кто из людей со здравым умом в отношении к вещам, между которыми нет различия, одну удостоит поклонения, а другую предаст сожжению? Ибо если достойна почтения одна, то обязательна и другая; если же недостойна почтения эта, то недостойна его и та. Так как словесное и живописное повествования ни в чем не отличаются друг от друга, то отметающий одно из них должен отвергнуть и все содержание Евангелия. О безумие и глупость! Перед нами память о Христе и имя Его. Кто же попирает их? Можно ли их назвать христианами? Конечно, нет. На это дерзают иудеи, эллины и варвары, ибо они враги и чужды нашей святой религии; к ним, без сомнения, должны быть причислены и наши противники, как Христоборцы. Пусть соблазняются, как иудеи, и юродствуют, как Эллины, ибо Христос проповедуемый Распятым, что есть то же, что и изображаемым, для иудеев соблазн, а для Эллинов безумие (1 Кор 1, 23). Как слово о кресте и о том, что напоминает Распятого, для погибших есть безумие, а для нас, спасенных, Божия сила, так и живописные изображения одинаково представляют нам крест и страдания и, если говорить правду, — даже больше — представляют знамения и чудеса, которые Он совершил. Предмет почитания в обоих одно и то же — уничижение Христово.

7. Но эти худые делатели худа бесстыдно винят нас за то, что мы опираемся на простую веру и неписаное предание кафолической церкви. На это нужно ответить им, что предание неписаное тверже всего, что оно есть основание и опора в обиходе жизни; после долгого применения оно делается установившимся обычаем, а обычай, скрепленный долгим временем, приобретает силу природы. А что может быть сильнее природы? Если только нужно распространяться об этом, мы видим, что само Евангелие сначала было передано без письмени. Господь и Бог наш, выступая на спасительную проповедь, не в письмени изложил божественные и дивные законоположения, не в хартии чернилом написал свое возвышенное и спасительное учение, не на каменных скрижалях напечатлел его, как древле был начертан Моисеев закон, а вложил его в души начертанным и запечатленным духовно, а не письменно. Дая, говорит, законы моя в мысли их, и на сердцах их напишу я (Иер 31, 33). То, что мы знаем о совершенном Самою Истиною — Христом, только по прошествии некоторого времени было начертано в письмени. Неложный свидетель в том есть божественный Лука (если только они признают его), полагающий в основание своего Евангелия предание, как он о том сам говорит: понеже убо мнози начаша чинити повесть о извествованных в нас вещех, якоже предаша нам, иже исперва самовидцы и слуги бывшии словесе (Лук 1, 1). Так говорит Евангелист. Можно также видеть и в священных торжествах, в божественной литургии или в других службах, что немало у нас переданного без письмени, особенно много священных песнопений. В противном случае, откуда у нас почитание самого животворящего древа? Почему спасительная Пасха согласно празднуется всеми христианами в один и тот же день, хотя во времена более древние не было так? Какое писание передало единогласно исповедовать каждый день святой символ, если бы он сначала не существовал вне письмени? А что сказать об очищениях, постах, о предпразднествах и попразднествах и о показанных для них торжествах, о совершении святых тайн, о причащении их, о спасительном крещении и о многом другом, чего требует порядок священного благолепия? Мы не будем говорить о молитвах и ходах в известных местах или о других священнодействиях. Все это дошедшее до нас мы приняли из неописанного, хорошо известного нам предания, и все это мы чтим и уважаем, с радостью приемлем и храним не менее, чем описанные законоположения, ибо непоколебимость и того и другого проистекает из апостольского учения.

8. Мы видим, что даже писанные законы теряют значение вследствие того, что получают силу отличные от них предания и обычая. Обычай все утверждает, ибо дело сильнее слова. Что такое закон, как не писанный обычай? Равно как и обычай опять есть не писанный закон. Это легко наблюдать и на примерах не из областей священных предметов. Грамматики, если случится, что слово в сочинении отклоняется от господствующего правила и пишется иначе, согласно установившемуся обычаю, ссылаются на предание, считая его правилом правил. И что им говорить перед лицом сказавшего: аз приях от Господа, яже и предах вам (1 Кор 11, 23)? Каким же образом они могут не презирать писавшего к наставляемым в Евангелии Коринфянам: хвалю вы, братие, яко вся моя помните, и якоже предах вам, предания держите (1 Кор 12, 2). Также к Фессалоникийцам: тем же убо, братие, стойте и держите предания, имже научистеся или словом или посланием нашим (2 Фес 2, 14). Пусть раскроет это яснее первосвященник царствующего града и яркий светоч вселенной великий Иоанн, говоря: апостолы не все передали в посланиях, но и вне письмени. Но и то и это одинаково достоверно, вследствие чего, говорит, считаем достойным веры и предание церковное. Предание существует. Не спрашивай больше. Подобное этому писал и божественный Василий святому Амфилохию: «Из догматов и проповедей, соблюденных в церкви, иные имеем в учении, изложенном в Писании, а другие, дошедшие до нас от апостольского предания, прияли мы втайне. Но и те и другие имеют одинаковую силу для благочестия. И никто не оспаривает последних, если хотя несколько сведущ он в церковных постановлениях. Ибо если бы мы вздумали отвергать не изложенные в Писании обычаи, как не имеющие большой силы, то неприметным для себя образом исказили бы самое главное в Евангелии, лучше же сказать, обратили бы проповедь в пустое имя» (к Амфил. о Св. Духе, гл. 27). Читатель легко оценит это. Также божественный Епифаний, рассуждая о приношении за мертвых, говорит: «Церковь непременно совершает это, приняв предание о сем от отцов. Кто может нарушить завет матери или закон отеческий. Соломоном сказано: слыши, сыне, наказание отца твоего, и не отрини заветов матери, твоея (Притч 1, 8), чем указывается на то, что Отец, т. е. Бог, Единородный и Святой Дух учили в письмени и без письмени, что мать наша Церковь владеет законоположениями, которые не должны быть нарушаемы» (О Ересях 55, 8).

9. Таковы изречения святых учителей. Что может быть яснее их? Что может сильнее склонять к вере? Не должны ли мы повиноваться апостольским и отеческим велениям? Не надлежит ли чтить их, если не по чему другому, то потому, что они истекают от духовной благодати? Не должны ли они были умягчить каменное сердце их и изгнать из их душ всякий повод для неверия и злобы? Но вскормленные гордостью и упорством, они уничтожают пределы справедливого, преступают законоположения церкви и святыни в их глазах являются обесчещенными. Откуда, говорят они, и какой закон повелевает поклоняться иконе Христа? Ясно, что спрашивающие так отрицают христианство, почему же следовало бы отвечать им. Но ради пользы и вразумления людей, более благомыслящих и расположенных к послушанию, мы снова говорим: прежде всего закон, повелевающий чтить святые Евангелия и крест и прочее, что почитает и уважает наша церковь, этот самый закон требует почитать и икону Христа.

10. Что такое этот закон? — Вера и внутреннее добровольное влечение верующих к святыням, благочестивое и совершенно не укоризненное в отношении к ним попечение и усердие, и переданное церковью и долгим временем утвержденное господствующее обыкновение, как сказано немного раньше. А затем, нам присущ и естественный закон — помимо того, что этого требует закон, заключенный в письмени, — повелевающий воздавать подобающую честь и поклонение тем, кто выше нас. Это можно видеть и при рассмотрении различных родов поклонения. Исключительное и высшее поклонение подобает и воздается единому Богу всех сущих и Господу всех; оно мыслится как служение в духе. Из прочих видов поклонения одно воздается ради могущества и достоинства, как, например, то, которое оказывают царям и прочим начальствующим подданные. Бывает еще поклонение тираническое и насильственное, оказываемое врагам и тиранам людьми, принуждаемыми к тому против воли боязнью и страхом. Иной вид представляет поклонение из уважения и добровольно, с усердием и верою воздаваемое верующими святым ради Бога святых, как возносимое через них Ему, т. е. ангелам Божиим и святым мужам, а также честным храмам и сосудам. Наконец, есть еще вид поклонения, это — относительное и приветственное, вызываемое дружбою и расположением, выказывающее нашу близость и благоволение к людям, которых мы любим. Какого бы рода ни было поклонение, вообще говоря, оно сводится к следующим трем видам: мы видим, что оно вызывается или желанием, или страхом, или законом. Отсюда и предметам, о которых у нас идет речь, как сподобившимся высшей славы и стяжавшим почтение ради того, что они нам напоминают, мы по праву с любовью воздаем почитательное поклонение, но не служение, — да не будет сего, — как клевещут на христиан не по-христиански наши противники.

11. Если нужно ссылаться на законы, то пусть законодательствует Павел, говоря: воздадите всем емуже страх, ему же честь (Рим 13, 7) и прочее, что он перечисляет в этом месте. Если же они не слушаются Павла, то, вероятно, не послушают и Христа, повелевшего чтить изображение Кесаря. Когда искушавшие показали монету, Он не сказал: плюйте и попирайте ее или сделайте что-либо иное бесчестящее и позорящее, хотя Он был Бог и имел власть над всем, но: воздадите Кесарево Кесарю и Божие Богови (Мф 22, 21). Что это иное, как не оказание высшей чести? Говоря одинаково о том и другом, как бы устанавливая закон, Он повелел воздавать подобающее Богу также и Кесарю, идолопоклоннику и язычнику. О, нечестие и безумие христоборцев! Христос не бесчестил изображения Кесаря, а именующие себя христианами подвергают бесчисленным поношениям икону Христа, скорее, даже самого Христа, допускают все непотребное и неуместное, и ни евангельское, ни апостольское слово, ни установившиеся обычаи, ни увещания не в состоянии убедить их вести себя благоприлично.

12. Нечестие их выступает особенно сильно еще со следующей стороны. Если кто из благочестивых в виде примера укажет на то, что как согласно древнему обычаю, изображения царей почитаются подданными, каковым примером пользуются часто в своих сочинениях и наши тайносовершители и учители, — и это же признает повсеместный и всенародный обычай, так подобает чтить и икону Царя царствующих и Бога всех сущих, — и почтение в последнем случае гораздо разумнее и справедливее, — то жалкие не выносят слушать об этом, возмущаются и отвечают: «это приличествует нашим царям — людям и земным властям, но совершенно не подобает Христу». Мы требуем, чтобы они сказали, почему это так. Если они отвращаются поклонения, как сопровождающего тиранию, то пусть цари оставят эту тиранию, и мы удовлетворимся, хотя мы воздаем честь Христу в священных изображениях добровольно, по собственному расположению, без всякого принуждения и насилия, свидетельствуя тем веру свою в Него. Если же они отвергают поклонение на том основании, что ничто из здешнего земного не имеет цены в глазах Христа, каковое соображение еще более идет к их безумию, то что сказать нам? Они отогнали царство Христа, как древле возлюбленный Израиль, разорвали узы, свергли иго, отказались от повиновения, бесстыдно поднялись на веру во Христа, отреклись от царства Христова и тайны домостроительства, изощрив язык свой, приличествующий невоздержным устам иудеев, неистовствующих против Христа, с которыми, как с единомышленниками, они изрекают почти одно и тоже: не имамы царя токмо Кесаря (Ин 19, 15). И эти возмущаются по той же причине, по какой неистовствовали и те, ибо также завидуя Христу (как и эти), когда видели совершение великих преестественных и божественных знамений, являвших Его, как Царя и Бога всех сущих, что говорили они? Всяк, иже царя себе творит, противится Кесарю (Ин 19, 12).

13. Не все дерзающие и бесстыдствующие, может быть, осмелятся сослаться на то, что Он Сам сказал: царство мое несть отсюду (Ин 18, 38). Для них это отрадно и приятно, ибо не выносят мысли о Его царствовании на земле, являясь и в этом единомышленными с учителями своими, последователями Манеса. Они придают земное другому началу, не разумея по своему невежеству силы слов Его и деяний? Ибо что хочет вообще сказать то изречение? Не по подобию, говорит, земных и смертных царей, стяжавших временную и малую славу, устрояется царство Мое, ибо их после вкушения ничтожной мирской славы, увядающей подобно полевым цветам, постигает разрушение и смерть; а также возмущения народа и заговоры лишают их достоинства и подвергают бесславию и разным тяжелым несчастьям. У Меня не видится ничего земного и перстного, что оказывается на пути их: ни голосования и избрания народного, ни предвзятых мнений человеческих, не различающих полезного, причем устремляющиеся к удовольствиям и честолюбию иногда ставили у власти и людей недостойных. Я не имею никаких знаков такого достоинства, которые тленны и скоропреходящи, ни мантии пурпурового цвета, ни венцов, украшенных драгоценными камнями, ни скипетров и высоких тронов, ни блестящих выходов, ни раззолоченных колесниц, ни почестей торжественных и народных, ни толпы щитоносцев и копьеносцев. ни шума приветствий спереди и сзади, ничего из преходящего и человеческого, что окружает земную власть. Царство Мое несть отсюда. По виду оно малозначительно, для глаза ничтожно, у Меня мало учеников, да и те из простых бедняков и рыбаков; но оно совершеннее и выше всего мыслимого. Я Сын Всецаря и Бога всех сущих, истинное рождение и сияние, и разделяю с Ним одинаковую честь и славу, ибо Я наследник Отчей славы, и будучи сопрестольным Отцу, Я обладаю царственными почестями, равными славе Его; из этого источника исходит Мое царство и держава; оно не отсюда; Моя держава не походит на то, что есть здесь; Я не имею ограниченной власти, ни известного народа, ни такого-то города, но ангелов и людей, и всех небесных, и земных, и преисподних; Я есть Владыка и Господь; Мне поклоняются все колена; все лежит у ног Моих, и ничто не избежит руки Моей; и царству Моему не будет ни предела, ни конца. И что это так, а не иначе, в это верят и это возглашают все верующие. Кому принадлежало бы промышление о земном и как управлялись бы дела наши и нашей жизни, если бы не в руце Его были концы земли (Пс 94, 4)? И не только как Бог, но и как человек Он всем управляет и господствует, как сказано: и дам ти языки достояние твое, и одержание твое концы земли (Пс 2, 8); и: будет царь всея земли Бог (Пс 46, 8); и: се царь твой, сказано Иерусалиму, грядет кроток и праведен и спасаяй (Мф 21, 5 и Зах 9, 9); и: воцарится Господь посреде тебе (Соф 3, 15); и: воцарится Господь на горе Сионе отныне и до века (Мих 4, 7).

14. И что они могут сказать на эти слова: царя со славою узрите (Ис 33, 17)? Но более надменные чем иудеи, отделившие себя от царства Христова, они не пожелали уразуметь этого. Их не устыдили благоразумие и вера Персов, когда они искали родившегося Царя Христа; и дары, принесенные ими, показывали, каков был Тот, ради Кого они предприняли такой путь и странствование. Они более варвары и грубее, чем Персы. Персы, отринув отеческое суеверие, прибегли к Царю всех и Господу, признали и объявили Его Богом всех сущих, пользуясь научением и водительством звезды; эти же отвергли с незапамятных времен проповеданную и преданную апостолами и отцами веру, примкнув к новому учению, направленному против спасительного домостроительства. Не убедил их и Ирод, избивая поколение новорожденных детей, ибо кого искал он, кому завидовал? Не царю ли, объявленному волхвами, думая в числе избиваемых захватить и искомого? Зачем говорить о другом, что свидетельствует в святых Евангелиях о Христе, как царе, и вследствие чего мы считаем Его царем? Эти же, презрев все, отреклись и отказались от царя Христа. Можно ли называть их христианами? Всякий, кто слышит это, пусть рассудит. Бесы, слыша имя Христа, убегают; а эти и на иконе начертанного не только не боятся, — о, дерзость и беззаконие, — подобно скверным бесам, — но и совершают гнусности. Древние, истинные христиане, выше всего ставя религию, удостаивали великого почтения самые тени апостолов, так что осенение ими (Деян 5, 15) считали весьма благодетельным и спасительным. А эти, нося высокое звание, бесславно низвергают изображение Господа и учителя апостолов. Насколько отстоят изображения от тени, учитель от ученика, господин от рабов, настолько же выделяется по сравнению с другими грехами их беззаконие. Чтобы скрыть свое коварство, не заявлять о своем нечестии, они не решаются говорить с верующими о том, как относится к Нему почитание чтимого, ибо не выносят слышать о чести, воздаваемой Христу. Итак, справедливо думать, что они напрасно усвоили имя христиан, совершенно отвергая значение и осуществление этого имени наделе.

15. Если кто-либо из иудеев или язычников или другой какой веры увидел бы действительно человека, поклоняющегося иконе Христа или святых, Кресту или Евангелию или какой-либо другой нашей святыне, то не сказал ли бы он, что поклоняющийся принадлежит к нашей вере и не назвал ли бы его христианином? Кто настолько глуп и неразумен, чтобы не признать этого? Если же он увидел бы кого-либо из именующих себя христианами низвергающим изображение Христа или что-либо из упомянутого, то какое имя он дал бы ему? Сообразно с истиной он сказал бы, что как первый принадлежит к вере нашей, так второй отвергает веру нашу. Мы знаем и слышим, что эти изображения евангельской истории до сих пор для многих положили начало спасения. Узнав по ним о божественном домостроительстве и приняв просвещение Евангелия они были приведены ко пречистой вере нашей; а другие, благодаря им, от постыдной жизни обратились к жизни воздержной и благоугодной.

16. Так случилось, как известно, со святой женой по имени Мария — приведем один подходящий пример из множества других. Сначала уловленная сетями лукавого, она стала обиталищем всех страстей. Но увидев священные изображения и отсюда просвещенная божественною благодатью, она оказалась выше не только страстей, но и самой природы. Повествование об ангельском житии ее показывает, что она вела далее человеческий образ жизни.

17. Это можно видеть и на чуждых нашей вере, как показывает история Полемона, которую вспоминает в своих стихотворениях Григорий Великий. Обратившись от невоздержания к целомудрию, он оказался настолько господином своих страстей, что о нем повествуются чудеса. Из них одно, по рассказу, совершилось с гетерою. Что же говорит нам противник? Не икона, говорит, но Полемон, взирающий с картины, изменил невоздержную. «А это была чтимая икона», — замечает св. отец. Внемли небо, услышь земля, и вы люди, благочестиво чтущие и славящие Бога и все божественное, изумитесь и подивитесь силе и чудовищности бесстыдства и безбожия беззаконных. Образ Полемона, по суждению наших богословов, чтим, а что же с образом Христа? Он исполнен всякого бесчестия и поношения! Что может быть нечестивее и преступнее этого? Но, говорят, это был образ язычника и среди язычников. Но разве не было бы верхом несообразности, если бы образ Христа не был чтим христианами, если только они христиане? Затем, когда правомыслящие приводят в защище-ние слово истины, жалкие бесстыдно извращают по-своему изречения боговдохновенного Писания и наставников церкви, надеясь подкрепить свое зломыслие ничтожными и ложными изысканиями. Одни из этих изречений они искажают, а другие вычеркивают и уничтожают, как поступают зачеркивающие неподлинные места в сочинениях, или как рабочие на постройках, отсекающие от камней и деревьев ненужные части.

18. Каковы положения, нами защищаемые? Через икону мы познаем первообраз; кроме того честь, воздаваемая иконе, восходит к первообразу, как представляется это Василию Великому и самой истине и как признают все люди с здравою мыслью; И никто из людей благоразумных не дерзал нагло и невежественно восставать против столь очевидной истины, пока это безбожие и скверное учение, как зараза, не проникло в человеческие души в церкви Божией. Свидетельство же отца в его послании к Амфилохию Иконийскому имеет следующий вид: «поклоняясь Богу от Бога, и различие Ипостасей исповедуем, и остаемся при единоначалии, не рассекая богословия на раздробленное множество, потому что в Боге Отце и в Боге Единородном созерцаем один как бы образ, отпечатавшийся в неизменности Божества. Ибо Сын в Отце, и Отец в Сыне; потому что и Сын таков же, каков Отец, и Отец таков же, каков Сын; и в этом Они — едино. Посему по отличительному свойству Лица — едино и един, а по общности естества Оба — едино. А почему, хотя един и един, не два Бога? Потому что царем именуется и образ царев, и не два царя; ибо ни держава не рассекается, ни слава не разделяется. Как едино державствующее над нами начало и одна власть, так и наше славословие одно, а не многие, потому что чествование образа переходит к первообразу. Но что здесь подражательно есть образ, это там естественно есть Сын. И как в искусственных произведениях подобие — в образе, так в Божием несложном естестве единение в общении божества». Таковы слова отца; они всем так известны, что, думаю, их знают поселяне и ремесленники. Что же против них говорят иконоборцы? Они утверждают, что св. отец высказал это о Троице и что в исследуемом вопросе изречение не может оказать нам пользы, ибо в Писании Сын называется образом Бога Отца. Но на это следует ответить, что если слова отца не имеют отношения к воплощению Бога-Слова, то почему они отвергаются? Вы хорошо знаете, что дело идет не только о видимом и материи, ибо честь восходит не через материю и видимое. В противном случае вся материя должна была бы одними чтиться, а со стороны других подвергаться оскорблению, и таким образом вы бесчестили бы всякий образ. Ясно, что здесь вы принимаете предмет спора в таком же смысле, как и мы. Если бы вы не знали, что икона представляет Христа, и если бы воздаваемую ей честь относили не к Нему, тогда вы не подвергали бы ее стольким поношениям, ибо тяжело вам видеть Его на иконе.

19. Что же из всего этого следует? Так как те, кто чтит икону, признают, что они воздают честь первообразу, то необходимо, чтобы и отвергающие иконы последовательно и неизбежно говорили, что они бесчестят первообраз. Но они говорят об этом не для утверждения богословия (ибо как возможно это для людей, чуждых тайн богословия), но для того, чтобы уничтожить самое имя иконы, чтобы даже память о ней совсем исчезла в жизни, и это особенно в отношении к иконам, представляющим человеческий вид, почему они иконы святых называют лжеименными. Сказанное богоносным отцом ради примера они злокозненно и неразумно умышляют сокрыть (но от кого они хотят утаить или кого обмануть), как противоречащее их безбожному учению. Что в приведенных словах отец говорит о Боге, с этим согласимся и мы, но, исходя из того же толкования, мы должны сказать им следующее: Сын хотя блистает и прославляется многими другими проявлениями божества, однако тем, что Он есть образ Бога Отца, Он гораздо более, чем другими свойствами, приближается к Отцу, соединяется с Ним но существу и вследствие этого приемлет от всех равночестную, тождественную и одинаковую со Отцом славу и поклонение. Честь, воздаваемая Сыну, как образу, воздается Отцу, как первообразу. Так и Сам Он некогда говорил Отцу: Аз прославих тя на земли (Ин 17 4). И: ныне прославися Сын человеческий и Бог прославися в нем (Ин 13, 31). И: Отче, прослави Сына твоего, да и Сын твой прославит тя (Ин 17, 7). А что первообраз познается по образу, об этом Сам Спаситель говорил ученикам: аще мя бысте знали, и Отца моего знали бысте убо: и отселе познаете Его (Ин 14, 7); и: видевый мене виде Отца (Ин 14, 9); и: аз во Отце и Отец во мне есть (Ин 14, 10).

20. Если это так, то почему и священное изображение как образ вочеловечившегося Сына, представляющее и напоминающее нам Его, если принять во внимание естественное сходство и в то же время отличительное свойство Слова (ибо изображение не тождественно с Сыном, а представляет только подобие внешнего вида), не может быть чтимо и поклоняемо? Он есть единственный в своем роде и честнейший из священных символов во славу и явление домостроительства Его, дабы и через него слава восходила к первообразу. В противном случае ради названия образа борющимся с названием пришлось бы отчуждать Сына от Отчей сущности и славы и лишать Его поклонения и служения, раз они не допускают никакого отношения между образом и первообразом. Итак, речь отца подтверждает наше положение, а не опровергает его.

21. Но безумцы не уразумели или намеренно не говорят, что название образа прилагается не только к видимому, но есть омоним и имеет многие значения, о каковом различии тот же отец подробно рассуждает в другом месте. Взятый в первом значении образ бывает естественным и искусственным, а в другом или по подразделению, искусственный образ, говорит отец, есть изображение формы и внешности, или вида и красок. Итак, пусть скажут нам, что заставляет нас принимать одно из этих значений — именно то, которое относится к естественным образам, и допускать, что близость и отношение (между образом и первообразом) сохраняются совершенно, а другое значение, которое имеет в виду искусственный образ, отвергать? Почему? Не сохраняет ли и искусственный образ неизменно отношение и связь с первообразом свойственным ему образом? Слово «образ» в смысле просто образа все не лишенные смысла употребляют в обоих случаях одинаково и равночестно, хотя предметы обозначаемые и различны. Слово «образ» означает как в приложении к образам естественным, очевидно, подобие и отсутствие различия, так и в приложении к образам искусственным — сходство по виду и форме, хотя по естеству в них наблюдается различие; отсюда образ и первообраз соединяются в одном и том же названии омонимически. Но так как это название берется, собственно, в применении к воплощению Слова, то безумцы стараются замолчать и извратить его. Когда речь отца явно не противоречит им, они ввиду того, что она благоприятствует им и имеет авторитет, стараются следовать учителю; а когда он становится им на пути, они всегда его избегают.

Но пора нам приступить к обсуждению речи святого отца. Учителю рассуждающему о Боге и знающему, что Сын имеет одно и то же естество с Отцом и ту же сущность, и утверждающему, что Он отличается от Отца только по ипостаси или по лицу, — ввиду многих тогдашних богоборных еретиков, восстававших против славы Единородного, нужно было представить это и показать на примере. Судя по тому, что кругом нас, мы заключаем о том, что выше нас, как это можно видеть в боговдохновенном писании и не менее у учителей церкви. Сказав «Почему хотя един и един Бог Отец и Бог Сын, не два Бога», отец, ведя речь как бы в диалогической форме, говорит: «Царем именуется и образ царев, и не два царя, ибо ни держава не рассекается, ни слава не разделяется». Затем ввиду возможного недоумения, откуда явствует, что это так, как бы в подтверждение частного случая, он, пользуясь общими положениями, всеми признаваемыми, прибавляет: «Чествование образа переходит к первообразу». Это приложимо ко всякому образу, и у всех людей здравых понятие об этом образуется не только путем научения, но и естественно. Окончив пояснение примером, он приводит речь к тому, с чего начал и говорит: «Что здесь есть подражательно образ (где это здесь, если не на иконе, которая представляет искусственное подражание), сие там естественно есть Сын». Затем, зная различие и связь искусственных образов с первообразами, отец, пользуясь примером, имеющим отношение к естественному образу, прибавляет: «Как в искусственных произведениях подобие в образе, так в несложном естестве единение в общении божества». Следует отметить, что сказав «не в этом или в том», а «в искусственных произведениях» существует подобие первообраза, он ведет речь во множественном числе о всех просто и одинаково. Посему если бесстыдствующие не откажутся от своего нелепого состязания, то они вынуждены будут безбожно и безумно измыслить не одного, а многих сыновей.

22. Изречение «чествование образа восходит к первообразу» ближе относящееся к примеру о царском образе, прежде всего прилагается к искусственным образам, отсюда переносится на образ естественный и, как это обычно для примеров, переходим в рассуждение о Боге. Оно не менее, чем и в омониме, показывает, что искусственный образ имеет связь и отношение к первообразу. Как о царе и его образе составляется заключение, что не два, а один царь (ибо в обоих является одно), и таким образом, что особенно удивительно и примечательно, — ни держава не рассекается, ни слава не разделяется, что доказывает в естественном образе единство сущности. Зачем же бесчестить и отвергать иконы, если они служат для раскрытия и разъяснения такого предмета, как учение о Боге? Тот же учитель в сочинении против Савеллия развивает свою мысль касательного сказанного яснее. Кто на торжище смотрит на царский образ и говорит, что изображаемое на картине есть царь, тот не двух царей признает, то есть образ и того, чей образ; и если указав на писанного на картине скажет: «это царь», не лишит первообраз царского именования; вернее же сказать, через признание образа подтверждает честь, воздаваемую царю. Ибо если образ — царь, то тем более следует быть царем тому, кто послужил причиной образа. Но здесь дерево, и воск, и искусство живописца производят образ тленный — подражание тленному, и искусственный — подражание сотворенному. А там, когда слышишь слово образ, разумей сияние славы. Что же за сияние? И что за слава? Апостол сам тотчас истолковал сие, присовокупив: и образ ипостаси (Евр 1, 3). Раз установлен такой взгляд на образы, по которому они имеют подобие во всем с первообразами в известной мере и известным способом, что неуместного будет, изменяя порядок, сказать, что как поношение против Сына со стороны нечестивых переходит на Отца, как первообраз, так бесчестие наносимое искусственному образу Христа явно переходит на Христа, как первообраз? Что может быть яснее и очевиднее этих слов для защищения и укрепления истины, правого учения и церковного священного предания? Кто даже из неразумных и тупых не поймет, что богоносный отец искусственный образ, о котором главным образом и шла речь, как сейчас сказано, приводит в качестве подходящего, понятного и удобного примера для раскрытия и разъяснения естественного образа в божестве? Тот, кто полагает, что это не так, как сейчас приведено и истолковано, далек от мысли и намерения святого отца и в полном непонимании заблуждается касательно истинного смысла его слов.

23. Но христоборцы, утаивая это и желая обмануть простецов, предполагают, что им удалось скрыть свою злобу и борьбу с истиной. До того омрачились души их, что даже ясно сказанное и многим известное они хранят в тайне, откуда еще более становится явным их злоумышление. Затем призовем равного этому святому отцу и по жизни, и по взглядам Великого Григория, который в своем богословии утверждает то же о том же. «А образ, — говорит он, — есть как бы единосущие. И Сын от Отца, но не Отец от Него, ибо самая природа образа состоит в том, чтобы быть подобием первообраза, в отношении к которому он есть образ. Но здесь более, ибо там неподвижный образ подвижного человека, а здесь живой образ живого, и более подобен, чем Сие Адаму или рождаемое рождающему. Ибо такова природа простого, что она не есть отчасти похожее, а отчасти непохожее, но всецелое отображение всего и, скорее, тождественно, чем подобно». Таковы слова отца. Что его мысль та же, это мы видим из следующего: сказав, что природа образа состоит в том, чтобы быть подражанием первообраза, он показывает, что ведет речь о всяком образе вообще, чтобы, таким образом, найти искомое; ибо более частное доказывается более общим, и это есть самый главный и самый лучший способ доказательства. Следующие его слова показывают, что он имеет в виду чувственный и искусственный образ. Прибавив «но здесь более», он отметил возвышенность предмета своей речи, касающегося божества, посредством сопоставления отличив одно от другого. Присоединив «там неподвижный образ подвижного человека, а здесь живой образ живого», он тем выясняет, какое различие между ними, и как бы говорит: особенность искусственного образа состоит в том, что он есть неподвижный образ подвижного, а свойство естественного образа то, что он есть живой образ живого. После этого он делает сравнение и самых естественных образов с несравнимыми, прибавляя упоминание об Адаме и Сифе и то, что говорится у него о природе простого существа. Здесь нужно обратить внимание на то, что богоносный отец устраняя из своего богословия все ему чуждое, ибо это богословие далеко от всего такого, однако не отвергает это рукотворное (чувственный образ), а напротив, как бы с благоговением принимает его (для сравнения).

24. Богоносный Кирилл, предстоятель великой Александрии и великий учитель, также присоединяется к предшествующим и говорит с ними, утверждая касательно нашего предмета следующее: «Как если бы кто увидел хорошо написанную картину, подивился бы виду царя и его украшениям и, при возможности наблюдать все это на картине, пожелал бы видеть самого царя, а картина ему сказала бы: видевший меня видел царя, — и затем: я в царе и царь во мне по внешнему виду, картина совершенно представляет вид царя, а царь удерживает вид картины. Так и Сын, когда говорит: видевый мене виде Отца и: Аз и Отец едино есма. Следуют ли иконоборцы этим словам или и да и нет, как подскажет им злой умысел действующего в них беса? Если они желают уверить нас, что, согласно словам учителя, они считают Сына единосущным Родившему, как образ Отца, и исповедуют и чтут Его царем, воспринявшим наш облик, то, согласно предложенному примеру, пусть поклоняются с нами поклоняемой иконе Его, которая как бы говорит: видевший меня видел Царя всех Господа Иисуса Христа и Бога. Если же они этого не делают, то не считают Сына единосущным Отцу, лишают Его царства и явно выказывают себя чуждыми этого царства и нашей веры.

25. С этими богомудрыми отцами пусть говорит глубокий богослов и божественный учитель Дионисий: «Как изготовляя картину живописец постоянно смотрит на первообраз, не отвлекаясь ничем видимым и не рассеиваясь, удваивает, так сказать, того, кого изображает, и представляет истину в подобии, первообраз в образе, одного в другом, кроме различия по существу, так добролюбивым живописцам в уме постоянное и неуклонное созерцание чудной и тайной красоты дарует верное и богоподобное изображение». Признают ли это сыны противления и чтут ли этих богословов? Допускают ли они, что существуют и чувственные иконы-образы? Исповедуют ли они описуемым умножаемого (путем живописи)? Поклоняются ли они одному видимому в другом, разумея изображаемого и изображение, как мы славим Христа и честную икону Христа? Или же одно уничижают в другом, бесчестят Христа в иконе Его, а вместе бесчестят и священного учителя и тем убеждают нас, что они нисколько не причастны сокровенной красоте, гнусны, скверны и чужды божественного образа?

26. Так дело представляется и Клименту Александрийскому, который в сочинении «О законной пасхе» говорит: «Как если бы чей образ в отсутствие первообраза принимал одинаковые с ним почести, и перед лицом истины образ освещается ею, ибо он пребывает ее подобием и обозначает истину». Таковы слова богоносных отцов. Следует отметить, что они говорят не ограничительно и не особо о таком-то образе или такой-то форме, но придают каждому образу просто (безотносительно) одно и то же значение и силу и согласно утверждают, что он имеет отношение и сродство с первообразом. Яснее это показывают слова Дионисия, хотя некоторые отцы вследствие господствовавшего тогда обычая выставлять и воздавать поклонение изображениям царей пользовались примером царя, как более других приличествующим царю царствующих и Господу всех сущих, так как из всех достоинств на земле царское всех выше и превосходнее. Так (дело представляется) и по ходу речи, ибо земное, поскольку это возможно, открывает премирное, а более низкое — более возвышенное. А что совершаемое над образом восходит к первообразу, это легко видеть из Священного Писания.

27. Так нечто подобное желает сказать история блаженного Самуила. Будучи обещан Богу прежде рождения боголюбивою матерью, он был посвящен уже в пеленах. Таким образом, сподобившись служить Богу, он был и образом Божиим, как священник. В этом нас убеждает то, что поется в псалмах: ты еси иерей по чину Мелхиседекову (Пс 109, 4). Тому же научает нас глас премудрого Павла: уподоблен Сыну Божию, пребывает священник выну (Евр 7, 3). Итак, священствуя, Самуил изображает Бога. Когда Израильтяне увидели его стареющим и возбудили важные обвинения против его детей, то пришли к нему старейшины их и потребовали поставить над ними царя, как это они видели у других народов. Что же говорит (по этому поводу) Писание? Лукавым это требование справедливо показалось и самому пророку. А каков был ответ божественный? Послушай, говорит Бог всех сущих, гласа людей, якоже глаголют к тебе, яко не тебе уничижила, но мене уничижила (1 Цар 8, 7). Отсюда становится совершенно ясным, что поношение пророка, как человека, посвященного Богу и представлявшего божество, как бы от образа перешло на Бога, как на первообраз. Это мы знаем и по достоверным описаниям Евангелий. Мы слышим в Евангелиях Спасителя Бога вещающего божественным ученикам: иже вас приемлет, Мене приемлет (Мф 10, 40). Соответственно этому преступления против церкви Христовой, учиняемые над священными изображениями и над предметами Богу, принесенными и посвященными, переходят на самого Христа. И что же? Разве не гневается и не негодует на это Бог? Конечно, гневается и весьма сильно, но отсрочивает свой гнев как на древних, так и на теперешних хулителей, хотя они презирают Его неизреченное долготерпение и благость. Как не поймут безумцы, что приведенные слова сказаны в их обличение? Надлежало, чтобы этим они были приведены к постижению истины.

28. Итак, что же нужно сказать? Если бы они не знали, что дело так обстоит у христиан теперь, то почему издревле изготовлявшиеся язычниками и предлагавшиеся для почитания и поклонения изображения они считали скверными и гнусными? С божественною ревностью и всяким тщанием христиане благочестиво ниспровергали и разрушали их, предавали их огню и другими путями старались их уничтожить. Почему они так действовали? Не по ненависти ли и отвращению к богам, в честь которых были воздвигнуты изображения? С другой стороны, и язычники, когда хотели изготовить изображения каких-либо лиц, неразумно посвящали их богоненавистным, гнусным, стяжавшим постыдную славу, или же совершившим в жизни что-либо похвальное и мужественное. Существовали также у язычников изображения чтимых ими бесов, которые можно назвать идолами, чудовищными созданиями, исполненными лжи. Раз это так, то почему непозволительно воздавать почтение самим святыням по вере в первообразы и благоговению к ним, если только мы признаем их достойными почтения? Что честнее и достопоклоняемее тела Господня, которое в качестве причастия освящает приемлющих его с верою, а будучи изображено, исполняет благодати? Все это поклоняемо и чтимо среди христиан вместе с другими святынями. Но нечестивцы на эти непререкаемые положения возражают: «язычники мыслили по- язычески: это их изобретение; христианам же делать это непозволительно». Они не понимают, что это говорит, скорее, против них и, напротив, весьма свидетельствует в нашу пользу. Ибо почему христианам не почитать христианских святынь? У язычников все было исполнено лжи и обмана; наше же мы считаем и признаем истинным и действительно совершенным. Насколько истина выше лжи, настолько почитание наших святынь должно быть ревностнее и теплее. Речь о чувственных образах имеет такую достоверность или самодостоверность, что боговдохновенные отцы пользуются ею для изображения и наглядного уяснения других вещей и, между прочим, — божественной, преестественной и высочайшей всего премирной природы. Итак, не в приложении только к Богу честь, воздаваемая иконе, восходит к первообразу, но, как видно, и в приложении ко всему, что изображается. А если это так, то достойно и должно, чтобы христиане воздавали честь иконам Христа и святых, как досточтимым.

29. Если свойство подлежать изображению приложимо к вещам простым и несложным, и если сущность и достоинство образа таковы, что он проявляется и в божественной неизреченной природе и может представлять и уяснять сыновнее и естественное отношение Сына, через которое Он, изображая Отца и по существу, пребывает для Него своим близким, — то почему оно неприложимо к сложному, т. е. к сложной ипостаси Христовой? Именно ввиду этого для нас становятся понятнее и доступнее условия спасительного Его к людям пришествия, ибо мы сами сложны, материальны, перстны, и вследствие этого нуждаемся в материальном и чувственном, как привычном и близком нам, для яснейшего изучения и руководствования к тому, что выше нас. Если бы это было недопустимо, то славные вожди церкви не считали бы дозволительным, не сделали бы таких постановлений и определений и отвергли бы поклонение иконам. И зачем говорить о поклонении? Они не допустили бы совершенно изготовления изображений.

30. Из них некоторые даже сами воздвигали священные дома и устраивали священные кимелии, где, как видим, они начертывали и писали изображения. Так это было в их время. Даже определениями и божественными канонами они установили, чтобы воздвигались иконы Христа, — и, скорее, в человеческом виде, как более близком к действительности, чем в виде агнца. Этому мы можем научиться у древних богомудрых отцов, составивших шестой священный и святой собор; презрев всех их, нечестивцы обращаются к главе безбожия нечестивому Евсевию и к отцам, сочинения которых они извратили. Разжигаемые аппетитами безбожия, они собирают бредни из Манихейской и Арианской грязи — отдельные места и отрывки, исполненные всякой скверны и нечистоты, (из писаний) таких изгнанных из церковного сонма и с давних пор лишенных божественной славы, считавших Христа неописуемым, равно как и чуждым и иносущным в отношении к Родившему Его. К упомянутым мы прибавим Кирилла, защитника нашего дела и истины, и посмотрим, куда приводят их рассуждения об образе. Для меня было странно, если бы они не отвергли этого святого отца. В толковании на послание Апостола к Римлянам он говорит следующее: «Сына Своего, который родился от семени Давида по плоти, нарек, говорит апостол, Сыном Божиим в силе, по Духу Святыни, через воскресение из мертвых (Рим 1, 3–4). И мы наречены сынами, но не в силе, а удостоены сего звания по благодати; и только одною волею Бога Отца мы получили это благодеяние. Но с Эммануилом не так. Хотя Он родился от семени Давида по плоти и как один из нас считается Сыном Божиим по человечеству, однако Он есть сын по естеству в силе и истине; через Него всыновляемся и мы. И истинно говорится, что мы, обогатившись Духом Его во святом крещении, не укоризненно взываем к Нему: Авва Отче! Итак, в каком отношении образы стоят к первообразам, в таком и мы, сыны по всыновлению, стоим к Сыну по естеству, в силе, истинно свидетельствуемому в этом Отцом».

31. Следует особенно отметить, что пример образа в данном случае приводится не как раньше в приложении к выяснению отношения Сына к Отцу, а для объяснения того, в каком отношении мы, сыны, по усыновлению и благодати стоим к Сыну по естеству и силе, и для доказательства того, каким образом мы удостоились всыновления; именно (мы стоим к Сыну в таком же отношении), как образы к первообразам вообще и без ограничения, а не как образы того или иного лица или такого-то достоинства, например царского, как в предыдущей речи. А как относятся образы к первообразам, об этом говорят общие мнения и взгляды, и в этом согласны и единомысленны все здравомыслящие, ибо приобрели знание это от природы, без научения. Итак, в отношении к Сыну по естеству, истине и силе мы — сыны — по всыновлению; ибо всякий пример берется как нечто хорошо известное, дабы неясное и сложное получило достоверность и подтверждение из более известного и ясного. В разбираемом случае предполагается двойной способ всыновления Отцу. Адам есть и называется всыновлением по естеству и истине; этот способ приложим к Богу Сыну; точнее его надо бы назвать не всыновлением, а сыновством. Другой способ по усыновлению и благодати; он приложим к нам, верующим. Как же второй способ относится к первому? Как образы, говорит отец, к первообразам. И якоже облекохомся, говорит апостольское изречение, во образ перстнаго, да облечемся во образ небесного (I Кор 15, 49). Это же говорит тот же самый блаженный Кирилл в другом месте, рассуждая так: «Когда чувственный человек преклонился ко греху и по плотоугождению занемог вкоренившимся в него грехом, то тем самым он отложил от себя сообразность божественному образу и Духа, пребывавшего на нем наподобие печати, и оказался тленным и безобразным. Но так как Творец всех сущих восхотел возвести погибшего в начальное состояние невинности и красоты, то Он снова послал удалившегося от него божественного и Святого Духа, изменяя таким образом человека по премирному образу и получив возможность через Него преобразовать нас по своему подобию». Но всего важнее то, что этот же учитель высказал, что Сын существует в образе Отца. Именно священное изречение отца гласит, что Он есть образ и отображение Родившего. Образы же суть как первообразы. Что можно сказать против этого? Разве иконоборцы не должны уйти отсюда обличенные и постыженные? Когда слово «образ» отец употребляет в приложении к божеству, он говорит, что Сын есть образ Отца, согласно приведенному изречению. Когда же дело касается икон вообще и только их, он это отмечает уяснением при помощи множественного числа: «образы как первообразы». Неужели безумцы будут и это слово (образы) понимать в приложении к божеству, допуская многих сыновей и отцов и признавая многобожие? Не образ, говорит отец, а образы, показывая этим подобие и сходство.

32. Что может быть яснее и очевиднее этого по занимающему нас вопросу, если бы только не был ослеплен до такой степени их ум и не было столь омрачено их духовное зрение! Что же скажут на это чуждые божественного всыновления? Неужели они в состоянии смотреть прямо на столь яркий и ясный блеск истины? Неужели они противопоставят пустые и скверные бредни, изрыгаемые нечистым и богоненавистным сердцем? Принимают ли они эти божественные слова или презирают учителя? Если не примут, то должны отстранить себя из стада Христова. Если же примут, то необходимо одно из двух: или с нами признать отношение образов к первообразам и вместе с нами принять иконы Христа и святых для поклонения, или же, если они не признают этого взаимного отношения и общения, быть явно отстраненными от всыновления, которым обогатились мы через Св. Духа в божественном крещении, и сопричислиться с Иудеями и язычниками. Для них упраздняется крещение; они перестают быть существами по образу Творца и пребывают впредь отлученными от чад стада Христова. Таковы последствия для несчастных за поношение икон. Поистине ввиду всего этого можно дивиться, до какой степени безумия и тупости дошли они, имея и образ мыслей соответствующий их деяниям.

33. Они притворяются и ложно показывают себя почитателями образа Креста, но самую сущность, т. е. спасительные страдания, они отвергают. Ибо как мог Он страдать и быть распятым, если, согласно их нелепостям, Он воспринял неописуемое тело? Что могло быть распростерто на кресте и пронзено гвоздями? Каким образом входило в тело острие копья, если оно неописуемо? Или и здесь мрак докетизма омрачил отверженных? И в самом деле, разве не отвержены те, которые в умственном и духовном омрачении болтают странности? Говорить хорошее они не умеют, как люди злые и из дурного сокровища своего сердца выносящие злое. Разве неясна их извращенность из того, что будучи врагами Креста Христова, они, с одной стороны, притворяются почитателями Креста, а с другой — ниспровергают и разрушают вместе со священными изображениями самый первообраз Креста?

34. Итак, что же говорят они, какие хитрые и двусмысленные изречения приводят в свое оправдание? «Изображению креста мы поклоняемся ради Распятого на нем». Безумие и тупость их совершенно ясны отсюда, ибо они гнушаются и презирают изображение освящающего и в то же время делают вид, что почитают изображение освящаемого. Но как может быть с их точки зрения освящено изображение (Креста), если Христос на самом деле не страдал телом? На эту несообразность и пустословие не следовало бы и отвечать. Не отвещай безумному по безумию его (Притч 26, 4), поучает нас Писание. Но для подтверждения и раскрытая истины и для укрепления людей благочестивых мы выскажем следующее: мы признаем и исповедуем, что все, что существует в церкви, свято и освящено, и вследствие этого в наших глазах одинаково поклоняемо, почитаемо и честно, и ничего в ней нет бесславного и недостойного почтения, как мы говорили в другом месте. Для нас, верующих, невозможно, а с другой стороны, и наставления предстоятелей нашего учения не допускают производить каких-либо различий и исследований о том, что первое и что второе, что более честно и что менее. Это неверные и нечестивые измыслили вопросы: поклоняться этому или нет, спасительно это или не спасительно, это лучше или то? Это именно и выказывает крайнее невежество и безумие занимающихся теперь такими вопросами. Ибо что ответят они сказавшему: иже убо весь закон соблюдет, согрешит же во едином, бысть всем повинен? (Иак 2, 10). Это относится к деяниям подзаконным, а тем более — к нашей непорочной и чистой вере. Итак, нам невозможно вдаваться в споры, потому что богоприлично изданные законоположения святых отцов повелевают одинаково чтить все святыни.

35. Однако в виду любви к спорам и бесстыдства безумцев мы считаем необходимым обсудить это подробнее. Мы не отвергаем почитания ни того, ни другого (креста и образа), но насколько требуется точность исследования предмета, кратко представим, в чем заключается превосходство одного из них над другим. Итак, мы утверждаем — начнем с подобного, ибо это и есть икона:

а) Икона Христа есть Его подобие, подобна Его телу, дает нам изображение Его тела, представляет Его вид, показывает через подражание многое из того, как Он действовал, учил и страдал. Изображение же креста не дает подобия Его тела и не показывает ничего из упомянутого. Подобное чему-либо ближе и сродни неподобного, ибо делает его вследствие подобия с ним более очевидным, а потому и более чтимым. Итак, икона Христа, как более сродная и более ясно Его представляющая, честнее и досточтимее честного и досточтимого изображения Креста.

б) Затем икона Христа прямо и непосредственно при первом взгляде представляет нам облик Его и вызывает в памяти, потому что на ней мы видим, как в зеркале, самого изображаемого. С крестом же не так: взирая на крест, мы направляем ум прежде на то, что перед нами, и потом уже уразумеваем, что это такое, и соображаем, как он освящен и кем, и таким образом к Распятому и Освятившему его переходим уже во второй момент. Но переходящее к чему-либо прямо и делающее это что-то сразу очевидным более заслуживает почитания, чем то, что делает то же не сразу. Посему икона Христа честнее честного креста.

Далее: в) все обладающие здравым разумом признают, что освящающее выше освящаемого. Без всякого прекословия меньшее от большого благословляется (Евр 7, 7). Итак, тело Христово освятило крест, когда касалось его и было пригвождено на нем, а освятив крест, оно через него сообщило освящение и нам. Но то, чего первообразы более чтимы, и само более чтимо. Так как и то и другое суть изобретение и изображение креста чтимо: то и изображение тела, которое освятило крест, чтимо более.

Потом: г) изображение распростертых рук Христа и вида Его честно. Но насколько тело превосходит очертание, настолько же разнится и то, что от них происходит; ибо то, чего первообраз честнее, и само более честно. Очертание существует для тела, равно и протяжение, а не наоборот, тело существует для очертания. Тело есть субстанция, субстрат; а очертание есть признак, свойство. Насколько субстанция выше признака (акциденции) или насколько душа выше познания, настолько тело выше очертания. Тело есть и называется очертаемым; но никто из здравомыслящих не скажет, что очертание телесно. О теле можно сказать, что оно имеет цвет, но нельзя сказать: тело цвета или цвет, имеющий тело. Итак, то, что принадлежит телу, выше того, что свойственно очертанию. А если это так, то и изображение тела честнее изображения очертания (Креста).

Кроме того: д) крест представляет нам просто и однообразно страдание Христа. Но людьми необразованными он едва ли может быть принят за символ страдания. Между тем священные изображения представляют не только различные моменты страдания и описывают их с большими подробностями, но запечатлевают перед нами также пространнее и яснее знамения и чудеса, совершенные Христом. Но то, что выказывает все это яснее и нагляднее, должно быть чтимо более, чем то, что представляет то же не столь ясно.

Сверх сего: е) крест есть символ страдания и обозначает способ, которым страдавший перенес страдания; ибо что иное означают слова: возьми крест свой и следуй за мною (Мф 16, 24), как не человека, проникнутого страхом Божиим, отринувшего суету мирскую, готового претерпеть все ради любви к Господу? Также и носивший язвы Христовы на теле своем и похвалявшийся страданиями Его апостол говорит: мне же да не будет хвалитися токмо о Кресте, Господа нашего Иисуса Христа (Гал 6, 14), и в этих словах изображает распятие или страдание Христа. Икона же есть отображение и подобие самого Страдавшего, которое представляет Его нам более приличествующим и достодолжным образом, чем очертание креста, имеющее ко Христу только внешнее отношение. Итак, икона, представляющая нам Самого Христа, досточестнее креста, показывающего способ страдания Его.

Имя Христа: ж) омонимически прилагается и к иконе Христа; икона называется Христом, подобно тому, как это есть с царем и изображением царя. К кресту же это имя приложить невозможно, ибо никто из здравомыслящих не назовет никогда крест Христом. Отсюда то, что связано с именем Его и с изображением тела, честнее, чем то, что не имеет отношения к ним. Следовательно, икона честнее изображения креста.

з) Причина предшествует следствию, особенно причина действующая, но то, что предшествует, более честно, чем то, в отношении к чему оно является предшествующим. Так как страдание тела Христова есть причина изображения креста и тело есть главная причина изображения, то икона тела Христова, как действующая причина изображения креста, честнее.

и) Сверх сего то, что делается ради чего-либо, ниже того, ради чего это делается. Если крест Господень изготовляется ради тела, то необходимо и в изображениях их изображение креста считает ниже. То ниже, что имеет и предшествующее более низкое.

Итак, многие соображения доказывают, что хотя мы почитаем и изображение животворящего креста, однако икона Христа, согласно выводам и исследованию в предшествующем изложении, честнее его. Посему тот, кто заявляет, что он чтит крест, будет также чтить и икону Господа. Если же он не чтит иконы, то тем более он не должен чтить крест.

Наконец, мы видим во многих местах изображение распятия Господня на иконах. По обыкновению оно изготовляется так: тело представляется висящим, руки распростертыми и пригвожденными. И все это изображает перед нами дивнейшее из чудес и главнейшее из всего, чем мы спасены, — спасительное страдание Христово. Что же делать в этом случае врагам креста Христова? Необходимо одно из двух: или, поклоняясь кресту, одновременно поклоняться и иконе, если только они не хотят отказаться от своего заявления; или же, отвергая икону, вместе с нею отвергнуть и крест. Избрав второе, они в конце концов зачеркивают и самый крест и все домостроительство Христово, как отрицатели этого домостроительства, и тем обнаруживают лживость своих заявлений. Если бы они были хоть сколько-нибудь искренни, то должны бы чтить прежде всего икону, как действующую и производящую причину креста, ибо все, о чем говорится, что оно существует в отношении к чему либо, ниже того, через что оно существует. И если действительно досточтим крест, то тем более досточтима икона, стоящая к нему в отношении причины, ибо крест существует по причине иконы, а не наоборот — икона по причине изображения креста. Ведь когда начертывается на первом плане образ Христа, то вместе уже с Ним изображается и крест, который начертывается сообразно положению вытянутого тела и распростертых рук и является обязательно и естественно соразмерным с изображением тела. Кто скажет, что начертывающий таким образом икону Господа, даже не желая того, начертывает одновременно и изображение креста, тот не уклонится от истины. Из сказанного разве не ясно безумие и нечестие иконоборцев? Они делают вид что почитают менее чтимое, но в то же время совершенно отвергают более чтимое. Но так поступают они не потому, что почитают крест, — разве могут почитать его те, которые много раз низвергали его, сожигали и попирали скверными и грязными ногами, — а для того, чтобы не показаться, что они ниспровергают в основе все святыни церкви, когда стараются при всяком случае уничтожить божественное изображение Христа, ибо тяжело им видеть Христа на иконе. Подобно тому, кто, желая избавиться от естественного недостатка, изменяет свою наружность украшениями, и они в почитании (креста) стараются найти для себя благовидное оправдание.

36. Что же нужно сказать об изображении креста? Они попирают и бесчестят, можно сказать, даже первообраз креста, чтимое и поклоняемое у нас, верующих, честное и животворящее древо. Частицы этого древа, по древнему обычаю оправляемые у христиан в золото и серебро и называемый предохранителями (φυλακτήρια), мы носим на шее ниспадающими на грудь в охранение и обезопасение жизни нашей и для спасения душ и тел наших. Отсюда и самое название их, ибо мы верим, что оно дано им для врачевания немощей и отогнания искушений от нечистых бесов, причем на них часто изображаются страдания Христа, чудеса и животворящее воскресение. Среди христиан они распространены в бесчисленном множестве. За что же принимают их нечестивцы? Спасительное они считают гнусным и вожделенное заслуживающим отвержения. Отделяя оправы от частиц честного древа, они расплавляют их и представляют, как вещь ненужную, ничтожную, не заслуживающую никакого внимания. Они лишились ума и омрачились до того, что отвергают и уничтожают то, что нужно бы беречь и хранить для сохранения и безопасности собственной жизни. Они делают нечто похожее на то, как если бы кто, владея безопасной оградой и сильным укреплением, но не радея о собственной безопасности и спасении, неразумно уничтожил это и попал в плен к напавшим на него. Что же отсюда следует? Уничтожая эти святыни вместе с другими, они тем самым явно показывают их равночестность с ними. И каким образом, если бы эти святыни заслуживали отвержения, христиане издревле соединяли и изготавливали их вместе с честным древом? Всегда с правом мы можем говорить врагам креста Христова, что тяжело им видеть Христа на иконе, и память о Нем едва ли не тяжелее и не ненавистнее для них, чем для иудеев и язычников, к которым их благовременно сопричислить.

37. «Но с изображениями Христа, говорят они, начертывается и нечто другое — гнусное и отвратительное, например, на иконе воскресения — ад попираемый, — диавол побежденный и поверженный и тому подобное, незаметно и всему этому воздается поклонение. Отсюда недопустимо поклоняться и иконе Христа». Безумцы здесь попадают в собственные сети. Оказывается, они думают то же самое, в чем обвиняют и нас. Они против воли признают, что честь, воздаваемая образам, восходит к первообразам. Ибо если именно поэтому они отвергают все упомянутое, то тем более должны быть чтимы святыни, дабы честь восходила к первообразу. Из этого очень легко догадаться, что они мало-помалу начинают обнаруживать и вскрывать перед более понимающими, от многих доселе ускользавший, коварный и лукавый взгляд на крест Христа. Установив такую точку зрения, они, по Божию попечению, потом естественно и последовательно могут заявить, что не будут поклоняться и распятому Христу, так как с Ним сораспяты злодеи и разбойники. Но мы, христиане, бодрствуем и не обратились в животных подобно им. Мы знаем, чему поклоняемся. Священные изображения мы почитаем, как святыни, а упомянутые скверности рассматриваем и признаем, как омертвелое и попираемое. Боголюбивые живописцы начертали их не в воздаяние чести, а представляя их жалкое и страшное падение. Взирая на это, мы прославляем ниспровергшего Господа и вследствие того еще усерднее поклоняемся честному изображению Его, приводя себе на память совершенные Им для нас достодивные благодеяния и общее спасение рода нашего. Мы дивимся величию Его и воспеваем человеколюбивое нисшествие Его. На основании настоящего размышления о будущем можно сказать, как они будут относиться и к священному Евангельскому повествованию, обвиняя его за упоминание о бесах и духах нечистых. Но не ради бесов, а ради Чудотворившего и изгонявшего бесов и Исцелявшего недуги, несомненно, составлено было это повествование. И поклонение наше не относится к бесам одновременно с Евангелием; оно хотя и воздается в чувственной форме чувственно зримым святыням, однако мысленно мы возносим почитание Виновнику их. Притом все это совершается символически, ибо наше поклонение и служение истинно и собственно, по слову Спасителя, есть поклонение в духе и истине (Ин 4, 22–23). Мы знаем, чему мы поклоняемся, а они не знают, чему мы поклоняемся, ибо не знают великой тайны божественного домостроительства.

38. Сверх того они говорят: «Ты описываешь Христа до Его страданий и воскресения. Но что ты будешь говорить после воскресения? Ибо обстоятельства не пребывали одинаковыми: тело Христа с этого времени соделалось нетленным и, следовательно, бессмертным. Каким же образом допустимо твое описание? И как можно описать Вошедшего к ученикам при затворенных дверях и не связанного никакими препятствиями?». Бесстыдно подражая дерзости докетов, они пустословят, что один из учеников своими руками не прикасался к божественным ребрам, что, получив повеление Спасителя, не привел этого повеления в исполнение. Вследствие этого Спаситель не был видим телесно; и тело Его не было настоящее тело. Таким образом, в их глазах и Евангелия не заслуживают веры. Но недоумевающий касательно этого пусть обратит внимание на следующее: сказав вошедший, ты разрешил недоумение, потому что входить и выходить, перемещаться отсюда туда, есть не что иное, как признак описуемости. То, что находится внутри и не находится в то же время вне, — без сомнения описуемо. Это же можно наблюдать и во время воскресения, когда был положен камень на гроб и запечатан, ибо восставшее тело не было одновременно во гробе. Из сего несомненно следует, что оно описуемо. Притом восстание из мертвых, нахождение внутри дома при затворенных дверях и подобные этим явления происходят не по закону тела и нашего материального и тленного естества. И раньше страданий видели Спасителя шествовавшим по волнам, прикосновением руки воскресавшим мертвых и совершавшим другие подобные чудеса телесно. Все это мы не называем признаками тела, а Спасителя не называем бестелесным. Все это было совершено могущественной необоримой силою, которой покорялось все, и совершено именно чудесно, а не по свойству тела. А когда после воскресения оно возблистало красотой нетления, соделалось бессмертным, совершенно очистилось от тления и дебелости вместе с соединенным с ним ипостасно и не отделимым от него естеством, от которого оно восприняло преестественные свойства, то совершало действия, превышающие природу тела, и, как естественно, свойственные не просто телу, но телу божественному и нетленному.

Соделавшись таким, Спаситель, однако, был видим, хотя не так, как прежде, когда обращался со всеми. Он являлся только лицам, достойным такого созерцания и показывал им следы распятия на кресте. В этом нас убеждает ученик (и это мы принимаем охотно и с верою), осязавший божественные ребра и громко и ясно воскликнувший: Господь мой и Бог мой (Ин 20, 28), — также честные жены, осязавшие пречистые ноги, а сверх того и спутники с горевшим сердцем и с глазами, удержанными во время беседы от признания Его (Лк 24, 16), что разрешилось только после преломления хлеба. И сам Иисус принял пищу и питие, хотя тело Его было нетленно, и сделал Он это не вследствие нужды, а по снисхождению и домостроительно, дабы верили, что это был именно Он, и чтобы таинство воскресения считалось истинным, а не мнимым. Равным образом как же божественные ученики могли видеть Взятого из среды их возносящимся на небо, как соучастника Отчей славы, пришедшего также снова, согласно возглашению предпосланных премирных сил, если тело было неописуемо? Или как великий Стефан, первый и величайший мученик, во время истязания, немного спустя после вознесения Спасителя на небо, видел, как подобает видеть человеку, исполненному такой благодати и насколько это могла преестественно вместить человеческая природа? Не созерцал ли он Спасителя в образе, в котором он был видим на земле у нас, стоящим одесную Отчей славы? Ибо как иначе он мог сказать: вижу небеса отверстия и сына человеческаго стоящаго одесную Бога (Деян 7, 56)? Тому же ясно научают нас и изречения святых отцов, которые мы представим после? Хотя враги наши и Евангелия не верят в это и отгоняют даже Христа, так как думают, что ученики видели дух и что все произошло вне тела, мы однако, возглашая неложность этого, утверждаем, что Христос описуем именно потому, что Он снизошел и вочеловечился, так что зрением мы познаем саму истину

39. Но каким образом все прочее изменилось: смертное сделалось бессмертным, тленное оказалось нетленным, страстное — бесстрастным, тогда как описуемое не стало неописуемым? Мы заявляем, что в составе человеческого естества Творец изначала создал, с одной стороны, силу духовную, разумную способность чувствования, воли или, лучше сказать, самоопределения и тому подобное. В то же время человек, взятый из земли, получает телесную форму, становится телом, которое естественно видимо, осязаемо и описуемо. И никто из обладающих разумом не может сказать, что оно неописуемо. Но с внешней стороны уже после создания произошло прибавление в теме: то, что привзошло в него из-за нарушения заповеди Творца, стало как бы естественным. Первозданному человеку решением Творца была предназначена жизнь; в то же время вместе с законом ему была дана свобода выбора: при соблюдении этого закона он унаследовал бы высшее, подобающее ангелам, блаженство; а в случае нарушения его он должен был подвергнуться наихудшей, самой скорбной участи. Избрав по искушению змия эту последнюю, он, естественно, тотчас становится подверженным тлению и смерти, и бесчисленное множество других немощей привходит в него — ибо тление и смерть не были сотворены вместе с первозданным, иначе не было бы нужды в древе жизни, которое росло в раю. Владыка твари по преизбыточеству человеколюбия и неизреченному милосердию, желая избавить от тления подверженное смерти естество и возвести его в начальное блаженство, не погнушался воспринять тело, которое, как известно, принадлежит осужденному и всем нам, причастникам этого осуждения, и которое тленно и смертно. Как тело, оно не может быть чуждо описуемости, пока остается телом. Так Он познал телесную смерть, которой не подлежал, и заплатил за нас долг, дабы собою искупить преступление Адама, и, восстановляя побежденное естество, поднял павшего. Яко беззакония не сотвори, ниже обретеся лесть во устех его (Ис 53, 9). Он упразднил смерть, уничтожил тление, и, будучи истинною жизнью по природе и источником бессмертия, явил Себя победителем смерти и тления. Плоть Его не видела тления, которое было попрано и уничтожено Победителем мира, ибо была охраняема высочайшею и всемогущею силою слова, хотя по своей природе и подлежала тлению. Затем Он воскрес после трех дней, очистив Собою все вследствие греха прившедшие в естество изъяны и недостатки, соделавшись приношением и залогом за наше бренное естество, явив таким образом Свое творение чистым и не скверным и даровав ему сияние собственной славы. Так же во время крещения Он совершил наше очищение, будучи сам верхом всякой чистоты. Всем этим человек был бы обогащен и издревле, если бы первозданный соблюл заповеди Творца, ибо Творец предназначил для него бессмертие и восхождение к лучшему. Этому научают нас и наши наставники. Апостол сказал в одном месте: сего ради якоже единем человеком грехе мир вниде, и грехом смерть, и тако смерть во вся человеки вниде (Рим 5, 12). То же содержится в мудрых изречениях некоторых древних, где написано, что Бог смерти не сотвори. Созда бо во еже быти всем, и спасительны бытия мира, нибо есть в них врачевания губительного (Прем 1, 13–14), и что Бог созда человека в неистление; завистию же диаволею смерть вниде в мир (Прем 2, 24). Согласно с этим провозглашают и богословствующие отцы. Итак высшую помощь получило именно то, что нуждалось в ней. Тело отнюдь не должно было сделаться бестелесным и стать неописуемым, ибо человек не был сотворен без тела, и тело не было дано человеку только в последствие за грех, — ведь в таком случае не было бы ни человека, ни преступления. И в чем мог быть совершаем грех, как не в страстях тела, которые вошли в него ради содеянного греха? Итак, во Христе естество наше обновляется и спасается. Тело, воспринятое Богом, обожествилось всецело, преобразовалось в лучшее, увенчалось неизреченным благолепием, пребывало впредь духовным и превосходит материальную и земную дебелость. Но оно не перестало быть телом, осталось телом каким бы то ни было и поэтому подлежит описанию (περιγραφεσθαι πέφυχεν), — ибо описуемость (п περιγραφή) происходит не от извне и от греха, как входит тление и прочие немощи, но из него самого; оно есть, так сказать свойство, самоопределение, сущность тела. И если кто станет определять тело, как имеющее тройное измерение, как физическое, органическое, обладающее жизненною силою, как изобразимое и поддающееся заключению в пределы — а это все свойства нашего тела, — тот не сказал бы ничего иного, кроме того, что оно описуемо (τό περιγραπτόν). После воскресения из мертвых тело Христа хотя соделалось боговидным, однако не перестало быть телом и не преобразовалось в божественную сущность. То обстоятельство, что мы уже не знаем Христа во плоти (2 Кор 5, 16), говорит не за упразднение или отложение плоти — это измышление Манихейское, — а за то, что оно изъято от телесных нужд, чуждо плотских страстей и нашей немощи, например, утруждения в пути, жажды, голода, боязни и тому подобного. «Не плоть уже, однако и не бестелесен, но Ему известным образом боговиднейшего тела…» — заявляет Григорий Великий. Затем великий апостол поучает, что подобает тленному сему облещися в нетление, и мертвенному сему облещися в безсмертие (1 Кор 15, 53). Но чтобы тело облеклось в бестелесность, чтобы сотворенное стало несотворенным, или описуемое превратилось в неописуемое, об этом еще доселе никто не слышал. Некоторые из этих свойств принадлежат и бестелесным, потому что и ангелы суть создания Божии и, поскольку имеют начало, они описываются временем (τω ήρχθαι εσχον περιγράφεσθαι). Итак, необходимо сказать, сообразно исповеданию христианской религии или учению католической и апостольской Церкви, что Христос и Бог наш после того, как взошел на небо и воссел одесную Бога Отца, сохранил воспринятое естество без умаления, причем не отпала ни одна из частей, которые характеризуют его состав. В Нем пребывает тоже тело, а также и душа, которою оно было одушевлено, разумная и духовная, желающая и деятельная, которою Он желает и действует в промышлении и охранении всего, как божески, так и человечески, будучи ходатаем за нас перед Отцом, устрояя наше спасение и стяжая для нас все полезное. Пресвятая и божественная душа сохраняет память обо всем, что Христос, обращаясь на земле с людьми, совершил и претерпел для нашего освобождения; она знает, что ипостасно соединена с божественным Словом, и видит, как она сопрославляется и сопоклоняется с ним, как душа Бога, — а не как просто душа, — всею разумною тварью; знает также, что она от земли взошла на небо и снова придет во славе Отчей. Восхождение же на небо и последующее снисшествие, указывая на перемещение в пространстве и представляя движение, признаются действиями описуемого тела. А что Слово восседает с телом одесную Отца, это должно быть понимаемо не в смысле тесного пространства, ибо неописуемое (τό άπερίγραπτον) не может иметь вида правого или левого; этим мы только исповедуем Славу и честь, которою почитается и спрославляется Слово, как Сын Божий и предвечный Бог, единосущный Отцу, причем Он приемлет одинаковое поклонение от всех вместе с телом, ибо ипостась едина. Да превратятся в пепел языки Христоборцев и да иссохнут их сердца! Да заградятся уста, глаголющие неправду против истины, для всех ясной!

40. К доселе сказанному они прибавляют: «Написано: не сотвори себе всякого подобия, елика на небеси горе, и елика на земле низу, и елика в водах под землею (Исх 20, 4). Ввиду этого изображать Христа невозможно». Предшествующие и последующие изречения: да не будут тебе бози инии разве мене (ст. 3), и: не сотвори себе кумира (ст. 4), и: да не поклонишися богам их, ниже послужиши им (Исх 23, 24), не знаю зачем, они удерживают и намеренно или не намеренно замалчивают, может быть, уклоняясь обвинения в богохульстве. Тем не менее и без того они подпадают подобному обвинению. Так как оставил очи их страх Божий, а также почтение и подчинение в отношении к пресвятой и пречистой вере нашей, то они не убоялись изображение Христа поставить рядом с изображениями существ небесных, земных и морских, не делая никакого различия между подобием Господа и Творца и подобием тварей и рабов. Наши противники отличаются любовью и готовностью к спорам. Мы же на такое их нечестивое предложение ответим указанием, что, во-первых, это было узаконено для древних иудеев (так именно следует рассуждать с новоявленными иудеями). Божественным велением и при помощи необычайных чудес Израильтяне избавились от тогдашнего Египетского нечестия. Ложная религия Египтян превосходила зловерие всех народов. Воспитанные в их обычаях Израильтяне пережили долгий период порабощения. Бог выказывал попечение об освобождении и спасении странствовавшего народа ради обетований, данных его отцам. Посему богоприлично изведши израильтян из области этого нечестия и гнусности и возводя их к познанию и почитанию Себя, делает приведенные указания, дабы знали только Его — Бога и Господа всех сущих и возносили подобающее Ему служение и, помня их обычаи, не желали возвращения в страну, служившую идолам. По своему неразумию Израильтяне, презрев те из достодивных знамений и необычайных чудес, какие они видели, отошедши недалеко от Египта, в пустыне сделали тельца. Итак, заповедь воспрещает им делать подобие всего отринутого: с одной стороны, всего водимого на небе — солнца, луны и прочих созданий из звездного сонма, а затем тварей сущих на земле: животных, зверей, змей, птиц, насекомых, а также водных тварей, живущих и плавающих в море и реках, — всего того, чему на их глазах воздавалось почтение и поклонение в варварской земле. Люди, не зная истинно Сущего, улавливаемые коварством лукавого, нечестиво служили твари вместо Творца (Рим 1, 25). Виновных в этом, много лет спустя, Бог укорял устами пророка, говоря: Я Господь Бог твой, утвердивший небо и создавший землю, руки коего создали все воинство небесное; не Я научил тебя идти вслед чуждых богов (Ис 45, 12). И: Я извел тебя из земли Египетской, и не знай Бога кроме Меня; никто не спасет, кроме Меня (Исх 20, 18). В этих словах Он напоминает им заповеди ранее данные. Итак, Он запрещает им делать подобия всего видимого и наблюдаемого на небе, на земле и в водах, дабы по незнанию лучшего или вследствие отвержения Творца они не воздавали всему этому поклонения.

Повеление: не сотвори того-то потенциально и молчаливо содержит повеление: сотвори и предуказывает то, что будет повелено сотворить в будущем. Об этом заставляет догадываться самый характер речи. Кто говорит не сотвори подобия того-то, тот имеет в виду изготовление подобий чего-то другого и одобряет то, для узаконения чего не пришло время, выражая требование как бы в такой форме: не делай подобия ничего того, что я не повелеваю, — но отвращаясь чуждых предметов почитания, которых я гнушаюсь и отвергаю, обращай внимание на те, относительно которых я дал повеление и которые приносят мне радость и славу. И действительно, удерживая их сначала законоположением от запрещенного, потом Он побуждает к построению скинии. В подобном же случае какое распоряжение дает хозяин, если он хочет в недалеком будущем дать кому-либо из своих рабов приказание или поручение по выполнению своих планов? — Сегодня не делать того-то, не отлучаться никуда, не ходить в поле, не стоять на площади, ибо он хочет, чтобы раб был свободен и готов для выполнения приказаний, которые ему будут даны, так как завтра, может быть, его придется послать в такой-то город или в такое-то место. Нечто подобное дает нам понять и речь в разбираемом месте. Она как бы говорит: не сотвори без Моего повеления, дабы ты делал и думал о том, что я тебе повелю. После этого действительно Бог повелел тайновидцу сделать скинию и что для нее потребно. Была изготовлена завеса с искусно вытканными херувимами. А над кивотом что сделаешь? Золотых, говорит, херувимов чеканной работы (Исх 25, 18). И херувимов называет не образами, а херувимами одноименно с божественными и премирными существами. И что всего дивнее — там, говорит, я буду открываться тебе. Но что славнее и честнее места богоявления? Херувимы были столько славны и о них говорилось столько, что их прославлял не только Моисей и тогдашние иудеи, но и сам глашатай благодати Павел, который с большим еще почтением называет херувимов «херувимами славы, осеняющими чистилище» (Евр 9, 5). Об этом подробнее говорилось в другом месте. Кроме доселе сказанного в священных законоположениях Ветхого Завета, желающие исследовать дело тщательнее могут найти изречения подобного же содержания и характера — именно там, где Израильтянам воспрещается изготовление идолов и приношений губительному демону, как гнусных и отвратительных, — и заповедуется все то, что должно быть возносимо Богу, как желательное в целях напоминания о Нем и воздаяния Ему чести. Так в книге Левит написано: не сотворите себе образов рукотворенных, ниже изваянных, ниже столпа поставите себе, ниже камене поставите в земли вашей во знамение, во еже покланятися ему: аз есмь Господь Бог ваш (Лев 26, 1). Кто настолько неразумен, чтобы сомневаться в том, что это сходно со словами: не сотвори всякого подобия предметов запрещенных — в вышеприведенных законоположениях?

Во Второзаконии же относительно предметов, которые должно посвящать Богу, заповедано: в оньже день прейдете Иордан на землю, юже Господь Бог твой дает тебе во жребий, и поставиши себе камение велико, и обелиши я мелом и напишеши на каменех тех вся словеса закона сего (Втор 27, 2). Затем немного после: да созиждеши тамо алтарь Господеви Богу твоему, алтарь от камения, да не возложиши на них железа: камением всецелым да созиждеши алтарь Господеви Богу твоему, и вознесеши на нем всесожжения Господеви Богу твоему. И после этого еще: И напишеши на камениях сих весь закон яве зело (Втор 27, 5, 7, 8). Никто из здравомыслящих не станет, я думаю, отрицать, что эти слова сходны с повелением: сделай скинию и все, что для нее потребно. В другом месте относительно религий языческих дано еще такое законоположение: внемли себе, да не когда завещавши завет сидящим на земли, в нюже внидеши, да не будет соблазн в вас. Капища их разорите, и кумиры их сокрушите, и дубравы их посецыте, и изваяния богов их сожжите отвне. Не бо поклонитеся богом иным (Исх 34, 12–13). Но при существовании таких запретов Иисус сын Навина по переходе через Иордан получил от Бога повеление, чтобы по числу колен Израилевых были набраны (со дна Иордана) от каждого колена камни, не малые какие-нибудь и ничтожные, а примечательные и достопамятные в будущем, дабы, говорит, они были у вас лежащим всегда знамением и возвещали последующим поколениям величие совершенных для них в древности чудес и хранили память о них навек (Нав гл. 4). И сам Моисей получает повеление высечь каменные скрижали — имевшие принять Закон Божий (Исх 34, 1). Нужно ли говорить, сколь они были честны и какою славою обладали. Когда при этом говорится (Исх 34, 5), что сошел Господь, то это было именно сошествие Бога. От сего просияло лицо Моисея так, что стало недоступно для видевших его. На этих именно скрижалях должно было быть запечатлено то, что было написано на прежних (разбитых). Последние были начертаны на горе и на них было написано божественным перстом десятисловие. Законодатель, считая беззаконный и жестоковыйный народ недостойным принять их, бросил и разбил их. Кроме того Моисею повелено было устроить жертвенник из земли или неотесанных камней, на котором закон повелевал приносить всесожжения. А что восклицает громогласно в Духе великий Исаия? В той день будет жертвенник Господеви в земли Египетстей, и столп в пределех его Господеви (Ис 19, 19).

Здесь нам необходимо обсудить, какое значение могут иметь для нас эти слова. Мы утверждаем, что так как из древних безбожников Египтяне были наиболее безбожными, служили скверным бесам, не знали истинного Бога, воздвигали образы людей и разные изображения неразумных животных и несмысленно поклонялись им, как богам, то божественный пророк, провидя чистыми и мысленными очами, что случится с ними в явление Спасителя всех нас Христа, говорит, что когда процветет божественная евангельская проповедь, Египтян озарит свет богознания. И все те гнусности очистятся и упразднятся и вместо них будут воздвигнуты и восставлены божественные жертвенники и священные храмы, в коих для украшения и увенчания их будут поставлены изображения животворящего креста и боговидные начертания пречистого тела Христова. Предсказание это уже получило для них благополучное выполнение: как вместо древа древо, вместо храма храм, вместо жертв жертвы а вместо всего нечистого и скверного явились наши святыни, так вместо тех суетных и гнусных столпов, выражаясь ближе и применительно к словам пророка теперь изобилуют, умножаясь и вызывая почтение, во всем Египте, как и во всей вселенной, всечестные столпы Спасителя, т. е. изображения, поклоняемые вместе с прочими святынями. Так именно и святые мужи, изъяснявшие богоносного пророка, понимали приведенные слова.

Отсюда речь наша обращается ко временам более древним. Посмотрим, что случилось с патриархом Иаковом, когда он отправился в Харран. При заходе солнца он отошел ко сну, взял камень места того, положил его под голову и увидел сон. Встав ото сна, он сказал: истинно Господь присутствует на месте сем, а я не знал. Он назвал его страшным, домом Божиим и подумал, что это врата небесные. И вот поставив каменный столп, он возлил елей на верх его. И разве Бог отвергает это, как представляется беззаконникам? Нисколько, но благостно допускает, как это видно из того, что случилось с Иаковом после: Я вижу, говорит, что делает с тобою Лаван. Я Бог, явившийся тебе в месте Божием, где ты возлил елей на памятник, и где ты дал мне обет (Быт 31, 12–13). А что говорит по этому поводу великий из богословов Григорий: «Иаков видел во сне лестницу и восхождение ангелов и таинственно помазал елеем столп, может быть, для того, чтобы показать Камень, помазанный ради нас, и дал месту название видения Божия в честь явившегося» и прочее, что богослов говорит здесь. Кому не станет ясно — как научает различие в назначении одного и того же материала, например, камней, — что одно и то же, возносимое Богу, приличествует Ему и заслуживает почтения, а посвящаемое бесам, отвратительно и гнусно. Мы предоставляем желающим исследовать тщательно, сколько и каких изображений бестелесных сил, находившихся в знаменитом храме, создали мудрость и могущество Соломона, потому что мы подробнее говорили об этом в другом месте.

Богопереданное писание открывает также, что было показано и явлено божественному Иезекиилю (Иез 41, 18). Кругом по стенам показанного пророку расписанного храма и на дверях были резные изображения херувимов и пальмы, и все это было начертано и изображено согласно неложным видениям пророка. При этом пророк видит и Святое Святых и здание, исполненное славы Господней, почему и нал тогда ниц. Он слышал гневное требование к упорному дому Израилеву, чтобы он прекратил немедленно свои беззакония и все то, что нарушая завет Господа, оскверняло святыни, — подобно тому, как это мы видим и теперь у еще горше беззаконствующих и безбожным обращением оскверняющих святыни, святейшие прежних. Из всего сказанного следует заключение, что с одной стороны не все из того, что написано относительно таких законоположений, должно быть отвергаемо, а с другой стороны не все приемлемо, потому что не все отвратительно и мерзко, но и не все свято и досточтимо. Что отвратительно и что свято и почему — этому научает изреченное свыше Гедеону, избранному быть судьею над Израилем (Суд 6, 25). Ему было повелено уничтожить отцовский жертвенник Ваалу вместе с рощею при нем, поставить другой Богу и принести жертвы из тельцов на дровах срубленной рощи. Сообразно этому и мы, приявшие законоположение более святое и досточтимое, если встретится религиозный обычай, противный нашему учению, подобный тем скверным и гнусным обыкновениям, которые можно встретить у иудеев и варваров, обязательно должны со всем рвением уничтожить его, как враждебный нам. А то, что сообразно со славою Божией и что представляет нам спасительное домостроительство, как дело превосходнейшее в наших глазах, мы считаем достойным почтения и поклонения, расходясь в этом с беззаконниками, которые попирают и поносят святыни. Все смешав и спутав, они не хотят отличать чистое от нечистого, святое от скверного, ибо в злохудожную душу не внидет премудрость Божия (Прем 1, 4). В конце концов им необходимо или в виду запрещения: не сотвори всякого подобия отвергать все Богу угодное и приличествующее, или же ввиду требования сотвори принимать и чтить все, требуемое законом, и даже предметы поклонения безбожников и неверных, без всякого здравого размышления и обсуждения. Или же, наконец, они должны — что соответствует им и желательно — отвергнуть вслед за своими учителями древний и новый закон во всем объеме.

41. «Пусть это будет так, — говорят они, — но где узаконено делать подобие Бога». На этот нелепый и странный вопрос мы ответим следующее. Во-первых, предлагая такой вопрос, вы, по-видимому, выдвигаете его в качестве прикрытия вашего неверия и нечестия. Ведь вы так рассуждаете не ради того, чтобы говорить что-либо достойное Бога, а для того, чтобы оклеветать божественное домостроительство Спасителя, ибо в данном случае вам нет никакого дела до воплощения. Затем, необычайность и полнота вашего безумия доказываются следующим: вы напрасно браните христиан и презрительно возводите на них обвинение в том, чего ни они не думали, ни вы никогда не слыхали, — будто они утверждают, что изображают Самого Бога без плоти. Но разве кто из одаренных разумным естеством не согласится с тем что делать подобие Бога, как Бога, совершенно невозможно и тщетно? Божество ни видимо, ни постижимо. Бога никтоже виде нигдеже (Ин 1, 18). Даже сам Моисей, служитель божественного закона, хотя он был объят желанием Богоявления, видел только славу Божию, которая была явлена ему, когда Бог уже прошел, притом скрывшись за скалою, — и едва созерцал «задняя Бога», быть может таинственно поучаемый через это образом будущего богоявления во плоти. Ибо что говорит Бог? Не бо узрит человек лице Мое, и жив будет (Исх 33, 20). И не укорял ли Бог, как мы читаем, древних, придававших ни к кому не приложимое имя Бога Вседержителя чтимым ими статуям и воздававших им почтение, подобающее одному Богу, гласом великого Исаии: кому уподобисте Господа, и коему подобию уподобисте его: еда образ сотвори древоделатель или златарь слияв злато позлати его? (Ис 40, 18). И пророк заслуженно, конечно, угрожает дерзающим допускать такое нечестие, ибо непозволительно думать, чтобы среди тварей было что-либо, чему Он мог бы быть уподоблен или по естеству, или по славе, или по силе, или еще в чем-либо. Славы Моея иному не дам ниже добродетелей моих истуканным (Ис 42, 8). В самом деле, кому можно уподобить Того, Кто совершенно незрим, превыше всякой мысли и постижения? С какими изображениями рукотворными, изготовляемыми человеческим измышлением и искусством, можно сравнить Его?

Итак, только безумцы могут предполагать, что христиане, зная это, с твердыми понятиями о Боге, при здравом понимании тайного и неизреченного естества, начертывают изображение божеского естества. У вас, поборников неверия и нового иудейства, всегда на устах слова Бога никтоже виде нигдеже. Но вы не хотите слышать или верить говорящим: видехом Господа, с Ним ядохом и пихом (Иона 20, 25; Деян 10, 41) и прочее, что возвещает нам величайшее снисхождение, и отвергает, как чуждый и ненавистный для вас голос. Но если позволительно и нам спрашивать, дайте ответ на следующий вопрос: где для вас и когда установлено — определениями ли закона, евангельской ли проповедью или апостольским учением — исповедовать Христа неописуемым, поскольку Он явил Себя нам человекам, и не делать и не поклоняться иконе Его, как вы теперь учите? На это вы не можете сказать ничего, ибо нигде на это не найдете доказательств, и таким образом это, стесняющее вас, отсутствие (доказательств) приумножает нашу победу. Даже если вам неизвестно изначальное и древнее предание соборной и апостольской церкви, которое есть самое сильное и достоверное доказательство, а также изречения апостольские и отеческие, повелевающие держать предания писаные или неписаные, как имеющие одинаковую силу, то все же из подлежащего спору должно возобладать то, что более благочестиво и что особенно являет родство с верою и любовью ко Христу, которую внушают божественная ревность и пламенное влечение. И если то и другое служит к утверждению и доказательству Церкви Христовой, то тем большую предоставляется нам получить победу. Итак, если постигнуть Бога совершенно невозможно и немыслимо, то изображать Его еще невозможнее и еще более вне средств искусства, ибо у тварей нет естества, которое могло бы уподобляться естеству Божию, за совершенным отсутствием образа и формы. На что взирая живописец мог бы изготовить изображение? Но теперь мы познали Бога совершенно и истинно воплотившимся, и для тех, кои желают проявить свою веру, предлежит образ для уподобления, который воспринял Приявший знак раба. Ведь если невидимое и безобразное, как непостижимое, не может быть уподобляемо чему-либо и неизобразимо, то необходимо, чтобы имеющее образ и видимое, как подлежащее восприятию, считалось изобразимым и уподобляемым, для изображения чего мы не имеем нужды ждать заповеди, ибо не в обычае верующих делать все только по приказанию, но нечто они могут делать и по собственному изволению, что особенно приличествует наиболее усердным и ревностным боголюбцам и верующим. Иначе как может проявляться вера их?

42. Если же кто потребует и узаконения, то для удостоверения в этом будет тверже указать на самое исполнение делом, чем на повеление словом. Для людей, с благоговением относящихся ко всему божественному, не невероятным покажется следующий рассказ. Повествуется, что Авгарь, царь Эдесский, пораженный чудесами, которые совершал Христос, и побуждаемый сильным желанием видеть Его хотя бы в изображении, послал некоего живописца, дабы он начертал божественный образ и возможно скорее доставил ему. Так как живописец не достиг цели вследствие необычайной красоты и блеска лица, то Христос Сам, приложив плат к Своему лицу, отпечатлевает на нем Свой образ и посылает царю так сильно желаемое им изображение.

43. Рассказывается кроме того, что когда Спаситель всех нас Христос родился в Вифлееме, то тогдашний владыка Персидского народа послал некоего славного живописца с тем, чтобы он, начертав образ Рожденного и Родившей, доставил ему. Пусть знает это неверующее сердце! В противном случае оно не признает и повествования о Персах, отправившихся в такой путь, принесших дары, как подобало, Рожденному Царю, руководимых звездою; и, что особенно примечательно в этом случае и что создавало явную опасность — Родившегося открыто объявили царем именно чужеземцы. Ведь если не все записано в евангельской истории, то это не значит, что все (не записанное) недостоверно. Нельзя отрицать и других знамений, сотворенных Иисусом, ибо их было так много, что если бы они были описаны подробно, то весь мир не мог бы вместить этих книг (Ин 21, 25). Относительно невидимого, преестественного и непостижимого естества, которое не может подлежать уподоблению, говорится, что ни гласа его нигдеже слышасте, ни видения его видесте (Ин 5, 37), и Бога никтоже видел есть от человек, ниже видети может (1 Тим 6, 16), потому что таково свойство божеского естества, что его нельзя ни видеть, ни слышать: оно совершенно чуждо образа и звуков; Бог не взалчет, ниже утрудится, ниже есть изобретение премудрости его (Ис 40, 28). О явлении же Слова во плоти говорится: аще не бых пришел и глаголал им, греха не быша имели, и: и видеша и возненавидеша Мене и Отца Моего (Ин 15, 22, 24). А что говорят божественные ученики? Еже бе исперва, еже видехом и руки наша осязаша, о словеси животнем (1 Ин 1, 1). И видехом Господа, с ними ядохом и пихом (Деян 10, 4), что имело место после воскресения из мертвых. По закону тем Он утруждался, алкал и жаждал. И: посла Бог Сына Своего рождаемого от жены (Гал 4, 4). И: Бог явися во плоти, (1 Тим 3, 26) пострадал в ней и восстал, обновив обветшавшее под тяжестью греха естество.

44. Так и мы Самого Уподобившегося нам во всем кроме греха, соответственно явленному животворящему и пресвятому виду Его, изображаем и с верою и богоприлично поклоняемся Ему, как громко вещает древний, в церкви сохраняющийся святой обычай. Почему же эти подобия не должны быть поклоняемы и почитаемы? — Ради времени, говорят, потому что не издревле поклонение им было принято. Но если иконам не должно, по их мнению, поклоняться ради времени, то, по нашему, их следует почитать как раз именно по этой причине, ибо Манихеи и Ариане — родоначальники теперешних новшеств, в древности видя это поклонение и стараясь упразднить его, порицали поклонявшихся верующих и скрепили своею подписью решение уничтожить это. Об этом свидетельствуют книги, которые имеют у себя их руководители. Если же они не внимают ни своим учителям, ни нашим и не принимают того, что видят собственными глазами, то ясно, с кем нужно сопричислить их. Но даже замыкая уста свои ввиду всего сказанного, нечестивцы не оставляют своего бесстыдного учения, а, напротив, приводят еще нечто другое, более неразумное и бессмысленное.

45. Когда кто-либо из православных, беседуя с ними, скажет, что подобает чтить священные символы, так как все пребывающее в священных храмах свято, а равно, что находящиеся на престоле и в других местах храма изображения на одеждах и других тканях, как святые и споклоняемые с теми символами, изготовлялись христианами издревле, то что обыкновенно говорят не желающие различать между святым и скверным? «На этих изображениях мы видим зверей, скот, птиц и других животных; мы поклоняемся святыням, как святыням, но не этому всему ради святынь. Таким образом когда мы взираем на изображение, ты чтишь святыню, но не изображение; посему без нее (святыни) изображение не должно быть почитаемо». На это можно сказать, что во всем этом дело идет не об одном и том же. Изображения животных находятся в алтаре не для прославления и поклонения, а для украшения тканей, на которых они вышиты. Случается, что эти ткани приносятся любовью и усердием верующих, как священные дары. И если кто поклоняется святыне, то делает это имея в виду не скот или зверей, ибо знает, что из этого ничего хорошего не выйдет. Относя честь к святыне, он этим изображениям не уделяет ничего, кроме рассматривания. А со священными изображениями дело не так. Почему же? Так как они святы сами по себе и приводят на память святые первообразы, то они поклоняемы вместе со святынями и не только с ними, но могут быть чтимы и вне святых храмов. Оказываешь же ты почтение в храмах изображениям осла, пса и свиньи, а между тем ты радуешься, когда сожигаешь святой храм вместе с иконой Христа. И ты не трепещешь, дерзая на это и показывая этим, что напрасно присваиваешь себе имя христианина? А что могут сказать эти люди с поврежденным умом и обделенные умственными дарованиями относительно изображений полагаемых на священных оградах и так называемых солеях, на столбах и вратах и перед святым алтарем? Ради ли только украшения и пышности христиане устрояли это, или же видели в этом необходимую принадлежность храмов? Зная, что эти места суть места поклонения, не ради ли поклонения они устрояли там изображения?

46. Совершенно справедливо некогда пророческое слово выставляло на позор их безумие и тупость: дал им Бог очи не видеть и уши не слышать, дабы видя не видели и слыша не разумели (Ис 6, 9). И огрубела мысль их, омрачились и осуетились в умствованиях своих (Рим 1, 21). Они исследуют вопросы, по которым у христиан никогда не было ни изысканий, ни сомнений. Несмотря на то, что истина очевидна и известна всей вселенной, эти безумцы противятся собственным глазам и очевидности и требуют доказательств того, что видят сами и что происходит перед глазами. Они делают нечто подобное тому, как если бы кто, видя восход солнца на востоке и всюду рассеянные лучи, стал бы недоумевать, наступает ли день; или если бы кто, плавая по морю или переправляясь через реку, потребовал бы у плывущих доказательства, и стал сомневаться, есть ли вода в море и реке. То, в чем не могут сомневаться не видящие этого света и чего не испытывали даже страдающие головокружением от опьянения и шатающиеся, часто думая что вещи, стоящие на местах и никогда не двигающиеся, ходят кругом, эти опьяненные вином неверия, с омраченною душою, увлекаемые земными страстями, плененные мирскими обманчивыми учениями и плотскими удовольствиями, испытали в наиболее худшей и ужасной степени.

47. Если для исследования вопроса прибавить еще немного к сказанному, то можно будет судить, правильно ли они присваивают себе имя христиан. Мы все знаем, что как икона Христа вместе с видом Христа переносно получает и самое название Его, так и христианин получает имя от первообразного имени Христа, а равно и образ поведения, которое отличает его и которое, насколько возможно, проявляется в подражание (Христу) и жизни. Итак, исходя из одного начала и как бы корня — Христа, они сохраняют связь и отношение друг к другу. И хотя по существу и по способу бытия в них мы видим различие, однако они причастны к одному и тому же имени; омонимически имя Христа прилагается к ним обоим. Если такое общение и связь с иконою, которая в отношении названия имеет одинаковый с их именем источник происхождения, удерживается ими, и они воздают честь своему омониму, то имя христиан должно принадлежать и им. Если же они поступают вопреки этому и всячески бесчестят и бесславят имя Христа и свое, находящееся во взаимном отношении, то как могут они присваивать себе имя Христиан?

48. А что они вследствие этого отметают и первообраз, об этом дает понять последовательность рассуждения и существо дела. Ведь отрицание и уничтожение одного однородного и подобоименного расторгает и их единение между собою и общение в имени. Они испытывают нечто подобное тому, как если бы шел вопрос о двух мальчиках, происходят ли они от одного того же отца, причем один из них, сохранивший неизменными черты отца и носящий неизгладимое сходство с родившим, по справедливости был бы признан законным сыном, а другой, не имеющий ничего этого, вероятно, был бы признан незаконным и чужим. По справедливости незаконными должны быть признаны и эти христиане, отогнанные от наследия Христа и Его стада. Напрасно они присваивают себе ни в каком случае не приличествующее им имя в то время, как слово неописуемый дает им благовидный предлог для упразднения с их точки зрения домостроительства Христова, а на самом деле для погубления их душ.

49. Что же скажут они о других священных изображениях — Пресвятой Девы Богоматери и других святых, от века благоугодивших Богу? Неужели и здесь выступит неописуемость? Или будут утверждать, что святые состоят из естества божеского и человеческого? Здесь уже нельзя говорить, что божество описывается вместе с человеческим естеством, или что плоть отделяется и единая ипостась разделяется, а также что вследствие изображения или описания соединение распадается. Эти безумные говоруны должны обратиться к составлению других изобретений и чудовищных издевательств, ибо для них нет ничего более приятного и сподручного, как пускаться в неуместные и беззаконные рассуждения и увлекаться всем, что невероятно и неугодно Богу.

50. Каково же мнение их по этому вопросу? Так как они не в состоянии придумать что-либо полезное или изобрести довод, подходящий к их нечестию и злоумышлению, то они просто ссылаются на свое решение совершенно в духе их неразумия и говорит: «Так как отвергнуто и упразднено почитание иконы Христа, то, естественно, должно прекратиться и почитание икон святых; впредь оно не должно быть даже удостаиваемо упоминания». Благовременно можно теперь сказать: «Если домовладыку назвали Веельзевулом, не тем ли более домашних его?» (Мф 10, 25). Так говорят нынешние иудеи, поменявшись языками с иудеями древними. Если так они относятся ко Христу, то какой мерзости они не в состоянии сделать против святых Его? Поистине это вполне в духе их беззакония, их дерзости и бесстыдства в отношении к святым. Вместе с тем, однако, это же обстоятельство является лучшим доказательством неизреченной любви святых ко Христу, узами которой они связаны с Ним, никогда не отделяясь от Него, — ибо и здесь, в этой жизни, они были свидетелями страданий Христа и общниками животворящей смерти Его, до крови противостоявшими греху, и теперь, по отшествии из этой жизни, они оказались причастниками недавно поднятого на Христа гонения и преследования. Как тогда телами своими они состязались и мужественно боролись ради Пострадавшего за нас телом, подражая смерти, которую Он претерпел ради общего нашего спасения, так и теперь претерпевают то же по той же причине. Иконы, подобно первообразам и вместе с ними, переносят такое же бесчестие и поругание, снова страдают с ними, дабы опять быть сопрославляемыми с ними и снова принимать честь вследствие общности бесчестия. Чтобы нам, почитателям мучеников, усладиться воспоминаниями о них, несколько замедлим слово, подобно тому как любители посмотреть и послушать нелегко уходят с увлекательных для них зрелищ и представлений, хотя иногда через это они упускают свои дела, ибо удовольствия зрения и слуха обычно увлекают чувства любителей и удаление от них делают весьма трудным.

51. Святые, как подражатели Христа, уязвленные в душе любовью ко Христу, готовые идти в след Его, насколько то возможно людям, окрыляемые верою, с твердым упованием, восхищая будущее, как настоящее, отвергли все земное, как скоропреходящее и тленное, презрели сокровища и самые тела. Возлюбив небесное жительство, они искали небесного и высшего. По любви к Творцу они считали все сором, как говорит глава мучеников (Флп 3, 8). Так подъяв крест и взяв всеоружие духа, защищенные бронею веры, приняв щит упования, надев шлем спасения, прияв свыше силу, поревновав страстям Христовым, храбро сражаясь, они показали себя непобедимыми воинами великого Царя и мужественнейшими борцами. Таким образом они воздвигли памятник побед над заблуждением, совершенно сокрушили сооружения врага, рассеяли все его силы, истребили огнем все его стрелы, мужественно низложили всю державу его, пренебрегли всеми ухищрениями и угрозами служителей лукавого, презрели всю их жестокость и ругательство, благородно и мужественно противостав всем его козням. Поистине с твердым и непреклонным влечением к Богу претерпевая постигавшие их мучения как бы в чужих телах, они переносили труды как бы с забвением естества. Проходя поприще веры против многобожного заблуждения, ввергаясь в огонь, как в росу, не боясь челюстей и ярости страшнейших зверей, острых мечей и когтей, невзирая на усечение и урезание плоти, они не обнаруживали ужаса, к орудиям казни, шли сами, все выдерживая с наслаждением, все претерпевая, взирая на одно, поспешая к награде вышнего звания, не считая страдания настоящей жизни достойными имеющей открыться славы. Дерзая на все это, побеждая смерть, сражаясь за веру, они оказались людьми, презревшими угрозы тиранов; ибо укреплялись именем Божиим, которое они пронесли перед народами и царями.

Выдерживая такие мучения, они становились сильнее; эти преследования и опасности укрепляли их. Посему они превозмогли искушения и скорби, никогда не отступая перед угрозами и устрашениями. Они весьма дерзновенно обличали безумие гонителей, заставляли поникать головы беззаконных, вынуждали морщить брови безбожников, принимая мучения от неистовствующих как драгоценные сокровища, считая их скорее наслаждением, чем наказанием. Так они оказались упразднителями заблуждения, шествуя тесным и скорбным путем, непроходимым и недоступным для большинства, и достигли пространного и блаженного, уготованного им предела. Победоносные мученики, сожигаемые в печи мучений, оказавшись подобными чистому золоту и пресветлыми, блистают, светят сильнее солнца и сияют паче звезд. Достигнув совершенства исповеданием Христа, они явили себя перед Ним жертвами духовными и совершенными, принесли себя Богу в жертву, угодную и приятную, благоприятную, благоухающую ароматом духа, в жертву всесожжения. Их дерзновению дивились даже ангелы, их подвигам изумлялись премирные силы, потому что со смертным телом они обращали в бегство невидимых врагов, одерживали победы над неприятелем, уничтожали незримые полчища и ставили блестящие трофеи над врагами. Этому радуется и этим прославляется Бог, и этому сорадуются и соуслаждаются небесные ангелы; а диавол вместе с отпадшими силами постыжается, оплакивая свое падение и поражение. Мудрые и всеславные мученики, явив себя победителями заблуждения, оказались непоколебимыми башнями нашей веры, столпами и утверждением церкви, опорою и твердым основанием веры, великою славою и украшением нас, верующих. Как блестящие духовные светильники; они освещают концы мира, блистая лучами подвигов и веры. О, необоримая вера, неизреченная любовь, непреложное упование! О, ангельское дерзновение мужественной души! О, возвышенные и небесные мысли, усердие и ревность, препобедившая естество и превысившая творение! Чему прежде дивиться нам, повергнутым в изумление? Подателю ли силы Богу или решимости избранных, необычайности божественных даров или величию духа святых? И то и другое побеждает естество и слово. С пророком взываем: святым, иже суть на земли его, удиви Господь вся хотения своя в них (Пс 15, 3), потому что и Он дивен в них, потому что, превзошедши всю тварь, они соединились с единым Творцом и Создателем. Так они соделались светлым, чистым, прозрачным зерцалом Божиим; чисто восприняв божественный луч в свои чистейшие души, они стяжали богоподобие. То, что Бог есть по естеству, они унаследовали приобщением и благодатью, соделались жилищем Бога, божественными и блестящими храмами, согласно пророческому изречению: вселюся в них, и похожду, и буду им Бог, и тии будут мне людие (Лев 26, 12; 2 Кор 6, 16).

Славно выдержав славное состязание, сохранив веру, течение совершив, победив и поправ мир и миродержителя, совершив выгодную куплю, переменив непрочное и преходящее на всегда пребывающее, достопобедные свидетели истины за эти мужественные деяния и подвиги раздаятелем наград Богом удостаиваются неувядаемых венцов и во век соцарствуют со Христом. Они сонаследовали со Христом и, получив жребий бессмертия, живут в нем жизнью непрестанною и вечною, озаряемые бессмертным светом, украшаемые божественною красотою, увеселяясь вместе с вышними силами. И что может быть выше, как пребывать с Богом, наслаждаться блаженством, удостаиваясь высшей славы и блеска? И хотя теперь, по-видимому, сокрыта жизнь их, но егда Христос явится, живот вам, тогда и вы с ним явитеся в славе (Кол 3, 4). Ибо Бог мучеников есть Бог Авраама, Исаака и Иакова, Бог не мертвых, а живых, как написано (Лк 20, 38). Итак, души праведных в руце Божией суть, ниже коснется их мука (Прем 3, 1), и хотя в глазах этих безумцев они представляются умершими, исход их считается бедственным и отшествие от нас погибелью, но они пребывают в мире. Они не умерли, но живут, и смерть их есть скорее честный сон, чем смерть, и они не в землю зарыты, а вознесены на небо. Удалившись от тленного и преходящего, они переселились в другую жизнь не увядающую и вечную. Посему в ежедневных песнопениях наших, в конце одной песни, воспевая нечто приличествующее праведникам, как живущим в Боге, говорим: благословите, дуси и души праведных, Господа и т. д. А наши противники не могут петь Господню песнь на земле чужой — ибо далеко отстоят от нашего священного сонма, если только они считают праведников умершими.

52. Но то было прежде. А теперь праведники, через посредство своих священных изображений разделяя общие со Христом гонения и уподобляясь Ему в страданиях, как бы за двойные страдания и мучения должны быть увенчиваемы и двойными наградами и снова во второй раз должны сопрославиться — и как мученики при жизни, и как мученики на иконах. Итак, зная их как присных и слуг Божиих, ибо им именно сказал Бог всех сущих: не ктому вас глаголю рабы, но други (Ин 15, 15), и даде им область чадом Божиим быти (Ин 1, 12), мы должны дивиться их любви и вере в Бога и увенчивать их высшими почестями. Мы украшаем храмы их, прославляем подвиги, чтим святые мощи их, поклоняемся их честным иконам, ибо поистине честь от образа восходит к первообразу, а честь, воздаваемая верным рабом, свидетельствует о преданности общему Владыке, как говорят учители церкви. Отсюда, мы твердо уповаем и верим в это, нам подается освящение, отпущение грехов и избавление от напастей. Здесь на земле мы видим, как изгоняются бесы, исцеляются болезни и исчезают телесные и душевные немощи притекающих с верою, ибо над всем Владычествующий дал им власть попирать змей и скорпионов и всякую враждебную силу, исцелять все недуги и немощи (Лк 19, 20). Почему, прияв силу Духа, они блещут чудесами и знамениями, нося в себе благодатный источник, изливающий всем обильно исцеления. Что можете сказать на это все враги святых? Они достойны почитания и прославления за эти подвиги, превышающие ум и слово, выходящие, мы знаем это, за пределы человеческого естества. Равным образом не могут быть ложны и обетования о них, издревле данные: прославляющие мя прославлю (1 Цар 2, 30), говорит слово истины. Каким образом? С одной стороны, многими и высокими словами и деяниями, доставляющими подобающую им похвалу и прославление, а с другой, не менее через честные священные изображения, о чем печемся мы, верующие, почитатели мучеников. Почитайте их подвиги, чествуйте их память, дивясь славным их деяниям, ибо перед ними стыдились даже звери, нередко погасал огонь, ломалось и тупилось железо, разрушались орудия пыток; даже силы природы, как сорабы, преклонялись перед преданностью святых общему Владыке.

53. Или это вам не нравится? И вы гнушаетесь молитвами святых и вырываете священные престолы божественных алтарей, чтобы услаждаться сожжением мощей святых, как это делал и учил наставник ваш Мамона? Вы загрязняете честные храмы их, наполняя их всякими отбросами и мерзостями, мараете и скверните святыни вместе со священными на них изображениями, которые представляют мужественные и славные их подвиги, блистающие начертанием одинаково в книгах, в храмах, на досках, дабы взирающие на них располагались сочувствовать их богоподобному жительству. Предавая некоторые из этих книг огню, вы старались показать пепел и золу, дабы таким образом истребить самую память о них. Надругаясь над святыми — как легко понять истину из настоящего каждому желающему — каких ужасов и странностей не совершили бы они в отношении к ним, если бы они жили в одно с ними время? Разве тогда не выступило бы их противление вере в более худшем и жестоком виде и в сильнейшей степени, чем в настоящее время?

54. Но они делают вид, что не предпринимают ничего нечестивого против храмов, и обманывают самих себя, говоря: «Храмы святы по причине совершаемых в них жертвоприношений, а также священных молитв и призываний, возносимых при их основании». Разве они не поражены бессмыслием и совершенною тупостью, если не понимают, что благодать освящения и присутствие Св. Духа простираются на весь храм: Бог не мерою дает Духа (Ин 3, 34)? Нельзя представлять дела так, что одна часть храма наполнена благодатью, а другая лишена ее. Он весь является святым и священным или весь гнусным и нечистым. Но ты, почитатель неописуемости и ненавистник мучеников, описывая (ограничивая παραγράφων) освящение, безумно отнимаешь целое, лишая его именно и того, что, если нужно говорить прямее, всего более ему принадлежит, ибо иконы причастны благодати еще и другим образом. Подобно тому как храмы принимают названия от святых, так и изображения последних через подписание носят их название и посему освящаются, если только в твоих глазах Христос есть достоверный и неложный свидетель, уясняющий силу и благодать имени в словах: именем Моим бесы ижденут (Мк 16, 17) и следующее за этим, и: приемляй пророка во имя пророче, мзду пророчу приемлет и приемляй праведника во имя праведниче, мзду праведничу приемлет (Мф 10, 41). Отсюда прибегающий в храм мученика в то же время приступает и к его иконе. И тот и другая суть создания, и благодать в обоих одна и та же. И притекающий с верою получит освящение по вере своей. И так, если святы храмы и все в них свято и досточестно, то обязательно свято и досточестно и изображение святого, и ничего здесь нет скверного и нечистого. Если же ты эти изображения называешь скверными, то скверны и храмы, ибо освящение обще и простирается на все. В противном случае иконы будут нуждаться в ином облагодатствовании, в иной закладке, молитвах, освящении, будут ожидать явления иного Духа. Если ты ради одного низвергаешь другое, то ясно показываешь, что ты враг святых, и враг самый суровый и жестокий, так как для тебя тяжело видеть святых даже на иконе. И именно потому ты разрушаешь храмы, низвергаешь и лишаешь украшений, что они святы. Разве сам ты не подтверждаешь свою ненависть и вражду ко святым? Против воли ты показываешь, что существует тесная связь и отношение их друг к другу, т. е. священных храмов и божественных икон, потому что они разрушаются и подвергаются гонению вместе, равно как раньше христиане воздвигали и почитали их одновременно.

55. После того, как ты таким образом выказал себя непримиримым врагом Христа и святых, тебе естественно то же думать и говорить и о символах небесных и бесплотных сил. Если уничтожены изображения Христа, то следует с ними уничтожить и упразднить и эти символы, дабы ясно было и отсюда, что ты болеешь неверием и безбожием Маркиона и Манеса, что ты умеешь ругаться и издеваться над Писанием Ветхого и Нового Завета, отвергать и вычеркивать многое из него, поносить глаголавшего в нем Бога и — не говоря о прочем — тех херувимов, которые были сделаны из чистого золота по повелению владычествующего над всем Бога, слиты по прошению Моисея, которые суть и именуются славными, честными, святым святых, а также не менее возвеличиваются апостольским словом (Евр 9, 5) и вместе с прочим называются оправданиями служения, его символами и уставами, о чем подробнее мы говорили в другом месте.

56. Теперь же довольно для тебя прибавить следующее. Так как ты выказал большую неблагодарность и непокорность, чем иудеи, попирая божественные повеления и издеваясь над ними, то тебе нельзя считать и называть себя христианином. Разве можно зачислять в ряды христиан тех, для кого неубедительно апостольское учение, кого не привлекли требования законодателей и пророков, кого не страшат повеления и заповеди самого Бога? Если бы кто-либо мог убедить тебя стать христианином, то не было бы нужды в рассуждении об иконах Христа и святых. Ты верил бы, что слово Божие воплотилось и соделалось телесным, вочеловечилось истинно, а не видимо только и призрачно. Ты возглашал бы, что тело Его описуемо, и относительно священных символов нашей веры у тебя не было бы никакого сомнения. Но ты только на словах и концом языка притворно прикрываешь себя именем христианина, на деле же совершенно отвергаешь домостроительство Христово, как о том громогласно свидетельствуют дела рук твоих. Между тем для нас и для всех людей, имеющих страх Божий, и наученных поклоняться и почитать святыни, из писаний Моисея и боговдохновенных речений ясно, что живописуются и изображаются даже ангелы. И в этих иконах, как святынях, является Бог. И познан, говорит, буду тебе оттуду (Исх 25, 22).

Вследствие этого иконы поклоняемы и святы. Если же изобразимы существа премирные и близкие к Богу, то ясно, что и силы, стоящие ниже, могут быть изображаемы и в начертаниях могут быть христианами поклоняемы и почитаемы как святыни.

57. Так как иконоборцы не упускают ничего безбожного и нелепого, чего бы они по измышлении не пустословили и не делали против православной веры, ибо раз объятые Манихейским неистовством, они извергают из своего сердца безумные порождения и как сумасшедшие в качестве служителей лжи не устрашились именовать лжеименными образы истины, сохраняющие для нас память об истинном, приписывая ложь самим первообразам, то мы не считаем уклонением от цели прибавить к уже сказанному нижеследующее, ибо в таком случае будет вполне ясно, как можно изобличить их безумие и ухищрения. Противоборствуя Святому Духу, они не допускают никаких речей о возвышенном, стараясь этим путем истребить память о Христе и святых, хотя бы им приходилось становиться в противоречие со боговдохновенными речениями.

58. Что слово образ древнее, предшествовало появлению человека и даже было употреблено при его творении как главное, это мы можем видеть из нижеследующего. Что говорит Бог всех сущих? Сотворим человека по образу нашему и по подобию (Быт 1, 26). Таково было первое слово Бога, восхотевшего создать наше естество. После этого сказано: и сотвори Бог человека, по образу Божию сотвори его. В последующем за этим сказано: роди Адам Сифа по виду своему и по образу своему (Быт 5, 3). Опуская другое, укажем на то, что отделено большим промежутком времени, но согласно с настоящим значением слова и его смыслам. Послушаем то, что говорит Павел: якоже облекохомся во образ перстнаго, да облечемся и во образ небесного (1 Кор 15, 49).

Я думаю, что этого достаточно и нет нужды в более долгих рассуждениях для доказательства предмета нашей речи, ибо что может быть достовернее слов Моисея и Павла? Пусть ответят нам отвергающие это имя, отрицающие, что они сотворены по образу Божию, и непричастные поэтому благодати, на следующий вопрос: если все, к чему прилагается это название, честно и славно, по причине славы того, к чему оно относится, то почему же они расточают самое полное бесславие и презрение в отношении к иконам Христа и святых? Начиная речь нашу с наиболее возвышенного, с самой Троицы, мы видим, что Сын Божий вместе с Отцом называется Богом, чтится и прославляется в ряду прочих именований и как образ Его. Иже есть, говорит Павел, образ Бога невидимого (2 Кор 4, 4). Богословы придают этому слову особенно важное значение и любят употреблять его. Неужели богоборцы дерзнут ради наименования образом лишать Сына Отчей славы и единения с Ним в естестве? Но равным образом и божественный ангел есть образ Божий, зеркало чистое, незапятнанное, ясное. Отсюда достаточтим и ангел, а равно и человек, сотворенный по образу Божию и называемый образом Божиим. Именно поэтому ему воздается честь, поэтому он обладает способностью самоопределения и, отличаясь от прочих животных, над всеми господствует. Впрочем, то, что называется и составляет образ Божий в человеке, невидимо — его можно назвать или умом, или началом управляющим и господствующим — так как и самый первообраз сего не подлежит восприятию.

59. Кроме того и наши иереи, являя собою подобие премирных сил и чинов, ибо изображают их во время божественной литургии и прочих божественных песнословий, ими совершаемых, именно поэтому приемлют честь от всех благочестивых и благомыслящих. И в остальном строй и порядки церковные являются подражанием и отображением небесного. И скиния законодателя Моисея со всем, что в ней было, согласно его распоряжению, была воспроизведением и подобием небесных и прочих творений.

60. Равным образом и самые священные книги суть образы речей их составителей. Благодаря им, последние говорят и в свое отсутствие; близость между ними столь велика, что книги прямо носят название составителей. Так святую книгу апостолов мы называем Апостолом; книгу пророков равным образом именуем Пророком, также книги евангелистов. О святых храмах мы говорим не всегда в отношении к кому-либо, а большею частью безотносительно называем их именем того, кому они посвящены, вследствие общения и родства в имени. То же имеет место и с образами земных владык, чтимых подданными так, что и Христос воздал честь изображению Кесаря. И невозможно указать ничего, что относилось бы к другому, как к главному, и что поэтому именно не получало бы чести этого главного, как дающего о нем понятие. Итак, если по указанной причине досточестно это, то почему же христоборцы бесчестят и поносят то, что более всего причастно высшей славы? И Сын прославляется, как образ Отца. И в том и в другом случае дело идет об образах; и значение их одно и то же, хотя по существу они различаются. Чтобы выставить на позор их безумие и бесстыдство, к сказанному прибавим еще следующее. Все мы знаем, что люди непотребные чтили деяния людей непотребных и безбожных и в честь их воздвигали изображения, потому что подражали жизни их, возлюбили дела их и почитали их, как людей близких и сродных себе, вследствие ли незнания лучшего или по влечению к худшему. Но все это, говорят, было языческое и у язычников и достойно их недомыслия и безумия. А я спрашиваю, не следовало ли бы и христианам воздавать всяческое почтение тому, что относится ко Христу, а также чтить и принимать с любовью все, что относится к святым? Ибо как памятники гнусного скверны и нечисты, так и все, что относится к памяти святых, вожделенно и достойно любви.

61. Кто из здравомыслящих может не соглашаться, что если изображения непотребных первообразов непотребны, то в то же время наоборот: изображения святых и священных первообразов святы и священны? Поскольку они образы, значение их одно и то же; хотя со стороны того, что они содержат и представляют, они несравнимы и различны. Ясно в то же время, что отметающие совершенно Христа гнушаются также жизни и добродетелей блаженных отцов, не выносят и не терпят даже напоминания о них. Все хорошее они считают отвратительным, а все скверное желанным, и тяжело им видеть святых на иконах. О, несмыслие и тупость! Все народы подобающе чествуют и уважают то, что приличествует богопочтению, и ненарушимо хранят законы, обычаи и издревле переданные им в жизни наставления. Из всех только христиане неразумно презирают символы и знаки снисшествия Слова, которым мы спасены, хотя они должны бы чтить их больше, чем прочие народы свои символы, потому что мы больше всех других получили знание о полезном, как уверовавшие, что существует Бог и что Он есть причина, все содержащая и охраняющая. Разве это не превосходит всякое безумие и безбожие?

62. Считаю важным, пользуясь случаем, указать, что за люди наши противники, какова их жизнь и нравы, и представить в перечне их мысли и занятия: по их нравам, жизни и поведению объявится и их учение, ибо дерево познается по плодам. Как видим, в большинстве они не причастны никакому знанию и образованию, не умеют назвать и элементов, даже смеются и издеваются над людьми, преданными всему этому, ибо премудрость и наказание нечестивии уничижат (Притч 1, 7), как написано. Будучи невежественными и необразованными, они во всей жизни привыкли к невоздержанию и распущенности. И нет ничего непотребного, что не было бы любезно им: они самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, своевольны, неблагодарны, нечестивы, жестоки, вероломны, клеветники, невоздержаны, грубы, недоброжелательны, опрометчивы, высокомерны, более любострастны, чем боголюбивы. Таково то малое, хотя и весьма предосудительное, что имеется в распоряжении составителя перечня их пороков. Можно прибавить также, что они бранчливы, безжалостны, любят клясться и преступать клятвы, святотатцы, поклонники нарядов, словолюбцы, преданы мирским удовольствиям, одержимы страстями душевными и страстными помыслами, наглы, подвержены сумасшествию, неистовы, безумны, поклоняются плоти во всем и склонны к низкому. Побеждаемые миром и мирским, порабощаемые одним чревом, ревностные ко всему, что касается чрева, как скоты, они живут жизнью неразумных животных. Бесстыдные при встрече, они еще бесстыднее в беседе и обращении; они дерзки на словах, гневливы, любят спорить, рады тяжбам, попирают чужие права: как охотники до состязаний и тяжб, они обходят судилища, они радуются непотребным сочинениям, в которых непотребные сплетают клеветы против ближних; они жнут, где не сеяли, и собирают, где не расточали; отвергают все евангельские заповеди, презирают все канонические и гражданские законоположения, отгоняют и порицают все роды духовной жизни, хулят все церковное учение, порочат апостольские и отеческие писания и наставления, отвергают наши священные книги как нечто весьма вредное, а читающих и пользующихся ими отвращаются, как чудовищ; благочестие и православное учение при всех случаях осмеивают, гнушаются апостольского одеяния, насмехаются над священством, отвергают все честное и доброе и усердствуют всему скверному и гнусному; чтением не занимаются, Св. Писания не слушают. Разве это допустимо? Оскверняя все это, не зная ничего хорошего, изобретатели всяких непотребств, они не посещают храмов Божиих, не чтут веры, о любви не заботятся, упования не имеют, молитв и посту не прилежат, девства не почитают, воздержания не любят, всю жизнь проводят постыдно, делают всякое зло и презирают всякую добродетель; все прекрасное, святое и добродетельное считают представлением и ребячеством, будучи противны и ненавистны Богу, ангелам и людям благочестивым, проводящим праведную жизнь. Жизнь их постыдна, а речь их пуста, ничтожна и исполнена всякого безумия. Зачем говорить больше? Они живут и делают все, чему радуется ненавистник добра враг; у них никогда не бывает речи о смерти, о воскресении или суде, а также о Судии, ожидаемом со славою Отчею, о том неизреченном, страшном и всякое слово превышающем, наполняющем страхом и ужасом суде, на коем сами ангелы предстоят со страхом и трепетом, когда при громких звуках трубы совершится воздаяние за дела наши и каждый предстанет перед Творцом, чтобы принять должное сообразно тому, что в теле сделал — добро или зло. Они не приходят к сознанию своих грехов, не просят прощения у Бога, не принимают увещаний касательно спасения души. «Какое зло в моей душе?» — отвечают они человеку, наставляющему их к лучшему. Посему у них нет надежды царства небесного, и они не выносят речи о духовном. Поистине от них сокрыто Евангелие. В нихже Бог века сего ослепи разумы неверных, во еже не возсияти свету благовествования славы Христовы (2 Кор 1, 4). Из числа их наиболее грубые, низкие и бедствующие до того, что они и одного дня не могли бы пропитаться на свой счет, собранные с перекрестков и из трущоб, неспособные понять, что у них под ногами, наглецы и пьяницы, ищут и высматривают, где случаются попойки и трапезы, и устремляются туда как на крыльях, дабы, вымаливая себе там подаяние у собравшихся, облегчить свою нужду и нищету. Из них составляются бродячие ужасные шайки, которые рады мятежам и новшествам. Из них весьма многие суть отставные воины, уличенные в самых гнусных и отвратительных преступлениях, или же, как престарелые, по неспособности носить оружие вычеркнутые из воинских списков, с воспрещением носить оружие.

63. Так как они развращены словом и делом, то они взирают только на настоящее, прилежат плоти, порабощены чревом, которое для них есть бог, и высшим блаженством почитают то в мире, что входит в горло и чрево. Ни на что лучшее они и надежды не питают, ни на что высшее и полезнейшее не взирают и уготовляют себе божественное осуждение; они стеснены нуждою особенно с того времени, как прекратились выдачи от царя, которые давали им вместе с оружием средства к существованию. Исчисляя цену на все мерою и взвешиванием жизненных и съестных припасов, безумцы направляют веру свою на служение чреву, определяя ее скорее изобилием пищи, чем правотою догматов. Они друзья, пока получают вдоволь припасы и расходы на удовольствия, но они негодуют и обвиняют нашу веру, если в этом оказывается недостаток. В них познаются люди по настроению и поведению сходные с некогда освобожденными от египетского рабства, как одержимые подобным же неверием и как обладающие таким же языком и взглядами. Явно нося признаки их религии, они в подобных же несчастных обстоятельствах, если представится случай, неистовствуют и причиняют огорчения. И как те восставали против своих законодателей и вождей, вспоминая о том, как они сидели вокруг горшков с мясом, и об изобилии хлеба, так и эти бесстыдно проклинают глашатаев и истинных служителей слова Господня, преступно пустословя и говоря только то, что говорили те, когда противились пророку, именно: слово, еже глаголал еси к нам во имя Господне, не послушаем тебе, яко творяще сотворим всякое слово, еже изыдет из уст наших, кадити царице небесней, и возливати ей возлияния, якоже сотворихом мы, и отцы наши, и цари наши, и князи наши во градех Иудиных, и вне Иерусалима: и насытихомся хлебов, и благо нам бысть, и зла не видехом. И егда престахом кадити царице небесней, и возливати возлияния, оскудехом хлебы вси мы, а мечем и гладом скончахомся (Иер 44, 16–18). Не сядем на земли сей, еже не слышати гласа Господа Бога нашего, глаголюще: в землю Египетску внидем и не узрим рати, и гласа трубнаго не услышим, и о хлебех не взалчем, и тамо вселимся (Иер 42, 13–14).

64. Износя это и этому подобное из злого сокровища своего сердца, они поносят нашу правую и непорочную веру и в то же время похваляются богоненавистной верою Мамоны, превознося его нечестие, как причину благополучия, — ибо в то время они были снабжены в изобилии и покупали хлеб и все другие припасы в большом количестве, и не воздавали благодарения Творцу всех благ Богу, промыслителю и попечителю нашей жизни. И зачем говорить много? Ни времени, ни слов не достанет у нас проследить это подробно. Сколько языков потребовалось бы рассказать о их злонравии и развращении? Можно одно сказать вместо всего и представить все, именно, что «худых учителей худое учение или от плохих семян плохие всходы». Как и научил их противник Евангелия, враг нашей веры и отступник, сеятель плевел, в своих тайных и нечестивых посвящениях, так они и мыслят. Несчастные услаждаются тем, что они выросли и усовершились во всем этом. Жесткие болезнетворные тернии поднялись против церкви Божией, причиняя вред чистому семени веры. Для того диавол и воздвиг свинопасов, пастухов овец и быков из свиных хлевов, коровьих загонов и козьих пастбищ и других людей низшего и непристойного разряда, дабы они, будучи невежественными, совершенно необразованными и нисколько не причастными богословию, служили его безбожным и хитрым замыслам и предприятиям, даже благодаря его за это. Он пользовался ими как оружием и орудиями не для изгнания варваров, не для усмирения народов, не для того, чтобы сделать данницею вражескую страну, ни для каких других предприятий против врагов, но для разрушения веры, против которой вооружил их, и выдвигая их как осадные машины, посредством их разрушать церковь Христову и в полном неистовстве низвергать символы и памятники спасительного домостроительства. С ними он дерзал на святотатственное разграбление и осквернение божественных храмов, из монастырей делал для них обиталище, а церкви Божии обращал в конюшни и места для навоза. Следы этого продолжают еще оставаться и в наши дни. Есть и такие святые места, которые он продавал за деньги; об этом громко вопиют монастыри Флора и Каллистрата.

65. Что они суетно величаются временами Мамоны, это достойно их неразумия и тупости. От повествователей и рассказчиков можно слышать весьма многое, ибо некоторые и до сих пор еще живы и пребывают как бы глашатаями той эпохи. От них желающие могут узнать о том, сколько раз и какого рода случались по Божию гневу бедствия в то время. С того момента как начали поносить нашу веру и разрушать благосостояние церквей, по Божию попущению появились язвы, казни, тяжелые недуги и омуты. Пораженные числом этих бедствий и размером несчастий некоторые из живших в то время благовременно и кстати признали достойным передать истории такие роды бедствий, ими испытанные. Смертоносная зараза, ходившая по людям, вырывала из них бесчисленное множество жертв. Убегая заразы, виновник этого гнева из страха перед множеством смертных случаев пребывал вдали от столицы. Он проживал около Никомидии и ее предместий, а также за ними. Те, кому было вверено управление городом, письменно уведомляли его о громадном количестве умиравших, исчисляемых многими тысячами в день, так что для тел недоставало места в могилах. Бывали случаи, что ими наполняли цистерны и всякие другие места, годные принять трупы. Некоторых не клали в могилы, а бросали, как попало, и лишали их погребения. Нельзя было видеть носилок с одним мертвецом, а с тремя или пятью, сколько могли нести погребальщики. Но что всего страшнее и ужаснее, это когда занимавшиеся погребением усопших сами умирали перед ними, вырываемые внезапно и как бы опережаемые смертью. И сверх всего страшилища, ужасные и чудовищные привидения, чуждые и незнакомые для человеческого слуха и мысли, которых многие явно видели и слышали днем и ночью. Привидения и шумы являлись над головами и угрожали гибелью; слышались имена и число долженствующих умереть. Это происходило на поверхности земли, а еще того хуже было под землею, ибо земля не выносила величия грехов. Какие были землетрясения, колебания и содрогания почвы — это нечто ужасное, превышающее слово и ум человека. Казалось, что колебались основания ее и все бездны поднимались перевернутыми и разлаженными, как бы лишенными опоры и связи. Думаю, нет нужды в словах, ибо громко говорят развалины роскошных построек и красивых зданий, которые сделались кладбищем задавленных обитателей; божественное мщение соделало разрушенные постройки их кладбищами. И это бедствие особенно разразилось на холмах и местах возвышенных, и развалины в столице разбросаны до сих пор.

66. И грозные атмосферные явления не могли быть неподвижными и спокойными, когда наносилось оскорбление Творцу. Тогдашним людям казалось, что все звезды небесные стремительно падают на землю: до такой степени часто и сильно атмосферные ужасы изливались на пределы вселенной. Все вместе и в одно и то же время жители Востока и Запада зимою и по ночам наблюдали это явление. И пусть никто не возражает, как делают это искусники, что эти небесные явления суть облакообразные густые испарения, по насыщении которыми земной воздух, поднимаясь ввысь собственным течением и изливаясь в эфирное пространство под влиянием нагревания, производит упомянутые падающие звезды и так называемые блуждающие огни, а также кометы с хвостами и прочие подобные явления, — но хорошо знаем, что в стихиях тогда было нечто необыкновенное: они выступили за пределы обычного течения и порядка, выказывая тем скорбь свою по поводу происходившего. Природа как бы подражает самой себе, дабы не упустить случая пострадать и теперь, как она страдала со Страдавшим Творцом и Господом во время страдания Христа на спасительном кресте, когда светила необычно закрывали друг друга, а страшный непроницаемый мрак прервал течение дневного света, когда и скалы расселись и гробы открылись и мертвые восстали, и прочее, что случилось в то время обновления твари.

То же, как мы знаем, и ранее угрожало и действительно совершилось над нечестивыми, когда стихии выступали за свои пределы, повинуясь божественным велениям. Этого никто не станет отрицать, если только он не страдает неведением судеб Божиих. Мы должны верить Писаниям, начертанным Духом Святым: нечестивии исполнятся злых (Притч 12, 21); и согрешающих постигнут злая (Пртч 13, 22); и: в злобе своей отринется нечестивый (Притч 14, 32); и: хранится нечестивый на день зол (Притч 16, 10); и: в недра входят вся неправедным (Притч 16, 33). Известно явление божественного гнева в наказании Содомитян, когда сошел огненный дождь и, пожрав, превратил в пепел всю окрестную страну, а с нею истребил и некоторые соседние города, следы коих, говорят, сохраняются до сих пор. А раньше в мире произошел водный потоп, когда необычайно дождив-шее небо изливало на грешников страшно безмерное количество вод, когда внизу разверзлись источники бездны, а вверху раскрылись небесные водопады, когда погибло совершенно все и когда все земные возвышенности были закрыты. И только один праведник спасся с детьми и женами, носимый по водам в ковчеге, как второй Адам, по милосердию Божию, дабы не исчез совсем с земли род человеческий. Так как все это совершилось не по законам природы (ибо небесные явления не сохранили своих обычных пределов), то ничто не препятствовало и снова Господу низвести огонь на землю, и тогда сразу погибло бы все. И движение гнева угрожало явно, если бы не препобедило человеколюбие Божие, которое без сомнения отсрочивало наказание беззаконновавших, ожидая их покаяния. Но, как мне кажется, в данном случае прегрешения гораздо более значительны, потому что те неистовствовали против творения, а эти беснуются и поносят Владыку тварей, истязая божественное тело, жестоко осудив его на распятие, а потом попирая священные изображения сего тела. Отсюда стихии оказались не в состоянии пребывать в покое, когда оскорбляется Творец, и испытывают чрезвычайную скорбь ввиду этих новшеств. Мы не будем говорить о том, сколько междоусобных браней вызвало такое отношение к христианам, а также и о другом, говорить о чем было бы и долго и весьма тягостно.

67. Но эти глупцы и безумцы очень величаются и гордятся, как люди, которые избыточествуют благоденствием. Между тем какой язык в состоянии изобразить тогдашние голоды и бедствия от голода? В то время случился страшнейший, ужаснейший голод, нисколько не меньше ни теперь начавшегося, ни тех, которые в древности упоминаются и описываются, по степени почти равной с голодом, который угнетал жителей Иерусалима. Там, как описывают, несчастные матери, страдая и мучаясь от голода, безжалостно поедали тела своих детей, забыв свою природу; а здесь несчастные женщины, поражаемые тем же бичом, продавали порождения своего чрева, сбывали свою утробу для своего прокормления. Говорят, что нужда заставляла едва один модий пшеницы покупать за пятьдесят золотых монет[84]. Там причиною бедствий и неописуемых страданий были: нашествие неприятелей, продолжительность осады, обложение города, охваченного войском, как сетью. Здесь же не было ни нашествия варваров, ни присутствия врагов, ни валов, кругом устроенных неприятелем, ничего другого внешнего, но зато ясно обнаружилось поругание веры, ибо царствовавший у нас тиран и отступник со своим отступничеством был хуже и тяжелее всякого неприятеля и врага. Те несли наказание за поругание Христа, и эти опутаны теми же преступлениями: и те и другие поносят одного и того же. Таковы причины гнева божественного правосудия и такое возмездие получают оскорбляющие Бога. Не обращая никакого внимания ни на что из этого, Христоборцы не хотят признать, что как в древности иудейский народ понес наказание в течение сорока лет за беззакония, соделанные иудейским царем Манассией против Бога, и претерпел многие и невыносимые бедствия — и это в то время, когда уже царствовали люди, отличавшиеся благочестием и праведностью, так равно и за нечестие и беззаконие нашего Манассии христиане и прежде несли тягчайшие наказания свыше и теперь еще несем и, может быть, не избудем этим наказаний, пока память об этом нечестивце будет на языке его последователей. Посему благовременно теперь сказать: и людие не обратишася, дондеже язвени быша, и Господа не взыскаша (Пс 9, 13). И вот православным нашим учением и судом Божиим они осуждены, уязвлены и, однако, не обращаются.

68. Не могу опустить того, что более всего выказывает их нечестие. Когда несколько лет тому назад Бог возбудил дух известной своим благочестием, пребывавшей у власти и показавшей достойное соревнования и святое усердие к нашей вере Ирины, то они (воины) божественным решением были благоплодно и с пользою для дела удалены из этого города, в котором были злокозненно и безбожно водворены собравшим их. Блуждая, подобно планетам, они искали секту, в которой не было бы икон и памятников домостроительства Христова. Так они находят с давнего времени нравившиеся им неверие и безбожие Манихеев, согласное с их учением, потворствовавшее их своеволию и проповедовавшее то, что им сыздавна было приятно и желательно. Посему многие из них клятвенно отреклись совершенно от нашей веры и всецело стали на сторону их безумия. Уличенные в этом некоторые из них, согласно законам, подверглись смертной казни через усечение мечом.

69. Но что всего этого тяжелее и достойно плача, стенаний и слез — это то, что их мыслями и речами завлечены и теперешние иереи и епископы; люди должные обращать и надзирать как погибших овец тех, кои не умеют отличить правой руки от левой, и уводить их от злобного зверя, гоняют их по скалам и пропастям неверия, хотя и можно было ожидать от них многого для их спасения. А они что? С ними происходит совершенно обратное. Тупее и во всех отношениях неразумнее своих учителей, они улавливаются ими, учатся от них всему преступному и, изменяя свой образ мыслей к худшему, низвергаются в одно и то же с ними грязное болото заблуждения, приводят с собою сотрудников и, как губительными орудиями, пользуются ими для поношения и оскорбления православных. Как бы совершенно отринув печать дара Духа, отвергнув все священные и канонические законоположения и забыв все церковное благочиние и порядок, они живут по гражданским законам и положению, подчиняются начальникам и в содержании, Жизни, образе действий и судах от них зависят и ими управляются. Но не таков удел Иакова, не таково учение и мысли украшающихся православием, не такова задача их деятельности: они идут в противность всему, вышеизложенному о делателях погибели, если только тут допустимо сопоставление. Говоря кратко, они возненавидели всякую скверну, возлюбили всякую добродетель, чтут все, что есть хорошего, любят все прекрасное, одобряют всякую богоугодную жизнь, принимают всякое святое и правое учение, усердно чтут все церковное, чем приближаются к Богу, делаются наследниками вечного царства, сожителями ангелов, сопричисляются к святым и во всем делают достохвальное и славное. Те же, не делая ничего такого, исполняются стыдом и будут навек осуждены судом Божиим.

70. Так как Христоборцы много болтают такого, что внушил им отец лжи, то мы должны рассмотреть и это. Они величаются тем, что Мамона, благодаря поношению Христа и Церкви, получил долгое царствование, долголетие и благополучную жизнь, что он достиг верха благоденствия, причем приписывают ему победы над варварами и весьма многие подвиги, о которых людям скромным не следует и слышать. Дабы кто-либо из людей простых или необразованных не потерпел вреда от измышлений обмана, мы, исследуя это подробно, покажем безумцам, что они обольщаются пустыми словами. Бесспорно, что так как жизнь его была постыдна, то он противен Богу, ангелам и людям благочестивым. Увлекаемый плотскими страстями, он дошел до скотства неразумных животных и замарал, несчастный, душу и тело тем, что возбраняется варварами и язычниками. Об этом могут свидетельствовать многие, служившие при нем и живущие до сих пор, а равно и о других его телесных приключениях. Поражаемый несказанными страданиями и мучениями, какие обыкновенно терпят люди, покрытые струпьями, он был несчастен и достоин сожаления. Некоторые из членов под язвами у него отнялись, в то время как в некоторых частях тела отпадали куски. В жестоких страданиях он проводил ночи, может быть, принимая решения при виде сопротивлявшейся ему и преследуемой им веры. Я не буду теперь говорить об отвратительном и скверном питании его: что принимал пищи горлом, тотчас извергал блеванием. А жестокость и грубость его в отношении ко служившим, мучение службы ему — какие потерпевшие тела могли бы рассказать о том? Каждый день истязая многочисленными бичеваниями их сильные руки, поступал он с ними не лучше плотоядных зверей, производил урезание членов, ослепление глаз и многие другие страшные наказания: несправедливое убийство людей невинных, смерть через сожжение. И зачем говорить? Одним он причинял это из зависти мужеству и добродетели, другим — из зависти к их славе и выдающимся способностям, касательно же пострадавших подобное и худшее этого за правую веру потребуется другое сочинение более полное.

71. Затем, достигнув предела своих преступлений, сожигаемый жаром жестокой лихорадки, он видел пламя предстоящей ему геенны и ядение червя не умирающего и вопил громко и непрерывно, что было преддверием геенны. Отсюда познав отчасти свое нечестие, он почувствовал нужду в помощи нашей веры. Он велел сопровождавшим его (в поход) священникам петь священные христианские песнопения. Но они отказались петь под предлогом неумения или потому, что действительно так было, или потому, что боялись его жестокости и гнева.

Умирая среди такого благоденствия и благополучия, при каком, как мы знаем, скончались Диоклетиан и Максимиан, этот злодей, бедственно и горестно погибая, кончает жизнь. Он умер во время плавания в нескольких стадиях от столицы, возвращаясь из Фракии, где был в походе. Земля, мать всех, не допустила умереть на ней убийце, наполнившему и замаравшему ее невинною кровью. Какого порицания и презрения достойны те, которые не стыдятся величать его блаженным. Вся жизнь его была не очень продолжительна. Прожив не более 58 лет, он умер душой и телом, да и это по Божию попущению, а не благоволению, ибо он был недостоин благодеяний Божиих. Или лучше сказать, Бог отсрочивал время и достойно присудил, чтобы он уже здесь отчасти за свои преступления получил воздаяние, горестно и болезненно закончил свою постыдную жизнь, зная, что получит несчастный в будущем то, что предназначено ему правосудием Божиим навек и без конца и подвергнуться суровому и длительному, уготованному ему в геенне, наказанию вместе с отцом и сонаследником его.

72. Пусть измышляют для него победы: некоторые из них таковы — припомним одну из самых значительных. Когда он готовился к борьбе со Скифским народом, поселившимся на Западе от нас, то собрал вот свои войска. Он вступил в сражение с врагом; каков был исход войны, свидетельствуют последствия: до сих пор около города Анхиала в долинах и полях лежат части тел там убитых. Все почти войско погибло от Скифских мечей. Если же он и совершил что-нибудь незначительное и недостопримечательное, то об этом можно читать в письмах его к жителям столицы; в них этот служитель и поклонник лжи весьма величается и проявляет великое богоборство в своих бесконечных клятвах к умалению Творца, хотя захватил этот народ во время восстания против его собственных вождей: у народов с варварскими правами можно наблюдать часто, как они разделяются на две стороны, а также и больше, когда видят противоречие своим желаниям.

Такое возмущение произошло и против тогдашнего их владыки Савина, убежавшего к Римлянам. Таким образом, внутренние омуты и мятежи доставили ему на время удачу. А что касается восточных варваров, то он боялся упоминания о них, так что даже на собраниях заявлял, что с небольшим числом их не дерзнет вступить в битву со всем своим войском. Когда же их разделила по обычаю междоусобная брань, когда судьею для борющихся партий сделалось оружие и они стали замышлять взаимное истребление друг друга, он, скорее, по-разбойничьи, чем по-воински, незаметно вошедши в пределы Армении, взял ее крепости с согласия ее жителей. Но Армяне и Сирийцы — Христиане, ибо с врагами-нехристианами он не вступал в борьбу никогда. Поправ клятвенно данные обещания, он переселил их и поселил во фракийских пределах; за нарушение этих клятв, фракийская земля, я думаю, мстит еще и теперь. Когда об этом нашествии (в Армении) узнали Сарацины, то они послали для нападения на него отряд тяжеловооруженной фаланги, считавшей в своих рядах не более пяти тысяч человек. Узнав об их выступлении, Мамона тотчас с сопровождавшим его войском обратился в бегство, не будучи в состоянии даже оставаться поблизости от них. Таковы его подвиги и трофеи побед над врагами.

73. Если уже нужно измерять веру победами, подвигами, долголетием и прочими вещами, по которым познается счастье и благопоспешение в настоящей жизни, и не обращать внимания на божественную и апостольскую проповедь, то это надо предоставить суду Божию, который требует, чтобы мы не только исповедовали правую веру, но и жизнь и деятельность нашу представляли наилучшею, согласною с Евангелием, ибо каждая из них (жизнь и вера) одна без другой мертва; и тот, у кого не достает одной, не будет иметь и другой. Между тем об этом нечестивые не заботятся никогда. Но тогда почему же, — оставив Мамону в стороне без внимания, как будто бы он не царствовал, не воевал, не существовал даже совсем, и считая ничтожным все, что они возвышают, — они не обратятся к тем, которые в своей жизни совершили великие дела, по всей вселенной почти над всеми народами одерживали победы, водружали трофеи над врагами, отличались большим долготерпением, достигали великого благоденствия и во время пребывания у власти добились славы и величия, чтобы почитанием их сочувствовать им и величать их, дивиться их деяниям, подражать их жизни и нравам, дабы и в будущей жизни по справедливости получить предназначенное и уготованное им? Опуская многих, припомним некоторых; помысли со мною об Александре, сыне Филиппа, Македонском, который владел почти всею вселенною, подчинил и поработил все эллинские и варварские народы, который, летая подобно птицам, быстро обтек весь мир и за свою силу и быстроту предвидевшим пророком был предизображен в виде рыси. Так, по крайней мере, это место (Дан 7, 6) объясняли некоторые из учителей, потому что успешнее, чем это допускается человеческим ожиданием, он осуществлял свои планы. Он предпринимал немедленные походы и являлся неожиданно, и побеждал всех. Другие, впрочем, понимали это место в приложении к державе Персидской.

Или расскажи мне о Кесаре Августе, который, овладев державой после него, приобрел во время пребывания у власти большую славу, потому что держава Македонская была меньше Римской; и пребывание его у власти продолжалось столько, сколько почти вся жизнь Мамоны. Я знаю, что тебя при твоей наглости не могло бы устрашить внесение в списки Христа, что тебе приятно и по душе детоубийство Ирода; и только одно тебе тяжело и горестно, что Он во время поисков не был схвачен убийцами и бегством укрылся в Египет: ведь, говорят, до тридцати семи лет продолжалось царствование Ирода! Удивляйся и Афинянину Тимофею, который, предаваясь чувственным удовольствиям, в жизни располагал содействием судьбы. Почему тебе не гордиться и Сенахеримом и другими Ассирийскими царями, если мы обратимся ко временам, более древним? А после них и более, нежели им, не дивишься ли ты Навуходоносору и царству его? Речения Духа именуют его Млатом всей земли (Иер 50, 23), потому что он сокрушал и уничтожал всех, на кого опускался. А Мидяне и Персы, как Богом освященные и водимые, эти великаны, приходящие с радостью и вместе с угрозою, как исполнявшие гнев Освящавшего их, и Кир, названный помазанником Божиим (Ис 4, 5, 1), который был вождем их: разве они не могли бы скорее привести тебя к вере? Опускаю многое, чтобы не загромождать речи. Но ты скажешь, что Мамона обнес стенами крепости во Фракии. Если это влияет сильно на твою веру, то воздай славу этой веры Ромулу и Рему и помысли о славном Риме и великолепии его основания. Поревнуй почитанию и того, кто основал великую Александрию, дивясь удобству местности и ежегодному подъему Нила, наводняющего окрестности ее; прославляя его плодоносным, ты можешь не отступать от древних суеверий и заблуждений Египетских. Пусть будет главою твоей веры Нин, основавший соименный ему город Ниневию, для обхода которого требовалось три дня.

74. Отсюда перейди, если тебе хочется, к бывшим царям Израильским и полюбопытствуй относительно их благоденствия и долголетия. Довольно для тебя одного из всех, человека с великою славою и блеском веры! Это — Иеровоам, раб и отступник. Когда Соломон, сын пророка Давида, отошел из этой жизни, он вернулся из Египта, куда бежал. Его уделом было такое счастье и благоденствие, что он оказался в состоянии разделить народ на две части, привлечь к себе большинство колен, отделить себе державу и царство, отвлечь народ от служения Богу и увлечь его к пагубным идолам, устроив для поклонения неразумных золотых телиц вместо честных святынь. Но эти сооружения далеко превзошло более красивое по работе и благозвучное по гармонии и тону то твое чудо[85], дивное по золотым украшениям, привлекающее к себе зрителей красотою и величиною, устроенное художниками по образцу Вавилонской статуи. Почему тебе не кажется великим наглец Озия, который покушался на то, что выше его достоинства, и за это был поражен проказой (2 Пар 26)? А с Манассией, по-твоему, никто не может быть сравниваем, ибо повествуется, что он всех известных лиц превосходил нечестием и безбожием, потому что всякими соблазнами и мерзостями он наполнил себя и своих подданных. И из них один пятьдесят два года, а другой пятьдесят пять лет пребывали у власти над иудейским народом. Но я знаю, что ты осмеешь и будешь презирать боголюбезного Иосию, благочестие которого свидетельствуется Богом и который правой верой превосходил других, — за то, что он кончил жизнь без славы, пораженный не неприятелями (2 Пар 35, 21), не предвидя вероломства врага. Удивляясь благоденствию и долголетию всех упомянутых лиц, подражай их нравам, чти их жизнь и религию, рукоплещи и приветствуй, величай их чрезмерными похвалами, подражай жизни их, соревнуй их деяниям, приноси возлияния и жертвы, услаждайся их празднествами, присоедини их к своим, поклоняйся и прославляй их, совершай таинства, принимай изречения оракулов, спрашивай землевещателей, советуйся с чревовещателями. И зачем говорить больше? Иди к бесам, которые руководят твоим учителем, чтобы легче достигнуть счастья, иметь изобилие хлеба и вина и всего, что дается землею и чего добиваются земные. Сынове человечестии, восклицает к вам великий Давид, как бы труба велегласная, звучащая с возвышения, доколе тяжкосердии? вскую любите суету и ищете лжи (Пс 4, 3)?

75. Ты придаешь цену только настоящему и заключаешь всю жизнь в пределы тленного и скоропреходящего. Но откуда у тебя даже это малое, которое ты считаешь великим, благоденствие? как приобретаешь ты свои богатства? Если тебе не тяжело наше слово, то послушай и узнай. Ненавистник Христа, златолюбивый тиран, раб золота, недугом златолюбия превзошедший царя Лидийского (Мидаса), признающий за бога золото и чрево, свирепейший и неумолимый собиратель налогов увеличивал все более и более бремя плательщиков, частыми и ежегодными прибавками податей беззаконно теснил и угнетал всех землевладельцев до такой степени, что за одну золотую монету можно было легко купить все имущество земледельца. Я сам видел несчастных со связанными руками, подвешенных на высоких деревьях за подати, переносивших это жестокое и суровое наказание из-за недостатка средств. Ты не стыдишься и не скрываешься, высасывая жизнь своих ближних и продавая за ничтожную цену тела, или, скорее, самые души единоплеменников, и чужие несчастия превращаешь в собственную роскошь и прибыток.

76. Именно поэтому ты величаешься долголетием и благоденствием? Настоящее тебе кажется важным и всякого удивления достойным? Тогда воздвигни язык твой против Творца, вооружи руки против слова Единородного, уничижай Христа за то, что, пришедши на землю, Он явился простым и уничиженным, беднейшим всех, не имеющим, где приклонить главу, более бедным, чем лисицы и птицы, сопровождаемый небольшим числом учеников, таких же неимущих и бедных; осуждай Его на смерть, как какого-либо злодея или преступника, высмеивай крест и страдания, которые Он претерпел ради тебя; отвергай знамения, позорь чудеса, осмеивай вместе с иудеями воскресение, поноси бедных учеников, презирай их за то, что они всюду ходили без денег, без посоха, в одной одежде и считай отвратительными стопы благовестивших; язви насмешками скорби и бедствия мучеников истины; осмеивай отречение от всякого имущества, готовность ко всяким страданиям, брани, дерзновение на опасности и самую смерть. Поэтому для тебя должны быть отвратительны святые и любезные гонители, потому что первые были побеждены и не стяжали ничего из настоящего, а вторые не лишены земной славы. Ты не хочешь знать, что, с одной стороны, это деяния святых, достойные их истинной веры и упования, стяжавшие поистине вечную славу и вековечное сияние, с другой — злые и нечестивые дела гонителей, свойственные их безбожию, немедленно исчезающие вместе с их памятью, развеваемые ветром, хотя они и дивны в глазах твоих, как человека, прилепляющегося только к земному, не имеющему никакой надежды на блага, предлежащие в будущем веке достойным.

77. В твоих глазах должна быть смешна жизнь святых и подвижников, которые в теле являют житие ангельское и бесплотное. Злословь воздержание, смиренномудрие, кротость, молчание, долготерпение, сон на земле, нестяжательность, уединение, удаление от мира и мирского и прочее, чем благоугождается Бог и что приятно ему. Открой уста против ангельского и апостольского образа, принуждай провождающих монашескую жизнь отрекаться от обетов Богу, изменять жизнь, переменять одеяние, бросать черную, грубую и рваную одежду и облекаться в светлую и нарядную. Подвергай посрамлению, выводи на зрелища, обвиняй, сплетай клеветы, измышляй непотребства, за которые они, если не хотят нарушать свои обеты Богу, невинные и непорочные, должны подлежать осуждению. Называй их недостойными воспоминания, потому что даже Христос тобою отвергается, как Бог, и именуется простым человеком. Но это твой Христос и учитель, а мой гонитель, а равно и всех христиан, и даже противник самого Христа. Ты ищешь наслаждения в этой жизни? Неужели этим хочешь ты измерять как правоту веры, так и чистоту и значение деяний? Между тем для тебя возможно было бы, если бы ты сколько-нибудь заботился об истине, поразмыслив о характере действий, отклонить и отстранить то, что лежит за пределами богопочитания, как учение ложное, вредное, приносящее опасность для души, а также для учителей и отцов этого учения.

78. Прими и приветствуй исповедание и учение о домостроительстве Христовом прежде бывших православных царей, показавших великое и похвальное усердие к вере, и размысли о их величии и славе, о ревности, какую выказали они в отношении к нашей непорочной и чистой религии, будучи стражами и хранителями правых догматов. Вспомним здесь Константина Великого, который является перед тобой главою православия, начну речь с него, так как он владычествовал в то время, — и посмотри, как верен Богу он казался и был, и сколько продолжалось его пребывание у власти. Он немедленно заставил исчезнуть идольское заблуждение, до основания уничтожил жертвенники и капища, где совершалось служение гнусным демонам, совершенно вывел жертвы их и праздники, поддерживал почитание Бога, создал и украсил священные наши храмы, проявляя в отношении к ним великую щедрость, и даровал христианам свободу и безопасность. И кроме того в честных храмах, воздвигнутых им Богу, он ясно и великолепно изобразил на иконах священные символы великого божественного домостроительства, чудеса, знамения и страдания, а также и святых Божиих, — равно делая изображения на сосудах и в других местах, чтил их, чем одновременно и разъяснял значение божественного таинства и возбуждал зрителей к благочестивым воспоминаниям совершенно так же, как показывают это и Евангелия, неизгладимые свидетели всего этого. Самые храмы громко и ясно возглашают о его православии, и не менее — до сих пор еще сохранившиеся изображения на чеканенных им монетах. Отсюда познай о его счастливых предприятиях, а также какие и сколько одерживал он побед над всякими иноплеменниками, как расширялась его держава, сколь благополучна была его жизнь, а также его значительное долголетие по сравнению с обычною продолжительностью человеческой жизни. Да и зачем говорить, сколь славна и знаменита была его жизнь? Если ты хочешь дивиться его сооружениям, то обойди и осмотри Византию и увидишь, какого блеска и благолепия достигла она; он расширил и обстроил ее стенами и оградами, так что она стала пригодной для местопребывания римских царей. И зачем перечислять величественные и многочисленные постройки, которыми он превзошел всех и которые нелегко ценить зрителям и невозможно представить пишущим? Иди дальше ко временам последующим и научись, что делали после него цари, отличавшиеся православием. Взгляни со мною, если хочешь, на Феодосия, — чтобы продолжить речь о строительстве, — как, расширяя и распространяя, увеличил он город Константина и какие храмы воздвиг, заботясь одинаково с предшественниками о православии. Сочти весьма значительное число лет, — что тебе приятно и особенно тобою ценится, его царствования — ты, почитатель долголетия и мирского, неумеренный любитель всего преходящего: сорок два года блистал он на царском троне.

79. Что еще сказать? Удивляйся, если у тебя есть способность ценить лучшее, деду его Феодосию Великому, ею благоговейному отношению к Богу и слугам Божиим. О его вере и любви к домостроительству Спасителя нашего проповедуют священные храмы, устроенные им здесь и на Западе. А о дарованных ему свыше многочисленных победах над варварами повествуют книги. Послушав об одном из его деяний, ты, если не притупились и не одряхлели твои чувства, будешь лучше ценить и другие подвиги этого мужа. Когда враждебные народы в громадном числе теснили его, подняли и вели против него страшную брань, он, как человек боголюбивый, с теплою верою в Бога, делал то, что было в то время лучшим решением при тогдашних обстоятельствах, не полагался на воинские приготовления, не хвастался множеством войск, не уповал на подвиги, а всегда прибегал к помощи Божией, считая ее необходимою. Посему он посылает в Египет к одному из богоносных мужей, славившемуся необычайными делами, прося его прийти к нему, дабы он — царь, укрепляемый его молитвами, мог вступить в битву с врагами. Тот отказался прийти по благочестивым соображениям, но, помолившись над посохом, на который опирался, и над покровом, который носил вокруг шеи, послал их к Феодосию. Царь, приняв их с верою и благоговением, уповая на них, с покровом на голове вместо шлема, как ему было повелено, с посохом в правой руке вместо копья, первым впереди своих войск выступил против врагов. Когда варвары увидели его, все тотчас обратились в бегство и, давя друг друга, понесли великие потери — и это в то время, когда против них никого не было, когда никто не приближался и не нападал на них. Таким образом, он в то время водрузил блестящие трофеи над неприятелем. И с того времени в течение всей своей жизни, увенчанный этим дивным и победоносным оружием, он чтил его выше царской короны, украшая себя и пользуясь им вместо всякого вооружения. Так как слава этой чудной победы распространилась везде, то жители великого города Александрии по этому случаю устраивали ежегодно праздник и торжество и называли его ειχόνιον, потому что они изготовили портрет царя, изобразив его с оружием, которым он был вооружен; и этот портрет говорил о бывшем некогда с ним чуде.

80. Но не таков твой учитель, Мамона, у которого не было ни благочестия, ни веры, и который бесстыдствовал и неистовствовал против Бога и святых мужей, бывших в его глазах проклятыми. Гнушаясь апостольского и ангельского образа монашеской жизни, носящего название нашей религии (т. е. христианского), он присвоил ему имя τό άμνημόνευτον; ибо мерзость для грешника религия. А что тиран тиранически предпринимал против них — заставлял нарушать данные Богу обеты, слагать с себя священное платье и облекаться в мирское, принуждал их вступать в брак, во время цирковых игр связывал монахов и честных инокинь попарно и безбожно и беззаконно водил их перед народом и так поступал со всеми христианскими установлениям и, а также другое, что он беззаконно и нечестиво делал с ними, — это должно быть предметом большего сочинения, чем настоящее.

81. Но перейди, если хочешь, к царям последующим и размысли об их долголетии и благоденствии, ибо для тебя мерилом веры являются победы над врагами и славные деяния настоящего века. Изобретатель новой веры, или скорее нового разделения и неверия, неблагодарная тварь, раб роскоши, посмотри на древнего Юстиниана, как усердно и достославно чтил он изображения воплотившегося Слова, — и он сорок два года пробыл у власти над Римской державой. А сколь счастлив был он в борьбе с варварскими народами, об этом повествуют многочисленные и достоверные истории, и это известно внимательно читавшим их. Ты придаешь важное значение постройкам и выставляешь строительство свидетельством веры? Но не будем говорить о других, громадных и бесчисленных святых храмах и прочих сооружениях, в которых он повествовал в разнообразных видах со всею красотою вочеловечение Слова и подвига святых. Довольно для тебя из всех одного храма со священным наименованием «Премудрости (Софии)» Бога-Слова. Он есть достодивнейшее из чудес, вызывающее удивление во всем мире, по необыкновенной величине и чрезвычайной красоте изумительнейшее и достопримечательное среди всех известнейших в истории. Также нелегко, опуская следовавших в середине, сопоставить кого-либо с Ираклием. Каково было его усердие и почитание им святынь, об этом громко возглашают воздвигнутые им храмы. От него время сохранило так называемые нерукотворенные иконы Спасителя нашего Христа, которые он особенно любил и почитал, так что не хотел ни выходить, ни отправляться в путь без них, но имел при себе как спутников и надежных водителей. А каковы были его молитвы к Пречистой Владычице нашей Богоматери, а также памятование и призывание святых? Они необходимы были для него так, что он не дышал без них. А каковы его дела при такой вере и благочестии, об этом расскажут города и провинции, находившиеся в то время под властью Персов, которые возвращены и сохранены для Римлян его верою и великими трудами. Легкомыслие и беспечность прежних царей, а скорее, грехи многих из них, передали эти города врагам. Время его царствования превысило тридцать лет, а продолжительность его жизни была вдвое более этого числа. Так жили и управляли делами древние и последующие за ними цари и начальники, отличавшиеся благочестием. Что же ты скажешь на это? Где дела твоего учителя? Если то, чему ты удивляешься в нем, ты пожелаешь сравнить с тем, что мы видим в истории, то что получится? То, чем ты величаешься, по сравнению с тем окажется каплей в океане.

82. Кроме того, прежние цари ни во время благоденствия не вооружались против живописного изображения евангельской проповеди, ни во время неудач не налагали рук на священные изображения, потому что христианскую религию не измеряли течением дел: жизнь никогда не бывает постоянною и твердою, меняется так или иначе, не остается никогда в одном положении, иногда протекает среди благоприятных обстоятельств, иногда же изменяется в противоположную сторону. Так было, пока не настало время отступничества, и обвинители непорочной веры нашей и отступники, устремившись подобно зверям против стада Христова, надругались над всем благочестивым, беззаконно и нечестиво по грехам нашим ниспровергли древнейшие и божественные определения и законоположения святой церкви и предпочли собственное учение или, лучше сказать, позор учению Божию. Но ты, исследуя нашу веру, оказываешься сам неверующим и невеждой, ибо от веры требуется не исследование (это дело неверия), а простота души и безыскусственное согласие чистой мысли: известно, что именно эти свойства отличают верующего человека. Мы же, действительно оценивая неверие, останавливаясь мыслью на исходе вещей и руководствуемые безопасным мерилом истины, утверждаем, что именно по неверию твоих учителей и вследствие поношения Христа и церкви многие провинции, большие города и племена, которые сохранили правую веру нашу, и из них особенно живущие на Западе, отделились от нас. От сего отделения произошло, что Римская держава попала в бедственное положение и уменьшилась.

83. Души многих тогда живших людей, колебавшихся и затронутых ересью, преданы вечному осуждению. Между тем перед тобою[86] дела, успехи и долголетие благочестивых царей. Если вера в это в состоянии научить тебя и руководить тобою по всему пути спасения, если только ты когда заботился о спасении души, то подражай вере их, укрепляйся в надежде на Бога, восхваляй их благочестивые и благородные деяния, презирай настоящее, устремляйся к будущему, ожидай праведного суда Божия за соделанное, чтобы, не прилепляясь только к мирскому, на неумолимом и страшном суде вместе с не знавшими этого ты не был в вечное наказание присужден к геенне. Там ни царь, ни простец, ни богатый, ни бедный, ни друг, ни сродник один другому помочь будут не в состоянии. Каждый даст отчет в своих делах и будет прославлен или постыжен. Но если ты не столь далеко зашел в своем неверии, то можем сделать попытку подняться из бездны заблуждения и направиться на правый путь истины. Для пользы и успеха твоего пребывания у власти тебе следует выслушать, где и как эта ересь, или скорее отступничество, получила свое начало и развитие, дабы ты хорошо знал, что это не царское, а Иудейское учение и злоумышление. Сверх всех прочих ересей, которые, будучи посеяны в церкви Христовой врагом, дали дурное произрастание, выросли и эти жесткие и нечестивые тернии. Она присоединяется к сонму прежних и считается с прежде исчисленными сто второй. Она такова.

Ересь 102-я. Христианообвинители или иконоборцы

84. Они называются обвинителями христиан потому, что в то время как христиане служат единому Богу живому и истинному в Троице поклоняемому, обвиняют их, утверждая, будто они служат честным иконам Господа нашего Иисуса Христа, Пречистой Владычицы нашей и Пресвятые Богоматери и Святых, как богам, наподобие язычников, причем иконы низвергают, а почитающих их по преданному издревле обычаю подвергают жестоким пыткам. Воззрение это иудейское и богоненавистное. Некоторые из древних говорят, что ересь эта произошла так. В Тивериаде был известен некто иудейской религии, выдающийся среди своего народа, по имени Тессараконта — Пихис. Будучи органом злого духа, восприняв его в себя всецело, он занимался искусством врачевания и чародейства. Он был враг христиан, злословил церковь Христову и выжидал время, когда мог бы выступить на ее поругание. Он пользуется легкомыслием тогдашнего Сарацинского вождя, по имени Иезид, сближается с ним, высказывая ему свою преданность, предсказывает ему нечто приятное и в то же время обещает, что если Иезид будет следовать его советам, то царствование его будет долговременно и продлится тридцать лет. Иезид, возбуждаемый легкомыслием, любя распущенную жизнь, с удовольствием внимая ему в том, что касалось плотолюбия, поддался внушениям нечестивца. Внушение же состояло в повелении немедленно во всей его державе удалить и уничтожить все воздвигнутые иконы и изображения всего живого. Дьявольский умысел богоборца, скрывавшего свою хитрость, был тот, чтобы незаметно при уничтожении всех изображений уничтожить вместе и наше священное живописное благолепие. По обнародовании этого нечестивого указа были немедленно уничтожены вместе с прочими изображениями и статуями и украшения Христовых храмов священными изображениями: одни из них соскоблили, другие закрасили, а иные вместе со священными храмами, сосудами и одеждами предали огню. И это совершалось гнусными и нечестивыми руками, ибо посланные для этой цели заставляли выполнять указ Христоборца Иудеев и Сарацин. Христиане же, хотя их понуждали силою, отказывались участвовать в этом преступлении. Так явившееся и выросшее зло перешло в державу Римскую. И эту пагубу приняли не какие-либо встречные, а сами представители священства, именуемые пастырями, на самом же деле в душе волки; среди них был, между прочим, тогдашний епископ Николийский. Думая и поступая одинаково с богоборцами, они поносили церковь Божию.

Нельзя пройти молчанием того, каков был конец виновника этого бедствия прескверного еврея. Иезид, прожив не более двух лет и шести месяцев, бедственно закончил свою жизнь. Сын его по имени Улид, приняв власть отца, приказал предать волшебника жестокой ужасной смерти за обман его родителя. В то же время немедленно восточная церковь вернула себе свое украшение и восстановила святые иконы. Но раз корень ядовитого растения был посажен в Римскую державу, оно достигло и тогдашнего императора. Это был Лев и именем и нравом, уязвляемый одинаково, как и тот варвар (Иезид), жалом невоздержания и плотоугодия, беснуясь против веры, старался уничтожить священную живопись в святых храмах. Ему преемствовал во власти и нечестии сын Константин, который воздвиг против православных непримиримую борьбу: он созвал собор нечестивых иерархов и издал нечестивый указ в пользу своего безбожия, согласно которому священные иконы уничтожались, а те, кои поклонялись им и говорили в защиту их, предавались жестоким пыткам и истязаниям, — причем на них возводилось обвинение в идолопоклонстве, как будто они поклонялись иконам, как богам. Священный же образ монашеской жизни подлежал упразднению и поношению, и монашествующие должны были или переменить одежду, или подвергнуться разным наказаниям. Из этого для вас ясно, что это — иудейское учение. А каково христианское учение, вы знаете. Итак, от вашего решения зависит избрать благое и спасительное, или худое и пагубное.

Примечания

1

В известном словаре Свиды об Игнатии сказано: «Игнатий, диакон и скевофилакс великой Константинопольской Церкви, а потом митрополит Никейский, грамматик, написал жития Тарасия и Никифора, святых и блаженных патриархов, надгробные элегии, письма, ямбы на бунтовщика Фому, известные под названием «Против Фомы», и многое другое».

2

Νικηφόρος от νἰκη + φέρω = победоносец.

3

Οἱ τῶν ἔξωθεν νόμοι — заимствованные у язычников правила светского красноречия.

4

Константин Копроним (741–775 гг.)

5

Константинопольский собор 754 г.

6

Иерусалима.

7

Милоть — овчина, овечья шкура (с греческого).

8

Никифор был посвящен в патриархи в день пасхи 12 апреля 806 г.

9

Льва V Армянина, вступившего на престол в 813 г.

10

Титан, имевший сто рук и из всех них сразу бросавший скалы в Зевса. Другое название его: Бриарей.

11

Пугало, посылаемое Гекатою, которым пугали детей.

12

τό ίερὸν ράχος.

13

Разумеются изображения Бога как Бога, неописуемого и неизобразимого.

14

Императора Константина Копронима.

15

Место для оглашения или оглашенных.

16

Подразумевается патриарх Феодот, занимавший кафедру с апреля 815 до начала 821-го года.

17

Иконоборческий собор 754 г., заседавший во Влахернской церкви в Константинополе.

18

Сначала царь Фессалийский, а потом Элидский, описанный Виргилием.

19

Указание на Иоанна Грамматика, главного деятеля переворота в пользу иконоборцев при Льве Армянине, потом патриарха Константинопольского (838–842 гг.) Иоанн занимался астрологией, и православные рассказывали, что он был предан волшебствам.

20

Царь Михаил II Травл, или Косноязычный (с конца 820 г. по октябрь 829 г.).

21

῾Ίταβὐριον = Θαβυρ = Фавор; ср. Ос 5, 1.

22

Император Никифор (802–811 гг.).

23

Седьмой вселенский.

24

Ставракием, который был императором несколько месяцев в 811 г.

25

Император Михаил I (811–813 гг.).

26

Император Лев V Армянин был коронован 11 июля 813 г.

27

Патриарх Феодот I занимал кафедру с апреля 815 до начала 821-го года.

28

Антоний I (с 821 до половины 836-го года).

29

Иоанн VII Грамматик (с половины 836 до февраля — марта 842-го года).

30

Со вступления Льва V на престол в 814 и до восстановления православия в 842 г. при Феодоре.

31

Император Феофил (с октября 829 по 20 января 842-го года).

32

Михаил III с 842 г. (сначала с матерью Феодорою до 859 г., а потом один до сентября 867 г.).

33

Θεοδυρα = Θεὀς+δῶρον = Божий дар.

34

В храме св. Апостолов погребались цари и патриархи.

35

Т. е. 13-го марта.

36

Император Никифор.

37

Патриарх Тарасий.

38

Средневековые греки называли себя Ρωμαίοι и гнушались названия Ελληνες, которое обозначало язычников.

39

Лицо, особа.

40

Воскресение, вторая загробная жизнь.

41

Император Михаил I (с октября 811 по июнь 813 г.).

42

Защита кого-нибудь, чего-нибудь, чрезмерное восхваление.

43

Павел IV — патриарх Константинопольский с февраля 780 по август 784 г.

44

Правила 11 и 12 Антиохийского собора.

45

Император Юстиниан II Ринотмет (685–695 гг.).

46

Евсевием Кесарийским.

47

Для ясности речи Никифора в данном месте необходимо представлять 82-е правило Трулльского собора, которое здесь имеется в виду. Оно читается так: «На некоторых изображениях честных икон живописуется агнец, указуемый перстом Предтечи, который был принят за образ благодати, потому что посредством закона предуказал нам истинного Агнца Христа Бога нашего. Мы же, уважая древние образы и тени, переданные церкви в качестве символов и предначертаний истины, отдаем предпочтение благодати и истине, принявши ее, как исполнение закона. Посему, чтобы и в живописных произведениях представлялось взорам всех совершенное, определяем, чтобы на будущее время и на иконах начертывали вместо ветхого агнца образ Агнца, поднимающего грех мира, Христа Бога нашего в человеческом облике, усматривая через этот образ высоту смирения Бога-Слова и приводя себе на память Его житие во плоти, страдание, спасительную смерть и происшедшее отсюда искупление мира».

48

Осудили, подписавшись под определениями VII Вселенского собора.

49

Ἅρειος ἀπὀ υοὓ Ἅρεος, от имени Ареса, бога войны, — символ бурной военной ярости и суровой храбрости.

50

Есть известие, что Евсевий во время гонения, заключенный в темницу, принес жертвы богам из страха наказания. См. Епифания «О ересях» 68, 7.

51

Григорий Назианзин в слове 40 о крещении.

52

Императором Константином V в 754 г.

53

Константин V очень любил лошадей, почему ему давали кличку — каваллин-лошадник (καβάλλης — конь). Эта страсть заставляла Императора часто бывать в конюшнях, отсюда его противники придумали для него другую кличку — копроним-навозник. Последнее прозвище связывается, впрочем, с другой легендой, неприличной и невероятной. Theophanis Ghronographia ad an 6211.

54

Григорий Богослов в «Речах о. Троичности», особенно 33, § 16, где он называет Лица Святой Троицы «числом разделяющимися, но не разделяющимися Божеством».

55

Объяснение обычая полагать Евангелие на главу рукополагаемого дает, между прочим, Фотий в своих известных «Амфилохиях» под номером 165-м. Он говорит, что Евангелие возлагается на главу ставленника потому, что когда кто рукополагается главою других, необходимо, чтобы он имел власть и над своею главою и знак, что, становясь главою других, он и сам находится под общим главой всех Владыкой.

56

На соборе при Льве Армянине.

57

Седьмой вселенский собор был в 787 г; следовательно это сочинение Никифором написано приблизительно в 817 м году.

58

Жир, сало.

59

Разумеются жрецы Зевса Додонского. Ахиллес в Илиаде (16, 223–235) взывает:

«Зевс Пеласгийский, Додонский, далеко живущий владыка

Хладной Додоны, где Селлы, пророки твои, обитают,

Кои не моют ног и спят на земле обнаженной».

(Пер. Гнедича)

60

χοπρολόγος — букв. говорящими навоз, навозные слова, навозословами. Намек на Копронима и его приверженцев.

61

Вакх.

62

Марс.

63

Меркурий.

64

«Илиада», 2, 447.

65

Церера.

66

Λοξίας — дающий косвенные, двусмысленные ответы — эпитет Аполлона.

67

Крез.

68

Θησαυροὐς τοὐς ἑξωγρημένους ἐις τό ἐχείνου (т. е. ἐχθροὓ), по латин. ad Christi placitum.

69

Имеется в виду золото, ладан и смирна в соответствие Его царскому, первосвященническому и пророческому служению (Мф 2, 11).

70

Для понимания этого места ср. Theophanis Chronographia ad an. 6123 et 6124.

71

Принцевы острова.

72

Часть архиерейского облачения.

73

Или Сир — в Македонии.

74

Принадлежавшим к партиям цирка, различавшимся цветами.

75

Разумеется Император Константин Исавриец, главный виновник собора 754-го года, отменившего иконопочитание.

76

Здесь разумеется обширное «защитительное слово», переведенное в первой части творений Никифора. В рукописном кодексе оно предшествует сочинениям против Константина.

77

Разумеется 82-е правило Трулльского собора.

78

Изображение, посланное по преданию Спасителем Авгарю.

79

По преданию, Эдесского князя Авгаря.

80

Христолиты утверждали, что Христос после воскресения из мертвых оставил одушевленное тело на земле и отошел на небо с одним божеским естеством.

81

Персть — прах (т. е. смертный).

82

Монофизиты в виду возражений православных прибегали к различению, что Христос состоит из двух естеств, однако не в двух.

83

Разумеется восстание Артавазда, зятя по сестре Константина.

84

Имеется в виду голод во время осады Константином V бунтовщика Артавазда в Константинополе.

85

Здесь разумеется, вероятно, какая-нибудь статуя, воздвигнутая Константином V.

86

Отселе автор говорит о своем времени и, может быть, обращается к императору Льву V Армянину.

Content

ТВОРЕНИЯ СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО НИКИФОРА, АРХИЕПИСКОПА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОГО
Печатается с благословения Митрополита Минского и Слуцкого, Патриаршего Экзарха всея Беларуси Филарета

Часть первая

ЖИТИЕ СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО НИКИФОРА, архиепископа Константинаграда и нового Рима, списанное Игнатием, диаконом и скевофилаксом святейшей великой церкви святой Софии

СЛОВО ФЕОФАНА, ПРЕСВИТЕРА И ИГУМЕНА, об изгнании святого Никифора и о перенесении его мощей

НИКИФОРА, СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО, ПАТРИАРХА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОГО, Послание ко Льву III, Папе Римскому

НИКИФОРА, СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО, ПАТРИАРХА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОГО, Защитительное Слово ко Вселенской Церкви относительно нового раздора по поводу честных икон

НИКИФОРА, СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО, БЫВШЕГО АРХИЕПИСКОПА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОГО, Слово в защиту непорочной, чистой и истинной нашей христианской веры и против думающих, что мы поклоняемся идолам

НИКИФОРА, СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО, ПАТРИАРХА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОГО, Краткая история со времени после правления Маврикия

Часть вторая

РАЗБОР И ОПРОВЕРЖЕНИЕ невежественного и безбожного суесловия нечестивого Мамоны против спасительного воплощения Бога-Слова

ОПРОВЕРЖЕНИЕ ПЕРВОЕ

ОПРОВЕРЖЕНИЕ ВТОРОЕ. Начало второго вопроса Мамоны

ОПРОВЕРЖЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Примечания