Подшивалов Анатолий Анатольевич

Наблюдатель

Глава 1. Побег

Уважаемые читатели!

Поскольку предлагаемое вашему вниманию произведение относится к жанру «Альтернативной истории» поведение и личностные характеристики реальных исторических личностей являются вымыслом автора и вариантом их поведения в другой реальности, равно как и сходство второстепенных героев с реально существовавшими людьми является случайным, и автор за это ответственности не несет — это же фантастическая художественная литература.

Выписка из показаний частнопрактикующего врача Фрица Вальденштайна по уголовному делу о смерти в родах княгини Марии Стефани Абиссинской.

«…Князь с беременной супругой поселились в нашем доме с середины ноября, в квартире родственницы князя, госпожи Элизабет Агеефф (так в документе). Мы практически не поддерживали никаких отношений с супругами Агеефф, изредка раскланиваясь на лестнице. Я знал, что ее муж — отставной полковник русской службы, был тяжело ранен (у него полностью отсутствует правая рука) и сейчас он в отставке. Однако, супруги Агеефф уже полгода не живут вместе — муж мадам Агеефф съехал на съемную квартиру, забрав собаку, которая наводила ужас на всех жильцов дома, так, что даже его хозяин — герр Штокман хотел отказать супругам Агеефф в съеме жилья в его доме. Жильцы нашего дома — люди состоятельные, но все снимают по половине этажа, только супруги Агеефф снимали целый этаж, видимо, русский царь платит хорошие пенсии своим офицерам. Герр Штокман понимал, что хорошая квартира в центре Цюриха пустовать не будет, но и мадам Агеефф это тоже хорошо понимала, поэтому все закончилось примирением сторон, тем более, что причина раздора, собака, которая выла по ночам и норовила укусить, больше не тревожила жильцов.

Обычно русских аристократов представляют людьми заносчивыми и неприятными в общении, но княжеская чета была исключением из этого правила, особенно князь, который нисколько не кичился своим титулом и богатством и был всегда приветлив. Его жена была несколько скована в общении, хотя отлично говорила по-французски, а даже в немецкоязычном кантоне Цюрих его понимают все городские жители, тем более, образованные. Князь, к тому же, прекрасно говорил по-немецки. Я думаю, что скованность княгини в общении объясняется тем, что это были у нее первые роды и она боялась, как они пройдут, к сожалению, боязнь эта оказалась неспроста… Сразу же по приезде князь отвез жену к профессору Фридриху Штерну, одному из крупнейших европейских специалистов в области акушерства, специализацией которого является ведение трудных и осложненных родов. Как мне удалось выяснить из разговора с князем Александром, обратиться к Штерну им рекомендовал известный петербургский акушер, который наблюдал за ходом беременности у княгини. Надо сказать, что мы были с князем приятелями, то есть разговаривали на различные темы, в том числе и на медицинские. Я с удивлением узнал, что князь владеет фармацевтическими заводами, химики которых изобрели многие модные сейчас препараты, да и сам князь разбирался в самых различных областях науки и техники, воевал, путешествовал и был интересным собеседником.

В тот злополучный день, 14 декабря 1893 года, князь с княгиней сидели на скамейке в нашем внутреннем дворике. День был солнечный, каких в ноябре уже немного и княгиня сидела с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу и слегка улыбалась, слушая мужа, который рассказывал ей что-то забавное. Я гулял с ребенком рядом и с удовольствием наблюдал за этой любящей друг друга парой. Вдруг княгиня вскрикнула и схватилась рукой за низ живота. Князь склонился к ней и тут же, выпрямившись позвал меня. Я подошел и увидел, что с подола юбки на песок падают капли крови, а княгиня зажимает рукой юбку между колен. Я понял, что дело плохо, сказал князю, что вызову карету «Скорой помощи» (в тексте «Ambulance», что это самое и означает).

Позвав дочь, велел ей идти домой, а сам взбежал на второй этаж, к квартире Агеефф, протелефонировал сначала в вызов кареты «Скорой помощи», а затем в клинику профессора Штерна. К счастью, профессор был на месте и операционная свободна. Описал ему обстановку и сказал, что сейчас привезу к нему его пациентку. Потом взял у мадам Агеефф чистую простыню и плед, спустился вниз. За эти три-пять минут стало очевидно, что кровотечение сильное — на песке уже была маленькая лужица крови, а сколько ее еще впиталось в одежду… Княгиня побледнела, у нее дрожали губы и она плакала, тихо, как маленькая девочка. Князь, не зная, что делать, стоял перед ней на коленях и сжимал в своих руках ее ладони, как будто старался таким образом передать жене свои силы. Он что-то говорил невпопад и было видно, что он тоже растерян и не на шутку беспокоится за жизнь любимой.

В этот момент приехала карета, принесли носилки и мы аккуратно положили на них княгиню, поверх пледа и простыни. Ехать было недалеко, и скоро показалась клиника акушерства, на пороге нас встретили санитары под руководством ассистента, когда они переложили княгиню на каталку, стало ясно, что простыня и плед насквозь пропитаны кровью. К этому времени княгиня уже была практически без сознания, лицо бледное, губы синюшные, пульс нитевидный и частый. Мы с князем остались ждать в коридоре, прошло минут десять, я увидел, что ассистент Штерна вышел на крыльцо покурить, представился и спросил его, что с княгиней. Ассистент ответил, что случай тяжелый, профессор сразу пошел на кесарево сечение, поэтому ассистировать взяли более опытного врача, а он теперь курит. Он вроде слышал, что профессор, обследовав зев матки, сказал что он приокрыт, кровь идет оттуда и похоже на полное предлежание плаценты[1].

Поговорив с коллегой, я пошел обратно, но тут я услышал какой-то нечеловеческий даже не крик, нет, рев смертельно раненого зверя. Раздался звук бьющегося стекла, а затем металлический лязг, похоже, что опрокинулся столик с инструментами. По коридору пробежали четверо санитаров и скрылись за дверями операционного блока. Я было, хотел спросить, а где князь, но тут вышел профессор в клеенчатом фартуке с плохо стертыми следами крови, он вытирал салфеткой руки и, узнав меня, сказал, что княгиня умерла в родах от профузного кровотечения, ребенок жив, но не доношен еще пять-шесть недель до нормального срока, его постараются выходить, но шансы малы, кроме того, вряд ли он будет нормальным человеком — вес очень мал из— за маленькой матки, плод плохо развивался, да и сейчас в связи с отслойкой плаценты подвергался гипоксии. У князя развилась острая психотическая реакция, когда ему сказали о смерти жены, он оттолкнул ассистента и ворвался в операционную. Вид окровавленного трупа женшины с большим разрезом внизу живота кого угодно приведет в шок, а тут кровью было испачкано всё — удивительно как ее еще довезли до клиники. Профессор сказал, что князя уже увезли в психиатрическую клинику и рекомендовал мне сообщить об этом родственникам, что я и сделал».

Где то под Цюрихом, Швейцария, время неизвестно…

В голове лопнул огненный шар, я услышал как будто отдаленный крик и затем глубокий вздох со словами «вот и все…». Я открыл глаза и ничего конкретного не увидел. Вообще, кругом был свет, может, это и есть «тот свет»? А как же тоннель (хотя, причем здесь тоннель[2])? Потом взгляд более-менее сфокусировался, я понял, что лежу на каталке голый и мне холодно, разве что срам прикрыт простыней. Руки и ноги пристегнуты крепкими кожаными ремнями. Все расплывчато — ну да, на мне же нет очков! Комната явно медицинская — яркая потолочная лампа, белые кафельные стены, сильно пахнет озоном, кстати, спроси меня что это такое, не отвечу. Больше деталей разглядеть не удалось, так как в комнату вошли двое — мужчина и женщина, судя по силуэтам и тембру голоса.

— Смотрите, Людвиг, он открыл глаза!

— Ну и что взять с идиота, он и раньше их открывал, когда есть хотел. Сейчас Иоганн привезет замену сгоревшим деталям, заменим и продолжим сеанс. Прошу вас, баронесса, пройдемте в мой кабинет, там побеседуем и выпьем чаю.

17 мая 1898 г., вторник. Предместье Цюриха, частная клиника нервных и психических болезней профессора Людвига Шнолля.

Кабинет профессора, в глубоком кожаном кресле сидит женщина лет сорока пяти, с некрасивым лицом, с плотно сжатыми тонкими губами. длинным носом, оттопыренными ушами, что подчеркивается гладкой прической, вычурно и дурно одетая, что не скрывает, а даже подчеркивает ее плоскую грудь. Перед ней на столике чашка с остывшим недопитым чаем и ажурная серебряная сухарница с печеньем. Женщина рассеянно осматривает корешки медицинских томов в ореховом шкафу напротив и погружена в какие-то свои раздумья:

— Неужели еще несколько десятков минут и этот монстр окончательно канет в небытие… Она быстро заметила, что в ее нежного Сашу вселилась какая-то чужеродная сущность и поделилась своими опасениями с мужем, однако Генрих ее успокоил и сказал, что нечего беспокоится. А через несколько часов он встретил ужасную смерть в огне. Монстр же в адском огне выжил и стал еще сильнее, втерся в доверие к ее отцу, человеку крайне неуживчивому, выгнавшему ее и проклявшего её и мужа после тех неудачных родов, когда стало ясно, что детей у нее быть уже не может. Отец во всем обвинял Генриха, мол, это он своими снадобьями уморил ребенка, но Лиза знала, что это была всего лишь валериана и мелисса, которые помогали ей при нервных припадках. Тем не менее, монстр настолько расположил ее отца к себе, что тот отписал ему все свое состояние, обойдя старших прямых наследников: ее и брата Николая, а также старшего из племянников — Ивана. Александру, как дед продолжал звать этого монстра, лишь внешне слегка похожего на ее племянника, в лучшем случае досталась бы лишь малая доля. Вместо этого он получил ВСЁ: и завод, и банковский счет, и лавки со складами.

Ей дали жалкую подачку — деньги, чтобы оплатить учебу в Университете и скромное ежегодное содержание, с братом Николаем и племянником Иваном монстр обошелся еще более жестоко: одного на каторгу, где тот и сгинул, другого — работником в старообрядческий скит. Более того, он опять испортил ей личную жизнь, познакомив с этим алкоголиком Агеевым, от которого ей с таким трудом удалось отделаться. Агеев еще и оставил ей свою приемную дочь-кретинку. Монстр же тем временем богател и богател — он, как истинный сын тьмы, обладал способностью притягивать к себе золото. Взамен старых отцовских убогих фабричонок построил огромные цеха, где как в аду трудились работники, принося все новые и новые деньги этому отродью зла. Он создал сильную взрывчатку, которая раздула пламя войны в одной из африканских стран, вернулся оттуда с пудами золота, титулом, орденами и еретичкой-женой, красивой какой-то нездешней красотой.

Лекарства, сделанные на других заводах «племянника», позволили монстру войти в ближний царский круг, вылечить сына царя от неизлечимой болезни — запущенного туберкулеза с кровохарканьем. За это он был осыпан новыми чинами, пожалованиями и наградами. А что же ей? Опять жалкие подачки — наемная квартира, будущая работа на его же, монстра, швейцарской фабрике. Нет, к этому времени она разочаровалась в медицине и корпеть с вредными химикатами или пробирками ей претило. Да, влюбившись в Илью Мечникова, она как собачонка бегала за ним, но стоило жене мэтра цыкнуть и Илья поджал хвостик, пришлось убираться несолоно хлебавши из Института Пастера. Вот так ей и предстояло бы доживать свой век, но тут выдался случай — эфиопка приехала рожать в Цюрих. Профессор Штерн сказал Лизе, что роды будут сложными: из-за неправильного развития костей таза физиологические роды невозможны, без кесарева сечения обойтись не удастся, поэтому он настаивал на том, чтобы месяц перед родами эфиопка провела в клинике, но она всячески удерживала еретичку от этого, стараясь, чтобы как можно дольше времени она провела вдали от операционной.

Как ей удалось узнать, 14 декабря 1893 г. у жены профессора Штерна именины, поэтому в клинике его не должно быть и Лиза подмешала в чай эфиопке миотонический отвар, тот, что дают для сокращения матки после родов, а здесь он должен был вызывать родовую активность. Результат не замедлил сказаться, к тому же началось профузное кровотечение. Собственно, можно было и не стараться, как выяснилось у эфиопки было полное предлежание плаценты, так что профузное кровотечение было неизбежно — спасти ее можно было бы лишь в том случае, если операционная окажется рядом, а промедление с операцией в 20–30 минут стало фатальным. Единственное, чего она добилось — то, что преждевременно родившийся мальчик был явно не жилец, но, тем не менее, выкарабкался.

«Племянник» и так был «на взводе», а при виде окровавленного тела жены словно взбесился и с острым психозом попал в клинику душевных болезней. Тут бы могло все обойтись успокаивающими препаратами, а там великий лекарь — время, сделало бы все как надо, и монстр в очередной раз ускользнул бы от кары. Лизе пришлось включить все свои знакомства и к визиту русского консула «племянник» и впрямь выглядел невменяемым, напичканный препаратами, он не понимал, где находится, как его зовут и какой день недели и год на дворе. Лизе удалось заполучить заключение консилиума с подписью троих профессоров о необходимости длительного восстановительного лечения. Естественно, что было разбирательство о смерти в родах русской аристократки, но медицинское заключение профессора Штерна, а также показания их соседа, глуповатого эскулапа, но все же модного доктора, пользовавшего богатых пациенток, частнопрактикующего врача Вальденштайна, развеяло всякие сомнения в трагической случайности летального исхода, который современная медицина предотвратить не могла.

Дальше все было проще — монстра поместили в частную психиатрическую клинику профессора Людвига Шнолля, профессор был по гроб жизни обязан Лизе, спасшей его от долговой тюрьмы и являвшейся с тех пор фактической владелицей заведения, хотя на бумаге оно принадлежало Шноллю. Кроме того, за Шноллем водилось много всяких околомедицинских махинаций, так что он был у Лизы, что называется. «на крючке».

Лиза протянула руку за чашкой чая, но почувствовала сквозняк, как будто приоткрылась дверь и подумала, что пришел профессор, нет, это всего лишь сквозняк из-за неплотно притворенной двери…

— Итак, «племянник» не выходил из «растительного состояния», что было очень на руку, когда опять явился целый опекунский совет, куда входил и русский посланник в Берне, тайный советник Гамбургер, а также посольский врач и два независимых психиатра. Осмотрев «больного» они убедились в его невменяемости и назначили Лизу опекуншей. Вот после этого она и развернулась: раздобыв в посольстве все необходимые бумаги, поехала в Россию и решила продать заводы, лавки, склады и отцовский дом. Но не тут-то было, опекуншей ее утвердили, но пользоваться она могла лишь вкладом в Швейцарии, на который у нее была доверенность.

Русский присяжный поверенный объяснил, что, поскольку опекаемый жив, его недвижимость не подлежит отчуждению без суда. А суд признает права и недееспособность только рассмотрев всех наследников и тогда опекунство может быть пересмотрено. Пришлось инсценировать смерть монстра и чем-то поделиться с племянником Иваном, ставшим уральским купцом первой гильдии. У полиции не возникло никаких подозрений, еще бы единственный близкий родственник опознал покойника, с чем согласился и тайный советник Гамбургер. Естественно, после инсценировки смерти (подставили труп похожего пациента, даже шрамы на голове и руках были) пришлось получить на документе подпись русского посланника, но проблемы не было — методика лечения током не являлась новой, описана в десятках журналов, есть заключения о ее пользе ведущих мэтров психиатрии. Труп выдали русскому посольству и что с ним сделали дальше, Лизу не волновало — она отказалась от тела и похорон, чем немало озадачила посланника Гамбургера, и монстра похоронили за казенный счет.

Заводы монстра выкупила казна (оружие и взрывчатка) и Ведомство Императрицы Марии (лекарства), дедов дом, лавки и склады взял Иван в зачет части своей доли. Деньги и вклады в Купеческом и Дворянском банках тоже пришлось поделить, но вышло все равно немало, даже после того, как суд обязал выделять по сто тысяч на опеку князя и его сына. Все вырученные деньги Лиза перевела в разные банки, причем сделала это дважды-трижды, так что, теперь деньги практически не найти, окончательно вклады оформлены на предъявителя. Купила себе титул — захудалого итальянского баронского рода, но в этом мире титул что-то еще значит! Из съемной квартиры перебралась в особняк с десятком слуг и собственным выездом.

Четыре года она «опекала» монстра — вдруг еще найдутся какие активы, но теперь приличия соблюдены, можно, наконец и избавиться от него. Однако, странное дело, гальваническая машина, которая пропускала ток через голову несчастных психов, делая из буйных домашние кактусы, почему-то дала сбой на монстре. Во-первых — от перегрузки сгорели некоторые детали машины, во вторых, пациент долгие годы находившийся в состоянии прострации под действием медикаментов, причем среди этих лекарств были лошадиные доли опия, не сделавшие впрочем из монстра наркомана, что еще более укрепило Лизу в нечеловеческом происхождении существа, вселившегося в тело ее племянника, вдруг открыл глаза и, как заметила Лиза, взгляд этот был осмысленным. Профессор Шнолль, не желая признавать свое фиаско (подразумевалось, что разряд тока убьёт монстра), заявил, что это из-за недостаточной силы разряда, мол, испортились некоторые детали машины, но сейчас его техник-лаборант Йоганн заменит их на новые. Шноллю было жалко терять такой объект для опытов, в свое время он потратил немало сил, убеждая патронессу не сразу прикончить пациента. Судя по всему его также интересовало отсутствие привыкания, а только седативный эффект опийной настойки.

Тут появился профессор и с порога стал извиняться за задержку. Оказывается, новых таких же деталей не нашлось, но Йоганн все же нашел замену, сила тока будет даже выше. Такая сила тока убьет даже лошадь, не то что ослабленного пациента. Потом все спишем на ослабленный организм, ведь десятку больных клиники постоянно проводится лечение электрошоком. Профессор напомнил, что они уже выполняли такую же процедуру с летальным исходом и у полиции не было вопросов.

Тот же день, там же, часом ранее:

В голове лопнул огненный шар, я услышал как будто отдаленный крик и затем глубокий вздох со словами «вот и все…». Я открыл глаза и ничего конкретного не увидел. Вообще, кругом был свет, может, это и есть «тот свет»? Комната явно медицинская — яркая потолочная лампа, белые кафельные стены, сильно пахнет озоном, кстати, спроси меня, что это такое, не отвечу. Больше деталей разглядеть не удалось, так как в комнату вошли двое — мужчина и женщина, судя по силуэтам и тембру голоса.

— Смотрите, Людвиг, он открыл глаза!

— Ну и что взять с идиота, он и раньше их открывал, когда есть хотел. Сейчас Йоганн принесет замену сгоревшим деталям, заменим и продолжим сеанс. Пойдемте, баронесса, в мой кабинет, выпьем пока чаю.

В палату вошли два санитара, взяли каталку со мной и повезли ее по коридору, потом один открыл ключом дверь Каталку покатили по коридору, затем завезли в лифт и он прошел на этаж или два вниз, затем двери лифта открылись каталку повезли по другому коридору, скудно освещенному неяркими лампами, в Коридоре встретился человек в синей форме, поигрывающий резиновой дубинкой. Он равнодушно посмотрел на меня и отпер дверь, в которой было проделано окошко, закрывающееся заслонкой. Затем меня ввезли в какую-то каморку, отдаленно напоминавшую больничную палату. Санитары отстегнули меня от каталки и довольно бесцеремонно бросили на жесткий матрац, покрывавший железную койку.

Потом лязгнул ключ в замке и я остался один. Вверху торцовой стены было небольшое окошко, забранное толстой решеткой, вмурованной в стену, через него в каморку проникал неяркий свет. Я огляделся: мебели никакой, только кровать с тощей подушкой и тонким матрацем, сверху — тонкое серое одеяло. У противоположной стены — небольшой столик, тоже вмурованный в стену и привинченный к полу здоровенными болтами табурет. Грани болтов после затяжки были спилены и заполированы, так что отвернуть их, даже имея инструмент, было невозможно — только срезать. Из памяти всплыло понятие — одиночная камера. На табурете лежала оранжевая пижама, я решил одеться, так как замерз — от стен просто несло холодом, похоже, что это был полуподвал. Что-то это все меньше напоминает больницу, а больше похоже на тюрьму.

Понятия «пижама», «больница», «тюрьма» и прочие как-то с трудом пробивались в голове, но укладывались там на свои места и я соображал, что они обозначают. Но я представления не имел, где я, как меня зовут, даже какой сейчас год и время года. Из большого, также забранного решеткой окна «операционной» я расплывчато видел зелень за окном, так что, время года сейчас — разгар весны или лето, хотя по температуре внутри помещения этого не скажешь. Пока я так размышлял, натягивая штаны, дверь опять отворилась, на этот раз бесшумно и на пороге возникли двое, один а каком-то балахоне неопределенного цвета, другой — тот самый «синий охранник»., причем тот, что в балахоне бережно придерживал его за талию, не давая упасть.

— Хозяин, не бойтесь, это я, Хаким. Нам надо срочно бежать отсюда или вас убьют. — говоря это, человек в балахоне скинул его, оставшись в белой длинной рубахе. — Быстрее снимайте эти цветные штаны и одевайте одежду охранника!

Из всего этого я понял только то, что меня хотят убить, но кто и за что? Кто такой Хаким и почему я его хозяин? Зачем мне одевать форму охранника, которую бросил мне человек, назвавшийся Хакимом.

— Да вы, что, не понимаете меня, хозяин? Я — ваш телохранитель, Хаким, и пробрался сюда, чтобы вас спасти. Ваша тетка держит эту «больницу» для таких, как вы, пациентов, которых требуется убрать их родственникам, чаще, чтобы просто получить наследство. Нужно спешить — могут обеспокоиться отсутствием охранника в коридоре, а нам еще надо выбраться наружу. Сейчас вы оденете одежду охранника и будете как-бы конвоировать меня, а я буду изображать больного.

Так, мой телохранитель… моя тетка собирается меня убить, и это вовсе не больница, а спецтюрьма. Ладно, все вопросы потом, надо отсюда выбираться, как я понял, здесь меня пряниками точно не будут кормить, судя по обращению и обстановке. Рискнем! Я быстро натянул форму охранника, на голову нахлобучил его кепи с козырьком и вооружился дубинкой. Хаким протянул мне револьвер, я понял, что умею с ним обращаться и спрятал оружие под одеждой. Хаким нарядил охранника (как я понял он был жив, только без сознания, трупам не связывают руки и ноги обрывками серой хламиды в которой пришел Хаким, и не засовывают им в рот кляп), в оранжевую тюремную робу, уложил его на мою койку, привязав к ней покрепче. На моем телохранителе была смирительная рубашка, только он велел не завязывать рукава, а одеть ему на руки наручники, не закрывая их.

— Хозяин, я отвечу на все ваши вопросы после, когда будем в безопасности. Сейчас вы идете по коридору чуть сзади меня, придерживая за связанные сзади рукава рубашки, делая вид, что ведете таким образом, чтобы я не вырвался, а для гарантии еще и надев мне наручники. Я буду идти вперед сам, если кто-то задаст вопрос или постарается нас остановить, подходим к противнику, потом вы отступаете на два шага назад и я все делаю сам. Если зазвучит тревога, то быстро бежим на выход, я знаю дорогу, нападать при этом буду я. Револьвер использовать в самом крайнем случае по моей команде или, если меня убьют. У крыльца стоит карета вашей тетки — нам надо захватить ее, желательно без шума, и покинуть лечебницу.

Выйдя из камеры, и закрыв ее, мы пошли по длинному коридору, но на лифте не поехали, а свернули на лестницу на площадке которой стоял еще один охранник. Поравнявшись с ним, Хаким сделал неприметное движение рукой, и охранник осел на пол, в кобуре у него был револьвер и Хаким забрал его, а охранника связал. Дальше мы поднялись по лестнице и тут нас окликнули. На этот раз охранников было двое и охраняли они выходную дверь. После недолгой борьбы путь оказался свободен, причем Хаким сбросил рубашку и быстро надел форму старшего охранника, забрав его оружие, мне тоже достался второй револьвер. Мы вышли наружу, но, судя по всему, не у главного входа. Я все видел нечетко, как в тумане, но по моим расчетам, пока мы прошли не менее ста-ста пятидесяти метров и оказались на площадке, где стояла большая черная карета.

Пока мы шли, Хаким проинструктировал меня, что подойдя к карете, на вопрос, кто мы и зачем здесь находимся, следует отвечать: «По распоряжению госпожи баронессы»». При этом постараться сблизиться со спрашивающим, дальше все Хаким сделает сам. Так и случилось: подойдя к карете, кучер спросил, что нам нужно, дальше Хаким выхватил револьвер, прыжком очутился рядом с кучером и объяснил ему, что теперь он все делает по нашей команде, тогда останется жив. Я залез в карету и тоже, через окошко, связывающее пассажиров с возницей, упер ствол револьвера в поясницу кучера. Карета тронулась и скоро оказалась у ворот, где была остановлена охраной. Тут раздались два выстрела и рев Хакима: «Открывай ворота, тогда останешься цел». После этого ворота открылись, Хаким выкинул кучера с козел и сам схватился за вожжи, издав утробный рык и хлестнув лошадей, которые так взяли с места, что я оказался на полу кареты.

Так мы мчались около получаса, потом Хаким свернул в лесок и остановил карету. Там у него был припрятан узел в котором были две черные хламиды, шляпы с широкими полями, немного всякой провизии и фляга с водой. Набросив сверху на форму охранников хламиды и забросив кусты их кепи, мы продолжили свой путь и вскоре появился большой указатель, буквы на котором мог прочитать даже я — «Цюрих». Проехав совсем чуть-чуть (это где-то самые окраины города) мы свернули к серому зданию, окруженному черной чугунной решеткой. Хаким остановил коляску, привязал лошадей к дереву и помог мне выйти.

— Гляди, хозяин, — вон твой сын, — сказал Хаким, указывая куда-то за забор.

Вот как, у меня и сын есть, значит, есть и жена? И тут же память «услужливо» подсунула картину — красивая обнаженная женщина в крови, на залитой кровью клеенке, с зияющей раной внизу живота. Я помотал головой отгоняя ужасное видение и пригляделся: за забором были чахлые кусты и утоптанная площадка, по которой слонялись странные дети. Это была группа мальчиков, по виду — возрастом от 4 до 7 лет, с одинаковым безразлично-тупым выражением лица.

Двое дрались, отнимая что-то друг у дружки, лишь один мальчик, по виду самый маленький, в стороне от других что-то складывал из веточек и щепочек. Он был самым маленьким из группы, смуглый, похожий на итальянца со слегка вьющимися черными волосами. Я заметил, что строительство из щепочек осмысленно и имеет какую-то цель, ясную только самому черноволосому строителю. Тем временем, к нему подошел толстяк, на голову выше его, дал мальчонке подзатыльник и растоптал его конструкцию. Я крикнул драчуну: «Не смей обижать маленького!», смуглый мальчик обернулся на мой крик, а толстяк влепил маленькому строителю еще оплеуху от которой тот оказался на земле, но, мгновенно вскочив, вцепился толстяку зубами в руку, которую тот тянул к нему, видимо, намереваясь схватить за горло. Толстяк взвыл, тряся рукой, а маленький мальчик с криком: «Фати![3]» подбежал к забору, за которым стояли мы с Хакимом. Не успел я сказать ни слова, как Хаким перепрыгнул через забор, схватил мальчика в охапку и так же вернулся на мою сторону. Мы кинулись к карете, отвязав лошадей, Хаким вскочил на козлы, а я с мальчишкой — внутрь «кибитки».

Развернулись и помчались прочь, провожаемые истошным женским криком, видимо, надзирательницы заведения, выскочившей на крик укушенного толстяка. Мальчишка сидел тихо, как мышонок, прижавшись ко мне и я чувствовал через рубашку, как колотится его сердечко. Вынеслись из города и, проехав верст десять, свернули в лесок. Карета проехала еще метров триста и остановилась. Я вышел и увидел, что перед нами стоит запряженная привязанной к дереву лошадкой простая телега, укрытая какой-то дерюгой. Под дерюгой оказалось простая крестьянская одежда, мы быстро переоделись (какой-то театр с переодеваниями). Хаким уложил меня на сено, которым была застелена телега, достал баночку с гримом и нанес мне на лицо и руки краской что-то вроде сыпи, сказав, что я его заболевший родственник и он везет меня к врачу, говорить ничего не надо, притвориться, что без сознания, а в сене спрятал четыре трофейных револьвера, еще там оказались нож и кинжал средних размеров, но весьма грозного вида. Потом закрыл меня дерюгой, натянув на мою бритую голову колпак. На руки, лоб и щеки Йохану — мальчишка сказал, что его так зовут, тоже нарисовали гримом что-то похожее на сыпь. Поехали какой-то лесной дорогой, но отъехав на сотню метров, Хаким остановил телегу и отогнал туда же карету и привязав вожжи к дереву, натянул на морды лошадей торбы с овсом.

Получилось, что, согласно следу колес, мы проехали вперед кареты — Хаким просто запутывал предполагаемых преследователей, получалось, что похитители ушли лесом или вернулись в сторону дороги — вот пусть по ней нас и ищут. Мы ехали час по лесной дороге, потом выехали на булыжник и потрюхали, судя по солнцу, в ту же сторону от которой только что уехали. Не проехав и пяти верст, нам повстречались двое конных полицейских, которые спросили, кто мы и куда едем. Хаким ответил, что мы работники с фермы господина Мартина, брат заболел — вон лицо как обсыпало, а вдруг оспа? Поэтому Хаким везет брата к доктору. Полицейские даже смотреть на меня не стали, потеснившись к обочине, той, куда не дул ветер. Еще верст через десять (заметил, что в голове путаются метрические и русские меры длины, видимо, так процесс восстановления памяти идет), въехали во двор крестьянского дома. Место для жилья нам отвели в сарае, но за стол пригласили вместе с хозяевами, когда мы отмыли грим и дорожную пыль с лица и рук и переоделись в чистую крестьянскую одежду. Нам никто не удивлялся, Хаким снял для нас жилье заранее и расплатился вперед за кров и еду, а также за наем телеги, оставив приличный залог, который хозяин тут же вернул, убедившись, что с лошадью и телегой все в порядке. Нас он принимал за контрабандистов или за людей, находящихся не в ладах с законом, и, по словам Хакима, часто давал таким личностям приют, хотя и брал за это дорого.

Мальчик сказал, что его зовут Йохан и он давно ждал меня. Объяснил Йохану, что он — русский и звать я его буду по-русски — Иваном[4], потихоньку учить русскому языку, а пока говорить будем по-немецки. Хаким сказал, что мальчишку мы похитили из приюта для умственно отсталых детей, приют муниципальный и особенно никто там с детьми не занимается, максимум, что воспитанники заведения могут усвоить (да и то, далеко не все) — какое-то несложное ремесло. Тем не менее, Хаким клятвенно уверил меня, что Иван — мой сын, он очень долго выяснял это, потратил немало денег и только когда убедился на сто процентов, решился выкрасть мальчишку. Для меня стало шоком, что я пробыл в так называемой клинике профессора Шнолля четыре с половиной года, так как думал, что я очнулся там после какой-то травмы или болезни совсем недавно, пусть и не помню ничего из прошедшего. За это время моему сыну исполнилось 4 года и пять месяцев, но я его только сегодня увидел. Хаким обнадежил меня, что чуть позже расскажет все подробно, а сейчас нам нужно поесть и выспаться, он тоже очень устал.

[1] Очень серьёзный случай, физиологические роды невозможны, так как отслаивание плаценты приведет к сильному кровотечению, что и случилось.

[2] Пережившие клиническую смерть часто рассказывают, что они неслись по тоннелю, в конце которого сиял ослепительный свет.

[3] Фати — папа, папочка (нем.) — уменьшительное от слова Фатер — отец.

[4] Иван — по-немецки Йохан или Ханс.

Глава 2. «Ехали цыгане, не догонишь…»

В гостях у Мартина и его жены Марты (просто гуси из сказки про Нильса, хотя кто такой этот Нильс и причем тут гуси я не знал[1]), мы прожили три недели. Нас кормили простой и сытной крестьянской едой, очень вкусными молочными продуктами — у хозяев была своя ферма с двадцатью пегими коровами, которых Марта вместе с приходящей работницей собственноручно доила, перед этим тщательно помыв им вымя, разговаривая с коровами во время дойки и коровы как будто понимали ее, прядая ушами с биркой. Утром пастух выгонял все стадо на выпас и коровы шли под перезвон больших медных колокольцев, которые на широких лентах висели у них на шеях. Эта музыка очень нравилась Ивану и вообще, он раньше не был в деревне и не видел животных, поэтому ко всем во дворе приставал с расспросами и вызывался помогать.

Марта на него нарадоваться не могла — у самих хозяев детей не было, и всегда подкладывала ему вкусненькое в тарелку и улыбаясь смотрела, как мальчонка уплетает, набегавшись и проголодавшись. Три недели отдыха пошли всем на пользу. Я и Иван отъелись и Хаким даже стал заниматься с нами гимнастикой, сказав мне, что Иван очень ловкий, у него отличная растяжка (ну это еще, пока он ребенок — на шпагат ему сесть не проблема: хоть на продольный, хоть на поперечный). Они с Хакимом развлекались, внезапно бросая друг в друга деревянный шарик, обшитый клочком овчины. Шарик, по условиям их игры, можно было бросить в оппонента из любого положения во время разговора или на прогулке, бегом или при ходьбе, не важно. Нельзя было только забавляться этим в хозяйском доме. При поимке шарика или промахе ход переходил к поймавшему, а счет шел на пропущенные броски, закончившиеся попаданием, при этом тот, в кого попали, получал штрафной балл. А вот если противник поймал шарик, а не просто поднял с земли пролетевший мимо и упавший, то поймавшему списывался один штрафной балл за ранее пропущенное попадание. Так вот, Иван сначала безбожно проигрывал, потом наловчился и сравнялся с Хакимом, а потом стал и опережать его — Хаким чаще пропускал броски пацана.

Что касается меня, то я пытался вспомнить свою жизнь до попадания в «клинику» Шнолля. Когда Хаким узнал, что я потерял память, то хотел ринуться обратно к профессору, чтобы сломать ему шею. Но, когда прибыл к месту расположения клиники, увидел, что там полно полиции, а по словам местных, профессор уехал и теперь его ищут. Хаким отправился в Цюрих и там его тоже ожидало разочарование — моя тетка продала особняк и тоже исчезла в неизвестном направлении, причем, оказалось, что переговоры о продаже дома какому-то американскому мультимиллионеру шли уже месяц и только на самом последнем этапе тетка заявила его агенту, что уезжает лечиться на воды: или деньги наличными «на бочку» сейчас или она продаст дом кому-то другому — в общем, элементарный шантаж потенциального покупателя.

В итоге, она получила круглую сумму наличными, а на следующий день уехала в неизвестном направлении, а еще через день к ней пришел полицейский следователь задать несколько вопросов. Случай попал в газеты, которые привез Хаким. Мой телохранитель вообще меня поразил, по его словам до начала моих поисков, он вообще не знал немецкого, но по французски объяснялся и читал довольно неплохо (все же, когда-то служил сержантом во французском Иностранном Легионе), а вот за два года странствий по Европе — преимущественно в Германии и Швейцарии научился общаться и читать по-немецки, правда, с диковатым акцентом и на бытовые темы. Газеты он привез как на французском, так и, большей частью, на немецком языке, Цюрих все же немецкоговорящий кантон. Сам я читать не мог, кроме заголовков, текст не видел, поэтому телохранитель читал мне вслух. Газеты обсуждали налет вооруженных людей на клинику Шнолля. По словам охраны, вызвавшей врачей и полицию, численность нападавших составляла десять-пятнадцать человек, в результате чего было легко ранено двое охранников у ворот. Налет удалось отбить, возможно, с потерями для нападавших, но трупы и раненых они увезли с собой. Гораздо больше внимания уделялось похищению ребенка из муниципального приюта. Как удалось выяснить корреспондентам, ребенок был сыном русской княгини, урожденной дочери Негуса Эфиопии Йоханныса IV Мариам Абиссинской, умершей в Цюрихе в родах четыре с половиной года назад и князя Стефани, умершего в частной психиатрической клинике два года назад и похороненного в Берне.

— Вот как, оказывается, я — покойник?

Журналистами было высказано предположение, что похищение было устроено или эфиопами или русскими, которые хотят использовать реального наследника эфиопского престола в своих целях, так как мальчик является претендентом на трон, если у нынешней императрицы Заудиту не будет детей или они будут девочками. А то, что Заудиту собирается уйти в монастырь, делает похищенного принца лакомой добычей любых авантюристов: от требования выкупа, до появления на троне малолетнего императора — марионетки. Формально опекуншей принца является тетка умершего князя Стефани, но в приюте ее не видели уже года полтора, а теперь она и вовсе исчезла.

Воспитательница приюта видела нескольких черных людей, что делает вероятной эфиопскую версию. Но имеет место быть и «русский след» (ну как без него!), один из «акул пера» раскопал, что опекунша принца — жена «крупного русского шпиона полковника Агеефф», уже пытавшегося под видом своего сыскного агентства создать в Швейцарии шпионскую сеть, на что ему было указано в том, что присутствие полковника в Швейцарской республике является нежелательным. Полковник уехал в Россию и даже, явно для вида, развелся с мадам Агеефф, которая не так давно стала баронессой Плоринни. Теперь журналисты просят правительство Республики призвать русского посла к ответу о непричастности Российской Империи к налету на клинику и похищению ребенка (некоторые горячие головы уже объединили эти события в одну цепь!).

Хаким высказался в том духе, что на фоне всех этих событий на границе введена усиленная проверка, особенно в отношении детей, не исключено, что у них есть подробные приметы или даже сделанные с фото Ивана рисунки. Поэтому сейчас официально выехать из Швейцарии — лучше и не пробовать, а, вообще, на время затаиться, пока не утихнет шумиха, а потом попытаться пересечь границу с контрабандистами. Проблема в том, что контрабандисты ходят такими тропами, где ребенку не пройти, и телеге не проехать. Пока будем отдыхать, Хаким разведает варианты и тогда уже будем решать, как пробираться в Россию. Прийти в русское посольство в Берне — не лучший вариант: во-первых, мы подставим посла тем, что посольство будут связывать с похищением ребенка; во вторых — как послу прикажете принять меня, если он два года назад меня хоронил[2], разве что как самозванца…

Так что, если и сдаваться в посольство, то подальше от Швейцарии. К сожалению, это вероятный шаг, так как ни у меня, ни у Ивана нет никаких документов. У Хакима есть настоящий действующий российский паспорт на имя дворянина Христофора Ибрагимова, но на нас двоих его не хватит, разве что одеть Ивана девочкой и выдать за четырехлетнюю дочь Хакима, вписанную в паспорт, но вот я за его супругу никак не сойду.

В любом посольстве Российской Империи меня спросят о людях, которые могут подтвердить мою личность, желательно, чтобы это были высокопоставленные лица и хорошо знающие меня, все же Хаким сказал, что я князь и «ваше высокопревосходительство» то есть действительный тайный советник. Стал спрашивать о таких персонах, может царь меня знает?

— Хозяин, прошлый царь, Александр III, вас действительно хорошо знал, он и награждал вас чинами и высокими орденами, но, к сожалению, он уже три года как умер. Вдовствующая императрица Мария Федоровна также хорошо к вам относилась, вы бывали и в Гатчино и в Ливадийском дворце, она очень вам благодарна за излечение от чахотки ее сына — Великого князя Георгия Александровича, но сейчас он во Франции, как будущий старший офицер броненосца «Цесаревич», наблюдает за его срочной достройкой[3]. Многие говорят, что это хорошо, когда наследник-цесаревич служит на корабле с таким названием[4].

— Да, с названием корабля получилось символично. Может, нам стоит попытаться пробраться во Францию, к цесаревичу?

— Не думаю, что это хорошо. Во-первых, французская граница хорошо охраняется, во вторых, вам надо вспомнить прошлое, иначе, о чем вы будете говорить с императрицей и князьями. В сейфе банка, который открыть можете только вы, хранится шкатулка с вашими бумагами, может, они облегчат восстановление памяти. Кроме того, там хранятся драгоценные камни и немного золота, а у нас почти нет денег, осталось только двадцать золотых и бриллиант, зашитый у меня под кожей руки, но это на самый крайний случай.

— А как я могу получить доступ к сейфу?

— Для этого нужен настоящий паспорт на ваше имя и код.

— Я не помню код…

— Видимо, хозяин, вы предвидели такое, потому что код еще и записан на бумаге, хранящейся у меня дома в запечатанном конверте, но без документа банк вас не пустит к сейфу.

— Хорошо, а кто сейчас царь??

— Николай Александрович, Николай Второй, мне кажется, что вы особенно с ним не встречались. А вот с его дядей, Великим князем Александром Михайловичем, вроде были друзьями…

— Сандро!? Да, вспомнил, вроде приятельствовали. И где он теперь?

— В Петербурге, был ранен, получил орден и чин капитана первого ранга, служит в Адмиралтействе, скоро, наверно, станет адмиралом.

— Какие-нибудь генералы и министры у меня в знакомых есть?

— Генерал Обручев, был Начальником Главного Штаба, сейчас он в отставке, невзлюбил его новый царь[5]. Генерал Ванновский как и был, Военный Министр, а тайный советник Витте стал Премьер-министром. Еще, хозяин, вы хорошо знаете врачей в Военно-медицинской Академии, там испытывали ваши изобретения, даже начальник Академии тайный советник Пашутин вас хорошо знает.

Вот как! Я еще и изобретаю, нет, пожалуй, от врачей надо держаться сейчас подальше. Тем более, про свои изобретения я ни слова не скажу, что уже подозрительно.

Хаким постоянно где-то пропадал, как он говорил, выяснял обстановку, а к исходу третьей недели нашего отдыха приехал на крестьянской телеге, запряженной крепкой коренастой лошадкой и велел собираться — завтра на рассвете мы уезжаем.

Спросил, с чем связана такая спешка? Телохранитель ответил, что обнаружил слежку за собой и через день-два шпики будут здесь. Я заметил, что рука Хакима перебинтована и понял, что он достал и продал свой неприкосновенный запас — отсюда и лошадь с телегой. Утром мы простились с хозяевами, Хаким о чем-то пошептался с Мартином. Марта дала нам узел всякой снеди на дорогу, но ни о чем не спрашивала, видно, часто постояльцы так внезапно съезжали. Я боялся, что Ванечка начнет плакать и просить, чтобы мы остались, но он, почувствовав продолжение приключений, вел себя спокойно и даже помогал собираться. Мы не спеша поехали сначала на запад, а потом, верст через десять, свернули на юг по малоприметной лесной дороге. Пока ехали, я спросил, были ли какие новости о тетке и о лечебнице. Хаким ответил, что из газет следует, что русский посол официально ответил о непричастности официальных учреждений Российской Империи к случившимся происшествиям, а за действия отдельных подданных, сделанных ими по собственной инициативе, посольство ответственности не несет.

Как известно, Швейцарская конфедерация предоставляет убежище различным членам левых партий, анархистам и прочим асоциальным личностям, за действие которых он, посланник Ионин[6], отвечать не должен и не будет. Моя память сразу подбросила факты из прошлого: Герцен легко получил швейцарское гражданство, а позднее — Ленин вполне официально проживал в Берне и Цюрихе по виду на жительство, потом какой-то швейцарец убил русского посла Воровского (ну и фамилия, в зависимости от ударения выглядит для дипломата двусмысленно). Причем убийца — швейцарский гражданин был полностью оправдан судом присяжных, после чего дипломатические отношения надолго расстроились. Вот такая толерантная республика, оправдывающая своих граждан-убийц, так что профессор Шнолль имеет все шансы выйти сухим из воды. Интересная особенность моей памяти: при полностью стертых личных воспоминаниях, я помню и понимаю многие абстрактные понятия и факты, не говоря уже о знании языков, чтении и письме. Правда, я не помню, кто такие Герцен, Ленин и Воровский, но объяснять кто такие анархисты, мне не надо.

В обед подкрепились и легли отдохнуть. Палатки у нас не было, но Хаким закрепил купленный им брезент на растяжках и получился тент. Потом еще немного проехали и решили заночевать. Развели костерок, приготовили ужин и легли спать. Рассказал Ванечке сказку про Колобка и не заметил, как сам задремал. Проснулся я от какой-то возни. Открыл глаза и сослепу ничего не понял, но телохранитель успокоил нас с Ваней, сказав, что все в порядке — просто ночной зверь подошел близко.

Когда я проснулся утром, Хаким уже варил в котелке кулеш. Собственно, крупа уже была сварена, теперь он выложил в котелок кусочки копченой колбасы и размешивал варево — аромат был умопомрачительный. Дождавшись, когда крупа пропитается вкусом копченостей, телохоранитель снял котелок, закрыл крышкой и сверху накрыл войлочной шляпой с собственной головы. Место котелка над костром тут же занял чайник. Почувствовав запах съестного из-под дерюги вылез спавший в телеге Иван, но Хаким заставил нас проделать комплекс упражнений и умыться в ручье. Я заметил двух стреноженных лошадей, подъедавших вместе с нашей лошадкой траву на полянке. На мой вопрос, откуда скотинка, Хаким ответил, что ночью на нас было нападение, в ходе допроса выяснилось, что моя любезная тетушка подослала наемных убийц по мою душу, а заодно положить и остальных. Один из наймитов — профессиональный убийца, другой охотник, хорошо знающий здешние места, но теперь вместо охоты на оленей предпочел охоту на людей. Охотник нас и выследил по характерной колее и следу копыт нашей лошади, не помогли и сдваивания следов. А дальше должен был вступить в дело убийца — Хаким продемонстрировал кинжал, но он не успел буквально минуту.

Вот отсюда лошадки, два револьвера Наган 87/88 с пачкой патронов и маузеровская винтовка с шестью обоймами в подсумке и телескопическим прицелом, а также немного денег, два круга копченой колбасы и две фляги с ромом. Я не стал спрашивать, куда подевались сами рейнджеры (вот слово-то какое вспомнил!), увидев рядом с костром лопату с прилипшей к лезвию лесной дерновиной. За завтраком Хаким поделился своим планом: он собирался прибиться к цыганскому табору и вместе с ним пересечь австрийскую границу. Дойти с цыганами насколько можно ближе к Словении, а там свернуть на городок Порторож — гнездо контрабандистов Адриатики. В Портороже у моего телохранителя есть знакомые владельцы судов — еще по совместным делам во время его службы в Северной Африке, да и когда пробирался из Эфиопии, Хаким их навещал и пользовался их услугами, так что они должны помочь доплыть до Константинополя, а там либо с другими контрабандистами до Одессы, либо пойдем в посольство. Вероятность того, что нас вернут швейцарским властям, в Константинополе все же ниже, чем, если бы мы пошли во Францию. План мне показался логичным и я с ним согласился.

После завтрака мы заложили костровище срезанным дерном, собрались, привязали трофейных лошадок сзади телеги, бросив туда их седла. Оружие Хаким спрятал под сеном, сказав, что после сделает в телеге двойное дно. Ехали мы до обеда, когда выехали на большую поляну с озерцом и увидели целый поселок из телег, пестрых шатров, с толпой бегающих туда-сюда ребятишек, сушащимся бельем, дымящимися кострами и буйством жизни. Нашу телегу тут же окружила толпа цыганят в надежде что-то спереть, но Хаким на них прикрикнул и строго спросил, где баро[7].

— Какой баро, здесь их три, а скоро еще табор придет!

— Главный баро!

— Они все главные и никто никому не подчиняется, сам себе голова. Вот один шатер — там баро мадьяр[8], вон другой — там баро ловарей[9], а дальше — табор кэлдераров или котляров. От котляров много шума, поэтому они всегда поодаль стоят.

Хаким пошел к мадьярскому баро, шатер которого был богаче, а вид цыган его табора — зажиточнее других, но скоро вышел, расстроенный: не взяли с собой чужака. Баро ловарей был не против того, чтобы мы присоединились, но потребовал отдать за это двух лошадей. Хаким бы отдал, но ловари собирались идти на запад, во Францию, а потом — в Италию. Нас этот маршрут не устраивал, зато Хаким продал лошадей с седлами и два «Смит-Вессона» охранников больницы за сто двадцать франков: половина золотом, половина — серебром и ассигнациями. Конечно, все это стоило минимум в два раза дороже, но нам надо было все равно избавляться от лишних улик, а с цыган взятки гладки — даже если полиция найдет, скажут, что на дороге купили. Вряд ли кто-то будет искать пропавших рейнджеров — они ведь тоже в лес не грибы собирать пошли. Оставался один нынешний табор или ждать, пока подойдут другие — у рома[10] здесь было что-то вроде перевалочного пункта.

Гунари, баро котляров, выслушал Хакима и согласился, что мы присоединимся к его табору за десять золотых, за них он нам обещает защиту и проход через границу. У баро был австрийский паспорт, а его табор шел списком к этому паспорту, Хаким подходил по описанию в бумаге под одного из котляров, Ферко, подрядившегося в Швейцарии работать в мастерской, а я должен изображать старика Пити, который в реальности умер и был похоронен, но в списке баро он еще значился. А Иван/Ян — да кто их считать будет, цыганят-то, замучаешься! Хаким с этим согласился и сказал, что пять золотых — сейчас, а пять — когда перейдем границу. Направлялись котляры в Сербию и Хорватию, там как раз к их прибытию начнут готовить сливовицу и грушовицу, поэтому мужчины табора сейчас усиленно изготавливали примитивные медно-луженые дистилляторы на продажу, да и залуживать старые самогонные аппараты — на это в сезон всегда будет спрос.

Одним словом, нас приняли в табор котляров. Наши новые имена мы усвоили, новое имя Хакима на языке рома вообще означало — «свободный», мое — «твердый как камень», а Ян — имя, характерное для румынских котляров, которое и происходит от Иоанна, так же как Йохан и Иван, так что наш Ванечка сохранил свое исконное. Окрестила его Иваном тетка Лиза, мы ее еще по приезде проинформировали, что имя мальчика будет в честь деда (и отца Лизы), а если родится девочка, назовем Екатерина — как бабушку. Со святцами без проблем, разнообразные Иваны почитаются православной церковью более двух сотен раз, поэтому-то и имя это было крайне популярным в православной России и крестить Ваню мы собирались на день Иоанна Крестителя, не выйдет так, с Екатериной тоже было все в порядке — в феврале две Екатерины — в начале и в середине месяца.

В таборе нас, конечно, проверили «на прочность»: первого — Ваню, который в первый же день появился с расквашенным носом, но зато пара цыганят обзавелась «фонарями», среди них — местный заводила мелких пацанов, один из многочисленных внуков баро. После этого Ванечку безоговорочно приняли в местную пацанскую банду и он целыми днями носился с новыми знакомыми, быстро научился болтать на кэлдерару, который был у местных ромал вроде эсперанто — его понимали и мадьяры и выходцы из Валахии и немецкие цыгане, хотя в разговоре между собой они часто не могли договориться друг с другом. Хакима местные парни вызвали драться, но когда он повалял в пыли десяток противников, один из них, с неприятным хищным лицом вдруг выхватил нож, надеясь, что Хаким испугается. Тогда вновь названный Ферко предложил еще двум парням втроем драться с ним на ножах до первой крови. Предложение было принято и противники стали окружать Хакима. Как он разоружил двоих, я даже не понял, а вот с зачинщиком драки он остался один на один и цыган был настроен решительно — его выпады походили на боевые и, если бы попал под них я, боюсь, у старика Пити появилась бы вторая могилка.

Закончилось все молниеносным броском Хакима, рассекшим наискосок рубаху на животе нападавшего и глубоко оцарапав, так чтобы на рубахе все увидели кровь. После этого схватка закончилась, но, порезанный, судя по всему, затаил злобу. Меня не трогали — я для них и был старик: во-первых у меня отрос совершенно седой ёжик волос на голове и такая же бороденка, во-вторых, я плохо видел без очков, хотя в быту как-то обходился. В одном из сел Хаким выменял два куска яркой ткани, из которых за пару монет серебром одна из цыганок, слывшая за портниху, пошила нам всем цыганские рубахи (мужчина-рома должен быть одет ярко и в новую рубаху). Хватило и на четвертую — ее Хаким подарил порезанному им цыгану, после чего тот пришел к нам мириться с флягой сливовицы.

Табор держал путь на восток, к австрийской границе и мы шли вдоль предгорий Альпийского хребта, виды были весьма живописные, крупных городов вообще не было, встречались небольшие села, а часто — просто фермерские шале, где цыганам были не особенно рады и хозяин с сыновьями и работниками часто стояли с ружьями у ворот, говоря — езжайте дальше, здесь вам не место. Табор неспешно шел весь день, наматывая километры, а к вечеру становился на ночлег. Баро неплохо знал здешние места и выбирал ночевки на опушках леса, у берегов ручьев или речушек. Поужинав, я рассказывал сказку Ване, который, набегавшись за день быстро засыпал. Парень окреп, загорел и с виду стал сущим цыганенком. Потом мы неспешно пили чай с Хакимом — Ферко и я расспрашивал его о том, что без меня случилось в Петербурге за эти четыре года.

По словам Хакима, в первый месяц перед Рождеством пришло первое и единственное письмо от меня, где я рассказал, что Маша наблюдается у известного доктора и у нас все в порядке, живем мы у тетки Лизы, поэтому, если что — пишите сюда. Потом были Новогодние праздники, Святки. Все гадали, родила Маша или нет и мальчика или девочку. И тут как гром среди ясного неба: умерла, а я в больнице — никого не узнаю и ничего не понимаю. Артамонов с Хакимом тут же дали телеграмму Лизе, что выезжают, но Лиза ответила, что Машу уже похоронили, а меня доктор не велел беспокоить и никого ко мне не пускают, даже ее. Вот такой печальный конец января получился. А в феврале Малаша родила Хакиму дочку, которую назвали Машей и все завертелось вокруг новорожденной.

Периодически Артамонов посылал тетке Лизе письма, о том, не изменилось ли что к лучшему в моем состоянии и не нужна ли помощь в уходе. Лиза неизменно отвечала, что все хорошо, лечение идет своим чередом, помощь не требуется: меня лечат в лучшей клинике, уход как за королем и ни в чем я не нуждаюсь. Заходили супруги Зерновы, с соболезнованиями, оказывается, про смерть Маши была только какая-то небольшая заметка мелким шрифтом, что мол, посланник Гамбургер в Берне извещает… Про меня русские газеты вообще ничего не писали, тем более им было, чем заняться, освещая войну на Дальнем Востоке. А тут еще появились слухи о том, что царь тяжело заболел, несколько позже это подтвердили и газеты, стали даже публиковать бюллетени о состоянии здоровья. Женился наследник — цесаревич на Алисе Гессенской, что опять стало обсуждаться, тем более говорили, что император — не жилец и скоро у нас будет новый царь, Николай Второй.

Двое молодых Великих князей участвовали в войне на Дальнем Востоке: Александр Михайлович и Георгий Александрович. Так что никто не вспоминал про меня — несостоявшегося Наместника на Дальнем Востоке, каковым был назначен брат царя — Алексей Александрович, ему был подчинен и командующий эскадрой адмирал Алексеев. Потом умер царь, Николай короновался и была страшная давка на Ходынке. А где-то через месяц пришли чиновники из Дворцового ведомства и велели освободить дворец, он опять переходил в ведение Министерства Двора, так же как и гатчинская и крымская дачи. Основание — договор, где было сказано, что если хозяин проводит более полугода за границей, то он теряет право на недвижимость, полученную от Его Императорского Величества.

Узнав про это, первой съехала Аглая и подогнала к дому две телеги, куда принялась грузить пожитки — в основном, Машины платья, шляпки и туфли. Артамонов запретил это ей делать, но она все равно прихватила изрядно, сказав, что госпожа сама это ей подарила и она компаньонка, а не слуга, поэтому дворецкий для нее — никто. На следующий день она появилась с каким-то полицейским чином, с которым, судя по всему, состояла в более чем дружеских отношениях, и они вдвоем вычистили всё, что касалось женских тряпок. Но, так или иначе, съезжать пришлось — Хаким снял домик на Васильевском острове, где пока все и поселились: он в женой и дочерью и Артамонов с Ибрагимом.

Ибрагим оказался парнем работящим, он и у Исаака был «прислугой за все» — убирал, готовил и еще в мастерской работал как ученик. Вот только русский давался ему плохо, в связи с чем затягивалось дело с крещением. По словам Хакима, Аглая в свое время наотрез отказалась с ним заниматься, даже когда я ее попросил, мол, она нанималась учить только Машу. Дворник, кухарка и горничная уволились — им стало нечем платить, зато Ибрагим все делал по дому: воду носил, дрова рубил, печи топил, даже готовил вместе с Артамоновым на первых порах, ну а потом готовку на себя Малаша взяла. На новое место удалось забрать коляску с лошадьми, они ведь не проходили по дворцовому ведомству, оружие и книги из моего кабинета вместе с малахитовым прибором — Артамонов сказал, что Александр Павлович вернется и они опять переедут в дом получше, надо, чтобы все было в порядке и сохранности.

Чтобы лошадки не простаивали и чтобы зарабатывать им на овес, Ефремыч принялся заниматься извозом, выправил себе разрешение в Управе и получил бляху. Герб с ландо пришлось убрать, но так как коляска была знатная, то деньги удавалось зарабатывать неплохие — седоки были богатые. Так прошел еще год, как-то приноровились жить. Потом приехала Лиза и стала оформлять опеку — все банковские вклады и долю на Механическом заводе. Но фабрикант Второв ей объяснил, что по Уставу Лиза, как иностранная гражданка, не может быть пайщиком завода, поэтому предложил выкупить ее пай за два миллиона рублей, на что Лиза согласилась. Однако, при оформлении сделки выяснилось, что у меня есть еще брат Иван — ну и тут завертелось судебное дело. В конце концов, родственники как-то договорились и тетку назначили опекуншей. Она и во дворец заявилась и вроде даже на титул претендовала, но Министр двора ей быстро растолковал, кто она есть и почему на княжеский титул и дворец не имеет никаких прав.

В конце зимы Ефремыч простудился (где-то долго ждал загулявших купчиков) и заболел воспалением легких. Попал в больницу, но там ничего сделать уже не смогли и старый георгиевский кавалер тихо скончался. Бедный Ибрагим рыдал как ребенок, он очень привязался к старику, да и тот его внучком называл, потом месяц еще горевал, все работал в своей мастерской. А в конце месяца положил перед Малашей ограненный им камень — пусть это была только стекляшка, но камень сверкал гранями как настоящий бриллиант. Когда Ибрагим огранил еще пару стекляшек, они с Хакимом пошли в мастерскую к одному из ювелиров и показав камни, привели его в шок — он никогда не видел такой огранки, а Ибрагим сказал Хакиму, что это огранка Иссаака, его личный секрет.

Ювелир взял Ибрагима в ученики, но через пару дней Ибрагим пришел обратно и сказал, что это ювелиру надо учиться у него, а не наоборот, и ушел из учеников. Теперь у него своя мастерская и он потихоньку гранит горный хрусталь, делая для него украшения для купчих, не отличающихся по виду (украшений, естественно) от настоящих бриллиантов. Вот так и сводили концы с концами, пока не пришло известие о моей смерти в Швейцарии. Хакиму это показалось подозрительным и он решил все проверить сам. Искал меня два года и, наконец, нашел, устроив банальную слежку за Лизой. К сожалению, тетка навещала меня с целью проверки только раз в год, поэтому в первый раз Хаким только заподозрил о моем местонахождении в клинике Людвига Шнолля, а вот второй раз… Разработав план побега: телохранитель несколько раз наведывался в заведение, пока не выяснил схему охраны и где точно моя камера. Потом, улучив момент следующего визита патронессы, Хаким проехал в заведение, прицепившись к дну кареты. Он проскользнул в кабинет и спрятавшись за дверью, когда она открывалась, слышал разговор Шнолля с теткой. Когда стало ясно, что надо срочно бежать, телохранитель тихонько вышел, закрыл их в кабинете на ключ и спустился в подвал, где вырубил охранника, открыл камеру и убедил меня надеть форму и «конвоировать» Хакима. Ну, а дальше мне все известно.

[1] Гуси из сказки Андерсена «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями».

[2] На самом деле «хоронил» предыдущий посланник — Гамбургер.

[3] В этой реальности время в некоторых случаях, когда туда вмешиваются дела попаданца, идет быстрее, чем в нашей реальности. Так, Итало-эфиопская война началась раньше на три года, Японо-китайская — на год, а Русско-японская разбилась на два эпизода, первый — в 1894 г. и второй, к которому все сейчас срочно готовятся — война 1900–1901 гг. Поэтому «Цесаревич» заложен на два года раньше — в 1896 г., спущен на воду в феврале 1898 г и будет введен в строй в следующем 1899 г.

[4] Пока у Николая II не родился сын — наследником-цесаревичем являлся его брат — Великий князь Георгий.

[5] Николай Николаевич сам подал в отставку в 1897 г. по состоянию здоровья и уехал во Францию, где поселился в имении жены, умер в 1904 г. Всеми был признан его вклад в организацию русской армии и военную науку, за что он был удостоен Ордена Андрея Первозванного и стал членом Государственного Совета.

[6] Глава Российского дипломатического представительства в Берне в ранге посланника с января 1897 по март 1900 г, сменивпосланника Гамбургера. Дипломат, путешественник и писатель, действительный тайный советник. Удостоен премии Академии Наук за 4-х томный труд о Бразилии, которую объездил, будучи чрезвычайным послом и полномочным министром в Бразилии более десяти лет.

[7] Баро — старший, главный, глава табора или рода, к титулу «барон» отношения не имеет.

[8] Мадьяры — наиболее привычные для нас цыгане: играют и поют, гадают и обманывают наивных простаков. Именно они с их скрипками и пением были популярны в «Стрельне» и «Яре» и оказали влияние на русскую литературу, став ее героями.

[9] Ловари — лошадники: конокрады, мастера ковать коней и коновалы.

[10] Самоназвание цыган, звательное — ромалэ.

Глава 3. Контрабандисты и повстанцы

Конец июня 1898 г. Швейцария, окрестности Сент-Галлена, вблизи Боденского озера.

Табор добрался до последнего крупного города Швейцарии, Сент-Галлена, дорога поднялась метров на семьсот и с окрестных холмов открылся вид на Боденское озеро (в мозгу проскочило — «там строят цеппелины[1]», какие цеппелины?). Вдруг в таборе начался переполох, люди задрали головы и смотрели в небо, где плыл серо-желтый баллон, похожий на толстую немецкую колбасу, по бокам баллона вращались воздушные винты, а внизу была гондола, из которой высунулся человек и что-то кричал в жестяной рупор. Вдруг память услужливо выдала информацию: «дирижабль — аппарат легче воздуха, перемещаемый воздушными винтами».

Надо же, я вижу один из первых полетов дирижабля! А на земле царила форменная паника — люди прятались под телеги, хватая в охапку детей, которым было интересно посмотреть на летающее чудо. Пожалуй, только мы с Хакимом, да Ваня, которому я объяснил, что это — всего лишь воздушный шар, перемещаемый с помощью двигателей, сохраняли спокойствие и с интересом смотрели на чудо техники. Дирижабль прошел низко, практически в пятидесяти метрах, над нашими головами и я расслышал, что человек кричит через рупор, что они никому не причинят зла, это всего лишь машина. К сожалению, нечеткость зрения не позволяла мне разглядеть какие-то детали, но, по звуку работающего двигателя, я понял, что дирижабль приводили в действие бензиновые моторы, мне даже показалось, что я почувствовал характерный запах бензинового выхлопа. Когда «летающая колбаса» медленно проплыла вдаль, цыгане повылазили из-под телег и стали обсуждать, что они видели. Между тем, с Боденского озера подул резкий ветер, видимо он и отнес дирижабль через германскую границу на территорию Швейцарии — в этом месте сходились границы трех государств: Швейцарии, Австро-Венгрии и Германии. Дирижабль, борясь со встречным ветром, стал снижаться, заходя на посадку к большому плавучему сараю на озере (хотя с холма он казался маленькой коробочкой на воде) и я чувствовал, какое напряжение сейчас царит на борту хрупкого летательного аппарата. Вот дирижабль буквально завис над водой, а потом, подхваченный порывом ветра вновь взмыл и, практически неуправляемым, опять полетел в нашу сторону. За двадцать минут он опять оказался вблизи, и Хаким крикнул, что у дирижабля работает только один мотор, винт другого не крутится. С размаху дирижабль врезался в склон холма, наверху которого стоял табор. Мы вскочили в телегу и помчались к месту аварии. Дирижабль превратился в кучу обломков и теперь выглядел жалким и маленьким, на борту была надпись большими буквами «LZ-1»[2]. Гондола лежала на боку, из дверцы люка нам махал рукой человек и кричал: «Скорее сюда, граф ранен». Вытянули из люка пилота, вторая рука у него висела как плеть, видимо, перелом. Мы с Хакимом залезли в гондолу, там было довольно светло, через выбитые стекла окон проникало достаточно света и даже с моим плохим зрением я увидел человека с пышными усами и бакенбардами, в чем-то смутно мне знакомого.

— Граф, что с вами случилось? Чем мы можем помочь и могу ли я попросить второго члена экипажа стравить из баллонетов остаток водорода, не хватало нам еще здесь сгореть!

Граф выразил изумление, что какой-то цыган разбирается в баллонетах и водороде (Ну, а что тут такого? Любой цыган осведомлен в устройстве дирижабля), но попросил помочь ему, так как у него, по-видимому, сломана нога, и доставить его и пилота в больницу. Я крикнул пилоту, чтобы тот стравил остатки водорода, нашел длинные палки и оторвал куски оболочки. Осторожно освободив зажатую обломками кабины ногу графа, мы вытащили воздухоплавателя из гондолы и я увидел, что через ткань брюк торчит белый обломок кости, а сама штанина пропиталась кровью. Принял решение первым делом остановить кровотечение, для чего нужен жгут. Спросил пилота, плотная ли наружная обшивка, он ответил, что это всего лишь ткань, пропитанная лаком, а вот баллонеты сделаны из плотной прорезиненной ткани. Попросил Хакима отрезать длинные куски той и другой ткани и дать мне нож. При помощи полосы ткани пробитого баллонета, с помощью закрутки остановил кровотечение, а потом забинтовал ногу тканью обшивки. Тем временем, Хаким, по моей просьбе принес несколько длинных палок, по видимому, стрингеров дирижабля (у него был деревянный каркас). Приспособил под шину три дощечки-стрингера — первую от подмышки, вторую от паха и заднюю — от поясницы до стопы, а после всю конструкцию зафиксировал длинными бинтами, сделанными из обшивки. Пилоту наложил простую шину, у него был то ли закрытый перелом костей предплечья, то ли вовсе вывих, не стал выяснять. Теперь, главное — быстрее доставить графа в больницу: по правилам, жгут-закрутка держится не более получаса, а в реальности раненый начинает испытывать сильную боль в перетянутой конечности уже с десятой минуты прекращения кровообращения. Возле разбитого дирижабля стали собираться осмелевшие ромалы, многие — с цигарками в зубах, я и пилот заорали на них, чтобы те прекратили курить, а то сгорят. Только погрузили графа в телегу на импровизированных носилках из баллонета, как сзади меня настигла вспышка, хлопок, и спине стало жарко. Обернулся — так и есть, кто-то, не иначе, бросил цигарку в лужу разлившегося бензина. Все кинулись бежать и вовремя — вспыхнули остатки водорода в баллонетах и пламя стало резво пожирать деревянный каркас. Мы посадили пилота рядом с графом, Хаким взял у Вани вожжи и лошадка резво понесла нас под горку прочь от костра. Довезли воздухоплавателей до больницы, сдали на руки санитарам и поехали обратно.

Доехали до табора, к счастью, никто из ромал сильно не обгорел — только волосы, усы и ресницы у тех, кто стоял рядом. Тут же по приказу баро продолжили движение, чтобы до темна пересечь границу, так как завтра воскресенье и граница будет закрыта.

Пограничный офицер, предвкушая субботний ужин с пивом и завтрашний выходной, мельком глянул на бумаги баро, сделал отметку в листе, таможенники для виду порылись в пожитках особо зажиточных с виду цыган, и поскольку баро уже всем «отстегнул», пропустили нас на территорию Двуединой Австро-Венгерской монархии. Надо сказать, что за неделю до этого в одном из сел тележный мастер устроил двойное дно, взяв такие же старые доски, как и были в стенках телеги, разве что пиленые торцы пришлось замазать грязью, чтобы не светить свежим спилом. В ящике двойного дна вместе с оружием лежали и образцы ткани обшивки и баллонета, что я прихватил после перевязки графа. Надо ли говорить, что в таборе весь вечер обсуждали крушение дирижабля, а на нас смотрели как на героев.

Начало июля 1898, Иннсбрук, Австрия.

Табор шел себе и шел дальше на восток по древнему пути, ведущему вдоль реки Инн в сердце Тироля — город Иннсбрук, что в переводе так и означает — «мост через реку Инн». Я тоже не все время лежал в телеге, а периодически шел и лишь когда уставал, опять забирался под дерюжку. Память о прошлом постепенно восстанавливалась, хотя были и пробелы. Что касается физического состояния, то вынужденная гиподинамия в течение четырех лет все еще давала себя знать, хотя на ферме Мартина я не только отъедался, но и занимался легкими упражнениями. Первое время в клинике-тюрьме мне еще позволяли прогулки, чтобы к приезду комиссий по определению моей дееспособности я все же выглядел приличным пациентом богатой клиники для душевнобольных. Только вот непосредственно перед визитом мне через клизму вводили седативную смесь, основной составляющей которой был тот же опий. Мой организма вел себя двойственно — я прекрасно слышал и понимал, что говорят профессора, русский посланник и другие, но сам ничего сказать не мог, только мычал, из чего консилиум делал благоприятные для моей тетки выводы о необходимости опеки и полной недееспособности князя Стефани. Мне позволялись во время прогулок физические упражнения, так что физическую форму я поддерживал на хорошем уровне, что, по мнению врачебного консилиума, говорило об отличном уходе в клинике Шнолля. Все полностью переменилось года два назад — теперь я понимаю почему: меня уже как бы не было на свете, под плитой с моим именем лежал другой человек. Профессор Шнолль по заданию Лизы продолжал сеансы гипноза с целью узнать о моих активах, на что первая моя половина реагировала глубоким сном, а вторая откровенно потешалась над профессором, рассказывая ему о Древнем Египте, садах Семирамиды, татаро-монгольском иге — вроде как я был свидетелем битвы на Калке. Профессор сначала записывал за мной с большой тщательностью, даже нанял стенографистку вести запись моих откровений, но потом понял, что это беллетристика и, самое главное, никаких номеров секретных счетов я не сказал, из чего тетка сделала вывод о том, что их нет. Хотя, теперь никто из высоких чинов меня не посещал и по этому случаю меня уже не переводили в палату наверх, приводя в божеский вид, вплоть до маникюра, но при этом в камере я как-то сохранял способность выполнять некоторые силовые упражнения, в основном, изометрические, чтобы не привлекать внимания охраны, да и накручивать шаги по камере никто не запрещал: пять шагов — поворот — пять шагов и опять поворот. Поняв, что меня ничего хорошего в этом заведении не ожидает и не дождавшись помощи извне, я стал готовиться к побегу. Пожалел, что не сделал это в тот период, когда Шнолль гипнотизировал меня — мог бы напасть и под угрозой расправы с профессором заставить его вывезти меня из психушки (хотя это вряд ли — на сеансах всегда присутствовали два мордоворота, а я был пристегнут). К сожалению, вилок и ножей не давали, а ложки были деревянные. Все же планировал напасть на раздатчика еды и под его видом покинуть камеру, хотя, скорее всего, это тоже было обречено на провал, так как дверь камеры всегда открывалась только в присутствии вооруженных охранников. В общем, тренируясь, ждал оказии. Потом был электрошок, отбивший у меня память, еще хорошо, что не убивший. Второй случай мог быть более удачным для тетки и совсем неудачным для меня.

С теткой как раз все ясно: зависть и деньги. Все началось с завещания деда — она явно рассчитывала минимум на половину состояния, а тут такой облом. Даже влюбленный Агеев ненадолго сгладил душевный надлом Лизы. Поняв, в общем-то, никчемность мужа, полное отсутствие его способности заработать на жизнь, Лиза разочаровалась в муже и отдалилась от него. Мне даже стало жаль Сергея, по словам Хакима, два года назад, собираясь в Швейцарию, он отыскал Агеева в Москве, в кабаке на Хитровке. Собаки при нем не было, то ли издохла, то ли отравили. Бывший полковник уже был законченным алкашом, даже крест Георгиевский пропил и на его засаленном мундире на Георгиевской ленточке болтался жестяной крестик, покрашенный белой краской. Поняв, что толку от разговора не будет, Хаким, даже не представляясь, пошел прочь, а за ним увязался какой-то хитрованец. Прижав хитрованца в подворотне, телохранитель узнал, что Агеев консультирует за выпивку и еду местных бандитов в том, как вести себя с полицией и жандармами.

Вполне возможно, что зная про завещание, где я отписал ей все имущество, отправляясь в Эфиопию (оно было выдано на семь лет) тетка вообще собиралась меня грохнуть и объявить себя наследницей. Но завещание оказалось давно переписанным в пользу Маши. То есть, тетка смекнула, что пока стоит остаться опекуншей, чтобы получить доступ к счетам. Когда стало ясно, что доступных счетов в России только два, и она приняла решение окончательно убрать меня, выяснилось, что Иван тоже имеет права на наследство при отсутствии завещания и после моей «смерти» они, как родственники, все поделили. Теперь встает вопрос о признании недействительным вступления в наследство, а для этого надо вновь получать паспорт, засвидетельствовав свою личность, чем я и собираюсь заняться сразу же по приезде в Россию.

Начало августа 1898 г., Австрия.

Так продолжалось наше путешествие в цыганской телеге по живописной долине Инна, пока она не кончилаь, но горы все равно оставались справа, только теперь они стали значительно ниже: не грозные горные пики и скалы, а пологие холмы. Местность стала больше подходить для земледелия — это была австрийская провинция Каринтия, и для котляров началось время работы — практически в каждом селе табор останавливался и мужчины занимались лужением и починкой посуды, пошла торговля сделанными заранее дистилляторами — в этом году был хороший урожай плодовых и жители готовились гнать фруктовый самогон, который здесь называли «обслер», хотя слово «шнапс» тоже было в ходу. Наконец, все будущие самогонщики были удовлетворены, местным женщинам нагадали всего в зависимости от степени «золочения ручки», наговоры сняты или наоборот, поставлены и табор опять трогался в дорогу. Из Граца привезли новые листы меди и цыгане стали их резать, гнуть и выколачивать киянками новые пузатые дистилляторы, которыми они будут торговать в Словении. В дни медных работ грохот стоял такой, что мы отъезжали на пару верст, чтобы не оглохнуть. Погода была преимущественно хорошей, но иногда шли дожди, тогда мы укрывались под брезентом, постеленным на телегу сверху и укрепленном колышками снизу. Хаким отрывал канавку, по которой с брезента собиралась и уходила в сторону дождевая вода.

Из Каринтии мы повернули на юг и вскоре пересекли условную границу Словении. Любляну обошли слева и повернули ближе к побережью Адриатики, так как конечным пунктом была Хорватия. Когда до Порторожа оставался дневной переход, Хаким окончательно расплатился с баро, который захотел выкупить у нас лошадь и телегу. Чтобы нам не идти пешком, он дал нам парня, который должен был в порту отдать нам деньги и получить транспортное средство. Естественно, по дороге на Триест мы не поехали, все — таки там была база австро-венгерского флота и была большая вероятность нарваться на проверку документов. Да и местность вокруг считалась Австрийской Ривьерой и летом здесь было полно «чистой» венской публики. Словенское побережье занимало менее 30 километров, здесь в узкой и мелкой бухте, другая сторона которой уже была хорватской, расположены соляные варницы и район мало подходил для курортной публики высшего света, отдыхали здесь клерки и мелкие лавочники, хотя были расположены и соляные лечебницы, где крепким раствором соли лечили различные болезни, преимущественно, кожные. Сам Порторож, который переводится как «порт роз» полностью оправдывал название — все свободное место занимали розовые кусты, которые использовались как колючие живые изгороди. Городок средневековый с узкими извилистыми улочками, по которым, говорят, даже покойника приходилось местами нести стоя, более-менее широкими улочки становились лишь в районе порта, куда свободно можно было подъехать на телеге. Над городом господствовали старинный собор и крепость, с высокой наблюдательной башни которой в хорошую погоду можно было увидеть на западе Венецию, а если посмотреть на север — то Триест с серыми броненосцами флота Габсбургов. В порту Христо, как себя теперь велел величать Хаким, нашел знакомых судовладельцев и договорился с одним из них, греком, о плавании пассажирами на его шхуне до Пирея. После этого Христо получил деньги за телегу и лошадь, выгрузил сверток с винтовкой, револьверами и образцами обшивки дирижабля на шхуну, вручил аванс судовладельцу-капитану абсолютно пиратского вида в красной пиратской повязке чепцом на голове (память выдала слово «бандана»), в черной расшитой безрукавке на голое загорелое дочерна тело, в просторных черных штанах, подпоясанных широким красным кушаком, из-за которого торчал кривой кинжал внушительных размеров. Капитан и его матросы, коих было всего четверо, были босыми. «Пират» объяснил, что зовут его Бакчос, он старый друг Христо и мы пошли занимать пассажирскую каюту. Каюта напоминала скорее деревянный шкаф размером два на полтора метра с маленьким оконцем-иллюминатором и двумя узкими койками одна над другой, впрочем, снабженными бортиками, чтобы во время качки человек не скатился вниз. Христо сообщил, что сегодня ночью шхуна загружается и завтра мы уже будем далеко в море. У Бакчоса некомплект матросов, так что он внесет нас в судовую роль, Хаким будет помощником капитана, я — коком (готовить мне не придется, это делают матросы, свободные от вахты), а Ивана запишут юнгой. Ванечка, узнав, что будет юнгой на пиратском корабле, пришел в полный восторг, так как во время путешествия в телеге я ему пересказал детский вариант «Остров Сокровищ», когда сказки про зверей и колобков надоели новоявленному цыганенку и ему захотелось детского криминала. Христо нацепил ему красный платок ев голову, завязав узелки по сторонам, отчего вид у моего сына стал точно пиратским. Мы же с Христо вооружились — по здешним понятиям мужчина без ножа на поясе — как без штанов. Христо достал себе из наших запасов большой кинжал, заткнув его за кушак наподобие капитанского, а мне вручил финку в ножнах с подвесом для ремня. Еще он приготовил два револьвера «Наган», проверив наличие патронов в барабане, и спрятал их под матрацы.

— Христо, ты ожидаешь нападения?

— Нет, хозяин, но, поскольку это шхуна контрабандистов, оружие здесь никогда не помешает: когда будете выходить из каюты — прячьте револьвер в одежде. Сегодня лучше спать в каюте, а потом можно и на палубе, там воздух свежее, и я забрал из телеги наш брезент — можно его постелить на доски..

Ночью началась погрузка, Христо, исполняя роль помощника капитана-суперкарго[3], распоряжался матросами, таскавшими длинные ящики, подозрительно похожие на винтовочные. Когда две трети трюма было загружено ящиками, сверху стали класть тюки с тканями, пока капитан не посмотрел на отметку ватерлинии и сказал: «Хватит». После этого, пользуясь машиной, а на шхуне была маломощная паровая машина, мы стали выходить из бухты. Выйдя на открытую воду, загасили топку, поставили косые паруса серого цвета и шхуна малым ходом заскользила по поверхности Адриатики.

Ночь была безлунной, мириады звезд усеивали небо, я лежал на палубе, растянувшись на брезенте и подсунув под голову куртку. Все-таки Адриатика — благодатное место или нам просто повезло с погодой, дул легкий ветерок, наполнявший паруса, но качки практически не было. Шхуна шла не очень ходко, но миль десять в час мы делали и через два дня прошли траверз Дубровника, потом обогнули греческий полуостров и пошли не в Пирей, а взяли мористее. Христо сказал, что мы выгрузим ящики с оружием на шлюпки, которые нас встретят в районе Лариссы. За день до назначенного рандеву установился штиль и, чтобы успеть к назначенному времени, было принято решение идти под парами.

Раскочегарили машину и поплелись — она выдавала не более восьми узлов, а через полдня сломалась. К счастью, подул легкий ветерок, а косые паруса позволяют идти практически любым галсом, был бы ветер, но, естественно, с разной скоростью. К назначенному месту подошли уже практически в темноте и легли в дрейф. Капитан Бакчос приволок фонарь и периодически закрывая его полой безрукавки и вновь открывая, стал подавать в сторону берега сигналы. Шлюпок мы не дождались, зато дождались яркого луча света от прожектора и резкого голоса, усиленного жестяным рупором. Оказалось, что к нам в темноте подкрался турецкий сторожевой катер и теперь оттуда требуют сложить оружие и приготовиться к приему досмотровой команды.

— Хозяин, отведите Ваню в каюту и принесите все оружие, что у нас есть. — сказал Христо и заорал по-французски во всю глотку: мы торговое судно и везем ткани, идем под австрийским флагом, по какому поводу нас задерживают?

То же самое повторил по-турецки и по-гречески капитан. Пока шли препирательства, я отвел Ваню в каюту и сказал спрятаться под брезентом, на палубу не выходить, тем более что там могут стрелять. Схватив сверток с винтовкой и сунув за пояс второй револьвер, поднялся на палубу. Рассмотрел, что нашим противником является небольшой катер, но на баке его стоит скорострельная пушка. Прожектор был расположен на мостике и его луч периодически метался в сторону берега и обратно, там же прыгал какой-то толстяк в феске и с жестяной трубой, вот он и орал. Христо объяснил, что он настаивает на досмотре, так как у них есть сведения, что придет шхуна с оружием для бунтовщиков. Тут же был и капитан Бакчос, с него слегка слетел бравый вид, так как пара фугасных снарядов турецкого орудия (а катер был турецким) пустила бы на дно его шаланду.

— Христо, выручай, мы в ловушке, нам не уйти от катера. Поймают — всем каторга!

— Капитан, принимай шлюпку, двух матросов вниз — пусть вяжут всех, кто спустится вниз. Нам нужен живой старший досмотровой команды.

Христо раздал револьверы двум оставшимся на палубе матросам и сказал стрелять только по его команде. Мне он велел вести переговоры о том, что мы мирные купцы и предлагать отпустить нас за пару штук сукна, которые велел выбросить из трюма наверх, на палубу. Сам он взял винтовку и залег с ней на юте шхуны, улучив момент, когда луч прожектора ушел в сторону берега (видимо, турки беспокоились о том, как бы не «проспать» нападение с той стороны). Подошла шлюпка с толстым унтером и двумя солдатами в таможенной или жандармской форме, но, во всяком случае, не матросов. Четверо матросов остались в шлюпке на веслах, а трое таможенников полезли наверх по веревочному трапу, сброшенному с борта капитаном. Я посмотрел на толщину фальшборта шхуны — сантиметров пять-шесть, такое препятствие пробьет и винтовочная пуля, не говоря уже о двухдюймовом снаряде в упор. Когда унтер с солдатами появились на палубе мы низко поклонились, а я, стянув шляпу и прижав ее к груди (Ну прямо Кот в Сапогах из «Шрека» — кто такой «кот» я знаю, а вот кто или что этот «Шрек» — увы, не помню), угодливо улыбаясь унтеру, завел по-французски шарманку о том, что «сами мы не местные, заплутались, а так, идем с грузом ткани в Пирей».

— А что вы делаете у турецкой территории (Ларисса — турецкая территория?!) и кому подавали сигналы? — рявкнул унтер на ужасном французском.

— Мы увидели лодки, эффенди[4] и капитан дал знак, вдруг они подплывут и скажут, где мы находимся. Мы идем под флагом Двуединой Австро-Венгерской монархии и не являемся греческим судном, хотя судя по координатам, до Турции здесь далеко.

— Здесь нечего делать ни грекам, ни судам других стран, так как по прошлогоднему соглашению Ларисса и прилегающие окрестности объявлены турецкой территорией[5], а вы находитесь всего в миле от берега. Поэтому я произведу досмотр, — заявил унтер.

— Может быть, вас устроит отменное сукно для мундиров доблестной турецкой армии, — я показал на штуку сукна у меня под ногами.

Унтер развернул сукно и потер его между пальцами, потом мотнул головой.

— Вот это — лучше качеством, офицерское, — я подвинул второй сверток.

Унтер развернул и его, на лице его отразился интерес к поживе, но потом он сообразил, что в случае задержания шхуны несколько штук сукна точно перейдут на борт катера, а если в трюме есть что-то более интересное, о чем сообщали осведомители из числа повстанцев, то тогда ждет и официальная награда.

— Нет, купец, открывай трюм!

Пришлось открыть люк трюма (там уже спрятались два наших матроса с инструкцией вырубать всех, кроме старшего) и туда по лестнице с фонарем спустились два таможенника, а их начальник остался сверху. Вскоре из трюма послышалось: «Ахмет-ага, посмотрите…!» Унтер глянул на нас, собираясь лезть в трюм и сказал, что орудие катера разнесет нашу шаланду в два выстрела, так что, мол, ведите себя примерно. С этими словами он исчез в люке и вскоре снизу послышалась возня и голос одного из матросов: «Капитан, турок готов к переговорам!».

Я лежал вдоль фальшборта с револьвером в руке, рядом стоял капитан Бакчос. Турка поставили рядом и я сунул ему ствол «Нагана» между ног сказал:

— Сейчас ты крикнешь на катер, что внизу два тяжеленных сундука с серебром и катеру надо подойти прямо к борту, чтобы твои люди на талях[6] спустили сундуки прямо на палубу катера. В шлюпку спустить сундуки нельзя, она перевернется. Чтобы было наглядно, высыплешь из руки на палубу это серебро (сунул ему в руку десяток серебряных монет). Тогда будешь жив и с яйцами. Если что не так, извини, первыми разлетятся яйца, а после — твоя голова, нам терять нечего, сам видел.

Турок оказался понятливым и все передал на катер, как и требовалось, монеты сверкнули в луче прожектора, шлюпка чуть отошла в сторону, а катер стал борт о борт, упершись кранцами.

После того как мы сцепились бортами, наши матросы, накинув куртки и фески турок, повернувшись спиной к катеру, сделали вид, что что-то поднимают лебедкой из трюма.

Тах-тах-тах — ударили выстрелы, Христо тратил минимум времени на перезаряжание и выбил тремя выстрелами расчет орудия, Одновременно с его выстрелами раздались револьверные выстрелы капитана и матросов, которые вывели из строя прожекториста и капитана, после этого на палубу катера прыгнули пять теней абордажников, которые мигом вырезали и добили выстрелами команду катера. Прожектор задрался к небу, но все же было видно, что шлюпка с четырьмя матросами спешит к берегу. Христо крикнул, чтобы я перебросил на катер винтовку и подсумки с патронами. Бросил аккуратно, чтобы прицел не ударился о палубу и телохранитель семью выстрелами добил четырех гребцов, и двух, бросившихся за борт и пытающихся вплавь достичь берега турок, подсвечиваемых одним из наших матросов с помощью прожектора.

Все, бой закончился. На борт вернулись двое наших матросов, которые достали трупы таможенников из трюма и вместе с их начальником (капитан все же прирезал его) сбросили за борт. На катере живых турок тоже не осталось: счет пятнадцать — ноль. Легко был ранен один из наших матросов, пытавшийся взять в плен молоденького раненого офицера — капитана катера, но тот предпочел смерть с саблей в руке, этим оружием он вскользь и поранил контрабандиста… Пошел успокоить Ваньку, что все в порядке, к моему удивлению, он вовсе не был напуган. Потом мы завели буксир с катера на нос шхуны, наш моторист дал катеру ход и он довольно резво потащил парусник прочь от места «морского боя».

На «военном совете» встал вопрос: что делать с катером, который так и продолжал идти под турецким флагом. Греческого военного флота здесь вовсе не было, но были корабли европейских стран, гарантирующих выполнение мирного соглашения и, естественно, турецкие. Решили, что делаем вид, что турецкий катер тянет на буксире задержанное судно следуя на Крит. По направлению — поворачиваем на юго-запад и идем к архипелагу островов Санторини, которые за исключением одного, главного, представляют собой торчащие из воды вулканические скалы. Рассказал Ване об Атлантиде, недаром архипелаг, как и главный остров Санторин, считают остатками Атлантиды или высокоцивилизованного средиземноморского государства, культура которого была уничтожена взрывом вулкана, а остальные острова, тот же Крит — лишь провинции метрополии атлантов.

На одном из таких островов и была бухточка, где можно было спрятать катер (топить его было просто жалко), а рядом — пещера, которой пользовались как перевалочным складом повстанцы. Оставить винтовки там — тоже хорошая идея, они пойдут на дело освобождения Крита, отошедшего по итогам войны к туркам. Так и решили. До островов шли две ночи, днем отстаивались у других необитаемых островов. Дойдя до места назначения — довольно крупного острова с внутренней бухтой, катер отверповали[7] — он зашел задним ходом, так что его орудие могло стрелять по направлению входа в бухту. Сначала в бухту вошел катер, а потом с помощью буксира со шлюпки удалось втиснуть и шхуну, так что с моря ничего не было видно. Нам повезло, что на базе были повстанцы, которые быстро освободили трюм от ящиков с оружием, оставив только ткань. Капитан повеселел и опять стал улыбаться, так как во время похода он даже проинструктировал нас на случай задержания в том, что мы — пленные, подобранные со шлюпки и удерживаемые в качестве заложников, для чего вычеркнул несуществующие персонажи из судовой роли. Одобрительно похлопав нас по плечам, «пират» произнес:

— Разрешите представиться господа, лейтенант греческого королевского флота Теодоракис. Благодарю вас за помощь повстанческим силам, — и обратившись к Хакиму, продолжил, — Христо, поступай под мое командование вторым лейтенантом: почет, жалованье да еще и процент от продаж, я же для всех еще и торговец.

Хаким ответил, что благодарит старого друга, но он на службе у его светлости князя Стефани-Абиссинского и поклонился мне. Надо было посмотреть на физиономию контрабандиста-повстанца, оказавшегося еще и лейтенантом флота, но, как видно, сегодня — день сюрпризов.

— Прошу прощения, ваша светлость, не знал…

— Ничего страшного, лейтенант Теодоракис, я ведь с сыном здесь инкогнито, как и Христо, он давно уже русский дворянин и кавалер, а перед этим побывал абиссинским графом. Надеюсь, это не помешает нашей предварительной договоренности о доставке нас в Пирей.

— Что вы, ваша светлость, доставим в лучшем виде, кто же не слышал о ваших подвигах, о захвате с лодок боевых итальянских кораблей. Теперь я видел своими глазами, как это делается.

Через сутки шлюпка со шхуны высадила нас на причал Пирея. Порт был полон военными кораблями — на внутреннем рейде увидел несколько андреевских флагов, у входа в порт стояла турецкая канонерка, чуть дальше — миноносцы под британским и французским флагами — наблюдают за соблюдением греками конвенции о мире, вот почему капитан Теодоракис не пошел прямо в порт, а высадил нас на шлюпке, дав бумагу к греческому начальнику порта с инструкцией уничтожить ее, если будем остановлены каким-либо военным кораблем, кроме русского (на этом настоял я).

Матросы высадившие нас, тепло попрощались с Хакимом, это были те двое, что действовали в трюме при попытке досмотра шхуны турками. Спросил Хакима, когда это он успел установить такие дружеские отношения с этими матросами? Теперь настала очередь Хакима удивлять меня:

— Хозяин, это мои люди, которые сопровождали нас все путешествие с цыганами, оставаясь неподалеку на случай каких-то проблем, они прибыли в Порторож за день до нас и передали Бакчосу записку с условным знаком, что они от меня и им можно доверять, после чего он принял их матросами. Сейчас они вернутся обратно и опять уйдут в Швейцарию, там осталась еще пара моих людей, они охотятся за профессором и вашей теткой. Не беспокойтесь, им ничего не сделают, только передадут в полицию с их собственноручно написанными признаниями, а тетка еще и должна сказать номера банковских счетов или, если они на нее лично, снять оттуда деньги (там не менее 20 миллионов франков), написав вам письмо что отказывается от средств в вашу пользу и просит простить ее. Там сейчас целая группа работает и они уже «сели им на хвост», как мне доложили мои люди еще в Портороже.

У меня, видимо, челюсть отвисла от этих новостей

— А что вы думали, хозяин? То, что я один смог освободить вас из медицинской тюрьмы? Да там хорошо подготовленной охраны два десятка человек… Так что, меня подстраховывали еще трое, они же и помогли мне проникнуть в лечебницу. Они же охраняли нас на ферме Мартина и в лесу, когда напали убийцы, скрутили их и потом сдали полиции. Мне оставили их винтовку, уж очень мне ее прицел понравился: видели как я турок перещелкал ночью с двухсот метров и с покачивающейся палубы — только один промах! Жаль, что пришлось Бакчосу ее оставить, как и лишние револьверы.

Я так же молча слушал Хакима, а он продолжал удивлять меня дальше:

— Это ведь вообще моя группа, я ее создал и воспитал по заданию генерала Обручева. Через полгода, когда кончились деньги, пришел к нему проситься на службу и был принят вахмистром в отделение спецопераций при разведочном отделе Главного Штаба. Вот потому, что был на службе и выполнял особые поручения, сразу и не смог приехать в Цюрих, думая, что тетка окружила вас королевским уходом и лучшим европейским лечением. Ну а потом как-то все стало выглядеть подозрительнее и подозрительнее…Позвольте представиться: поручик Главного Штаба в отставке, кавалер орденов Святого Станислава с мечами, ордена Святой Анны 4 степени с оружием «За храбрость» и ордена Святой Анны 3 степени с мечами. Уволен от службы по сокращению должности: новый Начальник Главного Штаба генерал Куропаткин полностью реорганизовал разведочный отдел и проведение специальных операций в других странах признано излишним. С тех пор я в отставке, а группа работает по частным заказам и успешно: ловит беглых банкиров и наоборот, охраняет ценности и жизни этих банкиров, есть даже договоры с королевскими домами (мелкими, правда, у которых на свои постоянные специальные силы денег нет). В общем, ребята не жалуются — служба стала менее опасной, но более оплачиваемой.

Дальше Хаким рассказал о дальнейших планах, мы снимаем недорогую гостиницу на сутки, приводим себя в порядок, покупаем готовую одежду средней руки, едем в банк и снимаем со счета группы достаточно крупную сумму, чтобы вести комфортный образ жизни. Затем посещаем доктора-окулиста и заказываем мне очки, заказываем дорогое платье в лучшем модном салоне (встречают же по одежке). Потом посещаем начальника порта и едем в русское посольство за временными паспортами для меня и Ивана.

[1] На Боденском озере отставной генерал-лейтенант граф Фердинанд фон Цеппелин построил плавучий ангар, в котором уже начал проводить опыты с постройкой дирижаблей. Патент на свой летательный аппарат граф получил в 1896 г. В реальной истории первый дирижабль полетел 2 марта 1900 г., здесь — на два года раньше.

[2] LZ-1 — Luftschiffbau Zeppelin, «Воздушный корабль Цеппелина» — жесткий дирижабль длиной 96 м с баллонетами, заполненными водородом и двумя двигателями «Даймлер» всего по 16 л.с. дававшими скорость около 20 км в час.

[3] Суперкарго — помощник капитана, ответственный за размещение груза.

[4] Эффенди — обращение к младшему офицеру (в русской армии — обер-офицеру) как «ваше благородие». У писателя Акунина опытного шпиона зовут Анвар-эффенди, когда он должен был быть минимум «бей», то есть старший офицер — как в России «высокоблагородие» или даже «превосходительство» — тогда «паша», генерал. То есть Александр льстит унтер-офицеру, называя его «эффенди» на офицерский манер.

[5] Первая Греко-турецкая война 1897 г закончилась поражением Греции и территориальными потерями. Однако, партизанская война на побережье и островах не прекратилась и несколькими годами спустя.

[6] Тали — механические или ручные малогабаритные лебедки.

[7] Верповать — подтягивать судно к нужному месту, закрепляя на берегу якорь и лебедкой наматывая трос.

Глава 4. «Любить — так королеву…»

29 августа 1898 г. Афины.

В Афинах в конце августа еще жарко, так что, посетив все что планировалось: то есть, вручив письмо начальнику порта, посетив русское посольство и обзаведясь очками для меня, сидим в тени кафе самого лучшего отеля Афин «Великобритания» и наслаждаемся отличным кофе с холодной водой, а Ваня пьет свежевыжатый апельсиновый сок. Естественно, в нашем контрабандистском виде в дорогой отель нас бы и на порог не пустили, поэтому пришлось проделать целых два промежуточных переодевания, пока в лучшем модном салоне мы не приобрели вид джентльменов на отдыхе. Ваня в матросском костюмчике теперь похож на отпрыска хорошего семейства, вот только понравившуюся ему пиратскую повязку пришлось заменить на стилизованную детскую бескозырку, которую мой сын сначала отверг из-за того, что «там ленты девчачьи», но потом его уговорили, что такие у матросов тоже бывают.

Посетив парикмахерскую еще до модного салона, мы расстались с цыганско-пиратскими прическами и теперь выглядели весьма благообразно. Потом прошлись по галантерейным магазинам для джентльменов и купили себе тросточки — без нее приличному господину ходить неловко, вот только тросточку Хаким выбрал себе с потайным клинком, я же взял обычную, так как к фехтовальному оружию вовсе непривычен. Слава богу, летние сюртуки по нынешней моде весьма просторны и позволяют скрыть револьвер за поясом брюк.

Портовый начальник, ознакомившись с письмом капитана Бакчоса, удивленно поднял брови, потом встал и торжественным голосом поблагодарил нас за оказанную помощь и сказал, что благодарная Греция этого не забудет. А вот в русском посольстве нас ждал приятный сюрприз: чрезвычайный и полномочный посланник в Греции, тайный советник Михаил Константинович Ону, оказывается, помнил меня и сразу узнал, хотя и высказал изумление, поскольку по дипломатическим каналам знал, что я умер два года назад в Цюрихе. Но отшатываться от меня и креститься не стал, а воскликнул:

— Александр Павлович, вы ли это?! Я всегда знал, что у вас две или три жизни и отнять их непросто, иначе бы вы так часто не рисковали своей головой. Когда мне доложили, что меня ожидает князь Стефани, я подумал, что либо это кто-то другой, либо — самозванец.

Узнав, что у меня и сына нет документов, Михаил Константинович сказал, что нужно свидетельство минимум двух человек, знающих испрашивающего дубликат паспорта, чтобы он мог выдать документ, но он найдет кого-нибудь из посольских, кто меня помнит и тогда проблемы не будет. И вдруг, хлопнув себя по лбу, заявил, что как же, королева эллинов Ольга Константиновна хорошо знала меня и мою жену, так как была ее крестной матерью и вместе с королем Георгом — посаженными родителями на нашей свадьбе (узнав, что Маша умерла, выразил свою соболезнование). Короля Георга в Афинах уже полгода нет, а вот Ольга Константиновна, скорее всего, не откажется меня принять, сейчас посол напишет официальное прошение об аудиенции и мы сможем ее посетить. Тогда проблем с паспортом вообще никаких не будет.

Теперь возникла еще одна личная проблема: как мне обращаться к Хакиму — он же русский офицер и кавалер, а я ему начальственно «тыкаю». И не надо оправдывать себя, что так уж у нас сложилось — одно дело слуга-телохранитель, а совсем другое — офицер и дворянин. Поэтому так прямо его и спросил, как мне к нему обращаться в связи с его новым статусом.

— Хозяин, вы как были для меня хозяином, подобрав искалеченного бывшего ассасина-изгоя и взяв себе на службу, а потом дав новое лицо, достойную жизнь и уважительное отношение, так и останетесь до конца дней моих хозяином, за которого я должен сражаться и, не раздумывая, отдать жизнь в случае необходимости. Единственное, о чем я могу просить, лучше зовите меня Христо — будем считать, что тот Хаким остался в Абиссинии, да это вовсе не мое настоящее имя, так я назвался, поступая в Иностранный Легион.

Я согласился, что так оно лучше, так как по документам он русский дворянин Христофор Ибрагимов. Со своей стороны, если уж Христо не хочет просто звать меня по имени-отчеству, считая это фамильярным, пусть на людях обращается по титулу — «ваша светлость», так как формально у всех русских дворян хозяин — русский император и как-то странно, когда дворянин обращается к дворянину со словом «хозяин», как слуга к господину. Ну вот, формальности общения в новых реалиях улажены, теперь сидим и обсуждаем, как нам лучше вернуться в Россию, а именно, каким транспортом. Можно просто взять билеты на пароход и доплыть до Одессы, но при этом придется проходить турецкий пограничный контроль, а с условием того, что мы тут накуролесили, не хватало, чтобы нас опознали.

Не исключено, что кто-то из турецких осведомителей уже сообщил приметы двух европейцев с пятилетним ребенком, которые перестреляли полтора десятка турок и угнали пограничный катер. Так что, Истанбул-Константинополь исключен. Можно плыть пассажирским пароходом через Гибралтар, а потом через Балтику, сделав пару-тройку пересадок: безопасно, но долго. Можно доехать по железной дороге до Вены или Бухареста, а там сесть на знаменитый «Восточный экспресс» и оказаться в Париже. Париж, в любом случае не будет задерживать русских и в Гавре можно сесть на пароход до Петербурга.

Наконец, с двумя пересадками, но достаточно быстро, можно доехать до Штеттина и там опять сесть на пароход — морская часть пути в этом случае самая короткая, но не исключен повышенный интерес германской тайной полиции и разведки Генштаба к внезапно воскресшему князю Стефани, да и Христо был против германского пути, так как еще в начале своей агентурной деятельности в Штеттине на судоверфи «Вулкан» ухитрился оставить по себе память, возможно, у них есть не только его словесный портрет, но и фото. С тех пор он доверяет операции в Германии своим сотрудникам, которые и меня там целый год искали. Решили, что поплывем пассажирами вокруг Европы — безопаснее и надежнее.

— Христо, а как ты стал офицером? Неужели сдал гимназический экзамен?

— Что вы, хозяин, хотя, конечно, пытался сдать, но на тригонометрии меня срезали, да и русский письменно — неуд. Генерал Обручев лично за меня просил гимназического директора, но тот — ни в какую, недостоин, говорит и все. Тогда генерал лично пообещал ему в случае войны его учителей, да и его самого вольноперами на фронт отправить. Кто же говорит, воевать будет, словесность с географией, вот у меня география такая, что на Дальнем Востоке офицеров вообще нет — там подхорунжие неграмотные с хунхузами воюют, и, представьте, без тригонометрии справляются. А тут человек, подготовленный к войне, сам хочет помочь государево дело исполнять, так вы его в нижних чинах оставить хотите. Точно, пусть ваш словесник с математиком на разбойничьи ножи и пули лезут…

Вот и отправил меня Обручев во Владивосток, в Уссурийское казачье войско, там как раз было производство в подхорунжие, так что я со своими знаниями вовсе за профессора сошел. Получил погоны и задание найти четырех человек в спецгруппу, которая должна была отправиться в Мозампо. От казаков пришлось отказаться — оставил дома, лучше никаких, чем такие: дисциплины никакой, только бы дуван дуванить[1] и учиться ничему не хотят — мол «мы сам с усам». Проверил их — сказал, что ночью нападение будет, так сам всех и повязал, часовой вовсе дрых на посту. Потом нашел двух ловких парней из переселенцев, один точно в России вором был, обучил их азам тайных операций и отправились мы в Мозампо. Первым делом новой спецгруппе во главе с прапорщиком Ибрагимовым[2] (время то военное, да и войска иррегулярные) дали задание, переодевшись корейцами, взять японского офицера для допроса.

Нашел среди корейцев, что отступили вместе с королевой Мин к югу, еще троих кандидатов в разведчики, все немного говорили по-русски и по-китайски, а один и по-японски. У корейцев был свой стиль рукопашного боя, кое-что мы оттуда взяли, кое-чему своему подучили, так и злодействовали в тылу японцев. Уговор был в плен не сдаваться, а если случайно без сознания захватят, ник воем случае не говорить, что ты — русский, хоть турок, но не русский. Языка я притащил, за него получил «клюкву» на шашку, а вскоре стал и подпоручиком Главного Штаба, когда удалось захватить важные документы японского полковника. Сам полковник не сдался, разрезал себе живот, пришлось голову ему отрубить, кореец, что знал японский, сказал, что полковник так попросил.

— Ну а второй орден за эту кампанию и третью звездочку на погоны ты как получил? Генерала, что ли, приволок?

— Берите выше, хозяин, королеву!

Христо рассказал, что через полтора года его службы, когда у него сменилось уже два состава его группы и из первого набора остался только тот, что говорил по-японски, знал их рукопашный бой и владел холодным оружием. Было еще два русских охотника из второго набора, один — вообще беззаветной храбрости человек, на зверя с кинжалом мог выйти, другой — стрелок отличный и оба — первостатейные следопыты. Еще в отряде было четверо корейцев третьего набора, тоже охотники, привыкшие к их лесу и неплохие стрелки, особенно из засады.

И вот однажды прибегают за ним из штаба от подполковника Стрельцова, да того самого, что был в Эфиопии. Он окончил Академию по первому разряду и генерал Нечипоренко забрал его к себе начальником штаба. Нечипоренко получил назначение наказным атаманом в Уссурийское войско, и прибыл с усилением — сводным атаманским полком из терцев и кубанцев с пулеметами и гранатами вместе с обычным штатным казачьим оружием. Дополнительно ему выделили четыре батареи полевой казачьей артиллерии и два пулемета «Максим». Вот этими силами генерал-майору Нечипоренко и велено было удерживать Мозампо. Конечно там еще было два пехотных полка и моряки сводный отряд дали с орудиями Барановского.

Вырыли укрепления и тут — нате вам: бежит толпа корейцев с круглыми глазами и что-то трещит про «машины смерти», которые не боятся пуль, а сами плюются ими во все стороны и ничто их удержать не может, скоро здесь будут. Есаулы и сотники пресекли панику и навели порядок, загнав беженцев в окопы, как вдруг появляется корейский генерал и просит срочно пропустить его к русскому генералу с чрезвычайным сообщением. Оказывается, японцы окружили село, где была ставка королевы Мин и пытаются его захватить. Село укреплено и превращено в крепость, внутри гарнизон из полка гвардейцев королевы, но против «машин смерти» ничто устоять не может. Стрельцов поручил Христо взять казачью сотню терцев, их же полевую батарею легких 87–мм орудий и, естественно, его спецподразделение и приказал освободить королеву и доставить ее в Мозампо. С «машинами смерти» Христо и его люди столкнулись через три часа, когда машины утюжили последние корейские окопы. Скрытно развернули батарею и, дождавшись, пока японские бронеходы приблизятся на двести саженей, открыли огонь из орудий. Казаки успели отрыть небольшие окопы и приготовили гранаты, так как за японскими бронеходами наступала пехота.

Бронеходы были похожи на вагоны или гробы, отчего их тут же окрестили «гробы на колесах», так как колес у них было по четыре с каждой стороны. Всего было восемь машин, столько же, сколько у нас орудий, но, благодаря неожиданности орудийного огня, с первых выстрелов удалось подбить сразу пару машин: одной попали прямо в лоб, где стояла короткоствольная пушка, а другой угодили в моторный отсек и там взорвался котел. Бронеходы остановились и стали огрызаться огнем, пока артиллеристы меняли позицию, разбили одно орудие, уже взятое на передок. Однако другие сменили позицию, разделившись на две полубатареи и перекрестным огнем с флангов подбили еще две машины, после чего японцы стали отходить, пехота тоже побежала за ними, но попала под шрапнель, да и стрелки добавили. В обшем, к концу боя самураи уже бежали, сотник решил направить конницу вдогонку, но Христо напомнил ему о восьми пулеметах на четырех оставшихся бронеходах и сотник замолчал. Так что вдогонку были направлены шрапнельные снаряды, а под шумок на захваченную японцами территорию просочилась спецгруппа.

Ночью они вышли на бивуак японцев и забросали его гранатами. Удалось повредить еще один бронеход и вызвать всеобщий переполох, в темноте часть японцев стреляли по своим, приняв их за противников и наоборот. Были слышны даже пулеметные очереди, а группа Христо уже была далеко в тылу. К укрепленному селу-резиденции Мин вышли только к вечеру следующего дня. В бинокль было видно, что укрепления сильно разрушены, но защитники еще держатся, хотя сил у них, по-видимому, осталось мало. Отряд проник через пролом в стене и незамеченным подобрался к дворцу, хотя какой это был дворец — большой дом и две длинных пристройки по бокам. Корейцы исправно перерезали глотки всем попадавшимся навстречу японцам, так что мы залегли между японскими и корейскими позициями и стали дожидаться темноты. В сумерках проникли в пристройку — здесь раньше было что-то вроде тронного зала, а ныне — лазарет и мертвецкая.

Первому встреченному корейскому офицеру мы объяснили, что посланы русским командованием освободить королеву Мин. Офицер ответил, что оборону держат чуть более двух десятков гвардейцев, все раненные и три четверти из них вряд ли сами могут передвигаться, у самого офицера левая рука была на перевязи и голова замотана так, что смотрел только один глаз. У них есть пулемет «Максим» и два русских ружья-пулемета, но патронов для них почти нет, так что штурм будет последним для защитников дворца. Офицер пошел доложить о прибывших королеве, но вскоре вернулся и сказал, что королева никуда не поедет, она просит передать благодарность русскому командованию, а ее смерть пусть будет вечным укором тем ее подданным, что бросили ее здесь. Христо такой расклад не устроил, у него был свой приказ и, как только японцы пошли на штурм, он схватил королеву в охапку и во главе своего маленького отряда бросился на прорыв, с ними было три корейских гвардейца, что могли бегать, у одного из корейцев в руках было ружье-пулемет 12 калибра, заряженное картечью, пять последних выстрелов из него пробили брешь среди толпы японцев, что шли на штурм.

Как они бежали через японцев, Христо толком не помнил, он запомнил только крошечные ножки королевы в белых носочках с отдельным большим пальцем и то, что она непрерывно визжала как сирена, колотя подпоручика сухонькими кулачками по спине. Пока прорывались за стену, это было еще ничего, но постоянный визг тогда, когда надо уже было соблюдать маскировку, привел к тому, что он попросил корейца, знающего русский язык, перевести королеве, что если она не заткнется, он (Христо) засунет ей в рот носок. Кореец говорил минут пять, не переставая бежать рядом, видимо, чтобы перевести одно предложение с короткими русскими словами, нужно потратить полсотни длинных корейских слов. Тем не менее, Мин перестала визжать и только кулем болталась на плече бегущего Христо (он же не уточнил, чей носок он ей засунет в рот, а вдруг не ее, а свой!). Наконец, добежали до места, где оставили лошадей. Христо аккуратно снял королеву с плеча и она тут же ударила его по лицу, что-то произнеся. Спросил корейца, что сказала королева, тот ответил, что сегодня Христо отрубят голову за то, что он прикасался к телу королевы. Странная благодарность, подумал Христо, делая шаг в сторону и тут в спину его что-то ужалило. Тут же раздались выстрелы, но свои, а Христо почувствовал, что ноги его деревенеют и повалился на землю ничком.

Все увидели, что из спины подпоручика торчит блестящая звездочка, один из русских охотников собрался было ее вытащить, но охотник-кореец его оттолкнул и взявшись за «звездочку» полой одежды, вытащил сюрикен[3]. Потом он сделал разрез, звездочка вошла неглубоко, но края лезвий были отравлены, поэтому охотник выдавливал кровь из окружающих тканей. После этого отошел к трупу синоби, порылся у него в сумке, но ничего из лекарств не нашел, впрочем всю сумку взял с собой, также как и кинжал с пояса. Синоби маскировался под валун и ждал, неизвестно сколько часов, сохраняя неподвижность — и дождался своего врага. Это предрассудок, что ниндзя-синоби всегда одеты в черное — они одеты в одежду, которая позволяет им слиться с окружающей местностью — вот и на этом была грязно-бурая накидка. Потом кореец приложил тряпку, пахнущую мочой (вот зачем отходил в сторону), и примотал ее русским бинтом.

Дальше ехали, стараясь успеть оторваться от погони, пока не доехали до сгоревших японских бронеходов. Мин удивилась, кто остановил «машины смерти» — кореец показал на Христо. Дальше уже была своя территория, доехали до госпиталя, Христо был без сознания, его держали на лошади с двух сторон. Доктор удивился тому, что ранка маленькая, а пациент практически в коме, но тут появились корейцы, которые привезли старого корейского знахаря. Он приготовил отвар и велел поить им подпоручика, так Христо и спасли, но болел он два месяца. Генерал Нечипоренко написал наградное представление на Орден святого Георгия 4 степени о награждении Христо за спасение с риском для жизни корейской королевы, сделанное в условиях боя с превосходящими силами противника и увенчавшееся полным успехом, причем подпоручик закрыл королеву своим телом от отравленного оружия и только чудом выжил.

Однако, новый царь написал резолюцию на рапортах Нечипоренко и Обручева, что, мол, ничего такого особенно геройского подпоручик не совершил, вот командир батареи подбил четыре японских боевых колесницы. Обручев пытался объяснить, что подбил он их только потому, что руководствовался указаниями подпоручика Ибрагимова, знавшего как бороться с этим новым оружием, но Николай II и слушать его не стал, сказал: «Как, у меня в армии подпоручик приказывает штабс-капитану?» и написал резолюцию: «Анна с мечами 3 степени». Штабс-капитана, командовавшего батареей, наградили Георгием (ему зачли еще и бронеход, сожженый спецназовцами на бивуаке). Эту историю потом подполковник Стрельцов рассказал подпоручику.

Впрочем, Обручев своей властью написал Христо представление на чин поручика по Главному Штабу, повышение в чинах прошло огромным списком к Пасхе, поэтому Николай подмахнул его не глядя, но через некоторое время и генерала и свежеиспеченного поручика отправили в запас. Недолгое время штабом руководил генерал Куропаткин, который быстро пошел на повышение, став Управляющим делами Военного Министерства, а потом и Военным министром[4], после этого руководить Главным Штабом пришел ставленник Куропаткина генерал Сахаров, оба теперь в фаворе у нового царя, а вот генерал Обручев и поручик Ибрагимов — не в фаворе, а в отставке.

Вот так поболтали и отправились отдыхать. На следующий день Христо получил приглашение во дворец, на аудиенцию к королеве. Приведя себя в безукоризненный вид, поехал на аудиенцию (а меня почему не пригласили???). Вернулся сияющим как начищенный пятак — на его сюртуке блестел серебром и эмалью орден Христа пятой, рыцарской степени. Утешая меня, сказал, что я и так командор этого ордена, только ношу крест редко. А вообще, он привез от королевы конверт для меня. В конверте было письмо без подписи, в котором сообщалось, что вечером, в девять пополудни у входа в отель меня будет ждать карета с баронской короной на дверце, которая отвезет меня на виллу «Роза».

Если бы я получил письмо от портье отеля, то, естественно, никуда бы не поехал, но Христо сказал, что сама королева вручила ему конверт с просьбой передать лично мне в руки. Уложив Ваню и попросив Христо присмотреть за мальчиком, в назначенное время вышел из отеля и сразу увидел черную карету с баронским гербом, увенчанным короной. Сел в карету и после недолгой дороги вышел у особняка, утопающего в зелени деревьев. Приглушенным шторами светом светились только два окна второго этажа. Карета осталась у входа. Калитка была открыта, так же как и входная дверь здания, прошел наверх и на верхней площадке мраморной лестницы с античными статуями увидел женщину в платье античного стиля, которая выглядела как ожившая греческая статуя, даже волосы были уложены в сложную прическу как на древнегреческих образцах. Догадался, что это королева, но, не зная как себя вести в такой обстановке (никаких слуг, похоже, мы одни в доме), молчал и она заговорила первой:

— Александр, как долго мы не виделись, а ты все такой же.

Значит, мы на «ты» и по имени, это становится интересным, в насколько близких мы отношениях.

— Прости, моя королева, это не от меня зависело.

— Да я читала газеты и знаю про твою трагедию.

Разговаривая, мы прошли в большую комнату, посреди которой стоял стол и два кресла, а рядом сервировочный столик с ведерком, из которого торчали горлышки двух бутылок шампанского. На столе были расставлены закуски, стояла большая ваза с разнообразными фруктами. Королева взяла меня за руку и произнесла, что понимает мое горе, так как сама потеряла несколько лет назад дочь Александру, скончавшуюся сразу после родов, но ее ребенка удалось спасти[5]. Так что пусть и меня утешит выживший сын, а время — лучший лекарь. Говоря эти слова утешения, королева приблизилась ко мне и я почувствовал ее грудь сквозь тонкий шелк платья.

Желание обладания этой женщиной затопило меня, но тут внутри раздался голос: «А как же Маша? Почему ты забыл про Машу?». Что это за голос? Моя совесть? Ничего подобного прежде не происходило… Я слегка опешил и королева это сразу почувствовала, но сделала неправильный вывод:

— Ты не можешь забыть жену? Ах я, старая дура! Конечно, мне уже больше сорока, а Маша была как нежная роза, как я могу сравниться с ней!

Я стал утешать королеву, говорить, что она вовсе не старая, что я со своими сединами выгляжу старше ее, а уж после того, что со мной натворили проклятые немцы со своей электрической машиной я и вовсе чувствую себя непонятно кем.

— Ольга, ты умная красивая женщина, правда-правда! А кто сейчас руководит повстанцами, разве не ты! Кто символ сопротивления? — Королева Эллады! Ты прекрасна как античная богиня и совсем не меняешься с годами.

— Саша, и ты тоже не меняешься, я помню тебя на параде твоего отряда, когда ты отправлялся в Эфиопию, я сразу влюбилась в тебя: вот он, сказала я себе — настоящий рыцарь, который ведет своих людей в неизвестность, быть может, навстречу смерти и они воспринимают его как своего вождя. Ты знаешь, ведь это твоя убежденность в правоте и то, с каким видом ты вел своих людей на войну и победил, подвигла и меня возглавить движение сопротивления туркам. Как жаль, что ты не был рядом со мной. Король — он только король на троне, я потеряла для него интерес, когда нарожала семерых детей и обеспечила генеалогию греческой династии. Он всегда скептически относился к моему покровительству русским морякам и как раз это послужило причиной разрыва наших отношений, когда он сказал: «Что же Россия не заступилась за Грецию, видать, турок боится!». А ведь я знаю, почему Россия не смогла помочь — тогда бы ей пришлось вести войну на два фронта в девяти тысячах верст друг от друга. Так что прости бредни старухи и давай просто поужинаем как старые друзья.

Я разлил шампанское и мы прекрасно провели вечер, а как — об этом я не скажу никогда и никому.

Вернулся в отель я уже под утро, открыл своим ключом дверь и увидел Христо, который не спал и охранял сон Ванечки. Христо ничего не сказал, не спросил и отправился к себе.

Утром я сообщил Христо, что наши паспорта готовы и мы можем сегодня их забрать, а адмирал Макаров, командующий эскадрой Средиземного моря по ходатайству королевы эллинов предложил нам продолжить путешествие на броненосце «Император Николай I», отправляющимся на ремонт в Петербург. Броненосец покидает Пирей завтра и сделает лишь две остановки — на Спитхедском рейде вблизи Лондона и в Германии в Киле, откуда «Император Николай I» будет сопровождать построенный в Германии броненосец «Императрица Мария»[6]. Немцы построили корабль, но артиллерию будут ставить нашу.

Собрав пожитки, отправились на «Николай». В каюте командира нас встретили два человека, чьи лица показались мне знакомыми.

— Александр Павлович! Рад видеть вас в добром здравии, а то тут слухи пошли два года назад, что ухайдакали вас немцы. Я вот Степану Осиповичу Макарову, нашему флагману эскадры рассказывал про ваши абиссинские приключения и как вы нас принимали у себя в губернаторском дворце, когда мой «Джигит» первым из русских кораблей пришел в порт Массауа.

Ага, значит, моложавый контр-адмирал и есть Макаров[7], а вот кто же мой знакомец по Абиссинии?

— Буду рад приветствовать вас на борту «Николая I», как действительного тайного советника в бозе почившего императора нашего Александра Александровича, мир его праху, не откажите занять адмиральскую каюту, тем более что вас, как мне сказали, трое: вы, ваш сын и поручик Ибрагимов, сопровождающий вас в путешествии. Поручик, как я слышал, тоже человек геройский, прямо как тогда ваши люди, захватил с пятью членами экипажа шхуны турецкий артиллерийский сторожевой катер. Вам будет назначен вестовой, адмирал обычно принимает пищу у себя в салоне, так что вам все будет доставляться из офицерской кают-компании, но, естественно, за взнос буфетчику, от этого даже адмиралы не избавляются. Кухня у нас хорошая, надеюсь, будете довольны. Если какие вопросы — пожалуйте ко мне — каюта капитана напротив вашей.

Когда все разместились в адмиральской каюте, а она была огромной: ванная, спальня, столовая, гостиная и кабинет, обставлена мебелью красного дерева, на стенах картины. Вот почему наши броненосцы, вроде бы стальные, а горели как баржи с дровами, ведь у господ офицеров тот же стиль (деревянные стеновые панели, обилие мебели), но поскромнее. Еще в каюте была большая библиотека, что меня порадовало, много книг на иностранных языках, и не французские романы, а военно-морская литература, преимущественно, английская. Но, рьяно бросившись читать, я вдруг обнаружил, что знания английского у меня весьма примитивные, немецкий и французский свободно, а вот английский…вроде бы я его знал, забыл что-ли? На русском были комплекты Морского Сборника за последние десять лет, был и ежегодник «Военные флоты и морская справочная книжка» под редакцией Великого князя Александра Михайловича, так что чтением я в дорогу обеспечен. Христо с Ваней пошли прогуляться на палубу, мальчик был поражен размерами стальной громадины, огромными баковыми орудиями, в жерло которых он без труда мог бы залезть сам (еще бы не удумал осуществить эту задумку, с него станется). Христо-Хаким возился с Ваней, буквально пылинки с него сдувая, что тоже у меня вызывало вопрос: как это мой телохранитель рискнул нашими жизнями, ввязавшись в бой с турками, не проще было бы его приятелю капитану Бакчосу высадить нас в Пирее, а потом уж идти с опасным грузом к повстанцам? Но, подумав, я понял, что мой телохранитель в какой-то степени сомневался во мне, тот ли его хозяин, что и был, либо сломался в психушке, вот и выбрал испытание, впрочем, дав инструкцию о том, что в случае чего, мы — пленные или заложники.

В обед капитан I ранга фон Фелькерзам Дмитрий Густавович (прочитал полное имя на табличке) представил нас господам офицерам, расписав наши подвиги, не забыл и Христо, назвав его героем конфликта в Корее, кавалером трех боевых орденов. Вот только умолчал про турецкий катер и правильно сделал — что знает адмирал, не нужно знать мичману. В Спитхеде на борт погрузили несколько плит английской брони. В это время не нужно шпионить, красть образцы вооружений — промышленники сами заинтересованы в увеличении заказов: ну и что, что рядом с японским броненосным флотом будет строиться русский?! Правда, заказ броневых плит был не столько для того, чтобы заказывать здесь броненосцы, сколько для того, чтобы посмотреть как английская (а, значит, и японская) броня противостоит русским снарядам.

[1] Заниматься сбором и дележом трофеев и грабить местных жителей.

[2] С 1884 г. в прапорщики производили либо в военное время, либо в иррегулярных войсках, военные училища выпускали только подпоручиков, что для окончивших по 1 разряду, что — по второму, для первого разряда была льгота производства в следующий чин в год.

[3] Метательная звездочка, оружие синоби, которых у нас почему-то принято называть ниндзя.

[4] В реальной истории — 1898 год.

[5] Великий князь Дмитрий Павлович, участник убийства Распутина.

[6] Реально, этот корабль— русский дредноут с таким именем, был построен на Черном море в Первую мировую войну и погиб на Севастопольском рейде от взрыва, причина которого точно не установлена до сих пор.

[7] Макарову на время действия не исполнилось и пятидесяти лет и он уже восемь лет как был контр-адмиралом.

Глава 5. Волшебная шкатулка

13 сентября 1898 г.

Стоим на рейде Киля рядом с построенным для России броненосцем типа «Бранденбург». «Бранденбурги» отличались расположением орудий главного калибра попарно в трех башнях[1], одна за другой. У немцев это были одиннадцатидюймовые орудия, но в России стараниями Великого князя Александра Михайловича принят единый стандарт снарядов главного калибра для вновь строящегося броненосного флота — только 12 дюймов, артиллерия среднего калибра — только орудия Канэ 120 мм и 150 мм и противоминная артиллерия (то есть, для действия против миноносцев) — 75 мм того же Канэ. Теперь «Императрица Мария» — так будет называться корабль в Императорском флоте пойдет вооружаться на Балтийские верфи. Сандро, оплачивающий строительство броненосца, отказался от навязываемых немцами громоздких боевых марсов, усилив бронирование боевой и кормовой рубок. В целом, вес брони составлял треть всей массы броненосца, вроде неплохо, но толстый броневой пояс был относительно нешироким.

Все эти данные я почерпнул из разговоров офицеров в кают-компании. Сначала они собирались раскрутить меня на прочтение лекции о новом слове в строительстве броненосцев и их применении. Когда я стал отказываться, говоря, что я человек сухопутный и в морском деле ничего не понимаю, это сочли за шутки и скромничанье. Оказывается, Сандро где-то не только упомянул, но и написал, что идею строительства броненосцев нового типа ему подсказал именно я. По словам офицеров выходило, что я выступал за крупнотоннажные корабли, полностью бронированные, с мощными машинами, дающими не менее двадцати узлов хода.

Вооружение таких кораблей должно состоять из 6–8 орудий калибром двенадцать дюймов и противоминной артиллерии при сведении до минимума шестидюймовок среднего калибра, а в перспективе — отказ от среднего калибра. Задумка была такой, что броненосец нового типа мог уйти от сильного противника, например эскадры, а встретившись со слабым, например старыми броненосцами, топить их одним залпом с большой дистанции, оставаясь неуязвимым. Дистанции, на которые предполагалось стрелять, были около 40–50 кабельтовых, что многим представлялось сказочным, зато относительно скорострельные шестидюймовки, так хорошо показавшие себя в последние конфликты на море, на таких дистанциях не пробивали броню броненосца, а то и вообще не достреливали до него. Естественно, полный отказ от каких-либо торпедных аппаратов на броненосцах — они не должны сближаться с противником на короткие дистанции.

Одни были за такое революционное решение, но большинство адмиралов было против, тогда Сандро заложил свой дворец и имения, драгоценности жены и заказал в Италии еще один броненосец, уже не «по мотивам», как тип «Бранденбург», тот, что мы видим перед собой, а полностью отвечающий условиям технического задания, что сейчас обсуждают во всех кают-компаниях флота. Сандро поддержал малоизвестный, но, говорят, талантливый кораблестроитель Скворцов и строитель данного корабля, итальянский инженер Куниберти. Оба этих инженера в свое время предложили такие же проекты, но тоже были раскритикованы маститыми адмиралами[2]. И вот теперь в Италии проходит ходовые испытания броненосец, что будет носить имя «Император Александр III» и Сандро сказал, что, если будет война, он сам встанет на мостик этого броненосца. Говорят, что корабль выдает двадцать узлов и даже чуть больше, но пока еще не установлена артиллерия — ждут прибытия двенадцатидюймовок с Обуховского завода. Хотя башни с погребами и элеваторами уже смонтированы, нет только их крыш.

По слухам, механизация башен корабля такая, что скорострельность главного калибра увеличится чуть ли не вдвое — до одного-двух выстрелов в минуту! А это сразу заткнет главный аргумент противников кораблей этого типа, мол, шестидюймовые скорострелки изрешетят незащищённые участки корпуса. Офицеры всех флотов даже объявили подписку, чтобы компенсировать Великому князю хотя бы часть его затрат, ведь он единственный из Романовых на свои деньги строит два дорогостоящих броненосца. Авторитет Сандро и так высокий на флоте — как же, участник сражения в Желтом море, сам вел броненосец, когда все офицеры на мостике погибли, а Сандро оторвало кисть руки и выбило глаз, теперь этот авторитет взлетел до небес.

Удалось «отбояриться» от лекции тем, что я только подал Великому князю идею подобного корабля, а уж детали он обсуждал со специалистами — Скворцовым и Куниберти. Вроде прокатило и я попросил разрешения старшего офицера только присутствовать в кают-компании, читать прессу и пить кофе. Буфетчику Христо сразу внес все деньги сполна, чем снискал его расположение. Старший офицер тоже не возражал, а он царь и бог кают-компании, даже командира сюда только приглашают, сам, без приглашения командир не имеет права переступить порога, то есть комингса, кают-компании. Через некоторое время все привыкли, что я здесь так, вроде мебели и меня перестали стесняться, поэтому я почерпнул массу сведений о текущем состоянии флота.

Во-первых, никто не сомневался, что скоро будет война с Японией и решающая схватка будет на море. Именно для этого впервые в короткие сроки строится мощный броненосный флот. Все отечественные верфи, кроме Николаева на Черном море, загружены, но и там строятся пароходы Доброфлота, которые частью должны подвозить уголь и боеприпасы, а другой частью — действовать на коммуникациях в качестве вспомогательных крейсеров второго ранга при установке на них артиллерии, для чего в проект уже при строительстве кораблей закладываются все конструктивные решения и допуски.

Во-вторых, в связи с полной загрузкой отечественных верфей заказы размещены за границей, везде, кроме Великобритании, которая может наложить секвестр на построенные корабли (всем известно, что Япония — их союзник и финансируется из Британского Адмиралтейства). И практически все заказы за границей финансируются богатейшими людьми Империи, чего ранее не бывало, такое было распоряжение покойного государя и новый царь не осмелился его отменить.

В третьих, и это очень печально, никто толком не знал силы и текущее состояние японского флота. Оценки были очень широкого спектра: от шапкозакидательских до сведений об устрашающей мощи новейших японских броненосцев британской постройки и их несметном числе.

Из интересных данных было еще то, что Великий князь Георгий построил за свой счет на верфях Шихау в Германии два быстроходных бронепалубных крейсера 2 ранга, которые, скорее, выглядели как большие истребители (то есть, эскадренные миноносцы) со скоростью в 25 узлов, шестью 120-мм орудиями Канэ и пятью торпедными аппаратами. По мнению адмирала Макарова, развивавшего концепцию флота безбронных скоростных крейсеров водоизмещением около трех тысяч тонн с солидным вооружением, это был идеальный боевой корабль. В Японии уже построен такой корабль — улушенный эльсвикский крейсер фирмы Армстронга «Идзуми».

До бесконечности спорили об орудиях системы Канэ и их преимуществах или недостатках по сравнению в теми же орудиями Армстронга, что стояли у японцев. Несли «по кочкам» бывшего генерал-адмирала Алексея Александровича, благо теперь можно кусать поверженного «сластолюбивого льва» сколько угодно — мол, поддался «семь пудов августейшего мяса» на извечную любовь к французским штучкам — приняли на вооружение орудия Канэ, а вот они и ломаются массово. Оппоненты утверждали, что Армстронги ломаются тоже часто и при сравнительной проверке с системой Канэ недостатков у них тоже было будь здоров, а самая распространенная поломка Канэ — при максимальном подъеме орудия ломается последний зуб дуги — так не поднимай орудие до конца и всего-то, все равно при максимальном угле возвышения попасть — это что-то из ряда вон выходящее… Зато орудия Канэ бесспорно «уделывают» Армстронга по скорострельности и точности попадания. И выпускаются они в России по лицензии на Обуховском и Пермском заводах, так что проблем ни с орудиями, ни с запасными частями нет.

Вот так я набирался военно-морской премудрости, слушая последние сплетни мичманов и лейтенантов. Христо больше уделял внимания моему сыну, чем я сам: он тренировал его и физически и обучал ножевому бою, выстругав два ножа из бруска, взятого у корабельного плотника. Занимались они в закрытом с трех сторон закутке у кормовой рубки, там была площадка диаметром метров пять, вот там они и растягивались, потом пытались достать друг друга деревяшкой и уйти от удара противника. Прогуливаясь по палубе, услышал как-то разговор вахтенного офицера и его приятеля.

— Ты будешь удивлен, Вольдемар, но я как-то был свидетелем занятий с княжеским сыном, когда проверял подготовку пулеметчиков на боевом марсе. Как ты знаешь, оттуда все видно, — говорил один офицер другому, аристократически грассируя, — этот так называемый поручик, что по виду самый настоящий разбойник, обучает княжича разбойничьим приемам с использованием ножа. Я бы понял, если бы княжича учили фехтованию на холодном оружии, но воровским ухваткам, помилуй бог…

— Согласен, мон шер, какая-то это странная троица. Князь — не князь, а какой-то телеграфист в очечках по виду, сидит, газетки почитывает. Спутник его — точно, абрек какой-то! Не удивлюсь, если выяснится, что они — аферисты и самозванцы!

20 сентября 1898 г. Петербург.

Вот так «аферисты и самозванцы» добрались до Кронштадта, прошли пограничный и таможенный контроль. Наличие двух револьверов и ножей никого не смутило, должны же приличные господа постоять за себя в путешествии, а вот отсутствие ценностей и часов напрягло таможенника, хотя мы были вполне платежеспособны — у Христо еще оставалась целая пачка английских фунтов. Пришлось придумать отговорку, что в отеле нас обчистили. Петербург встретил обычным дождичком, но было довольно тепло для сентября — «бабье лето». Впрочем, дождик скоро кончился, не пришлось даже надевать купленные в Лондоне предусмотрительным Христо легкие пальто. Потом ждали катер в Петербург, ехали на извозчике. Ванечка глядел во все стороны восхищенными глазенками, похоже, что город на Неве ему понравился, тем более, что выглянуло солнце и стало совсем тепло. Я взял на себя роль экскурсовода и рассказывал сыну о местах, где мы проезжали. Дом Христо располагался между Дворцовым и Благовещенским мостами, на 3 линии Васильевского острова. В общем-то, это центр, тут и Университет рядом и здание Двенадцати коллегий, есть и погулять где — тот же Румянцевский садик.

Дом с первым каменным этажом, на высоком цокольном каменном этаже, второй этаж и небольшая мансарда, где отвели мне кабинет и спальню — деревянные, из бруса, утепленного паклей и обшитого досками. Дом Христо выбрал себе добротный, высокий каменный цоколь — это защита на случай наводнения, которые в Питере бывают регулярно, а Нева — вон она, в паре сотен метров. Так что, до деревянных стен второго этажа — метра четыре камня, а выше бывало лишь в 1824 году — более 420 см, обычно — в районе двух метров и менее, то есть, с учетом, что дом и так стоит на поверхности земли, находящейся на полтора метра выше уровня реки, здесь вполне безопасно жить.

В моем кабинете поставили стол с малахитовым дедовым письменным прибором, на стене повесили старинное оружие, книжный шкаф со всеми книгами привезли с Екатерининского канала. В общем, домочадцы Христо приняли нас как дорогих гостей, слуг с доме не было: со всем управлялась Малаша и Ибрагим, который так и не крестился, так как плохо говорил и читал по-русски, даже «Символ веры» прочитать не мог. Четырехлетняя Маша делала вид, что помогает матери, а сама только путалась у всех под ногами, но не ревела, с Ванькой они пока смотрели друг на друга настороженно, соблюдая «вооруженный нейтралитет», Ибрагим тоже на глаза не лез, встретив отчима и гостей, почти сразу исчез.

Христо показал мне дом, он был небольшим в длину, всего семь окон по фасаду, сбоку — ворота во внутренний двор, где место было только для каретного сарая в торце, везде тень, так что ничего не растет, кроме чахлой травки: с трех сторон — брандмауэры домов: типичный питерский двор-колодец. Возле сарая — поленница дров, вот и все достопримечательности. Цокольный этаж, он же подвал, удивил подобием спортзала и тиром, еще на этаже была мастерская Ибрагима, где он сейчас и работал. Мы зашли и увидели станок с абразивными кругами, парень сидел с налобной лупой, как у часовщиков и рассматривал кристалл. Показал мне, это был весьма искусно ограненный горный хрусталь, ну прямо такой же, как Исаак пытался мне втюхать при нашем знакомстве в Хараре семь лет назад. Потом Ибрагим показал мне свои изделия — серебряные серьги и подвески с ограненным хрусталем. Сделано все было очень профессионально, я похвалил Ибрагима и было видно, что ему это приятно.

Затем Христо продемонстрировал свой тир. Стрелять в городе нельзя — соседи сразу нажалуются в полицию, но револьверных выстрелов с улицы практически не слышно — слуховых окон здесь нет, а вентиляция вытяжная — в трубу. Кроме того, Христо показал глушитель на «Наган» — навинчивающийся металлический цилиндр с кожаными перегородками. Убедившись, что входная дверь закрыта на щеколду, Христо повернулся к пулеулавливателю и с десяти саженей два раза выстрелил в сердце ростовой мишени, где был закреплен листочек бумаги — пули легли практически одна в другую, а звук был как хлопок открываемой бутылки шампанского.

Отставной поручик объяснил, что это изделие для бесшумной стрельбы[3], творение одного из его «спецназовцев», один из таких шумогасителей установлен на мой пистолет-пулемет. Христо рассказал, что, когда съезжали с Екатерининского, он забрал оставшийся ящик с пятью пистолетами-пулеметами. Тот «Стенор» который я ему выдал для освобождения посольства в Эфиопии, он привез обратно, три взял с собой в Корею для своего отряда, один там и пропал, вернее, в критической ситуации при угрозе захвата был утоплен в болоте, разобранным на части, еще здесь оставались два «Стенора», прямо в заводской смазке. Всего теперь у нас дома, кроме четырех пистолетов-пулеметов (один «Стенор» сейчас у агента в Швейцарии), три «Нагана», новомодный пистолет Маузера с кобурой-прикладом, мой наградной «Штайр» и один «Смит-Вессон», оставшийся от Ефремыча, царствие ему небесное.

— Христо, а что, «Стенор» можно купить в Петербурге?

— Нет, хозяин, я не видел. Норденфельт вообще закрыл свой охотничий магазин, а наши оружейники так и не освоили производство этих машинок. Генералы сказали, что армии они ни к чему, даром только дорогие патроны переводят. И это несмотря на хорошие отзывы от казаков Нечипоренко, да и жандармы с пограничниками вроде довольны были. Недовольны были только финансисты-интенданты: дорогие, говорят ружья, лучше двадцать обычных трехлинеек сделать за те же деньги.

— Да, кстати, про деньги, «презренный металл». Ты говорил, что в банковской ячейке «Лионского кредита» хранится моя шкатулка с документами и там есть немного денег и драгоценных камней, которые надо поделить. Давай завтра съездим в банк, а то мне неудобно сидеть у тебя на шее без копейки в кармане.

— Конечно, съездим, хозяин, а по поводу денег не волнуйтесь — все вернем!

21 сентября 1898 г., среда, Санкт-Петербург.

Утром поехали в банк, перед этим Хаким отдал мне пожелтевший запечатанный конверт с кодом внутри: вскрыл, посмотрел и запомнил. В банке долго изучали мой паспорт, обратив внимание на дату выдачи менее месяца назад — объяснил, что паспорт украли в Греции, но поручители были солидные и все восстановили. Попросили подождать, видимо, телефонировали в МИД справляться о паспорте князя Стефани. Но все было очень уважительно — все же на мне было генеральское пальто нараспашку и был виден шейный крест ордена Александра Невского, так что не «Вася из подворотни». Потом вернулись, отдали паспорт и с еще более глубокими поклонами в присутствии клерка и охранника я был допущен в хранилище, набрал код и дверца открылась без проблем — внутри были деревянный ларец приличных размеров и веса и кожаный мешок, тоже пуда на полтора. На тележке в моем присутствии вывезли все добро и мы его забрали: Христо дал «денюжку» и два дюжих охранника погрузили наш багаж в ноги седокам. Путь назад прошел без приключений, Ибрагим правил ловко — видимо привык к Петербургу и его хаотическому уличному движению. Перенесли в мой кабинет и Христо, вручив мне ключ от шкатулки, сказал, что в ней — только мои вещи, а все, что в мешке, мы должны поделить на три равных части между мной, Христо и Ибрагимом. Достали из мешка его содержимое: в самом тяжелом мешочке было четыре сотни золотых монет — их поделить было проще. Потом Ванечку послали за Ибрагимом, так как в мешочках поменьше были драгоценные камни, ограненные и неограненные, отсортированные по размерам и, видимо, качеству. Пришел Ибрагим и сказал, что это так — в мешочках разные по стоимости камни. Потом стали их раскладывать на три примерно равные кучки. Сначала были ограненные бриллианты, потом неограненные алмазы, причем в каждой кучке оказалось по два-три крупных камня, затем были цветные камни — рубины и сапфиры, а также те, названия которых я не знал, а Ибрагим не мог перевести их на русский язык. Продолжалось все это долго, Ибрагим иногда рассматривал камни в лупу, объясняя, что хотя камень и большой, но в нем есть трещины и включения, что значительно снижает его стоимость. Наконец все разложили и Ваньку послали в спальню, проинструктировав, что, когда зададут вопрос «кому?» он должен назвать одно имя из трех присутствующих людей. Наконец каждая кучка обрела своего владельца.

— Скажи, Ибрагим, сколько одна такая кучка может стоить, ну, например, твоя? — я ткнул пальцем в переливающуюся и блестящую всеми цветами радуги кучу камней.

— Не знай, барина, надо эта, грань, шлифовка, тогда цена камень можно сказать. Счаз нелизя сказать, барина.

— Ну, хотя бы, примерно, — тебя самого надо еще шлифовать и шлифовать, за пять лет не выучить язык!

— Примерно, эта, триста тысяча рубля, барина, может и половина мильон будет, а может больше, барина, мильон.

Христо послал Ибрагима за мешочками в которые можно сложить его камни.

— Христо, может, парень и мастер, но по-русски он так и не выучился говорить, что же с ним дальше-то будет? Я думал, мы ему мастерскую купим, в гильдию определим, а его любой грамотный обведет вокруг пальца. Кстати, как у него с воинской повинностью?

— Приписан к призывному участку[4] и признан годным по здоровью. До жеребьевки ему еще три года

— Ладно, будем думать, но язык надо выучить!

Все ссыпали камни в принесенные мешочки, так, чтобы не нарушить сортировку.

— Сможешь огранить этот камень, Ибрагим? — я дал небольшой алмаз Ибрагиму.

— Буду пробовать, барина!

Когда Христо с Ибрагимом ушли, продолжил дальше изучать содержимое шкатулки. Достал еще мешочек с камнями, которые были, большей частью, огранены и выглядели лучше, по крайней мере, крупнее, чем только что поделенные бриллианты. Среди них были и крупные бриллианты и отполированные рубины и сапфиры, был даже крупный звездчатый сапфир. Достал шкатулку с украшениями тонкой работы и крупными драгоценными камнями, немалой, видимо, цены. Скорее всего, это вещи жены, а вот и мои награды, высший орден — Святого Александра Невского со звездой и красной лентой, три боевых ордена с мечами — Анны 1 степени, Владимира 3 и 4 степеней, видимо, за Эфиопию… Несколько иностранных орденов, в том числе и с бриллиантами, все выглядит очень достойно.

На дне много бумаг: акции трансваальских золотых приисков, сертификат акций компании Виккреса, вроде это уже Виккерс-Армстронг, акции российской Императорской Механической и оружейной компании на два миллиона рублей, и патенты, патенты, патенты, российские и иностранные. Ладно, с этим я позже разберусь! А вот что это за тетради в клеенчатых обложках, видимо, финансовые документы, посмотрим… Начал читать и читал, не отрываясь до самого вечера. Не каждый день читаешь свой дневник в первый раз, да еще какой дневник! Временами почти Жюль Верн с изобретателем Сайрусом Смитом, а временами что-то вроде Буссенара с военно-экзотическими приключениями. Понятно, что без литературных изысков, писался ведь он не для чужих глаз, поэтому и хранился вместе с ценностями. Оказывается я, или половина моего я, попал сюда прямиком из XXI века, отсюда и некоторые проблески знаний в отсутствующих в этом мире понятиях. Как я понял из текста, в результате симбиоза двух личностей и произошел я, тот, который сейчас читает эти страницы. А где же личность Андрея Андреевича, Шурку то я почувствовал в виде проснувшейся в Афинах «совести русского народа»?

— Шурка, ау, где ты?

— Здесь, шеф, где мне еще быть, это же мое тело.

— А где Андрей Андреевич? Что-то, в отличие от тебя, он меня поучать не стал.

— Убил немец током нашего Андрея Андреевича, нет его теперь с нами и умений и памяти о будущем тоже теперь нет… Вот поэтому вы и забыли английский, так как Андрей Андреевич знал этот язык, а я — нет, только немецкий и французский.

— Жалко, он ведь мне как-то ближе по духу был, я больше себя с его временем ассоциирую, чем с твоим. И навыки у меня его остались, вот термины стал вспоминать, но убей бог, не вспомню, что там в будущие годы произошло, а ведь он это знал. И все технические штуки из будущего, что здесь изобретениями стали — это тоже Андрей Андреевич нам с тобой дал. Так что, мы теперь только наблюдатели за ранее запущенным процессом, нового нам ничего не придумать.

Почувствовал, что Шурка замолчал, обиделся, что ли, на то, что отставной подполковник мне как-то был ближе по духу, чем неудачник-юрист.

— Шурка, ты что, обиделся на меня? Не обижайся, было бы совсем плохо, ели бы чертов немец и тебя убил!

— Да и меня тогда шандарахнуло будь здоров как! Просто Андрей Андреевич был старенький уже, ему и того хватило, а я потом оклемался. Тем более, что опий, что перед разрядом тока нам вводили, на меня больше всего действовал, на вас вообще никакого действия, а я был как под наркозом, вот, наверно, поэтому мое сознание и уцелело (ну понятно, у меня и сознания своего нет, я же продукт симбиоза, вот поэтому мне все «как с гуся вода», даже местный доктор Менгеле, тьфу, Шнолль! мне нипочем). Нет, шеф, я просто про Машу вспомнил, вот мне и стало грустно.

— Да, вот что, Шурка, Машу мне тоже очень жаль, но что есть — то есть. И твои действия как «совести» считаю недостойными — я ведь взрослый мужчина, что мне теперь, обет безбрачия давать? Четыре года воздержания — это не сахар, скажи спасибо еще, что я, щадя твою нежную душу, по борделям не шатаюсь.

— Да я все понимаю, шеф, только Машу очень жалко…

Посмотрел на нашу свадебную фотографию, Маша действительно была очень красива и, судя, по дневнику, мы любили друг друга, да вот так все печально закончилось. Нет, не закончилось, жизнь продолжается и я еще буду бороться, чего бы мне это не стоило! Я как-то не очень обременен всякими «мерлехлюндиями» XIX века и аборигены еще пожалеют, что связались со мной…

Пошел посмотреть, как там Ванька, он все играл на моей кровати в оловянных солдатиков, которых купил ему в Лондоне добрый дядя Христо, а сейчас что-то затих, «бумканья», которым он изображал выстрелы, не слышно. Открыл дверь в спальню и что же — спит мой фельдмаршал прямо на поле боя, что твой Кутузов. Разбудил, заставил пописать в горшок, раздел и накрыл одеялом, так — то лучше будет, а сам продолжил чтение дневников. Читал и перечитывал всю ночь, даже выписки кое-какие делал, типа плана предстоящих действий. Благо у Христо в доме электричество[5] и у меня на столе стоит хорошая электрическая лампа под зеленым абажуром.

На ближайшее время наметил посетить банки, вдруг не везде дотянулись шаловливые ручки родственников. Нанести визит вежливости вдовствующей императрице Марии Федоровне и узнать про Сандро и Джоржи. Встретится с премьером Витте — оказывается, он мне полмиллиона рублей должен за золотые акции, а так как он с моей помощью, наварил на них не менее четырех лямов, скорее всего, вернет одолженное. Проверить, как идут дела на Военно-механическом, что под себя Второв подгреб. Интересно, по какому праву тетка продала ему мою долю — акции-то в шкатулке. Да и Зернова надо навестить, узнать, что там с бронеходами, были ли они у нас в Корее, раз японцы уже подсуетились. Заехать в Москву, потом на заводы в Купавне и Александровке, интересно, как дело там идет. В общем, дел много, все очень сильно прояснилось после чтения дневников.

[1] Такое расположение орудий действительно может считаться дредноутным. Однако для дредноута недостаточное бронирование и, главное, скорость хода, всего 16 узлов.

[2] Это правда, в 1900 г. Куниберти опубликовал статью «Проект броненосца для британского флота», где обосновал преимущества кораблей такого типа. В это же время Сандро и инженер Скворцов подали статью о новом броненосце, очень похожем на корабль Куниберти. Скворцов даже выполнил чертежи, но стараниями генерал-адмирала проект положили «под сукно»

[3] Очень напоминает глушитель «Брамит».

[4] Приписка к участку осуществлялась с 16 лет, срочная служба — с 20 лет. Призывники тянули жребий, так как армии нужно было меньше людей, чем призывалось (даже с учетом отсрочек студентам, учителям, единственным кормильцам престарелых родителей и так далее, а также признанными негодными по здоровью). Те кто вытянул солдатский жребий — призывались в армию, те кто вытянул жребий запаса — становились ратниками 1 или 2 разрядов запаса. Но до момента призыва, если убыло количество призываемых или потребовалось дополнительное количество людей, мог быть дополнительный набор из ратников.

[5] Центральная станция на 12 линии ВО была пущена в 1894 г.

Глава 6. «Мы читаем и считаем»

23 сентября 1898 г. Санкт-Петербург.

Вчера целый день перечитывал дневники, многое стал лучше понимать. Это же надо, общался, можно сказать, с путешественником во времени, а теперь что мне делать — нести дальше его флаг? Видимо да, иначе тот же Шурка не поймет, да и от окружающих позора не оберёшься: был герой, а стал обыватель. Так что примеряем шкурку покорителя времени на себя, жаль только что его знаний, а главное того, что он в дневниках именовал «послезнанием», у меня нет. Зато есть запущенные им проекты и изобретения, вот и буду их поддерживать. Не беда, что деньги раздербанили родственнички, кое-что, все-таки осталось, много больше, чем было в начале пути. Надо вот только узнать, не было ли каких новостей из Америки, от Толстопятова, он уже два года назад должен приплыть во Фриско[1] с кораблем золота. С другой стороны, куда письмо должно прийти, на Екатерининский, а там давно никого нет. То есть, надо пошуршать газетами двухлетней давности, глядишь, может, что и прояснится. Ну не мог такой опытный старатель сгинуть бесследно!

Надо записаться на аудиенцию к вдовствующей императрице Марии Федоровне, узнать придворные новости, а затем уже, определив стратегию поведения, к нынешнему «государю императору». Дело в том, что я формально получался на службе, у меня был отпуск до февраля 1894 г., но когда я попал в лапы тетки и Шнолля, то он мог быть заменен на отпуск по болезни, а затем, скорее всего, я исключен из всех списков чиновников империи в связи со смертью. Жалованье в 1893 г. мне и так не платили несколько месяцев, что то полагалось и в отпуске по болезни, а у меня сейчас каждая сотня на счету. Ну, есть какие-то ценные бумаги в шкатулке, так их еще реализовать нужно.

Пункт два по плану — «Русский для внешней торговли банк», Большая Морская, 32. Вряд ли туда Лизхен добралась, а там, согласно дневнику, остатки золота, купленного мной у старателей Толстопятова, да и какие-то деньги в ассигнациях после обменных операций по финансированию экспедиции на Клондайк.

Ну а затем (будем считать это пунктом три), навестим братца Ванечку. Христо узнал, где его лавка и то, что хозяин сегодня будет там.

Спросил у Христо, уволен ли он с правом ношения мундира? Оказалось, что — да. Но, представив ассасина в мундире поручика Главного Штаба с серебряным аксельбантом, я чуть не расхохотался. Одним словом, порешили, что, для солидности, он будет в черкеске с серебряными газырями и папахе. На груди — два боевых ордена и медаль, на подвесе — Анненская шашка «За храбрость» с алым темляком. Я надену сюртук с минимумом орденов, их и так хватает, поскольку приказа о моей отставке нет, то петлицы будут без отставного басона.

Жаль, что у Христо нет телефона, а то проблема с аудиенцией могла быть решена без личного визита — записаться можно было бы по телефону, а потом бы сообщили, что просьба принята или отклонена. Но, делать нечего, сажаем Ибрагима на козлы и едем в Аничков. За четыре года Петербург изменился мало. Разве что в центре вместо конки стал ходить трамвай и вместо газовых фонарей появились электрические (а то электричество было в Зимнем, на Невском и еще на нескольких центральных проспектах и улицах, близ каналов, где стояли баржи с передвижными электростанциями Симменса. Нам на Екатерининском, кстати, тогда повезло — одна такая баржа стояла прямо у площади Казанского собора и у нас в доме было электричество.

Записался на аудиенцию и поехали в «Русский для внешней торговли банк», на Большую Морскую. Когда я сказал, что хочу проверить счет князя Стефани, то клерк первым делом попросил документ, опять обратил внимание на дату и повторилось все то же, что и в «Лионском кредите». Но, пока ждали, я успел сделать вывод, что здесь у меня что-то есть, раз в дневнике упомянут этот банк и теперь просят подождать. Так и есть почти 50 тысяч рублей золотом, в золотых пятерках, 1200 фунтов в распечатанной пачке 20-фунтовых банкнот с королевой Викторией и тысяча с небольшим долларов. За 4 года набежало процентов золотом на 6 275 рублей с копейками, вот их и переведу в ассигнации, получится 9960 рублей и 30 копеек. Сказал, что проценты в ассигнациях, то есть, в банке осталась валюта и более десяти тысяч золотых пятерок — это два пуда золота, нам все равно сейчас возиться с ним неохота. Ну вот, смерть от голода мне не грозит, а на деньги в банке можно и дом купить и обустроиться.

Проезжая мимо лавки братца Ивана, попросил Ибрагима остановиться. Над лавкой была солидная вывеска, увенчанная двуглавым орлом, ниже золотыми буквами надпись в две строки: «Поставщик Двора Его Императорского Величества, купец 1 гильдии Иван Павлович Степанов». Еще ниже: «Всегда в продаже изысканные сыры, свежайшее масло, творог и молоко отменного качества по низкой цене»

— Пошли, Христо, прикупим свежего маслица и выдержанного сыра к нашему столу.

В лавке была небольшая очередь покупателей, терпеливо ждавших, пока их обслужит пара разбитных приказчиков в белоснежных халатах и колпаках (удивительно, где братец этого набрался, здесь врачи не всегда халат надевают, наверно, немец со спецодеждой подсказал). Спросил стоявшего у двери не то швейцара, не то охранника с солдатским Георгием на старом мундире без погон: «Хозяин здесь?»

— Так точно, ваше высокопревосходительство, здесь они! — гаркнул кавалер Знака отличия военного ордена[2], — извольте по лестнице подняться, там и кабинет Ивана Павловича.

По добротной дубовой лестнице поднялись наверх и я без стука открыл дверь. Надо было видеть лицо Ивана: он побледнел и начал мелко креститься, отходя в угол, под иконы.

— Да брось ты братец, креститься, не поможет! Садись как лучше за стол, поговорим, как вы с теткой мои денежки прикарманили… На каторгу захотел, как дядя Николаша? Эх, Ваня, Ваня, точно, нельзя тебе денег больше ста тысяч давать. Зря я тебе сто тысяч послал, пока живой был. Вот вам пример, поручик, как деньги портят человека. Пока было денег немного — был хороший и работящий справный хозяин. Стало денег много — и все, башку снесло… А тут еще сумасшедшая тетка пожаловала и подбила Ванечку на преступление..

Иван глядел на меня и губы у него мелко дрожали.

— Вот, что, братец, бери-ка ты перо, бумагу и пиши:

«Министру внутренних дел Российской Империи действительному статскому советнику Петру Николаевичу Дурново от купца 1 гильдии Степанова Ивана сына Павлова. Прошение. Нижайше докладываю вашему превосходительству о том, что я, Степанов Иван Павлов сын, будучи введен в заблуждение моей теткой Агеевой (в девичестве Степановой) Елизаветой Петровной и состоя с нею в преступном сговоре, незаконно обманным путем вступил в наследование движимым и недвижимым имуществом моего брата Степанова Александра Павловича, князя Стефани-Абиссинского в чем чистосердечно раскаиваюсь. Прошу ваше превосходительство о милостивом ко мне снисхождении. Число и подпись».

Ваня подписал и только хотел поставить число, как проблеск мысли промелькнул в его заплывших жиром глазках (братец изрядно растолстел и обрюзг), он попытался скомкать лист и заорал:

— Люди, Прошка, Васька! Вашего хозяина грабят!

Христо подскочил к Ивану, придавил его руку к столу и где-то надавил, отчего кисть братца безвольно расслабилась, мой телохранитель взял из-под пальцев Ивана помятый лист и передал мне, а сам прыгнул к двери, так как на лестнице уже раздавался топот нескольких пар ног. Дверь открылась и в нее ввалилась пара дюжих мужиков, по виду грузчиков.

— Хватайте их, это разбойники! — завизжал Ванечка.

Ближайший к Христо амбал[3] растопырил руки и попытался ухватить ассасина, но получил в грудь удар ногой с разворота, отчего вылетел обратно в дверь, сбив по пути третьего, что стоял за дверью, и они оба с грохотом покатились по лестнице. Мужик, оставшийся в комнате, еще не успел ничего понять, как к его горлу было приставлено острие шашки и он попятился назад.

— Вы что, каторжные, на офицера и генерала руки хотели поднять? — прошипел Христо, глядя в глаза перепуганного мужика. — Пойди и скажи в лавке посетителям, что ребята оступились и упали с лестницы, все в порядке, торговля продолжается!

— Так, братец, а мы продолжим — я развалился в хозяйском кресле, выперев оттуда Ваньку, который теперь стоял ни жив ни мертв и глядел на блестящее лезвие у него под носом. — Сколько миллионов получил, когда дербанили мои денежки? Только правду, за вранье будешь наказан!

— Пять, нет, семь…

— Допустим, Сколько денег на счету? Только не врать, проверю и накажу, если соврал!

— Два, нет, забыл, три… с половиной.

— Значит так, Иван. До сегодняшнего вечера переводишь на мой счет в банке «Лионский кредит» три миллиона рублей, полмиллиона тебе на жизнь за глаза хватит. На остальное, что в деле, составляешь у нотариуса договор, что даришь мне семьдесят процентов всего движимого и недвижимого имущества и семьдесят процентов дохода от него. Не забудь присоединить к договору акт оценки имущества, а то ты, по дури, остальные деньги зарыл в сарае, так что я должен быть уверен, что владею не сотней полудохлых буренок а нормальным молочным производством. Так что мы теперь партнеры, управляй делом хорошо, я же за тебя, дурака, перед покойным императором поручился… На все эти бумаги тебе неделя, не успеешь, все потеряешь через суд и на каторгу пойдешь, я тебе еще и попытку убийства добавлю — как все сделаешь, пошлешь по этому адресу на Васильевском телеграмму с адресом и фамилией нотариуса, у которого для меня лежат подписанные тобой бумаги.

Потом мы спустились вниз, по дороге посмотрел на пару выломанных резных балясин, видимо, кто-то из амбалов, падая, пытался ухватиться за них. Сами амбалы сидели внизу, потирая ушибленные места, а завидев нас, быстро юркнули в подсобку. Вместе с Христо чинно встали в очередь и, когда дело дошло до нас, попросили отрезать кусочек швейцарского сыра и завернуть по фунту масла и творога. Расплатились и, взяв покупки, никем не задерживаемые, сели в коляску и поехали домой. Впрочем, остановились у Елисеевского и еще набрали всяких вкусностей в большую корзину.

Во второй половине дня я отправился в Публичную библиотеку и принялся изучать прессу за последние четыре года.

Октябрьско-ноябрьские газеты 1893 г. сообщали то, о чем я уже читал в дневнике попаданца, как Андрей Андреевич себя называл. Разгром китайского флота, блокада трех кораблей китайского адмирала Дин Жучана в Чемульпо без угля и снарядов — все это было. Японские войска, ранее высадившиеся в Корее продвигались на север, пока не прижали китайский экспедиционный корпус к реке Ялу. Беда была в том, что на том берегу Ялу уже были японские войска вплоть до Мукдена и прорваться не было никаких шансов. Китайцы не оказывали своим блокированным никакой помощи — императрица Цы-Си и ее фельдмаршал Лин Хунцзян были озабочены продвижением японцев на Пекин с юга, тем более, что через Вейхайвей они все время получали поддержку свежими частями, боеприпасами, продовольствием и фуражом. Через три месяца нахождения в блокаде, подъев все продовольствие, сдались форты Таку, теперь по реке японские канонерки могли поддерживать свои войска огнем. То же самое происходило и в Корее, на реке Ялу, где огонь канонерок и отсутствие припасов вынудили китайцев сдаться. В начале 1894 г. из Средиземного моря в Мозампо пришли «Память Азова» с проданными Китаю броненосными фрегатами «Князь Пожарский» и «Минин», причем, на последнем «скисла» машина и он шел под парусами, в связи с чем переход занял три месяца. Так как к этому времени с тремя китайскими кораблями, оставшимися в Чемульпо, было покончено, это и был весь Бэйянский флот. Китайское Адмиралтейство так и не прислало команды на купленные фрегаты, официальной церемонии передачи и подъема китайского флага тоже не было, поэтому они стояли на якоре под Андреевским флагом у входа в бухту Мозампо, выполняя роль плавучих батарей. Кое-как проведя учения по маневрированию и стрельбам, адмирал Алексеев доложил Великому князю Алексею Михайловичу о готовности эскадры. И тут случилось неожиданное: Алексей Александрович, кичившийся тем что «я вот ваших девиаций не знаю, а уже генерал-адмирал», решил снискать лавры флотоводца и самому вести эскадру в бой и побить японцев. Основания для этого вроде бы были — по крупнокалиберным орудиям Тихоокеанская эскадра превосходила японскую в пять раз, по толщине брони — и говорить нечего. Суммарный вес залпа на наших кораблях, даже если взять только броненосец «Двенадцать апостолов», броненосные крейсера «Нахимов», «Донской» и «Рюрик» в качестве наиболее сплаванной и мобильной броненосной эскадры, был в три раза выше, чем у японцев. Так мастера подсчета «боевых коэффициентов» убедили семь пудов августейшего мяса в легкой победе над японцами, у которых и броненосцев-то не было (кроме британского и китайского старья) и броненосных крейсеров не наблюдалось. Тем более, что повод наказать зарвавшихся самураев скоро нашелся. Японский крейсер остановил для досмотра пароход «Доброфлота» и обнаружил на борту военную контрабанду: стоявшие на палубе и прикрытые брезентом два бронехода со снятым вооружением, которое лежало в трюме, груз гранат и еще какое-то вооружение. Японцы посчитали, что это оружие пойдет в Китай (наши протестовали и заявили, что оружие предназначено для защиты Мозампо) и арестовали пароход, отправив его под конвоем в порт Сасебо). МИД написал ноту протеста, японцы — свою ноту, о том что Россия поддерживает их противников — Китай и повстанцев в Корее, фактически, тем самым воюет против Японии. Поэтому, военный груз будет изъят, а корабль и команда — интернированы в Сасебо, гражданские пассажиры будут отправлены во Владивосток попутными русскими гражданскими судами. Люди с Певческого моста[4] напомнили об инциденте с послом Павловым и обстреле крейсера «Адмирал Нахимов», шедшего под ясно видимым посольским флагом. При этом в ноте говорилось, что в первом случае в качестве жеста доброй воли Россия не стала доводить дело до войны, но в случае с задержанием парохода с русским грузом для России все поставлено Японией на край военного конфликта, развязывание которого целиком на совести японского правительство и если инцидент не будет урегулирован в течение 24 часов (пароход отпущен и все захваченное возвращено в полном объеме вместе с принесенными извинениями), то Российская Империя может считать себя в состоянии войны с Японской Империей. Как заметили газетчики, осторожный Гирс выбрал слово «может», а не «будет», то есть, конечно, это был ультиматум, но еще не объявление войны. Однако, Алексей Александрович уже «закусил удила» и велел броненосной эскадре выйти в море. Сам он, между прочим, остался на берегу, доверив руководство эскадрой адмиралу Алексееву. Много лучше было бы, если бы на месте Алексеева, того еще флотоводца, оказался младший флагман адмирал Дубасов, но тот получил назначение в Германию, на пост военно-морского агента (атташе). Потом газеты «обмусоливали» этот факт, что мол, это было чуть ли не вредительство, но должность атташе в Германии, которую занимал целый боевой адмирал, того стоила — на немецких вервях строилось несколько крупных боевых кораблей для Российского флота, а кто знал, что государеву братцу повоевать захочется…

Тем не менее, русская эскадра вышла в море и через сутки приняла бой с японской эскадрой из шести кораблей. Наши газеты подчеркивали, что наших было всего четверо, поэтому японцы имели превосходство в силе. Обычные газеты для населения не сравнивали количество орудий и толщину брони, тем более, скорость хода в каких-то там «узлах». Поэтому итог боя — три утопленных корабля японцев и два погибших наших броненосных крейсера — «Дмитрий Донской» и «Адмирал Нахимов» при интернировавшемся в немецком Порт-Артуре «Рюрике» (причем газеты не объясняли, что такое интернирование — у читателя должно создаться впечатление, что сейчас наши моряки исправят повреждения и корабль снова в строю) вроде бы газетчиками расценивался как ничейный результат. Как-то вскользь было сказано, что пришедший в Мозампо «Двенадцать апостолов» имел многочисленные повреждения, около 60 человек убитыми, из них 4 офицера, более 120 — ранеными. Среди раненых — семь офицеров, один из них — Великий князь Александр Михайлович, потерявший кисть правой руки и глаз, адмирал Алексеев контужен и получил перелом ноги, поэтому его тоже вынесли на причал на носилках. Но это только одна публикация подробно говорила о потерях, и то, только на броненосце, а сколько было на остальных кораблях — как-то осталось в тени, хотя в «Морском сборнике» должны быть списки погибших офицеров, но в Публичке его нет. Зато много посвящено объяснениям, кто на кого напал первым, японцы утвеждают, что первыми напали русские, тем более, что в ответ на ультиматум МИДа, арестованный пароход «Доброфлота» был отпущен и проследовал в Мозампо, поэтому утверждать, как это делал Алексеев о том, что японцы не выполнили требование ультиматума, я бы не стал. В общем, разразился скандал, но опять-таки никто никому войны официально не объявлял. В конце концов, признали, что это инцидент по недоразумению (ничего себе инцидент — пять кораблей на дне, погибло несколько сотен человек, как бы не больше тысячи с двух сторон).

«Рюрик», заделав повреждения, после «инцидента» вернулся в Мозампо. А вот генерал-адмирала Алексея Александровича его братец Император Всероссийский Александр III, отправил в отставку, адмирал Алексеев числился в отпуске по болезни и на место командующего Тихоокеанской эскадрой назначили контр-адмирала Скрыдлова[5]. После этого? начиная с июня тема сражений в Китае и Корее как-то мало волновала российских газетчиков, зато стали появляться публикации об ухудшении здоровья государя, которое случилось после простуды? перенесенной в начале декабря 1893 г, на охоте в Спале, шли сообщения о молебнах и письмах с заботой о здоровье государя. Александр III находился в Ливадии и тихо угасал, судя по медицинским бюллетеням (совсем как в предсказаниях Андрея Андреевича). На этом фоне как-то незаметно прошло сообщение о помолвке наследника-цесаревича с Алисой Гессен-Дармштадтской, принявшей после крещения имя Александры Федоровны. Потом были публикации о смерти царя, о нашей великой потере и так все продолжалось до Рождества. Высочайший манифест о вступлении на престол Николая Александровича опубликован в номере за 21 октября 1894 г, 14 ноября вместе с траурными публикациями в память прошлого императора было сообщение о бракосочетании Николая и Александры, в общем, как-то двусмысленно, если не вспомнить дневник попаданца об эмоциональной холодности цесаревича, а теперь и Самодержца Всероссийского ко всему, что не имеет личного к нему и его собственной семье отношения. 14 мая случилась Ходынская катастрофа с давкой, приведшей к большому количеству человеческих жертв в день народных гуляний по случаю коронации Николая II, после чего Ники стали именовать Царем Ходынским Николаем Кровавым[6], а левые террористы поклялись отомстить царю-убийце. Особенно народ возмутили танцы Ники и Аликс во французском посольстве, когда надо было бы по минимуму воздержаться от них (а по максимуму — объявить трехдневный траур), но не хотелось обижать французов, они так готовились к празднику…

В это время, видимо, для того чтобы отвлечь народ от внутренних проблем, стали опять публиковать известия о войне японцев с китайцами и корейцами. Японцы блокировали Пекин с трех сторон, оставив выход на северо-запад и то, выпускали только людей, а ценности отбирали. Форты Таку, как известно, к этому времени сдались, будучи отрезанными с суши и моря от подвоза боеприпасов и продовольствия, поэтому японцы высаживали десанты прямо под Пекином, с юга. В конце концов, императрица Цы-Си запросила мира и он был подписан на условиях выплаты огромной контрибуции, японцы потребовали признания своих прав на порт Вэйхайвей и Далянь, а также невмешательство Китая в дела Японии в Корее и полный отказ от каких-либо интересов Китая в Стране утренней Свежести. Японцы согласились вернуть Мукден, понимая что это — древняя столица династии Цинских императоров, но взамен потребовали себе треть Пекина с всеми международными кварталами и посольствами. Наконец все военные трофеи объявлены собственностью Японии а китайскую армию велено сократить в два раза, флот же Китай имеет право иметь только оборонительный — без броненосцев и броненосных крейсеров. Некоторое послабление было дано японцами для южных провинций, которые в войне не участвовали — там все осталось по-прежнему. Несколько газет опубликовали рассказ советника русского посольства о событиях в блокированном Пекине. Для иностранных представительств в общем-то, все обошлось, они готовились к штурму города, русское посольство обнесли рвом и укрепили стену, внутри посольства жили несколько сот русских, которые опасались резни и насилия как от китайцев, так и от японцев. Дело в том, что на юге уже набрало силу движение ихэтуаней «кулак за добро и справедливость» этот кулак был намалеван на знамени повстанцев, поэтому иностранцы называли их «боксерами». Русских китайцы считали такими же «белыми дьяволами» как и французов или англичан, которых требовалось уничтожать за то, что они грабят Китай и приучают китайцев к опиуму. Поэтому на территорию посольства забрасывали всякую падаль и нечистоты, на стенах писали угрозы, а выйти в город не удавалось даже с оружием — сразу белых окружала сотня-другая китайцев, которая их всячески оскорбляла и плевала в них. Все кардинально изменилось с приходом японцев — они расстреляли и повесили несколько сот пекинских ихэтуаней, поэтому появление со «знаменем кулака» автоматически значило смертный приговор. Пленные китайские солдаты расчистили улицы от мусора, починили разрушенные дома европейцев. Теперь дипломатический квартал патрулировали не равнодушные китайские солдаты, которые никак не пресекали выходки «боксеров», а японские пехотинцы, готовые немедленно применить оружие против смутьянов-китайцев. Ночью для китайцев действовал комендантский час, поэтому Пекин стал одним из наиболее безопасных для европейцев городов. Советник сделал правильный вывод о том, что все это не от доброй воли японцев, а от того, что Япония очень хочет войти в число цивилизованных государств, поэтому ведет себя цивилизованнее самых цивилизованных. Впрочем, это относится только к белым, китайцев и корейцев японцы ни в грош не ставят, отнимают у них все, что понравится, загоняют на тяжелые работы, где люди работают за маленькую плошку риса.

Голова у меня от обилия информации уже гудела как медный чан, глаза устали от чтения, но, посмотрев последние новости, я прочел, что королева Мин прибыла в Петербург во главе корейского посольства и вчера состоялась ее встреча с Николаем II. Поэтому я решил хоть выборочно, но прочитать все новости, связанные с Кореей. В июле 1895 г., по сообщениям японцев, король Коджон скончался, а, поскольку королева Мин была объявлена ими низложенной и, как бунтовщица, лишена прав на престол, то престол Кореи унаследовал император Японии Муцухито, добавив титул вана Кореи к своему полному титулованию. Муцухито назначил своего генерал-губернатора с резиденцией в Сеуле, объявив порт Инчхон (Чемульпо) закрытым для кораблей иностранных держав, поэтому весь товарооборот в Корее шел теперь исключительно через Японию (за исключением Мозампо, права России на который Япония признала, но исключительно как на военно-морскую базу). Недовольные произволом японцев жители Кореи потянулись на юг, сюда же отошли остатки корейской армии в виде двух полков гвардии, обученных и снаряженных по европейскому образцу и две батареи 87-мм орудий Круппа, аналогичные выпускавшимся по лицензии в России. Резиденцией королева Мин выбрала городишко, а, скорее, большое село Тэгу в 150 верстах от Мозампо. От Тэгу было верст 250 до Сеула и через 100 верст от Тэгу на север начиналась территория, которую корейцы слабо контролировали, но пока продолжалась китайская война, они не сильно и лезли на юг. Все изменилось осенью 1895 г. — Япония начала широкомасштабное наступление на юг, намереваясь дойти до Мозампо. Японцы быстро преодолели 250 верст и осадили Тэгу и продвигались вперед, гоня перед собой деморализованных корейцев, которые надеялись теперь найти приют у русских. Именно тогда генерал Обручев приказал группе Хакима-Христо спасти королеву из осажденной резиденции. Корейская армия была деморализована и напугана появлением у Японии бронированных боевых машин, которые они ранее не применяли. Если на левом фланге русской обороны в 50 верстах от Мозампо (50 верст были оговорены протоколом покупки территории под военную базу), Хакиму удалось справится с бронемашинами и уничтожить четыре из них с помощью двух полубатарей — одной терских казаков, и другой, под командованием штабс-капитана-артиллериста Сибирского полка, то в центре и на правом фланге русско-корейской обороны дела обстояли гораздо хуже. Центр держали четыре батареи казаков, уничтоживших еще 5 бронемашин и рассеявших шрапнелью полк пехоты, то на левом фланге японцы сосредоточили бронированный кулак из 15 бронемашин при поддержке двух полков пехоты и двух эскадронов кавалерии. Генерал Нечипоренко готовил контрудар двумя казачьими полками в центре при поддержке шести бронеходов под командованием полковника Зернова, но критическая ситуация справа вынудила его срочно перебросить казачий полк и все бронеходы на правый фланг. Когда подмога прибыла, то японцы уже взяли первую линию окопов, поэтому бронеходам Зернова пришлось сразу вступить в бой. По скорости и маневренности бронеходы превосходили японские машины, а в вооружении уступали — один пулемет вместо двух, орудие примерно одного класса. Но Зернов продумал как нанести удар — он нанес его во фланг, когда японские бронемашины поливали огнем последних защитников окопов первой линии. Полковнику сразу удалось уничтожить две машины японцев и те стали разворачиваться навстречу непонятно откуда появившемуся противнику, причем делали это очень неспешно — колеса не позволяли развернуться так же быстро, как на гусеницах. Спешившиеся казаки по траншее подобрались к бронемашинам и закидали их гранатами, подорвав еще две — на одной из них граната взорвала котел. Еще одна машина на развороте угодила колесом то ли в воронку от снаряда, то ли в окоп и не могла выбраться. Она огрызалась во все стороны огнем, но казаки сообразили, что сзади у нее — мертвая зона и опять взорвали паровой котел забросав гранатами. Пока часть бронемашин воевала с казаками, другая половина стала обстреливать из засады русские бронеходы, постоянно меняя дислокацию и тоже подбила два бронехода. Таким образом, у Зернова остались четыре машины против десяти и полковник изменил тактику — он тоже стал стрелять из засады, а так как бронеход имел лучшую проходимость по сравнению с японцами, то он мог маскироваться в кустах и мелком подлеске. Тут подоспела русская артиллерия в виде казачьей полубатареи и японцам пришлось плохо — 87 мм фугасными снарядами удалось подбить еще две бронемашины. Тогда японцы приняли решение атаковать кавалерией и сбить полубатарею (по какой-то причине у них не было полевой артиллерии). Пришлось бронеходам выкатываться из засады на открытое пространство, где могли действовать их пулеметы, атака кавалерии была отбита, но подставившись под огонь бронемашин, мы потеряли еще один бронеход, причем был тяжело ранен полковник Зернов — осколок угодил ему в ногу и позже ее пришлось ампутировать. Бронеходчики, узнав, что тяжело ранен их командир, бросились в контратаку, подбили японский бронемашину, еще две получили снаряды от батареи, а одну догнали и расстреляли оставшиеся два бронехода, так как японцы бросились наутек. При этом два бронехода покрошили оставшийся эскадрон и обратили в бегство пехоту. Оставшись без боеприпасов, гусеничный бронеход таранил японскую колесную машину, которая завалилась от удара набок. Дальше преследование уже вели казаки верхом, с гиканьем и свистом орудуя пиками и шашками. Узнав об успехе справа, Нечипоренко начал контратаку в центре и тоже погнал японцев. Через два дня русские вышли к резиденции королевы в Тэгу, но никого в живых из ее защитников не нашли. Пленные японцы рассказали, что еще четыре дня назад какие-то дьяволы похитили королеву и умчались (кто-то говорил о летающих конях).

Как выяснилось, королеву спас русский сотник буквально с несколькими казаками прорвавшийся сквозь кордоны японцев, а потом на руках вынесший королеву, причем бежал так несколько верст. К сожалению, когда королева уже была в безопасности, сотник принял на себя удар отравленным кинжалом, который нанес лазутчик, посланный убить королеву. Герой скончался, окруженный боевыми товарищами вместе с безутешной королевой Мин, потерявшей своего героя (а Хаким мне говорил, что она голову ему хотела отрубить, за то, что он ее лапал).

После того как японцев прогнали за линию Тэгу, было подписано перемирие, по которому японские войска обязались не нарушать демаркационную линию в 20 верстах к северу от Тэгу, впрочем Мин уже решила перенести свою резиденцию поближе к русским. Японцы признали интересы России в Корее, а также право использовать Мозампо и как торговый порт. Раздел сфер влияния прошел по горному хребту Тхэбек, тянущемуся с юга на север, а затем по идущему на северо-восток хребту Хамген. То есть, Корея оказалась поделена с севера на юг, причем японцы удержали за собой самые богатые и обжитые ее части. Но, отошедшие к России территории восточного побережья, по мнению русских инженеров, были пригодны для прокладки железной дороги протяженностью в девятьсот верст, которая должна соединить Владивосток с Мозампо.

После этого я вернулся домой, купив на телеграфе свежих газет, включая французские и немецкие. Дома меня ждал ужин, а после Христо остался в столовой, чтобы побеседовать со мной. Он получил от своих агентов известие, что им удалось найти и задержать во Франции беглых Шнолля и тетку и теперь его спрашивают, что с ними делать. Он показал телеграмму «Товар получен в двух ящиках. Медицинский открыли, все сполна — 500, претензий нет, второй ящик крепко запечатан, надо ломать тару. Что делать дальше?» Христо пояснил, что Шнолль сдал все свои счета на полмиллиона франков, больше у него не должно быть, клинику он ведь не продал. Тетка упорствует и добровольно сдавать ничего не хочет, придется прибегнуть к мерам воздействия. Тут в голове взвизгнул Шуркин голос:

— Не трогайте тетю!

— Умолкни, никто ее пытать не будет! Не тронем мы твою тетю, хотя она-то нас не пощадила бы. — ответил я мысленно и вспомнил, что, как координатор, могу произвольно отключать реципиента или вселенца (которого, к сожалению, уже нет). Но, наверно, как-то можно обойтись без грубого воздействия, все же тетя когда-то нянчила маленького Шурку, заботилась о нем, когда Иван шваркнул его головой об косяк, да и убить она пыталась только меня-монстра. Вслух же спросил:

— Христо, а можно обойтись без пыток?

— Хозяин, у меня есть один агент, тот что еще и переводчиком у меня был — кореец-китаец, который хорошо дерется и разбирается в восточной медицине. Это специалист оказался и отличным кулинаром. Когда мы вернулись из Кореи, он открыл на Васильевском трактир восточной кухни, который стал пользоваться просто бешеным успехом, даже аристократы туда приезжали. Потом, скопив денег, он открыл ресторан на Литейном, а здесь оставил дешевый, но вкусный трактир, куда ходят все китайцы и корейцы которые живут в Петербурге, а их немало… Так вот, я его уже месяц как командировал в Марсель, дал ему телеграмму еще из Афин.

— И что, этот агент будет кормить тетку вкусностями и она отдаст ему все деньги?

— Не надо смеяться, хозяин, он умеет распознавать, когда человек врет, а когда говорит правду: берет одной рукой за ладошку и чувствует, вспотела ли она, другой рукой измеряет пульс и, самое главное, смотрит в глаза: какие зрачки, «бегают» ли они, пытается ли клиент отвести глаза. А дальше он просит загадать из десяти одну цифру например, «пять» и всегда говорить нет, даже когда выпадает загаданная цифра, а потом спрашивающий отгадывает ее. Так можно отгадать многозначный код, просто задавая вопросы. Но это долго, а когда времени нет, то он вводит иглу в нерв и подает на нее ток от батареи Лекланше, той, которые используют в дверных звонках: за вранье — удар током. Есть у него и другие методы. Но я понял, нам нельзя портить шкурку. Что же продемонстрируем метод три — с иглой на Шнолле: пусть тетка посмотрит, а потом предложим поиграть в вопросы по-хорошему. Если не получится, возвращаемся к методу три — «вопросы и ответы с гляделками». Так и ответим — «тару не ломать, постараться открыть ящик без повреждения, можно использовать ключ 3 попробовав на ящике номер один, а если не поможет — ключ 2 из комплекта инструментов»

[1] Сан-Франциско.

[2] Тогда эта награда называлась «Знак отличия военного ордена Святого Георгия Победоносца».

[3] Амбал — это и есть грузчик, в переносном смысле — сильный, но не умный человек.

[4] Там находился МИД.

[5] Николай Илларионович Скрыдлов — боевой офицер, награжденный орденом Святого Георгия за подрыв турецкого корабля минным катером «Шутка», командовал соединениями кораблей на Балтийском и Средиземном морях, в реальной истории стал командующим Тихоокеанской эскадрой после гибели адмирала Макарова, но оставался во Владивостоке, куда должна была прорваться эскадра из блокированного Порт-Артура.

[6] В нашей истории кличка Кровавый прижилась после «кровавого воскресенья» 1904 г., однако, ничто не мешало Ники получить ее после Ходынки, тем более, что жертв там было больше.

Глава 7. Отчеканен в золоте, отлит в бронзе

26 сентября 1898 г, понедельник, Санкт-Петербург.

С утра принесли конверты с приглашениями на среду — мне а Аничков дворец, к Марии Федоровне, Христо — к Военному министру Ванновскому (с припиской: можно в партикулярном платье, но с наградами), хорошо, хоть время разное, Ибрагим сначала отвезет меня, а потом вернется за Христо.

На сегодня у меня запланирован визит на Механико-оружейный завод, где я пайщиком. Хочу встретиться со Второвым и в глаза ему посмотреть, как Лизхен ухитрилась без документов, удостоверяющих право собственности, продать Второву мой пай. Узнаю, сколько бронеходов в месяц выпускает предприятие и, заодно посмотрю, как там мой Техникум.

По пути на завод заехал в «Лионский кредит» и спросил, не было ли мне вчера перевода на три миллиона рублей. Клерк ответил, что никаких переводов мне не было. Не боится, значит, братец Ванечка! Что же, подождем, пока «кулинар» вернется и накормит его китайскими вкусняшками.

У входа на завод топтался офеня[1], развесив на заборе цветные картинки для народа — лубки. Место выбрал хорошее: у работяг копейка водится, глядишь, кто и купит цветную картинку — прикрыть засиженные тараканами стены. Набор обычный — естественно, царская чета и коронация в Кремле, далее — народные сказки в виде комиксов (а что это такое?) про Бову-королевича, про то «Как мыши кота погребали» и прочие популярные в данное время сюжеты. Привлекла меня картинка, где два флота — японский и русский, бились между собой. Бронированные корабли, дымя многочисленными трубами и, ощетинясь огромными орудиями в башнях и без оных, палили друг в друга с расстояния несколько сот метров. В небе в виде комет с огненными хвостами, летали круглые черные бомбы…

Что интересно, тонули и горели только корабли под флагом страны Восходящего солнца. Вот, значит, как — бьем японского супостата в хвост и в гриву, а нам хоть бы что, как заговоренные. Еще одна картинка с военным сюжетом висела рядом. На этом лубке страшные черные гусеничные машины, плюясь огнем из бойниц, молотили японскую пехоту и кавалерию. В гусеничных страхолюдинах я с трудом опознал собственные бронеходы, так как реальные были в два раза меньше по размерам, да и стволов пулеметов и орудий на картинке было штук шесть. Поодаль горели японские восьмиколесные боевые машины и вид у них был жалкий — пробитые борта, поникшие стволы, скорченные черные трупы у разбитых колес.

Увидев, что я с интересом разглядываю печатную продукцию, офеня обратился ко мне:

— Ваше высокопревосходительство, вот, дозвольте предложить вам самоновейший экземпляр, только что из типографии-с, еще повесить не успел: «Русский казак спасает корейскую королеву», — и офеня развернул передо мной картинку.

На картинке была надпись: «Подвиг есаула Забайкальского войска Христофора Ибрагимова, спасающего из лап японцев корейскую королеву Мин». Вот это да! Сподобился отведать арабский ассасин всероссийской известности! Только ошибочка вышла — Хаким тогда числился подпоручиком по Главному Штабу, хотя на вылазку он вряд ли бы надел штабной мундир с аксельбантами, вот и на картинке был изображен чернобородый казак с чубом из-под черной папахи с желтым верхом, в черной черкеске с газырями и орденами. Погоны и впрямь есаульские — казачьи серебряные с одним просветом и без звезд, как у кавалерийского ротмистра или армейского капитана.

Левой рукой он прижимал к себе обнявшую его за мощную шею миниатюрную королеву (чтобы ни у кого не возникало вопросов, на ней была золотая корона). Ну, прямо монумент советскому солдату-освободителю в берлинском Трептов-парке (явно что-то из воспоминаний Андрея Андреевича), тем более, что в правой руке вместо меча у казака была огромная шашка. Этой шашкой он пластал японцев налево-направо, судя по количеству тел у него за спиной, тянувшихся в виде двух валов от ворот замка в азиатском стиле: башенки, пагоды, зелень садов за высокими красными стенами. А вот сзади к новоявленному Илье Муромцу («а где направо махнет палицей — там улочка, а налево махнет — переулочек») уже подкрадывался зловещего вида японец с кинжалом, с которого стекали капли жидкости с надписью «ЯдЪ».

— Вот что братец, заверни-ка трубочкой в бумагу мне две картинки с казаком, две с бронеходами и одну с морским боем.

— С какими бронеходами, ваше высокопревосходительство? Вот эту, про подвиг генерала Зернова и его боевые машины? Так извиняйте, она у меня последняя — машины эти здесь делали, на этом заводе, вот и разобрали все картинки, и корабли у меня только эти, но я отклею аккуратно. Тогда с вас 20 копеек за корабли, 20 копеек за машины (приклеены были, поэтому дешевле в два раза, если возьмете) и по восемьдесят копеек с казаком — тут краски много и совсем новые они, всего два рубля.

Расплатился и, взяв завернутые в старую газету картинки, пошел в заводоуправление. К счастью, Второв оказался на месте и вскоре я был допущен пред светлые очи директора.

— Здравствуйте, Александр Павлович, рад видеть вас в добром здравии. Говорят, кого раз похоронили, а он жив оказался, потом долго проживет.

— И вам не хворать, Николай Александрович! Вот решил на завод посмотреть, да и узнать про судьбу Техникума и своей доли в предприятии. Бумаги на свою долю в акциях Оружейно-механического завода — у меня. Если помните, то в качестве пая я внес два миллиона наличными и предоставил патенты и техническую документацию на бронеход и пистолет-пулемет.

— Начнем с доли. Два года назад явились ваши родственники — тетка и брат и заявили, что вы умерли и они вступили в права наследования. Они предоставили копию свидетельства о вашей смерти с переводом на русский язык, заверенную русским послом в Швейцарии тайным советником Гамбургером, а также постановление суда о вступлении в права наследства. Я им передал по миллиону рублей за долю, а вот техническую документацию не отдал, так как она имеет военное значение и я ее передал в военное министерство за что получил полмиллиона рублей и направил в ваш фонд, могу попросить принести бумаги).

— Да уж, пожалуйста, будьте так любезны. А что это за «мой фонд»?

— Видите ли, Александр Павлович, когда встал вопрос, что делать с оставшимися двумя миллионами, что вы направили на Техникум и стипендии, то возник вопрос, кто будет этим заниматься? Мы построили школу с четырехклассным обучением, на ней укреплена доска с Вашим именем, а вот дальнейшее обучение требовало специального оснащения и наличия преподавателей. Желающих учить детей рабочих инженерным специальностям как-то не нашлось и мы решили организовать памятный фонд вашего имени с выплатой премий выдающимся инженерам и ученым, причем предпочтение было отдано работам в области математики, так как наш конкурент Нобель организовал фонд своего имени, но математику туда не включил (говорят из-за каких-то личных претензий на любовном фронте, чтобы его счастливый соперник никогда не мог получить эту премию).

— И кто же обладатели русской премии и как она называется?

— В премиальном фонде в банке лежит три миллиона, ежегодно «набегает» 90 тысяч рублей, из которых на содержание фонда, церемонию награждения и банкет тратится 10 тысяч, изготовление медалей — еще десять тысяч — одна Большая золотая медаль первой премии и две малых золотых медали — вторые премии. Выплата деньгами за первую премию составляет 30 тысяч рублей и за две вторые премии по 20 тысяч рублей. В прошлом году лауреатами премии стали: Первая премия — профессор Жуковский за двухтомную монографию «Фундаментальные основы полета аппаратов тяжелее воздуха», вторые премии — инженер Рудольф Дизель за разработку и строительство двигателей внутреннего сгорания собственной конструкции и профессор математики Бугаев, сейчас не помню за что, но там много чего понаписали.

— Это понятно, а в этом году, кто лауреаты?

В этом году финального голосования еще не было и вы можете предложить свои кандидатуры. Сейчас у нас кораблестроители в почете, поэтому среди претендентов присутствуют Ксаверий Ксаверьевич Ратник, строивший черноморские броненосцы, в том числе неплохо показавший себя «Двенадцать апостолов». Сейчас он начальник Балтийского завода, как бы, в некоторой степени, наш конкурент, но заслуг не отнять. Дмитрий Васильевич Скворцов — разработал задание и чертежи, а затем построил на средства Великого князя Александра Михайловича новейший супер-броненосец, о котором ходит так много слухов. Генерал-майор Кутейников, сейчас исполняет обязанности главного инспектора-кораблестроителя. Профессор Крылов в этом году уже получил золотую медаль от англичан за демпфирование качки, так что его исключим из списка. Из математиков просят за Андрея Андреевича Маркова, академика и председателя петербургского математического общества, за его работы в области теории вероятностей и математического анализа.

— Я согласен, что надо поощрить инженера Скворцова за кардинально новое решение боевого корабля. Кутейникв нам больше нужен как главный инспектор, но заслуги его как инженера устарели, как бы смеяться не стали и обвинять нас в подхалимаже. Согласен и с номинаций Маркова, но хотел бы включить и профессора математики Троицкого из ВМА, мы вместе с ним разрабатывали основы математической статистики и обработки результатов исследований в медицине (тут я вспомнил дневники попаданца, раз уж моего оппонента Бугаева, не давшего мне докторской степени, наградили, то своего научного руководителя надо бы пропихнуть. Хотя и Марков мне импонирует, про него тоже в дневниках написано). Давайте в этом году дадим Большую медаль академику Маркову, а малые — профессору Троицкому и инженеру Скворцову: будет два математика и инженер, а то в прошлом году был один математик, надо уравновесить несоответствие. А генералов государь император наградит.

— Что же, в этом резон есть, пожалуй, я с вами соглашусь. Тогда к Рождеству приглашу вас на церемонию награждения — сами и вручите медали и чеки.

— Николай Александрович, а как там Рудольф Дизель работает, поставил он на бронеход свой мотор?

Второв рассказал, что Дизель на его заводе не работает из-за того, что прошлый управляющий, не зная никакого иностранного языка, не понял, что немцу надо. Второв, хоть и получил мою телеграмму, но тоже забыл предупредить управляющего. В результате, Дизель, потыкался туда-сюда, посмотрел на еще строящийся завод и уехал в Петербург, где его на следующий день «окрутил» Нобель и основал свой завод «Русский дизель», который и выпускает сейчас эти моторы. Уже есть 120-сильный дизель, не за горами мотор на 180 сил, но все равно, пока они дорогие и капризные. Планируется устанавливать их на речные нефтеналивные танкеры[2], причем дизель будет питать электромоторы, вращающие винты, то есть, корабль будет дизель-электрооходом. Грузоподъемность таких танкеров будет около 50 тысяч пудов сырой нефти.

— А много ли бронеходов было выпущено за прошлый год и за этот?

— Ни одного! Было получено три готовых шасси и четыре комплекта для сборки. Один комплект до сих пор стоит нераспечатанным в ящиках на складе. Поскольку он оплачен вами, можете его забрать и использовать по своему усмотрению. Шесть бронеходов было отправлено в Корею, пять из них погибло в боях, где еще один — я не знаю, так как за них заплатило военное ведомство. Больше Военное министерство на них заказов не выдавало. Насколько мне известно, когда его величество Николай Александрович узнал, сколько стоит бронеход и сколько стоит трехдюймовое орудие, то сказал, что пусть военвед заказывает восемь орудий вместо одного бронехода. А с нобелевским дизелем эта машина станет в полтора раза дороже, то есть, никаких шансов получить заказ нет. То же самое с вашим пистолетом пулеметом. Несмотря на отличные отзывы, он не прошел комиссию, поэтому заказов тоже нет.

— А почему, какие возражения, раз отзывы отличные?

— Очень большой расход патронов и малая дальность стрельбы. А, скорее всего, генералы сами не знают, как и где применять это оружие, ну и высокая стоимость. Председатель Комиссии генерал Драгомиров, известный противник скорострельного оружия, просто в истерике зашелся, когда узнал расход патронов и стоимость «Стенора». Кстати о патронах, у меня скоро третий патронный завод будет, я выпускаю патронов больше, чем два казенных завода. Вот на это всегда спрос — давай-давай! Вы же негоциант и фабрикант, Александр Павлович, поймете меня — продавать надо то, на что есть спрос.

— Ну, если не бронеходы и «Стеноры», то что вы еще выпускаете?

— Гранаты вашей конструкции, собственно не гранаты, а слегка доработанные корпуса для них. Я везде отливаю рифленую рубашку с более мелкими и глубокими насечками. Снаряжение гранат ТНТ и запалами делает казенный завод, вы же патент на гранаты передали казне, так что я ваших прав не нарушаю. Тем более, что готовые гранаты за границу идут хорошо, с большой прибылью, вот и делают их три или четыре завода и все не хватает. Прошедшая война между Японией и Китаем показала, что ваши гранаты лучше, чем японские, английские или немецкие: там были случаи как самоподрыва гранат, так и несрабатывания запала. Кроме корпусов для гранат, делаем корпуса для снарядов, преимущественно калибра 152 мм, сейчас выполняем большой срочный флотский заказ для стрельб Средиземноморской эскадры — скоро корабли уйдут из Финского залива, пока его не сковало льдом, вот и спешат флотские.

После этого обошли цеха, посетили городок для рабочих и ИТР, Техникум. Пусть все было несколько не так, как описывал свои задумки попаданец, а гораздо проще, но, поговорив с рабочими, понял, что они довольны условиями, жалованьем и вообще, «уважительным отношением»: если наказывают штрафом — то за дело; в литейке, покраске, гальваническом цеху — бесплатные обеды; детей вон учат при заводе; везде порядок — заводская полиция следит, чтобы буйств не было; лавка хорошая, продукты свежие и в кредит дают.

— Николай Александрович, а как шведы, что собирались приехать, или с ними так же как с Дизелем получилось? И что с Норденфельтом, заказываете ли что-нибудь у него?

— Шведы приехали, отработали кто три, кто четыре года и подались в Германию — там сейчас промышленный бум, платят хорошо. Но здесь они сделали немало — прежде всего, научили наших работать по-европейски, да и жить тоже. Жили они здесь, в городке, но своей общиной, так там и цветы в палисадниках и всегда чисто, наши, посмотрев на это, тоже стали такие порядки перенимать. Сейчас шведов меньше десятка осталось — все старшими мастерами работают, инженеры все уехали. На линии производства патронов они очень помогли, конечно, и у нас толковые головы есть — несколько иностранных патентов и наших привилегий получено, но линию производства на патронных заводах шведы сделали сначала как у Норденфельта было. А сам Норденфельт разорился, фирма его обанкротилась, и он нанялся инженером к французам, на завод Шнейдера[3], скорострельные орудия делает.

Зашли в Техникум. На стене здания висела бронзовая табличка с моим барельефом и словами «Сие учебное заведение открыто попечением и на средства Александра Павловича Степанова, князя Стефани». Второв стал извиняться, что табличку отлили с датами жизни и сейчас все поправят — цифры собьют и зашлифуют поле. То же самое придется и с медалями премии сделать, они ведь уже готовы… Внутри учебного здания было чисто и светло, шли занятия. Несмотря на барельеф, меня приняли за инспектора высокого ранга, директор и преподаватели ходили за нами свитой, пока не отправил всех на уроки. Больше всего опасался, что, узнав кто я, попросят провести урок математики, или хотя бы решение задачи с учениками разобрать, поскольку в одном из классов на доске увидел квадратные уравнения, а как их решать — не помню, вот бы опозорился магистр-математик. Но, поскольку отца-основателя во мне не признали, а инспектора такого высокого ранга им вообще видеть не приходилось, то и просьб не было.

В общем-то, ожидал увидеть худшее, но положение дел на заводе впечатлило, хотя мне он теперь не принадлежит. Понятно, что денежки придется выбивать с родственников, Второв все по закону сделал, к нему претензий нет. Но вот то, что школа и премия моего имени есть — это приятно, это выше денег, останется и после меня, Второв здесь оказался молодцом. Видимо, догадавшись, что родственники отняли у меня все, предложил даже выдать премию в этом году последний раз и вернуть мой вклад из премиального фонда, но я поблагодарил Второва и сказал, что пока не нужно. Спросил его про бронеходную часть по соседству с заводом, хотел узнать, где сейчас живет Зернов, но Николай Александрович разочаровал, сказал, что вместо бронеходов там сейчас стоит кирасирский полк, а адрес отставного генерала лучше узнать у коменданта города, если генерал не покинул Петербург, или, что лучше, в Военном министерстве — пенсию-то они платят герою.

Вернулся в дом Христо, все поудивлялись героической картинкой, только Малаша полушутливо-полувсерьез замахнулась на Христо полотенцем, которым были накрыты свежеиспеченные пироги: я, говорит, тут переживаю за него, а он там королев на руках носит. Христо стал оправдываться, что все не так было и нес он ее не в обнимку, а как куль с мукой, да потом еще ему за это и голову отрубить пообещали. Тут Малаша и вовсе расстроилась:

— Христюшка, а вдруг тебя за этим завтра вызывают, королева-то еще в Петербурге, али уехала уже?!

Успокоил ее и сказал, что сегодня вроде как уехала, но рубить голову Христо не будут, скорее, чин дадут — не зря же его в виде есаула нарисовали, да и в тексте к лубочной картинке он есаулом поименован. Вон Зернов когда бронеходами командовал под Мозампо, тоже полковником был, рассмотрел потом картинку поподробнее — там на заднем плане его несут на носилках а он рукой указывает направление — мол, вперед, ребята, в бой и несутся наши три черных бронехода давить японцев, а в реальности кроме того, что на переднем плане, еще всего один-то и остался. А подпись к картинке о том что Георгиевский кавалер и генерал Зернов, будучи тяжело раненым, посылает своих подчиненных в решительный и смертельный бой. Так что все эти картинки далеки от реальности и верить им не надо.

Тем не менее, Христо сходил в парикмахерскую, несмотря на то, что совсем недавно там был, еще раз подстригся и подравнял бороду и усы и все же решил пойти к Ванновскому в парадной форме поручика Главного Штаба. Спросил его, что он будет делать, если Ванновский предложит ему поступить на службу. Христо сказал, что откажется, сославшись на то, что после отравления у него периодически отнимаются ноги, — просто он не хочет терять своё налаженное дело, которое приносит ему неплохой доход. Казачьего офицера ушлют служить куда подальше, а Малаша привыкла жить в Петербурге, недалеко от родителей, которые периодически к ним приезжают погостить.

Вечером я решил просмотреть купленные вчера на Телеграфе иностранные газеты и нашел статью — перепечатку из «Цюрише беобахтер» о том, что полиция, расследуя дело о странной психоневрологической клинике неожиданно исчезнувшего профессора Шнолля, обнаружила в саду четыре человеческих тела, закопанных там в разное время — от 4 лет до 1 года. В подвале этой, с виду респектабельной клиники для состоятельных пациентов, была оборудована настоящая тюрьма на десять камер. Автор статьи сделал вывод о том, что клиника была гнездом русских шпионов, которые там же пытали и убивали неугодных людей. Для доказательства этого вновь муссировался факт того, что, как установило следствие, реально клиникой владела Елизавета Агеева, жена матерого русского шпиона полковника Агеева, которого выслали из Швейцарии как раз за вербовку агентов и создание шпионской сети. Теперь Елизавета Агеева и профессор Шнолль исчезли в неизвестном направлении, явно сменив документы, так как формально границу Швейцарии они не пересекали. Показал статью Христо и спросил его, что будем делать.

— Христо, ты же русский офицер, хоть и в отставке, тебе ведь небезразлично то, что Россию обливают грязью? Там ведь никакого шпионства не было, одна нажива. Пусть твои люди спросят пленных, выполняли ли они шпионские задания, у тебя ведь есть, наверно, код, как передать словами. И попроси завтра Ванновского принять меня — пусть назначит мне время для приема.

— Хорошо, хозяин, я отошлю телеграмму, но послезавтра. Завтра я рассчитываю получить информацию о счетах тетки, удалось ли их получить и сколько там денег. Я так понял, что здесь ваш брат ничего не заплатил. Пусть пока погуляет, вернутся мои люди, они его спросят.

Потом приготовил мундир действительного тайного советника для приема у вдовствующей императрицы, я ведь его так и не успел ни разу надеть, но верный Артамонов, царствие ему небесное, сохранил в порядке мой гардероб.

Вечером, после ужина, поиграл с Ванькой и поучил его немножко буквам. Он совсем здесь освоился, судя по цветущему синяку под глазом, у него появились здесь друзья и прозвище Ванька Цыган, с ударением на первом слоге. Оказывается, когда он сопровождал Машу в булочную, то к девочке пристали цыгане — три мамаши с пятью цыганятами и явно вытянули бы данные на «булку хлеба и ржаной» медяки, но Ванька вспомнил навыки общения в таборе и послал их подальше таким густым цыганским матом, что те, подхватив юбки, засеменили быстрее от странного мальчика, который так походя проклял их и обещал рассказать их баро, как они обижают маленьких. Все это происходило на глазах у спрятавшихся в подворотне местных мальчишек, которые стали приставать к Ваньке, откуда он знает цыганский язык. Ванька рассказал, что жил в таборе у цыган, тогда пацанва вспомнила, что цыгане здорово дерутся на ножах и Ванька показал им на деревяшках пару приемов ножевого боя один против трех. После этого авторитет его взлетел до небес и его единогласно выбрали уличным атаманом. Мне все это рассказал Христо и я как-то не особо обрадовался, не хватало еще, чтобы сын связался с околокриминальной средой. Я-то глупый, радовался, что он такой вежливый дома и играет с Машей, строя ей домики для кукол из чурочек, которые напилил и обстругал рубанком Ибрагим. А тут растет бандит-бандитом…

27 сентября 1898 г, среда, Аничков дворец, Санкт-Петербург.

Вдовствующая императрица встретила меня вместе с Сандро. Мария Федоровна была в строгом коричневом платье с минимумом украшений, только серьги и кольцо. Александр Михайлович — в контр-адмиральской форме с орденом святого Георгия на груди. На лице Сандро была черная повязка, закрывавшая отсутствующий правый глаз, а вместо правой кисти — протез с черной кожаной перчаткой. Мы взаимно выразили друг другу соболезнования, после чего императрица начала разговор:

— Ах, Александр, все случилось так неожиданно и так, как вы тогда предсказали: охота в Спале, легкая инфлюэнца, недомогание после которой тянулось до лета. Мы переехали в Ливадию, но Саше стало хуже, а вас рядом не было, вы бы его точно спасли. Захарьин сделать ничего не мог, через три месяца его лечения он заявил, что царь безнадежен. А тут еще дурные вести о ранении Сандро и разгроме нашей эскадры, император наорал на Алексея Александровича и отправил его в отставку, потом еще Ники со своей женитьбой ни к месту вылез, а общем, царь разнервничался и угас в одночасье. Нам так вас не хватало с вашими способностями…

Сандро подтвердил, что так все и было с женитьбой Ники, царь был резко против этой женитьбы, но Ники уперся и сказал, что любит только Аликс и уедет из России, после чего они с отцом разругались. Потом, уже на смертном одре, царь простил сына и благословил его.

— Александр, мы понимаем, что вас тоже постигло горе и вы все потеряли, поэтому хотели бы помочь, но деньгами мы помочь не можем, только своим сочувствием. У меня много дел с моим Ведомством, очень много денег уходит на больницы и приюты для сирот, даже прибыль от ваших заводов улетает, как в трубу. Сандро для постройки кораблей заложил все свое имущество.

— Ну не все, дворец у меня остался, он же казенный, так что жить мне есть где, мундир тоже есть, а жить мне теперь года два предстоит на корабле. Ксения с матерью поживет в Аничковом, это даже лучше, она ждет ребенка и в доме мамА ей будет лучше, чем в пустом дворце. Вот вам сложнее, я слышал, что дворцовое ведомство забрало все вам пожалованное. Где же вы живете?

— Сейчас живу у своего бывшего телохранителя, он сегодня вызван к Ванновскому, видимо, наградят за спасение королевы Мин.

— Да, это точно, королева была в Зимнем и поинтересовалась, что стало с тем храбрым казаком, что ее спас. Сначала ей сказали, что он умер от яда, но потом разыскали дело и выяснили, что герой выжил, но был уволен из-за этого ранения. За спасение ее величества награжден орденом Святой Анны 3 степени. Королева спросила, что это за орден, а когда кто-то в ее свите сказал, что этот орден дают чиновникам и офицерам за 15 лет выслуги, без совершения подвигов и он лишь второй снизу в иерархии русских орденов. После этого королева прямо спросила Ники, что если бы кто-то спас его жизнь, рискуя своей, его тоже бы так наградили? Ники было очень неудобно и он долго ничего не отвечал, а потом пробормотал, что герою дадут орден Святого Георгия, самый высший и желанный боевой орден для офицера и произведут в следующий чин. Узнав, что Христо числился поручиком Главного Штаба, то при переводе в казаки он должен был получить следующий чин, а как награжденный Георгием имеет право на досрочное повышение в чине, то есть, станет есаулом.

— Ну вот, вашего бывшего телохранителя теперь достойно наградят, но как вам помочь? — задумалась императрица. — Придумала! Ваша дача в Крыму перешла ко мне, так как я не хотела жить в Ливадийском дворце вместе с Аликс, но хотела при этом быть ближе к сыну. А теперь Георгий готов освободить свой дворец в Крыму для меня (тот который рядом с вами), потому что он, как и Сандро, в ближайшее время собирается жить на корабле. Так вот, я дарю свою дачу вам, это тот дом в Ливадии, где вы жили раньше, а сама переберусь в дом Георгия.

Помня, что в дневниках говорилось о необходимости дезинфекции помещений после туберкулезного больного, я напомнил об этом императрице, но, оказывается все это уже делалось после того, как у Георгия год не находили зловредных палочек Коха и его признали здоровым и восстановили на флоте. Сейчас он уже три года как лейтенант и представлен к чину капитана второго ранга[4], так как занимает должность старшего офицера броненосца «Цесаревич».

Императрица еще раз поблагодарила меня за излечение Георгия: «Джоржи совсем поправился и стал красавцем-офицером, мужественным и волевым, а ведь был всегда тихий и плаксивый мальчик, кто бы мог подумать, что он так изменится!». Потом она вспомнила про Мишкина и сказала, что, благодаря моим беседам и моделям, тот просто грезит летательными аппаратами. Уговорил профессора Жуковского переехать из Москвы и теперь у него конструкторское бюро и летное поле в Пулково. Еще они построили с профессором и его учениками какую-то трубу, в которую помещают свои модели и дуют на них воздухом. Вот так из Мишкина, который славился своей ленцой и нежеланием учиться, вырос настоящий ученый, в следующем году он заканчивает Инженерную Академию и сейчас готовит с Жуковским дипломную работу, говорит, ахнете, когда увидите.

Потом Мария Федоровна, сославшись на головную боль, оставила нас с Сандро, а тот, когда императрица вышла, сказал:

— Она всегда расстраивается, когда вспоминает про своего Сашу, они ведь очень любили друг друга. Ты не заметил, у нее глаза были мокрые от слез, но она держалась и старалась не заплакать. Пойдем лучше, посидим в библиотеке, выпьем коньячку да побеседуем.

Я поинтересовался боем в Желтом море, в газетах пишут вообще неизвестно что, а я вот стараюсь наверстать упущенное (там где я был, мне газет не давали), Сандро понимающе кивнул и продолжил:

— Как ты знаешь мы выдвинули ультиматум и не дожидаясь ответа, дядя Алексей двинул броненосную эскадру под командованием адмирала Алексеева в море, приказав арестовывать и топить в случае бегства японские транспорты, а в случае столкновения с боевыми японскими кораблями — вступить в бой и топить их. Эскадра шла в составе броненосца «Двенадцать апостолов», где был я, броненосных крейсеров «Адмирал Нахимов» и «Дмитрий Донской», замыкающим в кильватерной колонне шел «Рюрик» и через сутки мы обнаружили конвой из четырех транспортов, шедших в сторону Японии. Адмирал Алексеев задумал «наказать» японцев за арест российского парохода арестом этих транспортов и, приказав дать предупредительный выстрел, поднять сигнал по международному коду: «остановиться и приготовиться к досмотру». Японцы это проигнорировали и продолжали движение, тогда командующий русской эскадрой приказал дать выстрел боевым по головному транспорту. С третьей попытки японцу «вмазали» в борт и все транспорты легли в дрейф. Только приготовились послать досмотровые партии, как откуда не возьмись, появился японский крейсер и издалека открыл огонь по русской эскадре, впрочем, безрезультатный, и вскоре отвернул, чтобы не попасть под огонь сильных русских кораблей. Алексеев приказал шедшему концевым «Рюрику» догнать и наказать нахала, но через некоторое время «Рюрик» вернулся и его сигнальщик просемафорил, что сзади идет чуть не вся японская эскадра, которая нас быстро догоняет. Алексеев в ответ на это развернул последовательно все корабли эскадры на встречный курс и уже можно было разобрать в бинокль, что русских преследует японская эскадра из шести боевых кораблей. В этот раз, судя по эскадренному ходу, японский адмирал не стал тащить тихоходную рухлядь, а взял три больших бронепалубных крейсера класса «Мацусима» и три эльсвикских бронепалубника. Адмирал Алексеев заявил на мостике «Двенадцати апостолов», что «на ловца и зверь бежит»: у нас по орудиям крупного калибра перевес раза в три, не говоря о том, что наши корабли полностью бронированы, а у японцев только карпасная бронепалуба[5].

Дальше события развивались как-то не совсем по адмиральским планам. Эскадры разошлись на контркурсах на расстоянии 30 кабельтовых, причем русские корабли получили несколько чувствительных попаданий, а вот японцы — как заговоренные — на них попаданий шестидюймовых орудий не было видно, а несколько выстрелов из орудий крупного калибра прошли с недолетом. Дальше адмирал Ито выставил классическую «палочку над Т» и вся его бортовая артиллерия обрушила продольный огонь на русских. Сразу возникли пожары на «Рюрике» и «Дмитрии Донском»: японские снаряды, разрываясь, давали кучу осколков, выкашивая прислугу стоявших открыто орудий, едкий дым от разрывов обладал, по словам очевидцев сражения, удушающим эффектом и воспламенял все, вплоть до краски на надстройках[6]. Наши же шестидюймовые снаряды, снабженные колпачками-замедлителями взрыва, просто прошивали насквозь небронированные борта японских крейсеров, оставляя аккуратные дырки. Выведя из строя два русских крейсера (если «Рюрику» удалось справиться с пожаром, то «Дмитрий Донской» через некоторое время превратился в костер), японцы вновь легли на параллельный курс, пользуясь тем, что они имели преимущество в скорости. Адмирал Ито применил свою излюбленную тактику маневренного крейсерского боя и действовал как на учениях, правда, это не уберегло одного из его эльсвикцев от попадания сразу двух крупнокалиберных русских снарядов, буквально разорвавших крейсер пополам. Проходя параллельным курсом, Ито добился попадания с острого угла двенадцатидюймовым снарядом то ли с «Мацусимы» то ли с «Ицукусимы» (а некоторые утверждали что попаданий было сразу два) в небронированную носовую оконечность «Адмирала Нахимова», практически снеся ему нос. Крейсер стал быстро погружаться в воду, видимо, напором воды сломало переборки, не рассчитанные на такой мощный поток. Корма русского корабля задралась и стали видны вращающиеся бронзовые винты, потом раздался взрыв — вода дошла до кочегарок и взорвались котлы, некоторое время вращение винтов еще затухало, а корабль уже встал вертикально кормой вверх и так и ушел на дно Желтого моря практически со всем экипажем. Русский флагманский броненосец поднял с воды трех человек, и, удостоверившись что выживших больше нет, заложил циркуляцию и пошел на помощь «Рюрику» и «Донскому».

Когда мы добрались до места боя, то никого там не обнаружили, лишь на воде плавали обломки, перевернутые шлюпки и всякое иное дерево. Потом узнали, что «Рюрик» подобрав выживших с «Донского» ушел к немцам в Порт-Артур, сдать раненых в госпиталь Красного креста, похоронить убитых и попытаться исправить повреждения. Когда через сутки выяснилось, что половину артиллерии исправить не удастся, трубы пробиты, хотя их закрыли жестью, но все равно, машина полный ход не давала. В таком виде корабль будет легкой добычей и командир принял решение интернироваться. Адмирал Алексеев приказал повернуть на Мозампо и тут мы опять увидели японцев, они маневрировали на большом отдалении и непрерывно нас обстреливали. Попадание второго двенадцатидюймового снаряда в открытую дверь боевой рубки убило почти всех, находившихся в ней, включая командира, штурмана и вахтенного офицера.

Кровь заливала мне лицо и хлестала из буквально перерубленных осколком артерий предплечья. С помощью раненного осколками в ноги рулевого я перетянул жгутом, сделанным из оторванного рукава рубашки, артерию и рулевой кое-как перевязал мне голову. Все это время броненосец был абсолютно неуправляем (в рубке нас осталось в живых двое, сигнальщик и барабанщик, а также помощник рулевого были убиты), я не видел адмирала Алексеева. Потом узнал, что за пару секунд до попадания он решил выйти на мостик посмотреть в бинокль на японцев с другой стороны, нет ли там еще второго отряда кораблей. Взрыв сбросил его на палубу, в результате чего адмирал получил контузию и сломал бедро. Рулевой подполз к штурвалу, а я встал, держась за рукоятки, и вдвоем мы стали поворачивать штурвал, уходя от огня и стараясь держать курс на Мозампо.

Так мы и рулили, пока не прибежал вахтенный офицер с несколькими матросами узнать, что это за странные маневры выделывает броненосец. После этого я отключился и пришел в себя только на берегу, в госпитале, говорили, что была большая кровопотеря. Рулевой выжил, даже ноги ему сохранили, и получил знак Георгия, а я — орден. Пока я «рулил», кормовая башня «засветила» двумя снарядами по «Хасидате», отправив его на дно, а потом еще и второй «эльсвик» утопили. То есть молва все причислила к моему мудрому управлению броненосцем и странным маневрам, которые объяснили уклонением от японских снарядов (Sic![7]). То есть, пока я затягивал жгут-закрутку, придерживая концы зубами, броненосец вертелся на месте, что позволяло ему сделать выстрел из носовой башни, дать бортовой залп шестидюймовок, потом повернувшись к противнику кормой, огрызнуться из кормовой башни и выстрелить нестрелявшим бортом, потом опять вступала в бой носовая башня и так повторялось, но броненосец все время сносило, поэтому прицелиться по оси вращения японцам не удавалось, они все время мазали. Этот, с позволения сказать «маневр» потом назвали «Маневром Великого князя» или «Русский медведь отбивается от своры собак» и его всерьез разбирали теоретики иностранных флотов.

Потом, обсудив какие-то мелочи, я засобирался домой и попросил секретаря послать кого-нибудь из слуг «поймать» мне извозчика, но Сандро взялся повезти меня (по-моему, он хотел посмотреть, где я живу). Что же, на Васильевский доехали быстро и я предложил Сандро поесть пирогов и выпить чаю, на что он согласился. Тут же сбежалась ребятня во главе с Ванькой, я представил своего сына, который спросил:

— Дядя, а ты, правда, адмирал?

— Да, адмирал. Хочешь, возьму тебя юнгой на броненосец?

— Нет, я юнгой уже был, на пиратском корабле, — и Ванька довольно складно пересказал «Остров сокровищ», где в роли Джима Хокинса был он сам, а в роли капитана — Джон Сильвер на одной ноге и с попугаем на плече. На шхуне он как-то не поладил с капитаном и победил его в драке на ножах.

— Это он может — добавил я. — И юнгой у пиратов он был, вернее, у греческих контрабандистов-повстанцев.

Дальше Ванька, к восторгу пацанов, дорассказал историю, как потом была буря и пиратская шхуна утонула со всем экипажем и сокровищами, а его, уцепившегося за обломок мачты, выбросило на берег, где Ваньку подобрали цыгане и он кочевал с табором, пока его не разыскал отец, то есть — я.

— А сейчас вы в кого играете, в пиратов? — поинтересовался Сандро, — может, лучше офицером на флот пойти, адмиралом станешь?

— Нет, на кораблях я уже плавал и на броненосце тоже, а что до адмирала — у моего отца орденов все больше, чем у тебя и мундир весь золотой. Жаль только, у отца такой черной повязки нет (Вот спасибо, дорогой — подумал я). Мы сейчас в индейцев пойдем играть.

— Смотри у меня, только скальп ни с кого не снимай, «вождь краснокожих»[8] — крикнул я вслед убегающим «индейцам».

— Славный у тебя парень, — сказал Сандро, — и врет, как пишет!

— Дело в том, что он не совсем врет, вернее, почти не врет, — и я пообещал рассказать адмиралу за чаем про наше путешествие.

Оказалось, что Христо уже уехал к Ванновскому, а я хотел его познакомить с Сандро. Появление боевого адмирала произвело переполох и я попросил Малашу подать нам пироги и чай в светелку наверху, куда мы с адмиралом и поднялись. Показал ему лубочные картинки, оказывается у него есть такая и еще одна, изображающего его посреди груды тел в искореженной рубке, за штурвалом броненосца, в крови, всего израненного и рулящего одной рукой, что в принципе, невозможно. Отдав должное пирогам и пообещав рассказать о нашей встрече Мишкину, Сандро убыл восвояси.

[1] Бродячий торговец, лоточник.

[2] Первый в мире танкер с дизельным двигателем, по существу, теплоход, получил имя «Вандал» и оснащался тремя 120-сильными дизелями (1900 г.), второй — «Сармат» имел два дизеля по 180 сил (1902 г.)

[3] Так и было в реальности, после разрыва с Виккерсами.

[4] В это во время на флоте было меньше чинов (воинских званий), чем сейчас: мичман, лейтенант, капитан 2 ранга и капитан 1 ранга. Хотя не редкость были и сорокалетние лейтенанты, просто их должность не позволяла получить следующий чин.

[5] Карпасная броня — как панцирь черепахи, полусферическая в разрезе, прикрывает и машинное отделение, так что новый бронепалубник с таким бронированием мало уступает слабо бронированном (со сравнительно тонкой броней, а то и вовсе небронированными оконечностями — носом и кормой) броненосным крейсерам старой постройки.

[6] Действие японского тринитрофенола — «шимозы» — испорченное название взрывчатки по имени японского изобретателя состава — инженера Симосэ.

[7] То есть «Так!», лат., здесь — выражение удивления, изумления.

[8] «Вождь краснокожих» — новелла О.Генри, оттуда: «у моего отца денег (перефразируя — орденов) видимо-невидимо», наверно, все же припоминается кое-что от Андрея Андреевича, раз нынешний Александр Павлович назвал сына «вождем краснокожих».

Глава 8. Награды, покупки и гости

28 сентября 1898 г., Санкт-Петербург.

Только уехал Сандро, которому я отдал для Мишкина образцы оболочки дирижабля, как приехал Христо. Малаша с дочкой кинулись встречать мужа, потом и мы с Ванькой появились. Да, Ванька-разбойник стал похож на какого-то Гавроша, надо обновить ему гардеробчик, а то ботинки уже «каши просят». Можно, конечно, отдать их сапожнику на починку, что и сделаем, — все будет в чем по улицам гонять, но на выход надо покупать новые. Христо был просто красавец — герой с орденом Святого Георгия на груди. Получить такой золотой крестик с белым эмалевым крестом и финифтяным медальоном, где Святой Георгий поражает змия — мечта любого офицера, недаром молодые поручики и штабс-капитаны лезут в пекло за такой наградой (а ведь посмертно в это время в Российской Империи не награждают, так что — убьют и с концами). Выпили за Георгиевского кавалера и есаула — Министр и погоны вручил и царские указы на орден и чин. А вот у меня нет указа на чин действительного тайного советника — только было упомянуто об этом в распоряжении государя в дневниках попаданца и мундир был сшит МИДовским портным. Кстати, Христо передал, что моя аудиенция у Ванновского перенесена на вторую половину дня понедельника.

Что же, подготовлюсь получше к возможным вопросам, почитаю газеты, мне как-то неловко говорить о потере памяти, я уже выработал тактику — стараюсь дать больше выговориться собеседнику и узнать побольше информации. С Сандро так и прокатило, благо, много информации о разговорах с ним было в дневниках «попаданца», да и Мария Федоровна вроде ничего не заметила, но она расстроилась из-за воспоминаний о муже и быстро ушла. А с Сандро мы часа три в разговорах провели о его чудесном линкоре, но я больше слушал, ведь кроме картинки в дневнике у меня особенно никакой информации и не было. А так от адмирала я узнал массу технических характеристик, вроде техническое задание я ему подсказал, вот был бы конфуз, если бы он сразу мне задал вопрос с конкретными цифрами — ну тогда бы пришлось «колоться» и говорить «вот здесь помню, а здесь не помню»[1], и признаваться в частичной потере памяти. А это патология и можно ли после этого иметь дело с больным человеком, это тот еще вопрос?

После ужина поговорили с Христо наедине. Как я и предполагал, Министр предложил ему вновь пойти на службу, а когда Христо задал вопрос, в чем она будет заключаться, выяснилось, что Ванновский пока и сам не знает круг его обязанностей. Дело в том, что новый начальник Главного Штаба генерал Куропаткин, реорганизовавший[2] разведочный отдел, где во время Корейского конфликта служил Христо и его люди, напрочь отказался от каких либо агентурно-диверсионных операций за рубежом и вряд ли Куропаткин изменит эту точку зрения, это ведь его мысль, а он весьма самолюбив. По мнению нового начальника ГШ, разведочный отдел должен легально собирать информацию из открытых источников, не заниматься никакими подкупами иностранных служащих, да и вообще, подданных, а пользоваться лишь донесениями военных агентов при посольствах (потом их стали называть на французский манер военными атташе) и публикациями в местной печати.

Впрочем, и там было достаточно информации для анализа, в это время фабриканты оружия, вообще, не то, чтобы хранили в секрете информацию о новых образцах, а активно рекламировали ее в поиске покупателей, облегчая жизнь военным агентам. Вот как раз с Японией это не проходило, тут и знание языка сказывалась и общая настроенность населения против гайдзинов-иностранцев и официальный запрет что либо сообщать и печатать на военную тему. Поэтому русский агент просто аккуратно переписывал отчеты своего приятеля — французского атташе, а тому японцы подсовывали откровенную дезинформацию через подкупленного французом японского офицера Генерального Штаба (на самом деле, действовавшего по указанию своего начальства). Поэтому реальная численность армии Японии была оценена в пять раз ниже возможной численности при мобилизации, а ее подготовка описывалась в уничижительном тоне. Надо думать, что подобная информация, а на самом деле, дезинформация, прошла и по Морскому министерству.

В то же время японская разведка, возглавляемая военным атташе полковником Акаси, создала обширную шпионскую сеть, главным образом в Петербурге и Москве. Полиция передала Ванновскому доклад о том, что Акаси активно сотрудничает с набирающими силу русскими социалистами. Охранное отделение полиции (Отделение по сохранению общественного порядка и безопасности МВД) передало государю доклад о проведенном 1 марта 1898 г в Минске съезда так называемой РСДРП[3], после чего через несколько недель все девять участников съезда были арестованы. Набирает силу и более опасное течение, воплотившее многое от народнических организаций, в том числе их боевых групп, так называемые социалисты-революционеры.

Первая ячейка эсеров была организована неким Аргуновым в Саратове еще в 1891 г, но, к настоящему времени группы эсеров есть во всех крупных городах России[4], они выпустили свою программу, именно они обещали поквитаться с царем за Ходынку, а с Алексеем Александровичем — за полторы тысячи матросов, оставшихся на дне Желтого моря после авантюры Наместника. Доклад был направлен руководству Корпуса жандармов, Военным и Морским министрами для того, чтобы они организовали противодействие крамоле в армии и на флоте. Охранка считает, что эсеры налаживают работу с младшими офицерами и солдатами, поэтому может иметь место как индивидуальный террор, или действия малых групп военнослужащих, так и выступления с оружием в руках целых частей. Кроме того, полковник Акаси обещал эсерам финансовую поддержку и два парохода с оружием, если они устроят мятеж в случае войны России и Японии[5]. То есть, генерал Ванновский надеялся, что есаул Ибрагимов возглавит в рамках Военного министерства что-то вроде своего «охранного отделения», но Христо, сославшись на отнимающиеся временами ноги и плохое самочувствие — последствия отравления неизвестным ядом, вновь попросил отставки и был переведен в запас 1 разряда, то есть, призывался в случае войны. Неудобство было в том, что, в отличие от 2 разряда, периодически, раз в год или два (как позовут) надо было проходить врачебную комиссию, но Христо надеялся с ними договориться.

Христо сказал мне, что существующее дело его больше привлекает, чем гоняться за какими-то бунтовщиками, о которых он и понятия не имеет. Вот если бы ему предложили за конкретное вознаграждение кого-то из них выкрасть или ликвидировать — вот тогда это его бы устроило, как устроило бы и его людей, которые не захотят работать за какие-то абстрактные «плюшки» — лычки на погонах и медальки. Кстати, сказал, что заехал на телеграф, телеграммы от агентов из Франции пока нет.

Христо привез свежие газеты, в которых было опубликована информация о Договоре между Императором Всероссийским и королевой Мин о взаимной поддержке и помощи. Прочитав его, я понял, что королева переиграла Ники и российский МИД, возглавляемый уже вторым после знакомого мне старины Гирса. Министра иностранных дел Гирса в 1895 г. сменил князь Лобанов-Ростовский, а после него сейчас рулит внешней политикой граф Михаил Николаевич Муравьев, активный сторонник продвижения России на Восток. Вместе с князем Ники активно обрабатывали в этом направлении мой старый знакомец, отставной ротмистр, ставший уже действительным статским советником (а чуть позже назначенный царем статс-секретарем) Безобразов и ставленник Наместника Алексея Александровича и адмирала Алексеева капитан I ранга (будущий адмирал) Абаза. Понятно, что они втроем уши прожужжали Николаю о важности союза с Кореей и войны с Японией, надо только сил собрать и ударить первыми. Адмирал Алексеев хоть сейчас был готов возглавить поход[6] на Сасебо — главную базу ВМФ Японии, или Нагасаки, крупный порт, куда еще недавно уходила на зимовку из Владивостока русская эскадра.

Так что, подобные заявления своих военачальников и дипломатов, вкупе с информацией (а на самом деле дезинформацией) о состоянии вооруженных сил Японии, убедили недалекого Ники использовать корейский плацдарм, а для этого сделать все, чтобы задобрить королеву — все ее просьбы-требования были выполнены. В Мозампо наращивается русская группировка, русские инструкторы обучают корейцев и Россия поставляет им оружие. Прямо в газете это не было написано, но явно прочитывалось «между строк», поэтому Япония уже заявила протест, ведь с их точки зрения Мин была нелегитимной правительницей и вождем бунтовщиков. Японский посол вручил Муравьеву ноту, в которой возложил всю ответственность за раздувание конфликта на Россию.

Еще Христо узнал адрес отставного генерала Зернова. Герой войны жил в Купчино (это Царскосельское направление, недалеко от города) и я решил его навестить в воскресенье. Ибрагим принес ограненный им бриллиант, для изготовления которого я чуть раньше дал ему необработанный алмаз. Теперь камень блестел, преломляя электрический свет многочисленными отполированными гранями и прямо сыпал разноцветными искрами. Решил показать работу парня ювелиру и спросить его о цене.

На следующий день мы с Ибрагимом поехали за покупками. Сначала приодели Ваньку. В это время для мальчиков-дошкольников из состоятельных семей не было хорошей детской одежды. То есть, она была и из хороших и дорогих тканей, но, либо выглядела «по-девчоночьи» как выразился мой сын, а именно какие-то короткие штанишки с чулками, короткие курточки с кружевными жабо и черт знает чем, в общем романтический прикид на радость маме, либо просто копировало в уменьшенном виде сюртуки и брюки взрослых дядей, из-за чего дети походили на взрослых лилипутов. С большим трудом нашли английскую тройку, в общем-то, не совсем взрослого вида, так сказать, на юного джентльмена. Стоила она как на взрослого джентльмена («привозной товар-с»), но Ванька не был категорически против нее, а это было главное.

Спортивной одежды для детей не было вовсе, хотя для гимназистов предлагались «гимнастические шаровары и рубахи», но на рост в два раза больше Ванькиного. Видимо, придется сшить на заказ, тем более, что крой без особых изысков, это не английский пиджак построить. С обувью было легче — купили две пары крепких ботинок на толстой подошве с прошитым вощеной нитью рантом, да еще укрепленной деревянными гвоздиками снизу. Деревянные — это лучше, не будут проводниками холода как медные. Теплое пальто у него было еще из Лондона, купленное вместе с шапкой добрым дядей Христо, у папы в то время ни копья в кармане не водилось. Большим открытием для меня стало то, что Ваня по слогам, но мог читать вывески. Именно он прочитал «Товары для взрослых и детей». Спросил сына, как же он выучился? Оказывается, он хорошо запоминал буквы, которые мы с ним учили, а потом еще Малаша принесла ему букварь, по которому безуспешно пыталась выучить читать Ибрагима. Он изучил букварь и понял, что может сам разобрать подписи на лубочных картинках про войну. Малаша так этому поразилась, что вечером испекла для него любимую Ванькой сладкую творожную ватрушку с изюмом. А я и не обратил вчера на это внимание, быстро поужинав и поднявшись с Христо наверх обсуждать наши дела. И вот теперь выяснилось, что Ваня читает! Вот тебе и воспитанник швейцарского приюта для умственно отсталых детей. Может быть у них остальные дети, которые считаются нормальными, рождаются прямо в академической мантии и с квадратной шапочкой на голове? Видели мы этих сопливых академиков, замученных недостатком йода в пище…. Предупреждал же Андрей Андреевич бестолковую тетку Лизхен (а еще врач по диплому, Цюрихского университета, ха-ха), давай приемной дочери морскую рыбу и морепродукты, так нет, та вбила ее в кретинизм «здоровой швейцарской молочной диетой».

Рвение к знаниям должно быть поощрено! Пошли в игрушечный отдел и там стал выяснять у сына, что ему купить. Деревянные лошадки, ружья и сабли его не прельстили, а вот оловянных солдатиков он рассматривал с интересом. Их был довольно большой выбор, тем более, что, в отличие от красномундирных британцев, купленных в Лондоне, эти были раскрашены в цвета российской армии, была и конница и пехота и даже миниатюрные пушки. Накупили всего на полсотни рублей, все же штучная работа, поэтому недешево. Нам упаковали оловянную армию в красивую большую коробку и приказчик отнес ее в нашу коляску. Когда вышли на улицу, увидел антикварную лавочку с надписью «Торговля старыми монетами» и решили мы с Ваней глянуть на эти самые монеты. В лавке никого из посетителей не было и сухонький старичок-антиквар, хозяин лавки, лично стал нам показывать монеты. Оказалось, что у меня в памяти хранится нумизматический багаж знаний Андрея Андреевича (видимо, глубоко «попаданец» его запихнул на «чердачок», раз немец-гальванист не добрался). В дневниках упоминалось, что Андрей Андреевич интересовался нумизматикой и фалеристикой, но коллекцию распродал, когда потребовались деньги на лечение. И вот теперь эти знания и, в какой-то степени, видимо, азарт коллекционера, проснулись во мне.

Я стал объяснять Ване про первые серебряные монеты царя Петра, отчеканенные по европейскому образцу, тем более что в лавке была редкостная полтина, отчеканенная штемпелем работы гравера Андреева, с плоскостным примитивным портретом Петра в виде безусого юноши (хотя Петр уже воевал под Азовом и был вполне крепким молодым мужчиной), но вот отличное свеженькое состояние монеты натолкнуло меня на мысль, что это новодел[7], сделанный в количестве около полусотни примерно в это время, в конце XIX века хранителем нумизматической коллекции Эрмитажа Юлием Иверсеном, о чем я прямо спросил антиквара, приведя его в большое смятение. Он ничего не знал о новоделе, видимо я «заложил» Иверсена, так как со стороны последнего это было явное должностное преступление — воспользовался служебным положением и использовал старый штемпель, как потом он объяснял, «для друзей». Решив «соскочить» с неудобной темы, поинтересовался, сколько стоит отлично сохранившийся серебряный рубль Иоанна Антоновича. За хранение такой монеты при Елизавете Петровне, сместившей императора-младенца, полагалось наказание кнутом даже для дворян (тех просто лишали дворянство и ссылали как клевретов Иоанна). Те, у кого были монеты «известного принца», даже имя которого нельзя было произнести вслух, должны были обменивать их на монеты Елизаветы под страхом наказания и ссылки. Поэтому монеты Иоанна встречаются только потерянные и сохранившиеся в кладах или спрятанные. Эта же явно хранилась не в земле, видимо, кладовая[8] домашнего хранения.

Повертел, попросил лупу — явный оригинал! А цена всего-то тридцать рублей на ассигнации. Это где-то цена из каталогов Петрова и Ильина[9], которые еще только выйдут в начале ХХ века, реальных цен и степени редкости монет в конце XIX века не знали, рынок нумизматики еще только складывался. Ванька тоже с интересом следил за моим рассказом, поэтому я решил купить монету, а заодно и еще одну, принесенную антикваром — золотую десятку Петра III в сохранности, близкой к отличной. Тоже монета личности загадочной и смещенной с престола своей собственной женой, которая велела сдать монеты недолго царствовавшего царя-неудачника. Похоже, что на редкие монеты у этого антиквара цена была стандартной — тот же тридцатник. Стал на шестьдесят рублей легче, а антиквар пригласил заходить еще, на днях он получит монеты из старой коллекции, у него часто бывает сам Великий князь Георгий Михайлович[10]. Для меня факт появления знаний в нумизматике значил многое — может быть, постепенно память восстанавливается? О том, что было со мной до тюрьмы-лечебницы — уже вроде складывается картинка, хотя и с прорехами, а вдруг и послезнание Андрея Андреевича появится?

Заехали на телеграф, купил газеты и отправил Зернову Олегу Петровичу телеграмму на адрес: Купчино, 9-я дачная улица, 4 линия, в собственный дом за номером 11, о том, что приеду послезавтра, в воскресенье, к обеду. Потом вернулись домой и Христо сообщил, что получил от своих людей телеграмму, что «во втором ящике четыре места груза без указания имени отправителя на 28 тысяч франков золотом» (то есть, тетка сдала четыре счета на 28 миллионов франков золотом на предъявителя. Что же, это похоже на правду — чуть больше 11 миллионов рублей). Тара в хорошем состоянии, не испорчена и может быть сдана». Христо сказал, что его ребятам надо выплатить десять процентов. Я согласился и попросил оставить тетке сто тысяч на жизнь и содержание падчерицы. Тогда написали телеграмму: «Оставить информатору по второму грузу сто, снять свой процент в 2,9 тысяч с учетом стоимости первого груза в тысячу и перевести остальные 26 тысяч получателю на его счет в банке «Лионский кредит». Куда отправить тару, сообщим через два-три дня».

В воскресенье мы с Иваном и Ибрагимом поехали в Купчино. Замощенное булыжником шоссе быстро вынуло из меня душу, потом мы свернули на проселок и поехали по грунтовке, достаточно разбитый и с многочисленными ямами, которые Ибрагим старательно объезжал. Это был пригород столицы, застроенный где-то дачами, а где-то оставались поросшие чахлыми березками и кустами обширные пустыри, впрочем, все равно кому-то принадлежавшие, как я имел возможность убедиться, когда опробовал с Христо автоматическое ружье на землях князей Безобразовых. Долго блуждали по поселку, спрашивали жителей, но никто не знал, где дом генерала Зернова. Нумерации домов и табличек с названием улиц не существовало, это была прихоть хозяина дома: хочу — пишу, хочу — не пишу… В конце концов, заехали в какую-то глушь, где посредине дороги была здоровенная лужа неизвестной глубины. Пока Ванька держал вожжи, Ибрагим нашел суковатую палку и потыкал ей в воду для уверенности, что там не саженная яма и мы по краешку форсировали преграду.

Потом прямо под ноги лошадям бросилась здоровенная свинья, за которой гнался мужик с хворостиной и материл свинью и ее хозяина за потраву картофеля (правильно, что свинья картоху подъела, надо было ее раньше выкапывать). Ибрагим натянул вожжи, чтобы не задавить скотину, зато я чуть не выпал из коляски, а корзина с деликатесами, которую мне собрали в Елисеевском, упала с сиденья и рассыпалась. Пока поднимали и отряхивали покупки, мимо прошел приличного вида господин с собачкой, которого я, уже отчаявшись, в двадцатый раз за этот день, спросил про дом генерала и, о, счастье! Господин был соседом Олега и хорошо его знал. Он подробно объяснил, как доехать (оказалось, что мы дважды уже проезжали по этой улочке) и через десять минут мы были у ворот серого некрашеного покосившегося забора, за которым виднелся такой же серый деревянный дом, явно дачного вида. Калитка была открыта, мы постучали и вошли. Собаки не было, а баба, по виду кухарка, бросилась за господами. Олег выглядел неплохо, опирался на палку с той же стороны, где и раньше. Рядом с ним стояла девочка лет четырех и жена, которая явно ждала второго ребенка. Отставной генерал на несгибающейся ноге подковылял к нам, мы обнялись.

— Здорово, бронеходчик! А говорили, японцы тебе ногу оторвали, чтобы ты их не пинал!

— Здорово, изобретатель. Они и оторвали, только маху дали — оторвали подпорченную, ту, которая все равно не сгибалась. Вот я и шкандыбаю практически так же, как и раньше!

Нет, друг мой, — подумал я, — все же хромаешь ты сильнее, но то, что бодрости духа не теряешь — это хорошо. Прошли в дом, а Ибрагима, после того как он, въехав во двор, выпряг лошадок, дал им попить и надел торбочки с овсом, забрала покормить кухарка. Представил Ваньку хозяевам, он шаркнул ножкой и вдруг представился девочке сам:

— Позвольте представиться, мадмуазель, князь Иван Стефани, атаман разбойников и вождь индейцев. А еще я юнга пиратского корабля.

Все рассмеялись, но я сказал, что в одном случае Иван не соврал.

— А я и не соврал, — обиделся Ванька, — на улице я атаман и вождь, а про юнгу ты сам знаешь, что это правда. Сам-то забыл, что был на шхуне коком?

Все опять рассмеялись, но я сказал, что и правда, был коком на шхуне греков-повстанцев, больше похожих на пиратов, а до этого мы три месяца путешествовали с цыганским табором.

— Ну, ты нас заинтриговал, — удивился Олег, — пошли обедать, проголодались, наверно, с дороги, там и расскажешь про свои приключения.

Я сказал Ивану, чтобы он отнес на кухню корзину с продуктами. Наталья, жена Олега пошла с ним, чтобы дать указания прислуге, что и когда подать, с мамой увязалась и дочка, она все время одной рукой держалась за мамину юбку, другой тащила за собой замызганного плюшевого медвежонка, очень похожего на того, что мы с Машей выиграли на благотворительном балу. Надо же, припомнился тот медведик. В дневниках попаданца было упоминание про благотворительный бал в Аничковом, где я познакомился с Витте, но то, какой с виду был выигранный за 500 рублей медведик, этого не было. Значит, восстанавливаюсь!

Потом мы долго и вкусно обедали. Наталья, как обычно, порадовала нас пирожками и расстегайчиками с семгой к рыбному супу, именно супу на прозрачном бульоне из рыбы с кореньями, а не ухой. Водочку закусывали волованами[11] с черной икрой, она же в большой икорнице, обложенной колотым льдом стояла на столе (это уже та, что я привез, вместе с разнообразными балыками). На второе было тельное[12] из судака с белым соусом, типа польского: майонез, яйца и еще что-то, с отварным картофелем, посыпанным мелкопорезанной свежей петрушкой. Потом подали бланманже[13], которое дети уничтожали с изумительной быстротой, опять пирожки, только сладкие, привезенные мной конфекты и фрукты. В общем, стол царский, так и в Зимнем не обедают, но, судя по всему, Наталья ради гостя метнула на стол недельный бюджет. А живут они очень даже небогато[14], обстановка бедная, дом требует ремонта, чувствуется уже сейчас, что из рам дует, а что будет в крещенские морозы? Пенсия у Олега, как я прикинул, чуть больше двух тысяч рублей в год, это с учетом доплаты за орден и увечье. В это время Ванька рассказывал про то, как мы чуть не задавили свинью, за которой гнался мужик с хворостиной.

— Лучше бы задавили, я в эту свинью уже и из револьвера палил, — мрачно сказал Олег, — а ей хоть бы хны — там сала в ладонь, пуля в сале и застряла. Проклятая свинья подрыла наш забор, и пролезла в огород, где перерыла грядки с морковкой и свеклой. Я было пальнул вверх, думал, она испугается, так нет — жрет и жрет, пришлось в задницу всадить пулю. Что тут было — она стала визжать и метаться в поисках выхода и не найдя ничего лучше, чтобы вырваться на улицу, повалила наш и так ветхий забор. А мне тяжело что-то делать руками, вот я и нанял мужиков, чтобы они его хоть как-то на место поставили.

— А что хозяин свиньи? Мужик грозился его избить за потраву его картошки.

— Это не мужик, а поп-расстрига. Извергнут из сана за вольнодумство, пьянство и сквернословие. У меня тут очень колоритные соседи, — рассмеялся Олег. — Свинья принадлежит купцу, который тоже — истинная свинья. Он с меня, боевого генерала, хотел содрать двести (нет, ты представляешь, ДВЕСТИ) рублей за ранение его ценного животного, а, если, не дай бог, его любимица издохнет, грозился и вовсе меня разорить — якобы, его свинья редкой английской породы.

— И чем же закончилась ваша тяжба?

— Тем, что я сказал, что подам на него в суд, за разорение моего огорода и он возместит мне ущерб. Поскольку его свинья всем тут надоела, я соберу подписи соседей под петицией и присяжные точно будут на моей стороне.

Стало смеркаться, все же октябрь на дворе и темнеет быстро. Олег уговорил меня остаться переночевать, мол, не наговорились еще, да и мы точно заблудимся в темноте, если даже днем с трудом нашли дорогу. А сейчас и спросить будет не у кого — местные жители уже ложатся спать, по темноте здесь никто не гуляет.

— Ночь безлунная, на улицах непроглядная темень, и хороший человек там не пойдет, разве что разбойник. — добавила Наталья, уговаривая нас остаться и ехать завтра. — Тем более, что кучер ваш уже объелся и спит.

Дети уже тоже «клевали носами» и глаза у них сами закрывались. Ваньке постелили в одной комнате со мной, его долго уговаривать не пришлось и он отправился «на боковую».

Мы еще попили чаю, а потом кухарка стала убирать все со стола, а Наталья отправилась отдыхать. Мы с Олегом вышли на крыльцо, ему захотелось покурить. В саду пахло сырой землей и прелыми листьями, прямо грибной запах, только что прошел дождик. Спросил Олега, не скучно ли ему здесь, тот ответил, что в город не выберешься, своего выезда нет — дорого. До станции — несколько верст, с его ногой не дойти, так что все же потребуется хоть и дешевенький, но экипаж с лошадкой и кучером. А там нужен каретный сарай с конюшней: на все нужны деньги, деньги и еще раз деньги. Да и мужик в доме нужен: дрова рубить, печи топить, даже снег с дороги убирать.

— По правилам я вдоль своего забора должен свою половину улицы от снега разгребать. Так все время нанимать кого-то тут проблема — постоянно живущих господ много, вот деревенские мужики и ломят цены за разовые работы. В прошлом году кухаркин зять то ли в запой ушел, то ли заболел и я месяц сам снег чистил, с лопатой, в генеральской шинели, местные сбегались посмотреть как «увечный генерал» машет лопатой, а нет бы самим помочь и взять лопату — стоят, глазеют…

— Да, это понятно, для лентяя нет больше удовольствия посмотреть, как другой человек работает, а тут — целый генерал, — согласился я, — а как Наташа к вашему житью-бытью относится?

— Сначала она скучала по Петербургу, театрам, ведь даже из Ржевки мы частенько выбирались в театр, на концерты модных исполнителей или в офицерское собрание, на балы, не говоря уже о житье на Екатерининском канале. Но, с рождением дочери стало не до балов и даже эта, практически сельская жизнь, нам стала нравится. Хотя, знаешь, Александр, скучаю я по лязгу гусениц и свисту пара.

— Слушай, Олег, на Оружейно-механическом заводе, что на Ржевке, в упаковке лежат части на гусеничный движитель с паровой машиной для бронехода и они принадлежат мне, так как оплачены были мной еще четыре с лишним года назад. Хочешь, я тебе его подарю, даже договорюсь с владельцем завода, чтобы собрали гусеничное шасси, установили двигатель и будет у тебя свой трактор. В Питер, ты, конечно, на нем не поедешь, но, если не гнушаешься простым трудом, можешь вообще брать подряды на обработку земли — распахивать пустоши, корчевать пни, выкапывать специальным плугом камни — предпашенная обработка почвы. Наймешь пару работников на сезон и озолотишься. Только пространства большие надо обрабатывать, чтобы трактору было где развернуться. Зимой тоже занятие найдется: хоть дрова вози на больших санях, хоть снег греби ножом, установленным спереди машины.

Дальше я рассказал о том, что, сидя в библиотеке, нашел статью о механическом плуге, который шел по тросу, протянутому между двумя локомобилями на расстояние около ста сажен. Это какой-то помещик завел себе такое чудо-юдо. Плуг в одну сторону выкапывал камни специальным приспособлением, потом работники их собирали и свозили на край поля, а потом плуг шел назад, другой рабочей стороной, причем, восемь лемехов вспахивали широкую полосу, а сзади еще были приделаны восемь дисковых культиваторов. Потом локомобили сдвигались на следующую полосу и все повторялось с начала: вся эта механика позволила вспахивать поле в четыре раза быстрее и с лучшим качеством. В статье была фотография и рисунки — устройство получило медаль на Нижегородской ярмарке. А не понравится — просто продашь трактор какому-нибудь эксцентричному помещику тысяч за пятнадцать. Мне он во столько же обошелся, а механический плуг с двумя локомобилями у того помещика стоил ему двенадцать тысяч рублей и окупился через четыре года использования только в его поместье.

— Кстати, я уже знаю, что новых бронеходов не делают из-за отсутствия заказов от военных, в Корее остался один уцелевший. А куда делись твои люди, особенно тот бравый фельдфебель, ставший подпрапорщиком?

— Убит, вернее, как и многие мехводы, принял жуткую смерь — был насмерть обварен кипятком из пробитого снарядом котла, всего из шести моих экипажей уцелело девять человек вместе со мной — одна четверть всего личного состава. Половина была убита на поле боя, еще четверть скончалась позже. Может тебе, как изобретателю, это неприятно слышать, но машина получилась плохая в смысле защиты экипажа. Бортовую броню с дистанции двадцать саженей из станкового «Максима» пробивало, а они у японцев были. Пушка их нашу броню пробивала везде. Но японские бронеходы, хоть и имели лобовую броню в два раза толще, орудие Барановского с бронехода ее не брало, а 87-мм фугасный снаряд нашей полевой артиллерии японцы не переносили — он разворачивал им все внутренности с любой дистанции. Котлы также взрывались. Ручными бомбами, если умеючи пользоваться, тоже много можно попортить. Казаки ими несколько японских бронеходов сожгли и взорвали: залягут в траншее и ждут, когда бронеход через нее проползет, а сзади забрасывай его бомбами без опаски — он не видит ничего и котел машины взорвать вполне реально.

Мы еще постояли, потом замерзли и пошли в дом. Утром, едва рассвело, позавтракали и, провожаемые Олегом и Натальей, поехали домой. Перед расставанием Олег подошел ко мне и сказал:

— Александр, я тут ночью много думал над твоим предложением. Позволь я отвечу тебе через месяц — хочу связаться с тремя уцелевшими мехводами, вдруг кто согласится работать на машине, двое из них петербуржцы и тоже в запасе, третий остался на Ржевском полигоне унтером служить, но сроки уже выслужил, так что может и в отставку подать. Организуем товарищество по обработке земли. Я еще хочу связаться с владельцами крупных участков и поместий неподалеку — нужны ли им такие услуги и сколько они готовы платить. Вот когда все цифры у меня в руках будут, я тебе и отвечу.

[1] «фраза из к/ф «Джентльмены удачи» — всплывшее из подсознания наследие Андрея Андреевича, так же как и современные словечки главного героя.

[2] В реальной истории «разведочный отдел» был впервые организован именно Куропаткиным, но, естественно, диверсионными операциями не занимался.

[3] Российская Социал-Демократическая рабочая партия, социал демократы, меньшая (а вовсе не большая по количеству рядовых партийцев) леворадикальная часть которых стала потом большевиками — на 2 съезде РСЛРП в 1902 г. у них было большинство в ЦК и партия раскололась.

[4] Данные соответствуют реальной истории, до объединения в партию эсеров еще 3 года, но в альтернативной действительности это может случиться быстрее — по крайней мере, чтобы посчитаться с «кровавыми тиранами».

[5] Так и было в реальной истории — один пароход предназначался кавказским националистам, дошел до места назначения, но абреки, получив оружие, вовсе не горели идти воевать с царскими войсками. Второй пароход — «Джон Графтон», сел на камни у финского берега и, после того, как жандармы увидели новенькие винтовки и револьверы в руках финских рыбаков, все оружие было конфисковано.

[6] В реальной истории за два дня до нападения японцев Алексеев вывел порт-артурскую эскадру в море (японцы вообразили, что он пойдет на Сасебо). Кстати, именно поэтому, вернувшаяся с учебных стрельб русская эскадра осталась на внешнем рейде, а вовсе не по глупости адмирала Старка — он просто ждал приказ идти на Японию.

[7] Новодел — монета, вновь отчеканенная старым штемпелем, в отличие от копии — монеты, сделанной новорезаным штемпелем. Если это делается с целью обмана, то тогда это фальшивка.

[8] КлАдовая — хранившаяся в составе клада (нумизматический термин), к кладовке термин отношение имеет опосредованное, только если клад хранился в этой кладовке. А так, клады встречаются в земле, земляной засыпке чердаков, в тайниках мебели, замурованные в стенах, печах и т. д.

[9] Коллекционеры-авторы первых каталогов-ценников русских монет, вышедших в начале ХХ века, Петров оценивал рубль Иоанна Антоновича в 8 рублей, а Ильин — в 30 рублей, то есть, антиквар продал его по верхней планке.

[10] Брат Сандро, выдающийся русский нумизмат, оставивший описание «Корпуса русских монет». Его обширная личная коллекция всех разновидностей русских императорских монет, завещанная еще при жизни Русскому музею, после революции была растащена, но кое-что успели вернуть жене Великого князя, в частности, экземпляр Константиновского рубля. Расстрелян в Петропавловской крепости.

[11] Волованы (встречается и как валованы, что тоже правильно) — в это время выпечка в виде башенки из слоеного теста внутрь которой кладут начинку.

[12] Мелкопорубленное филе рыбы заворачивают в ее же «шкурку» без чешуи и отваривают в бульоне, получается большая рубленая рыбная котлета.

[13] Десерт из сливок, взбитых с белками яиц, манной крупой, ванилью и измельченными миндальными орехами.

[14] Пенсия генерала, произведенного из полковников перед увольнением в отставку, даже не командира бригады, вряд ли превышала полторы тысячи рублей в год базового жалованья, плюс доплата за орден Св. Георгия 150 руб и полученное в бою серьезное увечье около 350 рублей в год, то есть, всего около двух тысяч в год. Никаких столовых, квартирных и прочих доплат, даже герою они не положены — платят за крест и всё. Это в следующем 1899 г жалованье увеличат процентов на тридцать, а значит и пенсион вырастет. А то генерал Ванновский говорил царю: «У меня субалтерны меньше приказчиков в лавках получают».

Глава 9. Отставка

3 октября 1898 г., понедельник, Санкт-Петербург.

Поехал рано, чтобы успеть на прием к Ванновскому[1]. С утра зарядил унылый питерский дождичек, Ибрагим поднял кожаный верх коляски, но и туда задувало, а вместе с ветром летели мелкие дождевые капли. Ванька дремал под дождевиком, свернувшись калачиком на сиденье и положив головенку мне на колени. Я тихонько перебирал его черные вьющиеся волосы и гладил сына по голове. Наверно, у его матери были такие же красивые волосы и мне внезапно стало так грустно, что на глаза навернулись слезы, но, может быть, это был всего лишь осенний дождь.

На это раз мы выбрались на проселок без проблем, так как Олег начертил схему, по которой надо было ехать, указав приметные ориентиры, вроде «поворот налево у большой березы» и «после каменного дома с колоннами (а есть здесь и такие) повернуть направо и ехать прямо три версты до пригорка с которого видно Царскосельское шоссе». Ну а потом оттряслись свое положенное по этому шоссе, которое должно было быть лучшим в России и въехали в город. К этому времени дождь кончился и даже стало временами проглядывать солнце.

Город уже проснулся и чиновники спешили в присутственные места, движение было довольно интенсивным, а ехать на Васильевский пришлось через весь город, так что местами мы еле плелись и появились у Христо только в начале двенадцатого. Велев Ибрагиму быстро переодеться в сухое и выпить горячего чаю (парень ответил, что вот только лошадей обиходит и сразу сделает, как я велел), я попросил Малашу приготовить мне ванну и поставить самовар. Мундир с орденами был готов еще вчера. Попили чаю, рассказал им про житьё генерала-бронеходчика. Христо слышал о Зернове, но знаком с ним не был, солдаты говорили, что он знающий и дельный командир. Попили чаю и Христо отвез меня в Министерство, пожалев промокшего Ибрагима, потом они с Малашей поедут на рынок за продуктами.

У Ванновского немного подождал в приемной, наконец, адъютант пригласил меня к генералу. Отрапортовал, что прибыл после побега из частной тюрьмы. Представил все так, что мои родственники сговорились похитить мои деньги и заключили меня в подпольную тюрьму, замаскированную под лечебницу, где я подвергался пыткам и гипнотическому воздействию, с целью узнать номера моих счетов. Потом инсценировали мою смерть: когда выяснили, что больше у меня ничего нет, то решили убить. Мой телохранитель Христо Ибрагимов, тот самый, что был здесь вчера, помог мне и моему сыну бежать и после долгих скитаний мы, наконец, на Родине.

Что касается псевдолечебницы, то швейцарская полиция нашла закопанные трупы в саду лечебницы и теперь журналисты раздувают антироссийскую кампанию в прессе, мол, это гнездо русских шпионов, так как моя тетка, которая владела этой лечебницей для богатых пациентов, была замужем за полковником Агеевым, начальником разведывательного отдела Главного Штаба, где я начинал служить. После провала в Германии Агеев был заключен немцами в тюрьму и я помог его обменять на немецкого разведчика полковника Шлоссера, оказавшегося в моих руках в Абиссинии. Все это может подтвердить генерал Обручев, которому я непосредственно был подчинен, а также вдовствующая императрица Мария Федоровна, которая иногда присутствовала на моих докладах Императору Александру III, впрочем, не содержавших сведений государственной тайны.

Через частное сыскное агентство мы нашли профессора, пытавшего меня по заданию моей тетки и можем его предоставить в руки правосудия, но на это надо решение вышестоящего руководства — будем ли мы использовать эти разоблачения в политической игре. В любом случае, надо прекратить антироссийскую истерию в швейцарской и германской прессе. Кроме того, я, естественно, не получал уведомления об отставке и мне не назначена пенсия, а также не получил жалование за вторую половину 1893 г. Поэтому прошу содействия в решении этих вопросов, так как нуждаюсь в средствах и живу из милости у бывшего слуги.

Ванновский молча выслушал мой монолог и произнес:

— Александр Павлович, поскольку это вопросы внешнеполитические, да и формально вы числитесь по Министерству Иностранных Дел, то я свяжусь прямо сейчас с графом Муравьевым. Будьте добры, подождите в приемной, адъютант вас пригласит. За это время в кабинет к министру зашел генерал, впрочем, пробыл он там недолго. Наконец, меня пригласили.

— Александр Павлович, я разговаривал с графом Муравьевым о вас, он должен посмотреть внутренние документы министерства и вас туда вызовут, скажите моему адъютанту ваш адрес, где вас искать. Пока идут все эти бюрократические хитросплетения, позвольте выделить вам небольшое финансовое воспомоществование от Военного министерства и от армии, для которой вы так много сделали. Можете тотчас получить деньги у наших финансистов. Если ваша тяжба затянется больше чем на полгода и средства закончатся, пожалуйста, обращайтесь — изыщем возможность помочь. Есть ли еще какие-то проблемы, прошу вас, не стесняйтесь!

— Благодарю за участие, уважаемый Петр Семенович, есть вопрос о применении на этой войне моих изобретений. Как я понимаю, выпуск бронеходов прекращен, пистолеты-пулеметы не рекомендованы к использованию в войсках и в России не производятся. Но есть еще минометы и гранаты с зажигательной смесью, выпуск которых было решено заморозить до начала реальных боевых действий. И вот они уже идут, но никто не слышал ни о минометах, ни о зажигательных гранатах. Что-то не так?

— Дорогой Александр Павлович! Не все так просто в государстве российском. Два года назад генерал Обручев на совещании у императора Николая Александровича только заикнулся про ваши изобретения, как получил в ответ гневную тираду, смысл которой был в том, что «жадные купцы так и норовят снять последнее с родной армии и флота, лишь бы нажиться. Не нужны нам бронеходы которые стоят, как целая батарея полевых орудий и ручные пулеметы на стоимость которых можно вооружить полуроту». Обручев было произнес, что бронеходы и ручные пулеметы производятся на казенных заводах, так что вы здесь не при чем (император назвал ваше имя в качестве примера «жадного купца»). Результат — через неделю в кабинет Николая Николаевича[2] въехал новый хозяин — генерал Куропаткин. Не спорю, Куропаткин — дельный штабист, аккуратен, дисциплинирован, педантичен, был начальником штаба у Скобелева в его Азиатских походах, но совершенно лишен инициативы и ждет, когда ему кто-то прикажет. Идеальный исполнитель, к тому же хорошо воспитан, вежлив и умеет вести себя в обществе, поэтому его продвигает Император, а больше — Императрица, которая сидит на всех совещаниях позади Николая и что-то жужжит ему в ухо, точно — «гессенская муха». Вот так у нас все теперь делается, а вы удивляетесь!

— Скажите, Петр Семенович, а где сейчас Николай Николаевич? Хочу лично засвидетельствовать ему свое почтение…

— Вряд ли удастся, почти сразу после отставки Николай Николаевич уехал во Францию, где живет в имении жены. Я сегодня собираюсь на прием к государю, видимо будет обсуждение тезисов будущей Гаагской конференции. Вы ведь тоже, не догадываясь об этом, внесли свой вклад в эту инициативу Николая Александровича. Год назад некто Ян Блиох, в крещении Иван Станиславович, богач, финансовый и железнодорожный воротила, но при этом действительный статский советник, организовавший группу, занимавшуюся исследованиями в области экономики и военного дела, прорвался на прием к Государю. Вышел шеститомный труд который подписал свои именем один Блиох. В этом шеститомнике было описано, как будет выглядеть будущая война: позиционная, с тысячекилометровыми фронтами эшелонированной обороны, с колючей проволокой в несколько рядов, укреплениями и окопами, в которых будут сидеть миллионные армии. Появятся самоходные бронированные артиллерийские установки (у Блиоха — лафеты), воздушные корабли, обрушивающие на города бомбы и снаряды. Пехота будет вооружена легким многозарядным автоматическим оружием.

На море будут господствовать линейные корабли, а быстроходные безбронные крейсеры вместе с подводными лодками приведут к голоду на островных империях, блокировав доставку продовольствия из колоний. В итоге — война разорит Европу, приведет к голоду и эпидемиям, восстанию миллионных вооруженных масс, что вызовет падение империй. Но в конце футурист сделал вывод: России это все не грозит, так как она самодостаточное сухопутное государство, и флот ей нужен только для охраны побережья от высадки десантов. Просторы России способны поглотить любую армию вторжения, а русская зима не оставит ей никаких шансов. Народ-богоносец обожает государя и никогда не обратит оружие против правящей династии[3].

— А причем здесь я?

— Так Блиох привел государю примеры ваших изобретений, которые приближают эту чудовищную бойню. Царь устрашился картины, которую нарисовал наш пацифист и в августе этого года предложил правительствам европейских стран собраться на конференцию в Гааге, где запретить чудовищные методы ведения войны.[4] В предложенном тексте декларации есть предложения отказаться от создания новых взрывчатых веществ, стрелкового вооружения, разрывных боеприпасов, боеприпасов с удушающими газами, метания бомб с воздушных шаров, обстрела портов, если при этом могут пострадать гражданские. Разработать цивилизованные методы ведения войны, не приносящие страданий гражданскому населению, заботиться о раненых воинах без различия противоборствующих сторон, гуманно относится к пленным и много что другое.

Кстати, не подскажете, который час? — Министр глянул на большие кабинетные часы, выяснил, что они остановились, затем полез в карман и тоже не обнаружил там часов. — Вот, забыл дома часы, а мы с вами давно беседуем.

Я ответил, что не могу подсказать, так как часов у меня нет, Ванновский высказал предположение, что мне пришлось продать их, но я опроверг это, сказав, что часы у меня просто отобрали в клинике-тюрьме вместе с другими вещами, что были при мне. Тогда министр открыл сейф и вручил мне коробочку с часами:

— Вот, примите от чистого сердца, Александр Павлович, все что могу. — Министр вызвал адъютанта, приказал ему завести кабинетные часы и вызвать посыльного, который проводит меня в финансовое отделение. — Не думайте, что я сомневаюсь в ваших способностях ориентироваться, просто у нас офицеры, пришедшие сюда впервые потом полдня ходят по коридорам чтобы найти финансистов и получить подъемные.

Видя, что Министр засобирался к царю, я попрощался и, дождавшись посыльного, пошел за пособием. Выдали две тысячи крупными ассигнациями, попросил разменять одну, помельче — рассчитаться с извозчиком, но мельче десятки в кассе не оказалось. Часы оказались солидным золотым трехкрышечным хронометром фирмы Бреге (которые у нас упорно именуют «брегетом») с надписью на внутренней крышке: в центре— «За заслуги»; и по кругу «от Военного Министра Российской Империи». В отличие от прошлого «брегета», полученного от Обручева, этот выглядел солиднее, да еще и был с музыкой: при откидывании крышки, закрывавшей циферблат, раздавалась музыка какого-то старинного русского военного марша.

Дал адъютанту свой адрес для сообщения о вызове в МИД и отправился домой, заехав в Елисеевский за очередными вкусностями к столу и для того чтобы разменять червонец. Пока ехал на извозчике, обдумал результаты визита. Да, действительно, все не просто с новым царем, у которого я явно не в фаворе с репутацией «жадного купца, наживающегося на крови солдатиков». Вот поэтому я и не обратился к Куропаткину, там бы вообще ничего не светило. Да и с Муравьевым неизвестно что будет, оказывается, он только недавно назначен и будет бояться собственной тени. Так что не стоит рассчитывать на близкое решение моих проблем. Так и объяснил Христо, когда добрался домой. Христо сообщил, что все финансовые транзакции исполнены, а наши фигуранты просят отпустить их, чтобы уйти в монастырь.

— Христо, если профессор-садист и моя тетка решили уйти в монастырь, надеюсь, не в один, может, ну их, отпустим, пусть грехи свои замаливают?

— Как скажете, хозяин, только мои люди проследят до дверей монастыря, что их там приняли и они сразу назад не сбежали. А если фигурантов примут, то мои люди вернутся назад и займутся вашим бестолковым братцем.

Попросил отписать: в какой монастырь, а то один из фигурантов лютеранин, а вторая — православная. У лютеран вообще монастыри отсутствуют, а тетке придется принять католичество, во Франции нет православных монастырей, а на границе ее все равно арестуют без документов, так что легально Францию не покинет ни один из них.

Где-то на юге Франции, несколько дней спустя.

Крестьянская телега, в которой сидели трое просто одетых мужчин, по виду наемных сезонных работников, подъехала к воротам старинного монастыря доминиканцев на окраине одного из небольших городков на юге Франции. Возчик остался сидеть в телеге, а двое других слезли и один из них стал стучать в ворота. Наконец, они открылись и, после короткой беседы, молодой монашек впустил одного из прибывших внутрь. Спутник прошедшего в ворота, вернулся к телеге, запрыгнул на ворох сена и телега медленно поехала прочь, но через некоторое время остановилась неподалеку, так чтобы с места стоянки были видны ворота обители. Рабочие достали бутылку дешевого местного вина, разложили на тряпице хлеб и сыр и принялись неспешно потягивать вино, передавая бутылку друг другу. Они никуда не спешили, того, что подходил к воротам вместе с приехавшим в монастырь, похоже, развезло и он прилег на сено, подложив под голову куртку, однако, внимательный наблюдатель убедился бы, что он не спит, а пристально смотрит на ворота. Еще через полчаса из ворот вышел монашек и куда-то вприпрыжку побежал, что совсем не вязалось с саном служителя господа, но судя по всему, он пока не был монахом и не принял постриг — на его лохматой голове не было тонзуры[5]. Еще через полчаса к воротам монастыря подъехала закрытая полицейская карета, в какой возят преступников, а через какое-то время двое полицейских затолкали туда того самого рабочего, что приехал сегодня на телеге. Из ворот вышел аббат, осенил крестом «черный воронок» и полицейских, которые облобызали руку настоятеля монастыря.

— Слушай, Гастон, — обратился тот рабочий, что разлегся в телеге к возчику, — видать, не принял аббат нового послушника. Видать, тот ему на исповеди такого рассказал, что у того волосы дыбом вокруг тонзуры встали.

— Ну и что, пусть даже он — убийца, господь прощает раскаявшихся грешников, вон сколько примеров в писании про раскаявшихся разбойников! — ответил ему возчик. — Нет, здесь что-то другое. Давай лучше поедем, не дай бог жандармы к нам привяжутся!

— А что тут такого, ну, подвезли путника до монастыря, собственно, так оно и было — нам же его передали на дороге.

На следующий день уже другая телега и две женщины вместе с возницей подвезли известную нам особу — Елизавету Агееву, в девичестве Степанову, к стоящему на горе женскому францисканскому монастырю. Кругом были чисто убранные послушницами-францисканками поля, стройными рядами росли фруктовые деревья. Облетевшую с них листву дети из приюта при монастыре сгребали в большие кучи. Процедура приема новой послушницы повторилась, но на этот раз никакой тюремной кареты не было.

Через два дня в местном трактире двое крестьян беседовали за стаканчиком вина о новой послушнице. Один из собутыльников работал каменщиком в монастыре, а его сестра бала там монахиней.

— Сестра сказала, что новая послушница сделала большой вклад в казну монастыря — сто тысяч франков, с тем, чтобы ее туда приняли и возьмут в приют ее умственно отсталую дочь, ну, у нас там половина детей такие — «дети воскресенья», местность у нас винодельческая, пьющая. Аббатисе понравилась, что та — дипломированный врач, так как сестры-францисканки обязаны помогать страждущим. Так что новая послушница быстро примет постриг и будет работать в монастырском госпитале.

Собеседник кивнул и высыпал на стол горсть серебра, сказав, чтобы информатор поделился с теми, кто доставил будущую монахиню.

11 октября 1898 г., Санкт-Петербург.

Сегодня из «Ведомства императрицы Марии» привезли официально оформленные бумаги на владение в Ливадии домом и участком, за обедом я оповестил всех, что летом приглашаю всех пожить в Крыму, там же где мы и раньше жили — вдовствующая императрица подарила мне этот дом. Возможно, мы с Ваней туда вообще переберемся, хотя зимой там скучновато и погода бывает под стать Питерской — такая же гнусная.

— Пока не закончились мои тяжбы я, если не возражаете, поживу здесь, а как только получу пенсию и бумаги об отставке, могу и съехать, как скажете.

— Хозяин, — ответил Христо, — мой дом — ваш дом, а вам благодарен за все и все мое — ваше. Так что, живите сколько хотите, а за приглашение — спасибо, ближе к лету, наверно и правда, переберемся в Крым, детям там лучше будет.

Потом Иван стал по букварю учить читать Машу, дочку Христо, заодно потребляя плюшки, напеченные Малашей.

Мы с Христо прошли в мою светелку и я рассказал отставному есаулу о том что вчера заходил в ювелирную лавку и показал два бриллианта, ограненный Ибрагимом и бриллиант покрупнее, ограненный Исааком. Посмотрев оба камня, ювелир сказал, что один огранен мастером, причем очень хорошим мастером, а другой — подмастерьем, который явно учится у этого мастера, но не все у него пока получается. Спросил, в чем изъяны и получил ответ, что оси огранки несоосны, гуляют, из-за чего камень играет хуже, хотя сам стиль огранки очень интересный, раньше он такого не видел.

Вывод: Ибрагиму еще рано самостоятельно гранить бриллианты, пусть на хрустале упражняется, делает бижутерию для купчих. Тут он может и лавочку открыть, где продавать недорогие украшения. Жаль, у меня были далеко идущие планы на ювелирный заводик: организовать огранку алмазов по харарской схеме и «забить баки» Де Бирсу.

— Хозяин, я и сам хотел поговорить про Ибрагима. Вы же видите, что язык и грамоту он учить не хочет, крещение принять — ни в какую. Я тут выяснил, что он синагогу посещает и хочет вообще к своим прибиться, мы для него все равно чужие. Он мне рассказал, что познакомился с петербургскими сионистами[6] и им нужны здоровые молодые мужчины, умеющие обращаться с винтовкой и мотыгой. Русское правительство не препятствует их выезду, наоборот, поощряет — все лучше, чтобы уехали, чем иметь здесь потенциальных боевиков «Бунда»[7]. Деньги на переселение идут от одного из богатейших людей в России — Горация Гинцбурга, и наш Ибрагим встречался с его представителем и заявил, что ему известно место, где зарыты сокровища Харарской синагоги и богатых евреев Харара, погибших при штурме города. Он сказал, что дал клятву своему мастеру-ктитору синагоги, что передаст эти сокровища на строительство новой синагоги. После этого его принял сам барон Гинцбург и обещал оказать помощь и организовать экспедицию в Харар.

— Христо, а Ибрагим, то есть Авраам, с тобой посоветовался? Эта экспедиция — гиблое дело, там же война, хоть две сотни вооруженных евреев посылай, а против тамошних кочевников они не выстоят. Да что тебе рассказывать, ты сам все лучше меня знаешь!

— В том-то и дело, хозяин, что этот дурачок, меня не спросив, все сразу в своей синагоге и выложил. Теперь там только глухой и немой не знают, что отправляется экспедиция за несметными сокровищами. А что касается Авраама, так у него ума хватило и меня туда приплести, но я Гинцбургу сразу сказал, что я и мои люди будут работать только за половину сокровищ. Ты бы видел, как ему рожу перекосило, он еще торговаться вздумал, что мол, там все спокойно и против такой силы никто не выступит — он им пулемет еще обещал купить, поэтому может дать только три процента. Так я ему объяснил, что кочевники сделают с его людьми и предложил самому барону возглавить поход, раз все так просто.

— Христо, поговори еще раз с Авраамом, ты же ему как отец, уговори парня хотя бы на то, чтобы не шел он с экспедицией, пусть им план на бумаге нарисует, а еще лучше сделать так, чтобы они ничего не нашли и вернулись, а потом пусть он сам, когда постарше станет, в мирное время достанет сокровища и строит свою синагогу.

— Хозяин, я ему уже все сказал, а он мне в ответ, что, мол, я ему никакой не отец, рав объяснил, что отцом иудея может быть только иудей, посещающий синагогу, чтущий Тору, соблюдающий Кашрут и Шабат. Так что Авраам собирается ехать с экспедицией, он, говорит, клятву дал.

Спросил Христо, как же в таком случае с армейским призывом и с чертой оседлости — как только Авраам объявит, что он иудей, его тут же же выпрут из Петербурга. Христо ответил, что у Гинцбурга все куплено: иудеи вообще подлежат призыву в самую последнюю очередь, а по поводу пресловутой черты — на переселенцев есть бумага, что они могут собираться перед посадкой на пароход в Петербурге. Но отправляться экспедиция будет из Одессы, где-то через месяц, так как, к тому времени в Финском заливе уже льдины могут плавать. Видно было что, Христо обиделся на своего приемного сына, он ведь никогда не делал различия между Авраамом и своей дочерью: оба были одинаково обихожены и накормлены, обоим уделялось внимание, а теперь вот как: «Ты, папаша не иудей, значит вовсе и не папаша».

Сегодня принесли приглашение на аудиенцию к Министру иностранных дел на 10 00, 17 октября, форма одежды — в дипломатическом мундире.

Несколько дней до аудиенции проработал в публичной библиотеке, наконец, получил разрешение на доступ ко всем иностранным источникам. Проглядывая заголовки (на это моих знаний английского хватило, тем более, что стал заниматься с преподавателем) американских газет двухлетней давности, посвященные началу золотой лихорадки на Клондайке, наткнулся на информацию о Толстопятове. Оказывается кто-то перевел его фамилию как «Толстой пятый», то есть «пятый граф Толстой». Обычно, в Старом свете, такие дети аристократов не наследуют майорат и титул и устремляются искать счастья по свету, тем более его прозвище среди старателей было как раз «Граф» (он же абиссинский граф по бумагам — сам же ему свидетельство на титул выдал). Вот и корреспондент «Сан-Франциско сан», сиречь «Солнце Сан-Франциско», а также «Нью Йорк Геральд трибьюн» посчитали его родственником Льва Толстого. Отдал статьи в перевод и мне перевели (естественно, за денюжку), что два года назад «Граф» привел в порт Сан-Франциско судно с тонной золота на борту, с чего и началась «золотая лихорадка» на Клондайке..

Заказал просмотр газет штатному переводчику библиотеки с просьбой найти информацию по Толстому-золотоискателю. Кое-что «нарыли» — «Толстой» теперь владелец компании «Клондайк голденфилд», занимается золотодобычей и снабжает золотоискателей снаряжением и продуктами, что приносит доход больше, чем мытье золота. Личное состояние «Графа» оценивается от десяти до пятнадцати миллионов долларов (в рублях это в два раза больше). Лев Толстой публично отрекся от такого «родственника», но нашего «Графа» это не смутило — он ответил в прессе, что это прозвище дали ему старатели и журналисты, сам он никогда себя родственником графов Толстых не называл, он человек богатый и не нуждается в родстве с какими-то малоимущими русскими аристократами, пусть и достаточно известными. В тот же день я написал письмо на имя владельца компании и отправил с указанием своего обратного адреса.

Авраам теперь целыми днями пропадал в синагоге, где проходит подготовка к экспедиции и собирается ее снаряжение. В этом нет ничего необычного: синагога — это не церковь, не храм, а дом собраний, то есть там сейчас и собираются участники экспедиции за сокровищами. Авраам еще раз попробовал уговорить Христо пойти с ними проводником, но тот ответил, что у него семья и он не хочет лишить ее кормильца. Тогда Авраам, судя по всему, (Христо этого не говорил, но по их отчуждению можно догадаться) обвинил его в трусости, а Христо обозвал Авраама глупцом (с чем я тоже согласен).

Отправил письмо Витте, где написал, что я уже полтора месяца в столице и много где уже «засветился», но никаких известий от вашего превосходительства не имею. Оказавшись в затруднительном положении и потеряв все свои средства и недвижимость, напоминаю о долге в полмиллиона рублей, который числится за вашим превосходительством.

Наконец, наступил день визита в МИД. Мы с Христо решили сфотографироваться в мундирах (похоже, что я надеваю парадный мундир в последний раз) и со всеми орденами, и Ванька с нами увязался. Христо надел все свои награды на черкеску (Маша пришила туда же погоны есаулы с басоном отставника), сверху черкески — бурку, а на голову — папаху (день был ветреный, с залива дул пронзительный холодный ветер, пробиравший меня в генеральской шинели до костей). Он решил меня подождать, а у МИДа всегда было полно колясок и городовой гонял те, что попроще, а также не давал стоять извозчикам. Доехали быстро и граф Муравьев долго меня «в предбаннике» не мурыжил, поскольку я прибыл вовремя, а секретарь соблюдал очередь по записи. Министр пожал мне руку и сказал, что рад познакомиться с таким интересным и разносторонним человеком.

— Князь, поскольку я вас лично не знал, то я, прежде чем идти к государю, запасся мнением других людей, знавших вас лично. Вот аттестация Военного министра: способный государственный служащий, сделал много для становления разведочного дела, изобрел много образцов вооружения, из которых заслуживает наивысшей оценки взрывчатка — тринитротолуол и снаряженные ей ручные бомбы и снаряды. Разработанные имярек[8] ручные бомбы являются лучшими в мире. Проявил себя незаурядным военачальником в Эфиопии. К сожалению, в мирное время таланты князя…. не могут быть востребованы вследствие ухудшения состояния здоровья. Подписал — Военный министр генерал от инфантерии Куропаткин.

— Позвольте, граф, почему Куропаткин, это Ванновский меня хорошо знает! — не сдержал я удивленного возгласа.

— Князь, Указом его императорского величества генерал Ванновский уволен со службы по состоянию здоровья. Военным министром назначен генерал Куропаткин.

Дальше мне зачитали мою характеристику как дипломата — мол, возглавил сложнейшую миссию для установления дипломатических отношений с Абиссинией, с чем блестяще справился, на мирных переговорах в Александрии добился максимально возможных для Эфиопии преимуществ и выгод, внес свой вклад в борьбу эллинов против турок о чем есть благодарственное письмо Королевы Эллинов. Выполнял особые и важные поручения покойного государя и пользовался его уважением и доверием. Ну и опять: в связи с пошатнувшимся здоровьем….в отставку.

Вот прямо как, из двух характеристик вполне достойная эпитафия получается.

Ну, наконец, Указ ЕИВ: «Нам (далее опустим полный титул государя императора) сим указом нашего действительного тайного советника… благоугодно отправить в отставку по слабому состоянию здоровья с назначением пенсиона в 1200 рублей в год и правом ношения мундира».

Всего мне причитается из кассы за четыре с половиной года с учетом недополученного жалования тайного советника 5135 рублей, которые я могу получить в кассе Министерства. С этими словами мне вручили папочку с указом, характеристиками, пожелали всех благ и проводили до двери.

Получил деньги (касса МИДа, в отличие от Военного Министерства, располагалась прямо у входа) и вышел к Христо, который, скинув бурку, отчитывал городового. Увидев меня в шинели нараспашку, в золоте мундира и блеске орденов, городовой совсем растерялся, стал извиняться, мол, не признал, прощения просим-с.

— Глупый полицейский, думал меня испугать и прогнать. Так я его заставил заниматься строевой подготовкой, печатать шаг и правильно представляться его высокоблагородию[9]. Кучера сбежались посмотреть на этот цирк, жаль вы рано появились, он еще правильно рапортовать офицеру не научился.

Потом нашли приличную фотографию и Христо, скинув бурку, попросил городового присмотреть за лошадками. Фотограф принял меня за Ваниного дедушку и предложил сесть на стул, а они с Христо встанут по бокам «почтенного старца». Пришлось объяснить, кто есть кто и Ваня сам решил проблему расстановки — он встанет в центре, а мы — по бокам. Оставил задаток и мы вернулись к коляске. Гулять так гулять — мы поехали обедать в «ПалкинЪ». Заказали всего понемножку, а вот мороженого всякого — на Ванькин вкус, я обеспокоился, как бы он не застудил горло, поэтому заказали горячего чая с вареньем. Расплатились, вышли на улицу, опять городовой: «Чья коляска, почему лошади брошены на улице?». И опять Христо поставил городового по стойке смирно:

— А тебя где носит, городовой бляха номер 720? Его светлости коляску на присмотр швейцара оставлять приходится, а у швейцара работы много: дверь открывать и чаевые собирать, чуть отвлекся — и увели лошадок! Все доложу градоначальнику!

— Ваша светлость, не извольте гневаться, — залебезил городовой, вот на секунд отлучился, а так я здесь, никуда не отлучался. Смотрю — лошади без присмотра, вот и присмотрел за ними.

Пришлось дать ему полтинник за присмотр, столько же, сколько до этого швейцару. А вообще не дело это есаулу на козлах сидеть, наверно, у государя и то кучер чином поменьше.

— Христо, а не нанять ли нам мужика-кучера, чтобы ухаживал за лошадьми и дворничал, печи зимой топил. Думаю рублей за 10–15 можно найти с хозяйскими-то харчами. Я плачу за полгода, потом ты.

— Хорошо, хозяин, я подумаю.

Вернулись домой, а там меня ждет приглашение от Великого князя Михаила посетить летное поле в Пулково послезавтра, если не будет дождя, а если будет дождь, то в первый же сухой день. Коляску за мной пришлют к десяти утра.

[1] В реальности с 1 января 1898 года Военным министром стал осторожный генерал Куропаткин, так сказать, император Николай приготовил новогодний подарочек Ванновскому, назначив его министром народного образования. Но Куропаткин никогда бы не стал хлопотать ни за Христо, ни за нашего героя, поэтому автор продлил существование Ванновского как Военного министра. А, собственно, почему бы и нет — армия успешно отразила наступление японцев в Корее.

[2] В 1897 г генерал Обручев сам подал в отставку по состоянию здоровья и вскоре уехал во Францию.

[3] Все эти верноподданические выводы, также как и вышеприведенное описание будущей войны — в 6 томе труда, написанного по заданию Блиоха.

[4] На Первой Гаагской конференции 1899 г. были запрещены разрывные пули и метание бомб с воздушных шаров сроком на 5 лет. Николай II и юрист Мартенс были номинированы на Нобелевскую премию, но она была присуждена швейцарцу Дюнану и французу Пасси за действия Международного Красного Креста.

[5] В католичестве у духовных лиц на темени выбривается круглое поле — тонзура.

[6] Сионисты — это всего лишь те, кто собирается ехать на «Землю обетованную», то есть в Палестину.

[7] «Бунд» — дословно «Союз», еврейская лево-радикальная социалистическая партия.

[8] Главный герой использует этот термин чтобы не воспроизводить полностью титул чин и фамилию с именем и отчеством, естественно в официальной бумаге все было в полном объеме.

[9] Христо не путает, хотя чин есаула, ротмистра и капитана формально относился к обер-офицерским чинам, обращение было как «высокоблагородие», характерное для штаб-офицерских чинов.

Глава 10. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

18 октября 1898 г. Санкт Петербург — Пулково.

С утра день начался как обычно, поскольку встаем мы, когда достаточно рассветет, чтобы во дворе сделать зарядку, поэтому, на улицу вылезли довольно поздно — день значительно убавился и солнце не спешило вставать. А день сегодня выдался солнечный, что редко бывает по осени в Петербурге, так что надо обязательно пойти погулять. А пока рукомашествовали и дрыгоножествовали. Христо, как обычно, в углу тренировался с шашками описывая ими в воздухе круги и восьмерки. Улучив момент, когда он перестал фехтовать, к нему подошел Ванька.

— Дядя Христо, научи меня так сабли вертеть!

— Ваня, для этого сильная рука нужна, особенно здесь, — Христо показал на запястьте.

— У меня сильные руки, проверь.

Христо подсадил Ваньку на турник и он подтянулся десять раз, а в конце выполнил подъем силой.

— Ну что с тобой делать, Иван! Хотя рано тебе шашкой махать, но я тебе сделаю по руке, пока деревянную, а сейчас я тебе покажу упражнения для разработки кисти и предплечья, окрепнут связки — тогда и начнем.

Потом они еще бегали, отталкиваясь от стены и прыгали, а мы с Авраамом уже потихоньку слиняли с физкультуры. После всего раздался Ванькин визг, но я-то знал, что визжит он невзаправду, а для форса, так как уже привык к обливанию холодной водой в конце тренировки. Вылив на него полведра воды комнатной температуры, Христо растер его жестким полотенцем докрасна и отпустил в дом, а сам еще позанимался минут двадцать, вылив на себя в конце два ведра ледяной воды, которая оставалась всю ночь на дворе. В это время я уже приготовил теплую воду, вымыл Ваньке голову, причесал его и отправил завтракать, а сам подождал, пока нагреются еще три ведра теплой воды, чтобы помыться и не пахнуть старым козлом. Пока топил колонку, думал о том, что Христо готовит из Ваньки воина, и тому нравятся всякие воинские забавы — вон Аврааму они безразличны, а Ванька решил стать классным рубакой. Христо мне как-то признался, что хотел бы такого сына, как Ванька, чтобы передать ему свою воинскую науку.

— Да какие ваши с Малашей годы — пусть родит тебе двух пацанов и спарринги будешь проводить.

Христо не понял, что такое спарринг, да и у меня это вырвалось произвольно, но он мне ответил, что, к несчастью, у них с Малашей больше не будет детей. Когда она рожала Машу в Военно-медицинской академии, тоже что-то не так пошло в родах и ей сделали операцию, нет, живот не резали, но доктор потом сказал, что детей у них больше не будет.

— Я надеялся, что Ибрагим станет мне настоящим сыном, но он безразличен к воинскому искусству, да, боюсь, что и ко мне тоже. Видишь сам — синагога теперь у него дом родной. Я ведь ходил туда, в синагогу эту, когда там собирались добровольцы в экспедицию. Половина из них — гимназисты, начитавшиеся Буссенара, Жаколио и прочих приключенческих писателей. Я им рассказал, что такое пустыня, в которой нет воды и жара как в духовке, ползают змеи и скорпионы, а вокруг — враждебные племена. Спросил, кто умеет ездить на верблюде — никто, а на лошади верхом — дай бог, половина, и то, наверно, на смирном пони. А кто умеет стрелять — половина, почти все проделывали это из детского ружья Монте-Кристо.

— Мне это знакомо, Христо, по отбору в мой добровольческий отряд. Надо еще раз попытаться отговорить Авраама от этой авантюры.

— Ты не поверишь, хозяин (периодически Христо стал переходить на «ты», особенно когда волновался, но мне это дружеское обращение нравилось больше), Авраам пришел домой и закатил истерику — мол, после моей «лекции» половина добровольцев больше не пришла и выписалась из списков. Тогда я пошел еще раз к Гинцбургу и сказал, что, если погибнут дети — это будет на его совести. Такую, с позволения сказать, «экспедицию», я никуда не поведу, кроме как на детский пикник в окрестностях города.

Вот с такими мыслями я приводил себя в порядок и вдруг, через приоткрытое окошко ванной комнаты, услышал странное, но какое-то очень знакомое тарахтение. Потом оно стихло, судя по всему, прямо у двери дома. Выглянул в окно — надо же, у дверей дома стоял самый настоящий темно-бордовый автомобильчик и сейчас с шоферского места вылезал некто в кожаной куртке, крагах и шлеме.

— Барин, барин, к вам Великий князь, — закричала снизу Малаша (барином она меня кличет, когда волнуется).

Сандро, что ли, обзавелся автомобилем? Ответил Малаше, что сей момент спущусь встретить гостя.

Однако, это был не Сандро, но я не узнавал этого молодого человека.

— Князь, примите мои извинения, что потревожил вас в неурочное время, но сегодня великолепный день, давайте поедем в Пулково прямо сейчас!

Ага, значит, это Михаил Александрович, я вчера еще раз прочитал дневник попаданца, о чем мы говорили с Мишкиным, там даже были рисунки самолета (поршневого биплана и моноплана и даже реактивного, со скошенными назад крыльями), дирижабля, а также легкового и грузового автомобиля. Но вот словесного портрета не было…

— Очень рад, Михаил Александрович, конечно, поеду. Может, чаю выпьете и оладушек со сметаной и вареньем попробуете — с пылу с жару, Малаша их прекрасно готовит, куда там братьям Палкиным.

— Спасибо, чаю выпью с удовольствием, сегодня холодно, даже грязь замерзла на дороге, ночью был заморозок, но это нам даже на руку. Только надо кого-нибудь попросить, чтобы за машиной присмотрели, я не стал въезжать к вам во двор, боюсь, там трудно развернуться, а заднего хода у этого автомобиля пока нет. Уже стали сбегаться уличные мальчишки и я опасаюсь, чтобы они чего-нибудь не открутили и не сломали.

Тут из спальни показался Ванька и заявил, что сейчас выставит караул и никто ближе четырех шагов к авто не приблизится.

— А это что за воинский начальник?

— Мой сын, он здесь уличный заводила и его здешние мальчишки слушаются, так что будьте спокойны, Михаил Александрович.

Ванька принял положение смирно и представился: князь Иван Александрович Стефани-Абиссинский, атаман разбойников и вождь индейцев.

— Ванька, а что же ты не отрекомендовался юнгой пиратского корабля и почетным цыганом, когда это самая что ни есть правда, в отличие от разбойников и индейцев.

— Вот в юнгу и цыгана не верят, а в разбойника верят.

— Забавный он у тебя и на Машу очень похож. Прими мои соболезнования, князь, мне мамА все рассказала про твои несчастья.

— Михаил, может, возьмем мальчишку с собой, для него это будет такое приключение — проехаться на автомобиле!

Попили чаю, поели оладушек, затем вышли на улицу. Мальчишки стояли кругом автомобиля на некотором отдалении, рядом с машиной прохаживался часовой с Ванькиным деревянным ружьем на плече. Ванька сменил часового и я отправил сына попить чаю с оладушками и тепло одеться — мы едем на автомобиле!

Между тем, пока Михаил открыл капот и стал осматривать двигатель, я тоже ознакомился с «самобеглой коляской», которая выгодно отличалась от мотокарет Даймлера и Бенца, по крайней мере, внешне. Это был небольшой трехместный каплеобразный автомобильчик. Руль размешался почти горизонтально посередине широкого водительского сиденья, сзади был удобный пассажирский двухместный кожаный диван. Верх складной, кожаный. Боковых стекол нет, а лобовое достаточно толстое и мне показалось, что оно трехслолойное[1] — с тонким листом оргстекла между обычными стеклами. Был один большой ацетиленовый фонарь в виде круглого глаза впереди «моторного ящика», как выразился Михаил. Заглянул под поднимающиеся с двух сторон вверх решетки моторного ящика: двигатель четырехцилиндровый[2], видны контакты свечей, закрытые колпачками, магнето[3] и трамблер. Примитивный карбюратор, а вверху — бензобак литров на десять. Михаил отвернул крышку, потом достал из багажника канистру и долил в бак бензина.

— Какая мощность двигателя и кто его производит?

— Двигатель Даймлера, четырехтактный, 23 лошадиных силы, хватает, чтобы разогнать машину до 60 верст в час по прямой, но на дороге больше сорока выжимать не надо, при более высокой скорости авто плохо слушается руля, да и в городе петербургский градоначальник ограничил скорость двадцатью верстами в час.

Михаил закончил подготовку и осмотр автомобиля, пошатал рукой в перчатке колеса и остался доволен. Тут появился на крыльце Ванька, закутанный Малашей в зимнее английское пальто и повязанный сверху большим шарфом. Подсадил сына на пассажирское сиденье, так как дверец в кузове не было, только полукруглые небольшие вырезы вниз. Спросил, как же барышни садятся в авто, им же приходится юбки высоко поднимать, чтобы перелезть через бортик.

— Вот поэтому в спортивной машине так и сделано, чтобы барышни не просили их покатать, но некоторым все равно: задирать подол платья, чтобы показать ножки им даже нравится. — сказал Михаил, закутывая нам ноги в медвежью полость, наподобие извозчичьей.

Вместе с полостью он извлек из багажника дважды изогнутую под прямым углом ручку («кривой стартер»), вставил ее в отверстие под фонарем, несколько раз провернул вал, а потом резко дернул — мотор завелся и от него пошел аромат сгоревшего бензина. Автомобиль медленно тронулся и, набирая ход, поехал по улице под крики пацанов, помчавшихся следом, впрочем, они быстро отстали: дав сигнал рожком с приделанной резиновой грушей, автомобиль повернул на проспект и поехал через центр на юг.

Ехали мы почти три часа, я продрог, но Ванька с интересом смотрел по сторонам, ему было интересно и он не замечал холодного, набегающего из-за движения авто, потока воздуха. В конце концов, на остановке, сделанной с целью пополнения бака, я поднял воротник пальто и замотал голову шарфом на манер того, как Малаша замотала теплым шарфом Ваньку.

На одном из пологих пригорков Михаил повернул к нам голову и, указав вперед, крикнул: «Пулково, доехали».

Местность вокруг была плоская как стол, вдали виднелись большие ангары, то ли склады, то ли цеха. Рядом — поселочек разнокалиберных домов. Поодаль еще цех, но с большими окнами и еще один ангар, покороче.

Подъехали к одноэтажному каменному дому, над которым вились дымки из труб топившихся печей.

— Моя резиденция, — объяснил Михаил, паркуя автомобиль на расчищенном от снега дворе. Рядом стоял еще один такой же, но темно-синего цвета. — Сандро и Джоржи уже здесь! Прошу погреться и отобедать, потом будет показ. Обед у меня из общей столовой, что едят мои инженеры и техники, то же ем и я.

За столом сидели и курили Сандро и Джоржи, они уже пообедали. На обед у Михаила были щи с мясом, гречневая каша опять-таки с мясом, ватрушка и компот. Я поел только горячих щей и выпил компот, все было вкусно, просто мне есть как-то не хотелось, а Ванька умял всего понемножку. Я и Сандро с Джоржи повели разговор о флотских делах, но Михаил, глянув на часы, прервал нас:

— Пора, господа, все уже готово, нас ждут, не будем и мы заставлять людей ждать на ветру.

Мы сели по машинам, Джоржи в огромной дохе мехом наружу и мохнатой шапке был похож на неизвестного науке зверя, Сандро, который был за рулем, был одет так же как и Михаил, в кожаную куртку на меху и шлем. Доехали быстро: по большому полю, стрекоча мотором ездил, подпрыгивал, подлетая на десяток-другой саженей в длину и на сажень вверх, настоящий маленький биплан! Так вот что хотел показать Михаил, да, это достижение. Выгрузившись из авто, мы подошли к большой группе людей. Ни одного мундира и генеральских погон! Все только штатские, судя по всему, сотрудники конструкторского бюро и завода. Михаил приказал дать сигнальную ракету и она с шипеньем пошла вверх.

Самолетик доехал до конца летного поля, развернулся против ветра — я заметил на краю аэродрома мачту с полосатым оранжевым чулком — «колдуном». Затем стрекот мотора усилился, слился в единый трещащий звук, самолетик начал разбег, коротко, но резво разбежался по земле, взмыл в воздух и начал набирать высоту! Раздались крики «ура-а», в воздух полетели шапки. Заметил в стороне фотографа с ассистентом, который делал снимки и тут же вставлял в аппарат новую фотопластинку. Самолетик заложил некрутой вираж и, описав на высоте ста саженей[4] круг диаметром с версту[5], пошел на снижение, затем плавно приземлился напротив зрителей. Что тут было — с криками «ура» все помчались к самолету, вытащили из кабины маленького щуплого летчика и принялись его качать.

Фотограф тоже подхватил свой фотоаппарат, а ассистент — штатив-треногу и тоже рысцой помчались к самолету. Мы тоже потрюхали туда. Когда дошли, ажиотаж уже слегка утих. Мы пожали руку пилоту, действительно, небольшого роста, с птичьей фамилией Соколов и в лице его было что-то птичье — острый носик, тонкие губы, пронзительный взгляд. Кто-то из инженеров, в расстегнутой шубе и с шапкой в руке, которой он постоянно рубил воздух как шашкой, произнес речь об открытии новой эры, когда человек будет летать по небу как птица, о победе человеческого разума над силами земного притяжения и еще много о чем.

Но, оказывается, показ еще не закончился. Михаил подозвал нас с Сандро и Джоржи, объявив, что мы официальные уполномоченные или комиссары, которые засвидетельствуют мировой рекорд подъема винтомоторного аппарата тяжелее воздуха и показал запечатанную коробку. Это был минимальный барометр, который сыграет роль высотомера, а стрелка при этом замрет на минимальной достигнутой отметке давления. Комиссия зафиксирует текущее значение атмосферного давления — была сделана фотография, а потом минимальное давление, которое будет на максимуме высоты — планируется подъем на версту.

Всех попросили отойти от самолета, пилот взял с собой в кабину круглую жестяную коробку. Техник крутанул винт, мотор затарахтел и самолетик пополз на исходную позицию. Потом опять разбег — и вот маленький самолет в голубом небе, накручивая круги, поднимается все выше и выше. Кто-то из инженеров наблюдает за ним в окуляр прибора Люжоля-Мякишева[6]: «Есть полверсты высоты!». Самолетик заложил еще круг и стал полого снижаться, а затем с разворотом зашел на посадку. На этот раз тоже кричали и качали, но поменьше, первый восторг угас. Достали из кабины коробку высотомера, устроенного так, что стрелка фиксировалась на минимальном давлении, его значение тоже было внесено в протокол, а коробка сфотографирована так, чтобы было видно, что печати не нарушены. Расчет показал, что высота подъема составила 552 метра. После этого мы расписались в трех экземпляров двух протоколов — на полет по кругу диаметром 1000 метров на высоте 200 метров и в подъеме на высоту. Пока еще неизвестно, куда отсылать протокол для регистрации — рекорды в авиации еще не учитываются, но, главное, что они есть.

Михаил объявил, что просит всех в конференц-зал КБ, где накрыт стол для чествования рабочей группы создателей самолета и героя-пилота. Появились сани-розвальни, в которые вповалку, с шутками-прибаутками набился технический народ, а мы поехали на автомобилях. Самолетик техники уже откатили в ангар, пилот был где-то в санях, не хватало только гармошки для картины деревенского праздника. Конструкторское бюро было просторным и чистым, много света из больших окон, залы, в которых стояли рядами чертежные доски, а также исписанные формулами и рисунками обычные черные школьные доски. По дороге все присоединялись к нам, вокруг царила атмосфера праздника, лица людей были радостными и улыбающимися. Конференц-зал едва вместил всех желающих, моей основной заботой было то, чтобы не задавили сына, но он чувствовал себя в этой толчее прекрасно и тоже голосил «ура» вместе со всеми. Сандро и Джоржи собирались доехать до города засветло, поэтому быстро уехали, перед этим Сандро сказал, что он и Джоржи хотели бы со мной поговорить в более спокойной обстановке и он передаст мне приглашение, где и когда встретимся. Увидел, что Ваня устал, поэтому сказал Михаилу, что мы отправимся к нему домой, Мишкин сказал, что протелефонирует денщику, чтобы все сделал. В резиденции Михаила нас ждал ужин — жареная треска с картошкой и чай с пирожком, но Ванька лениво поковырялся вилкой в еде и я понял, что ему пора в постель. Уложил сына спать и он тотчас уснул. Немного посидел рядом с ним, потом спросил денщика, есть ли свежие газеты. Посмотрел наши, ничего особенного, а вот в немецких было описание процесса врача-убийцы профессора Шнолля. Из текста следовало, что французская полиция передала бывшего владельца клиники для богатых пациентов в руки цюрихской уголовной полиции, ведущей расследование о загадочной клинике Шнолля. Профессор признался в 11 эпизодах убийств из корыстных мотивов, за что ему было заплачено наследниками капиталов убитых. Теперь эти дела выделены в отдельное расследование и среди фигурантов встречаются имена фабрикантов и политиков, а также просто известных и богатых людей из Швейцарии, Германии и Франции. Обвиняемому грозит пожизненное заключение, но настоятель доминиканского монастыря из Франции заявил, что Шнолль явился к нему в монастырь, но на исповеди грехи его оказались столь тяжкими, что он, аббат, сказал пришедшему, что сначала пусть свершится суд человеческий, слишком много еще тех, кому он причинил зло, а потом пусть принимает постриг и просит господа простить его. Аббат обратился с таким заявлением к присяжным и они большинством голосов поддержали его.

Пока читал новости, вернулся Михаил и попросил уделить ему внимание для беседы. Он сразу же изложил суть дела — Михаил хочет, чтобы я стал управляющим его заводами. Я поблагодарил и сказал, что мне нужна информация о состоянии дел на заводах: сколько и чего произведено, складские запасы, общие финансовые показатели — затраты, себестоимость единицы продукции и прибыль; кадровые показатели, сколько и какого персонала занято на работах, оклады, премиальные и штрафные санкции. Какие цели поставлены заводам и какая система собственности и управления. Мишкин стал звонить кому-то по телефону, объяснил, что я хочу, а потом сообщил что его бухгалтер сказал, что я запрашиваю конфиденциальную информацию.

— Михаил, а когда был последний аудит на заводах? — по округлившимся глазам Мишкина я понял, что никогда.

— А зачем это, князь?

— Затем, чтобы знать, правильно ли ведется хозяйствование и прежде всего, финансовая отчетность, проще говоря, не крадут ли у вас деньги. Сколько вы вложили в заводы и какова была цель их создания?

Выяснилось, что Мишкин вложил в заводы общей сложности за три года три миллиона рублей, еще два дали различные жертвователи на развитие отечественной науки и техники. Заводы — его личная собственность, нет никаких паев и акций. Цель — прежде всего, развитие авиации, автомобили — это побочное. Конечно, Михаилу хочется хотя бы вернуть вложенное, а лучше — получить прибыль.

— Михаил Александрович, а какую авиацию вы хотите развивать? Я вам передавал образцы оболочки от немецкого дирижабля LZ-1, случайно попавшие в мои руки, но увиденное сегодня позволяет сделать вывод, что вы преуспели в создании самолетов и первым в мире создали приемлемый для настоящего полета аппарат тяжелее воздуха.

— Князь, я не буду делать дирижабли, тема эта для меня закрыта раз и навсегда, зачем мне соревноваться с графом Цеппелином? Вы же сами говорили мне, что будущее — за самолетами. Кстати, Цеппелин сказал корреспондентам, что после крушения дирижабля его спасли от смерти двое цыган, один из которых был лекарем и остановил кровотечение, без чего граф бы истек кровью. Видимо, это были вы?

— Не буду отнекиваться — да, нам с Иваном нужно было перейти австрийскую границу, а документов никаких не было, пришлось пристать к цыганскому табору. Для перевязки графа я использовал полосы, нарезанные из обшивки потерпевшего крушение дирижабля.

— Только крушение первый дирижабль Цеппелина получил не только от порыва ветра, но и от потери водорода, вызванной мелкими трещинками в прорезиненной оболочке баллонетов. Позже граф перешел на газонепроницаемую оболочку, сделанную из специально приготовленных слепых кишок крупного рогатого скота. Материал этот называется бодрюш, он обычно применяется для раскатывания чистого золота между листами бодрюша, при этом получаются тончайшие листики сусального золота, а во Франции, откуда и происходит это название, бодрюш кроме этой цели, во время Франко-Прусской войны 1870 г. употребляли на оболочку воздушных шаров, надуваемых водородом. На один дирижабль уходят кишки от 250 до 350 тысяч (!) коров и быков. Так что пусть немчики сначала мяса вдоволь покушают, а потом будут сидеть на гороховой каше[7]. Но меня бодрюш не интересует, так что ваш подвиг остался втуне.

— Хорошо, как выяснилось, вы заинтересованы в развитии русской авиации тяжелее воздуха, а автомобили здесь причем?

— Как для чего? Вы же вами, князь, говорили, что следующий век — век моторов, а не пара. Тем более, что мы закупаем в Германии двадцатитрехсильный двигатель Даймлера, ставим его на автомобили и, в форсированном варианте, на самолеты. Автомобили будем продавать, чтобы финансировать авиацию.

— Для автомобиля мощность еще ничего, а вот для самолета — по существу, минимальный предел, надо стремиться хотя бы к 80 — 100-сильным моторам. Иначе маленький самолетик с бензобаком в 80-100 литров способен провести разведку за линией фронта на глубину 50 верст и вернуться назад. Боевого применения такой самолетик иметь не будет: серьезное оружие — бомбы, пушку, даже пулемет «Максим» ему уже не потянуть, разве что ружье-пулемет для борьбы с такими же самолетиками…

Решили, что утро вечера мудренее и отправились спать. Завтра посмотрим, как работают цеха и КБ, тогда уже что-то будет ясно. Сразу заснуть не удалось, обдумывал предложение Мишкина. Он, видимо, был уверен, что, оставшись, как он думал, без средств, я с охотой схвачусь за его предложение. Как бы не так, предприятия явно убыточные и весьма серьезно, судя по всему, Мишкин исчерпал свою «кубышку» и схватился за голову — ему ведь людям зарплату платить, комплектующие покупать, да мало ли накладных расходов, тот же транспорт! Угораздило же его так далеко от столицы заводы разместить, можно было бы и поближе место найти.

19 октября 1898 г, Пулково, близ Санкт-Петербурга.

Вчера с погодой Великий князь угадал — не было бы сегодня показа и рекордов: с утра зарядил приличный дождь, вчерашнюю подмерзшую грязь развезло и ни пройти ни проехать.

Начали с цеха по сборке автомобилей, который располагался в большом ангаре. Цех как цех, довольно просторно и светло, хватало естественного освещения через большие окна в двух метрах от пола, но было и электрическое освещение — под потолком свисали лампы на шнурах. Оказывается, у заводов везде своё электричество от тепловой станции на угле (дороговато обходится, лучше бы маленькую ГЭС поставить, тем более, что у Сименс-Гальске уже есть неплохие трехфазные генераторы на любой вкус), все телефонизировано и есть своя станция с «барышнями», так что посыльного на склад гонять не надо, взял и позвонил. В этом плане у Мишкина лучше, чем было у меня в Александровке.

Сборка велась на первый взгляд, почти что конвейерным методом — то есть, у начала линии был складирован запас рам и колес, собирали телегу и далее ее переталкивали кузовщикам. Кузовщики устанавливали заранее определенный мастером тип кузова, обшивали его толстой жестью, делали крылья, багажник, дверцы, если они предусмотрены типом кузова, только не ставили шторки капота — «моторного ящика», но они были и все это отправлялось на покраску. Рядом с покрасочным цехом стояли уже готовые и высохшие кузова, которые кузовщики, проверив на качество покраски, откатывали мотористам. Мотористы с помощью лебедок устанавливали двигатель, подсоединяли все агрегаты, заправляли маслом и бензином и делали пробный запуск — если двигатель запускался, машина своим ходом отъезжала на финальную отделку — устанавливались сиденья, складной кожаный верх, ставился ацетиленовый фонарь-фара и сигнальный рожок. Здесь же стояли окрашенные в цвет кузова створки «моторного ящика», в заключение ставилось лобовое стекло и стекла дверец.

Мишкин с гордостью смотрел, как одетые в одинаковые спецовки рабочие суетятся на сборке, а я проводил хронометраж операций, после чего заявил, что те, кто делает телегу, больше всего стоят и разговаривают — эту операцию надо объединить с кузовщиками, пусть хоть там помогают и вообще, может, сразу ставить на конвейер уже покрашенный кузов, а то толкание туда-сюда навстречу друг другу крашеных и некрашеных кузовов создает ненужные помехи. Получалось, что линия в день может выдавать 4–5 машин и это без напряга, с напрягом работали разве что двигателисты и то, они брали готовый, поставленный из Германии и уже проверенный двигатель и только соединяли его с другими агрегатами.

— А сколько машин продано, сколько стоит на складе, и сколько из них оплачено?

Оказалось, что за полгода, как действует цех, продано 15 машин, на складе стоит еще 51 авто, но все из них не оплачены — не берут-с, скоро склад будет полон, придется останавливать линию. Реально в день собирают пару машин, это сейчас люди стараются показать, как умеют работать. Если не будет продаж, то даже такими темпами склад будет забит за месяц-два — там как раз осталась половина свободного места.

Потом пошли смотреть авиацех. Там конвейера не было, стояли три одинаковых самолета разной степени готовности, на одном уже стоял двигатель и я мог рассмотреть, как он устроен — это был точно такой же Даймлеровский двигатель с довольно увесистым чугунным маховиком. Корпус и картер тоже были чугунные, что для авиации никак не подходит, но инженер, дававший пояснения заверил меня, что все прекрасно это понимают, но легкосплавные двигатели очень дорогие и их только начали разрабатывать. Хорошо еще, что двигатель невелик по размеру, а то ничего из самолетной затеи бы не вышло. А так, биплан как биплан, действительно для субтильного пилота — кабинка узенькая, все из фанерок, планочек и пролаченной ткани. Обратил внимание, что набор корпуса особенно там, где крылья крепились к центроплану, усилен алюминиевыми и стальными уголками.

— Профессор Жуковский со своими учениками все рассчитал для данного двигателя и его веса. Где надо, набор усилен, а так стараемся убрать каждый фунт лишнего веса, где только можно, — пояснил главный инженер, — но вся экономия веса согласуется с мнением профессора, чтобы не изменилась прочность конструкции.

— Что же, я поздравляю вас со вчерашним первым полетом и установленными рекордами. Я так понимаю, что резерва по массе в этом самолете уже нет? То есть, установить на этот самолет более мощный, а значит, более тяжелый двигатель уже не получится?

— Вы правы, — ответил инженер, — запаса по массе у нас практически нет, даже бензобак установить литров на 150–180 нельзя — уже перетяжелим самолет. А вообще, вчера был уже третий полет по кругу, первые два были просто на небольшой высоте, а рулили и подлетывали[8] мы уже два месяца.

— Во сколько обходится самолет?

— Около одиннадцати тысяч[9], без учета подготовительных работ — раскройки деталей по лекалам, склейки, сушки и так далее.

— Сколько рабочих занято на сборке и как долго собирается один самолет?.

— В две смены может быть занято до 60–80 рабочих на три самолета. Как видите степень готовности разная, но за месяц мы строим самолет с нуля. Если будут заказы, эту цифру можно свободно увеличить вдвое[10].

Пока мы беседовали с главным инженером, Михаил вместе с увязавшимся за ним Ванькой лазил под самолетами, что-то трогал и говорил со сборщиками.

После авиационного сборочного цеха мы пошли в КБ. В отделе проектирования трудилось три инженера, Мишкин пояснил, что профессор Жуковский с учениками сейчас в Москве, читает лекции. На мой вопрос, сколько времени профессор проводит в КБ в месяц, Мишкин ответил, что примерно половину, иногда меньше, так как он еще читает и в Киеве. Потом зашли к двигателистам, начальник отдела Густав Васильевич Тринклер оказался совсем молодым человеком, выпускником Технологического института, вместе с еще одним инженером или техником он трудился в мастерской отдела над довольно увесистой машиной с чугунной станиной, которая никак не хотела запускаться, видимо это и есть известный тринклер-мотор. На мой взгляд, никакого отношения ни к автостроению, ни, тем более, к авиации, это чудо техники иметь не может.

В чертежной отдела работало пару человек, а вот из соседней комнаты раздавались веселые голоса. Прошли туда, собравшиеся поздоровались с Михаилом и покосились на меня. Когда мы вошли, за чаем с баранками обсуждался какой-то веселый водевиль, который один из присутствующих видел в Питере на выходных. Михаил сказал мне, что здесь атмосфера вольная, сотрудники обсуждают научные и производственные проблемы, так сказать, в неформальной обстановке. Спросил молодых инженеров, а никого из них старше Тринклера не было, то есть все или на последних курсах, а здесь готовят диплом, либо в этом году закончили свои учебные заведения.

— Господа, что скажете нового о перспективах завода по двигателестроению?

Ничего нового никто не сказал. Тогда поставил вопрос по-другому: как повысить мощность существующего и закупаемого заводом немецкого двигателя. Наиболее продвинутый заявил, что надо добавить еще два цилиндра. Потом кто-то предложил увеличить рабочий объем путем увеличения диаметра цилиндра. На вопрос были ли сделаны эти расчеты и подготовлены ли чертежи, в воздухе повисло молчание.

— А знаете ли вы, что ресурс по массе того самолета, что вчера взлетел, практически отсутствует?

— Ну вот, пусть авиаторы рассчитают новый самолет, побольше, а мы рассчитаем новый двигатель, помощнее.

— Понял вас, и опять закупим его у немцев? А на какие шиши, извините, если вы ничего не делаете для разработки отечественного авиадвигателя.

— Вот Густав Васильевич сейчас работает над своим мотором, КПД этого двигателя больше, чем у дизеля. — спрятался за спину начальника любитель-театрал.

— Я думаю, что не всякий дирижабль поднимет такой двигатель, пусть даже он 200 сил выдаст.

Пригласил их в чертежную и на доске начертил ротационный двигатель, типа Гном-Рона, который выпускался французами перед первой мировой и самолеты противоборствующих сторон летали именно с этими двигателями где 7 или 9 цилиндров вращались вместе с воздушным винтом и картером вокруг неподвижного коленвала. Топливно-воздушная смесь поступала из картера в цилиндры, магнето вращалось вместе с цилиндрами и свечи были объединены с ним одним проводом, выпускное клапаны, иногда даже один клапан были вверху цилиндров. На заре авиации это было весьма популярное решение, так как вес такого двигателя был минимальным, даже если в отсутствие легкосплавных материалов двигатель вместе с цилиндрами отливался из чугуна.

Проблема охлаждения решалась просто высокой скоростью вращения цилиндров и их обдувало потоком воздуха. Недостатков было тоже много: нельзя было регулировать в достаточной степени подачу топливно-воздушной смеси и выставлять зажигание, поэтому при посадке летчик должен был просто выключить зажигание, а масло и топливо продолжали поступать в цилиндры, «заплевывая» свечи. Двигатель был очень прожорлив, так как работал все время на максимуме оборотов, из за этого моторесурс первых ротационников был всего около сотни моточасов. Но всего этого молодые инженеры знать не могли, это все же память попаданца как-то выдала решение, пусть схематично, без деталей, но главное — дать идею, а инженеры они или где (еще одна шуточка Андрея Андреевича).

Но как-то выкручиваться надо: объяснил, что идея, в общем-то подсмотрена в одном французском техническом журнале за этот год. — там подобный двигатель инженера Милле с маленькими цилиндрами, закрепленными на заднем колесе, ставился на велосипед, вот я и подумал, а что если поставить 7 или 9 цилиндров, расчетный вес будет небольшой по сравнению с рядным двигателем, менее 100 килограммов, а мощность — не менее 80 сил. Тринклер спросил, а как подаются топливо и масло, ведь конструкция все время вращается с большой скоростью. Ответил, что подача в картер может вестись из дополнительных баков через полый вал, на котором вращается двигатель, хотя мне было бы интересно оставить вал свободным, чтобы со временем установить там пулемет или даже пушку и стрелять, прицеливаясь всем самолетом. В конце концов, вы же инженеры, вам и карты в руки. Инженеры сгрудились возле доски, обсуждая идею и высказывая решения. Подмигнул Мишкину — вот и все заняты делом, а то водевили обсуждать…

Потом Мишкин продемонстрировал аэродинамическую трубу, стоящую в большом сарае, в трубе для продува потоком воздуха висела модель самолета с четырьмя двигателями и кабиной с окошечками. Мишкин пояснил, что это перспективная модель пассажирского самолета на 20 мест. На мой вопрос, а что за двигатели предусмотрены, Мишкин ответил, что Даймлеровские, по 35 сил[11], новинка, которая будет поставлена в следующем году.

— Не полетит, — ответил я или «полетит, но низэнько-низэнько» (и чего это меня на малороссийский диалект потянуло, не иначе опять какая-то шуточка Андрея Андреевича).

— И что же делать? — спросил Мишкин, — действительно, инженеры предупреждают, что достигаемая высота будет не более 140 сажен, а то и меньше…

— Ставить более мощные моторы, два двигателя по 100 сил, уменьшить саму кабину самолета до размеров летающего автомобиля, тогда он и тысячу саженей высоты сделает, а как же через возвышенности и небольшие горки перелетать! — я нарисовал в блокноте схему полутораплана в длинным высоким крылом и расположенными по бокам кабины двумя двигателями. — Вот это должно неплохо летать, в том числе и в варианте бомбовоза.

В заключение пошли к финансистам и я попросил показать годовой отчет, который подается хозяину. Мне был продемонстрирован листочек, в котором доходов значилось 150 тысяч рублей, а расходов на миллион двести и расписаны они были в колонку, как-то: сырье и расходные материалы, транспортные расходы, поставщикам частей для сборки и вроде этого, вплоть до закупки продуктов. Сказал, что это филькина грамота, должно быть четко указано: когда, за что, кому и сколько. А здесь — средняя температура по больнице. Спросил, а где расходы по заработной плате. Оказывается, они конфиденциальные и не показаны в расходах. Ничего себе, так Мишкин-то почти банкрот!

Вышли и я спросил, про расходы по зарплате. Мишкин ответил, что у него в сейфе есть данные обо всех работниках и еще сказал, что в этом месяце ему уже нечем платить зарплату и за материалы поставщикам, а это минимум сто тысяч рублей. Он вчера говорил с братьями, но у них нет денег, попробует взять у мамА, но она его уже дважды выручала, уже просто неловко.

— В конце концов, кто-то может дать взаймы Великому князю!

Я подумал: «Ага, а через 3–4 месяца все опять повторится», а вслух сказал:

— Михаил, а если не удастся достать деньги и придется продавать завод? Может быть, попробовать организовать акционерное общество, выпустить акции, контрольный пакет будет твоим, а остальное пустить в продажу — думаю, миллиона два-три можно выручить? Или предложить пай крупному промышленнику, тому же Второву, от автомобилей он не откажется, а вот самолеты ему будут не нужны.

— Нет, я ничего продавать не буду!

Вот такие вы все, «хозяева земли русской». Эта самая земля, можно сказать, под ногами горит, а они упираются как упрямые козлы и не хотят ничего хоть чуть-чуть уступить! Вслух же я сказал, что попробую что-то придумать, идеи у меня есть, напишу бизнес план, а вечером мы его обсудим, но Мишкин сказал, что у него сегодня до вечера день расписан, а с утра надо быть в Аничкове, поэтому можно обсудить завтра вечером там же, он за мной заедет. А сегодня после обеда нас отвезут в Питер на другой машине, закрытой, там меньше дует и есть печка.

[1] Триплекс как многослойное стекло, склеенное органическим растворителем, был изобретен в Англии 1826 г. владельцем стекольной мастерской Джоном Беллом, а не как утверждает Википедия, в 1903 г, каким-то французским художником.

[2] Параметры взяты по двигателю автомобиля Даймлер-Феникс, одному из первых автомобилей с передним расположением двух— или четырехцилиндрового двигателя, ранее все кареты и коляски были с задним расположением двигателя.

[3] Магнето изобретено и запатентовано в 1896, в продаже с 1898 г.

[4] Около двухсот метров

[5] Около километра.

[6] Дальномер, при котором расстояние рассчитывается от известной величины объекта по сравнению с кажущейся.

[7] В Германии производство дирижабельной оболочки из кишок крупного рогатого скота было поставлено на государственный контроль — все слепые кишки подлежали сдаче на получение бодрюша. Впрочем, на сосиски и колбасу оставалось — там в дело идет тонкий кишечник.

[8] Подлетывать — взлетать и сразу садиться — так проверяют новый самолет

[9] Стоимость самолета русской сборки «Фарман IV» приведена по книге А.А.Демина «Ходынка. Взлетная полоса русской авиации»

[10] Французская фирма «Моран» до первой мировой войны собирала 10–15 аэропланов в год, больше спроса не было.

[11] Для автомобиля в гоночном варианте PS35.

Глава 11. Развеянные иллюзии Великого князя

20 октября 1898 г., Санкт-Петербург.

Вчера доехали домой хорошо, в машине почти не дуло, правда, стекла дверец изнутри запотевали, а Ванька их все время протирал. После обеда прошел дождь с мокрым снегом, а привод «дворника» на авто был ручной, то есть водителю периодически приходилось кистью руки приводит в действие ручку «дворника», тогда впереди еще было что-то видно, а так снег облеплял лобовое стекло. Видя мучения водителя, Ваня предложил свою помощь и был допущен на водительское сиденье для привода в действие ручки «дворника». Так и доехали до дома, за ужином Ванька трещал о том что мы видели, Малаша удивлялась и крестилась когда услышала, что человек по воздуху, как птица, летал. Я спросил Христо, был ли он в городе и слышал ли о полете самолета, газетчики должны были про это кричать на каждом перекрестке!

— Хозяин, я сегодня был на вокзале, встречал своих людей, приехавших на поезде из Варшавы, газетчики что-то кричали про политику, а про полет — нет.

Судя по всему, недотепа Мишкин не пригласил корреспондентов, а фотограф, снимавший полет, был сотрудником завода. Может быть, самолет хотят засекретить? Но тогда зачем эта толпа народу, которая была на поле? После ужина, пока Ваня читал Маше сказку про колобка, Христо поднялся ко мне в светелку и мы поговорили, что делать с братцем Иваном. Пришли к выводу, что поступить с ним надо так же, как и с теткой — сначала просто поговорить, а потом поговорить при помощи батареи Лекланше и игольчатого электрода в нерв. Христо сказал, что следа от укола не остается, такие тонкие золотые иголки используют в китайской медицине, только в нервы их не вгоняют и ток не подводят[1]. Хотя тут же у меня возникла мысль, как приспособить для этого автомобильное магнето — там можно, вращая ручку, варьировать силу тока от слабого до сильного, а в гальванической батарее она постоянная. Хотя, магнето может дать слишком сильный ток, но, сделать что-то по принципу электрического дверного звонка, где нужно провернуть ручку, чтобы получить тот же ток, что и в гальванической батарее, ничего не стоит. Нет, что-то я пошел по пути профессора Шнолля, еще не хватало мне пыточную машину изготовить.

Решили, что пока специалисты-агенты выяснят привычные маршруты передвижения братца Ивана, там где его можно незаметно похитить для допроса. На допросе выяснить: сколько свободных денег, сколько в «кубышках» и сколько в деле, а также выяснить способ получения денег. Условия для агентов, а их будет три человека, — двое приехавших со швейцарско-французской операции и один местный, питерский — те же десять процентов с суммы.

Ночью я проснулся от озноба — просто стучал зубами. Все же замерз и простыл, пока ехали на аэродром. Ванька проснулся и побежал звать Малашу. Она согрела самовар, напоила меня чаем с липой, медом и малиновым вареньем, оставила мне такого же теплого питья на ночь. По моей просьбе, постелила Ване не у меня в спальне, а в кабинете на диванчике. Принесла чистую ночную рубашку, так как я обязательно пропотею. К сожалению, аспирина моего производства у них нет, так же как и СЦ, чтобы прополоскать горло, но Малаша в качестве средства для полоскания заварила мне шалфей.

Под утро я, действительно, сильно вспотел и жар уменьшился, но субъективно температура оставалась, горло вроде не болело и то хорошо. Боялся, как бы не ангина, чтобы не заразить Ваньку, так как стрептококки, вызывающие это заболевание, имеют сродство к тканям клапанов сердца и после ангины у детей может развиться ревмокардит с последующим образованием приобретенного порока сердца. Утром спал довольно долго и проснулся, скажем так, не в лучшем, но в удовлетворительном состоянии. Попил еще чаю с малиновым вареньем из чайничка, укутанного в полотенце для сохранения тепла. Пришла Малаша и спросила, что я хочу поесть? Предложила сейчас съесть манной каши, она теплая и для горла это хорошо, а в обед она сварит куриный бульончик — все же чувствуется в ней госпитальная сиделка, все знает, что больному надо. Попросил ее, что, если придут с приглашением в Аничков дворец, от Великих князей или вдовствующей императрицы — объяснить, что я заболел и смогу приехать не раньше, чем через четыре-пять дней, а лучше — через неделю. Быстро написал записку Мишкину, спросив, почему нет публикаций в газетах о полете самолета и то, что предоставлю ему план действий через 4 дня — пусть пришлет кого-нибудь за ним. Запечатал в конвертик и сверху написал, для кого предназначено послание, после чего отдал Малаше, объяснив, что это нужно отдать принесшему приглашение.

На следующий день сел писать бизнес-план.

Написал что это план развития и увеличения продаж. Сразу сделал оговорку, что в управление персоналом лезть не собираюсь (а то бы сразу половину уволил). Разбил текст на несколько частей — взаимодействие с органами власти, ведущее к увеличению продаж, затем вторая часть — реклама и третья — сервис, то есть обслуживание машин.

В разделе взаимодействия с органами власти выделил то, что к управлению автомобилем нужно допускать только подготовленных водителей, а подготовку этих водителей взять на себя (за деньги, естественно, 400 рублей будет в самый раз для тех, кто купил машину за десять тысяч). Если какой-нибудь князь или миллионщик сам не будет обучаться, то должен обучаться его водитель (избегаю слова «шоффэр», уже вошедшего в употребление, так как обозначает оно «кочегар» и появилось вместе с локомобилями). Так вот, посадить кучера править не лошадьми, а автомобилем не удастся — пусть сначала получит права. А права и номерные знаки будет выдавать градоначальник, но с обязательным наличием справки от нас, что такой-то выучился на водителя, знает, как устранять простейшие неисправности и ездить по правилам. Правила надо разработать: например пусть «водители кобыл» уступают дорогу авто, всегда и везде, если это не спецкортеж с конвоем, тогда передний конвойный должен подавать в трубу звуковые сигналы, а в темное время суток иметь хорошо видимый фонарь, то же самое относится к каретам скорой помощи на которых должен быть отчетливо различимый красный крест на белом поле — пропускать при наличии спецсигнала (рожка и фонаря на палке). Ну и так далее, вплоть до «помехи справа» — если на перекрестке встретятся два автомобиля, знать кто кому уступает дорогу. Одним словом, надо разработать правила уличного движения — подсказать градоначальнику и написать проект, выгодный нам.

Реклама — хорошо было бы иметь ежемесячник «Русский спортсмен-автомобилист и авиатор», где публиковать соответствующие новости, рекомендации по уходу за техникой и так далее. Для начала можно сделать это как приложение к солидной газете (например, известной мне «Неделе»). Обязательно публиковать сообщения о рекордных достижениях. Устраивать публичные шоу-показы, чтобы об отечественных автомобилях и самолетах знали как можно больше людей. Способствовать формированию имиджа автомобилиста как успешного и богатого человека. Развивать автоспорт — проводить соревнования по типу скачек с призами и тотализатором, организовать проведение летнего и зимнего кубков России. Опять-таки перед участием в соревнованиях обязательный технический осмотр автомобиля (рублей 50 будет нормально) Такие ежегодные осмотры обязательны для продления прав на управления автомобилем и без него права недействительны.

Теперь о сервисе.

Организовать заправочные станции, где продавать сертифицированное топливо и масло, а также станции обслуживания, где проводится первичный и текущий осмотры, а также ремонтируют автомобили. На станциях должен быть достаточный комплект расходных и мелких запасных частей: свечи, фары, магнето, трамблеры. Возможен ремонт жестяной части кузова без покраски (покраска на заводе или уже готовые крылья с покраской в стандартный цвет (если планируется иметь не более 4–5 цветов кузова). Запасные колеса и резина. Ремонт двигателя только в заводских условиях (пока). Интересно, дают ли немцы гарантии на двигатель?. При сервисах организовать шоу-румы, где должны быть выставлены основные модели с тем, чтобы клиент мог прийти, посидеть в автомобиле и если он заинтересован и у него есть деньги, то дежурный водитель должен его прокатить. Школы вождения при сервисах должны иметь автомобиль с двойным управлением для занятий с инструктором.

Теперь о типах автомобилей. Разработать три типа автомобилей для разного достатка клиентов: для наиболее богатых с 35 сильным мотором, это с будущего года, пока 23-сильным, для среднего класса 23-сильный двигатель и доступный упрощенный автомобиль с минимальной отделкой и сокращенными возможностями (более слабый, 12 сил, но дешевыйдвигатель — двухцилиндровый от первого варианта «Даймлер Феникс») цены, соответственно, 10, 5, и 2 тысячи рублей[2]. 75 % продаж будет приходиться на автомобили последних двух категорий. Гвардейским офицерам в столице можно предоставить рассрочку платежа на год при выплате первого взноса в 50 % с поручительством через офицерское собрание, так как в этой среде больше всего подражания — если у поручика N есть автомобиль, то штабс-капитан M выпрыгнет из сапог, но наскребет денег на такой же или лучше.

Привел в порядок эти тезисы и запечатал в конверт для Мишкина, но никто от него так и не приходил. Христо встречался сегодня со своими людьми, которые выяснили, что у братца Ивана есть любовница, для которой он содержит дом на Крестовском острове. Остров формально находится за чертой города, но, практически — это ближние дачи петербуржцев, земля острова принадлежит князьям Белосельским-Белозерским, они уже лет десять активно распродают ее под дачи. Зимой там народу немного, место довольно дикое, вот там братца можно и прихватить, а содержать там же, сняв поблизости дом с каменным глубоким подвалом. Как только найдут подходящий дом, так сразу и начнут операцию. Спросил Христо про сообщения в газетах про самолет — никто ничего не слышал.

После обеда принесли приглашение на послезавтра в Аничков, но Малаша сказала, что я был боленя и не совсем еще поправился от простуды и передала конверт для Мишкина. Хотя температуры уже не было, но я все равно часто пил чай с медом и малиной и все же побаивался осложнений, хотя лечение обошлось без моих патентованных средств.

23 октября 1898 г., воскресенье. Санкт-Петербург.

Сегодня Малаша с Христо, Машей и Ваней были в церкви, поставили свечку за мое здравие. Выяснилось, что Ванька крестится по лютеранскому обряду (ну да, в Швейцарии кальвинисты, а ты что хотел, чтобы тетка ездила с ним в православный храм в Берне, при посольстве). Малаша сказала, что его надо перекрестить и взялась учить с ним Закон Божий. Надо бы и мне посетить храм, а то конфуз получился — два месяца живем в Питере, а в церковь не зашли. Ваньке в церкви понравилось, кругом красиво и даже поют, а вот в приюте по воскресеньям приходил пастор, всех собирали в большой комнате и пастор говорил, что надо себя хорошо вести и слушаться старших, пастор был в черном сюртуке с белым воротничком, а вот русский священник весь в золоте. Золота у русского попа даже больше чем у меня на мундире, но из орденов — один большой крест на животе. Пришлось провести с ним разъяснительную работу, чтобы он ни в коем случае не обозвал священника попом и то, что у священника крест — это не орден, а знак принадлежности к сану.

— А, понял, это как у тебя значок магистра, который ты не носишь…

Ага, тоже мне, нашел пса-рыцаря, магистра Тевтонского ордена, очень похож, особенно в профиль. Поправлюсь, пойду в парикмахерскую, сбрею бороду, а то вон, за дедушку принимают, а теперь — магистр ордена, час от часу не легче.

К обеду спустился вниз и поел вместе со всеми, но потом решил полежать и поспать, все же во сне организм восстанавливается лучше и для больного сон-лучшее лекарство. Только прилег, прибежал Ванька, там, говорит Великий князь Михаил опять приехал на своем авто и хочет с тобой поговорить, если ты в состоянии его принять. Ладно, в состоянии, послушаем, какие новости Мишкин привез, может, опубликовали статью и решил показать?

Нет, все было гораздо проще, получив вчера мой конверт с планом он его читал, перечитывал, но так и не мог понять, чего я хочу. Может, принял за горячечный бред тяжелого больного?

— Князь, я многое не понял из того что вы написали и, если вам не трудно, растолкуйте мне, пожалуйста.

— Отчего не растолковать, Михаил, задавайте вопросы, объясню.

— Вы правильно поняли, что мое предприятие на краю краха: денег в кассе нет ни копейки, с завтрашнего дня отменяется питание для инженеров и техников, — волнуясь, начал Мишкин, — но как вы собираетесь продавать машины, их у меня никто не берет. За прошлый месяц я продал одну машину и ту по рекомендации одного из моих знакомых.

Выяснилось, что те полтора десятка машин, что были проданы в среднем по десять тысяч рублей за штуку, разошлись среди высшей аристократии — родственников и друзей Великого князя. Емкость рынка и потребность в товаре никто не рассчитывал, хотя перед Первой мировой войной в моей реальности потребность России в автомобилях определили в 5–7 тысяч авто с выпуском на 5 заводах, при условии, что половину потребной цифры составят импортные авто. Тогда уже стала ясна потребность в грузовиках, поэтому половина этой цифры приходилось именно на «грузовозы» или «моторные телеги». В год завод мог выпустить около сотни — двух автомобилей, то есть насыщение рынка через 3–5 лет, а там уже постепенная и постоянная смена парка. Вот такую цифру я и озвучил Мишкину, мол, его завод может выпустить две-три сотни автомобилей в год и то, люксовые автомобили, которые он сейчас производит, не будут составлять более четверти, а это и есть те 50–75 авто, которые уже практически произведены. Поэтому и надо создавать более дешевые автомобили для среднего класса и задуматься о производстве грузовиков, заинтересовать военных — тогда одних «моторных телег» грузоподъемностью по 100 и более пудов можно продать достаточно много[3] — фабрикантов и купцов у нас больше, чем князей и графов.

— Послушайте, князь, но грузовых машин не было даже в проекте, а по поводу дешевых машин я не задумывался. Из вашего плана следует, что там должен быть менее мощный двигатель и более дешевая отделка, но у меня нет таких комплектующих.

— Михаил, а про авто Даймлера «Феникс» вы слышали? — когда я услышал, что нет, то продолжил, — а между прочим, на вашем авто стоит его двигатель на 23 силы, а есть двухцилиндровая версия с мощностью вполовину от этой. Скажите, кто-то из ваших инженеров был на заводах Даймлера и Бенца?

Выяснилось, что кто-то был там лет пять назад, когда там выпускались моторизованные экипажи, только без лошадей с одно и двухцилиндровыми двигателями по 2–3 лошадиных силы и объемом около тысячи кубических сантиметров. В России полтора года назад появился австрийский подданный Эмиль Еллинек, отрекомендовавшийся официальным и эксклюзивным представителем компании Даймлер-Майбах. Тогда же и был подписан контракт о поставке двигателей[4]. Понятно, что Еллинек предложил Мишкину двигатель уже уходящей модели «Феникс», на смену которой шел первый «Мерседес». Но и «Феникс» был достаточно интересной моделью, если на него поставить дизайнерский кузов.

— Михаил, а кто автор эскизов кузовов ваших авто?

— Жена одного из наших инженеров, она же и предложила цвета окраски. Вы же видели, князь, что у нас все болеют за дело и все как одна большая семья.

— Да, художник-дизайнер она хороший, вы как-то ее поощрили?

— Да, сделал ей подарок на день ангела — заказал в кондитерской Жорж Борман большой торт. Ее муж был моим стипендиатом на время учебы в Университете и теперь будет работать на заводе десять лет. К них домик в поселке и они ни в чем не нуждаются.

Да уж, щедрый подарок, особенно, мужу — в рабы к Мишкину на десять лет. Хотя, там у них, судя по всему — коммуна в стиле Оуэна[5], может, они и счастливы, кто знает.

— А сколько получают, рабочий, техник и инженер, сколько их и какова продолжительность рабочего дня? Еще, приблизительно, сколько ты тратишь на поставки комплектующих в месяц?

— Рабочий день у нас — десять часов с перерывом на обед один час, инженер получает от ста до ста восьмидесяти рублей в месяц, техник — вдвое меньше, рабочих в смысле «чумазых» — у меня почти нет, разве что уборщики, грузчики и возчики. Техников у меня около двух сотен, именно они работают на сборке, инженеров, считая КБ — около шести десятков. Как ты мог видеть вчера из отчета, поставщикам было заплачено шестьсот тысяч рублей в год.

— То есть, чтобы сводить концы с концами и оплачивать поставщиков, надо иметь прибыль около ста тысяч в месяц? Как ты мне говорил, прибыли на эксклюзивном авто у тебя почти восемь тысяч, но, думаю, это твои друзья так тебе косвенно помогли, реально эта машина стоит на треть меньше и будь готов снизить цену до семи тысяч, то есть прибыли ты будешь получать по пять тысяч с авто, если сам будешь продавать.

— А кто же будет продавать авто, если не я, — удивился Мишкин, — я же хозяин завода!

— Продавать должны те, кто умеет это делать. Вот ты, Михаил, что сам продал в своей жизни?

— Но я не купец, я — Великий князь!

— И оттого что ты — Великий князь, все сразу выстроятся в очередь, чтобы отдать тебе десять тысяч рублей!? Тебе и так люди собрали два миллиона и ждут, что ты облагодетельствуешь Россию, считай, в долг тебе дали, на доброе дело!

— Хорошо, и сколько люди, которые умеют торговать, то есть купцы, должны продать машин в месяц?

— Так, продолжим объяснение — тебе нужно сто тысяч прибыли, чтобы расплатиться с работниками и поставщиками. А для этого надо продавать 20 машин в месяц, и при этом — никакой чистой прибыли тебе в карман, все уйдет только на поддержание производства. Если же ты хочешь спонсировать авиацию, то цифру надо увеличить вдвое, так как самолеты пока никто покупать не будет, а биться и ломаться они будут. 40 машин в месяц — это пять сотен в год — пока цифра нереальная. В первые год-два ее не достичь, тем более у тебя нечем торговать — нет массовой и грузовой техники. А если хочешь еще и свои три миллиона обратно получить из тех пяти, что были затрачены, то считай сам — дело может растянуться на десятилетие! Да и еще немаловажный момент — купцы даром не работают, они захотят иметь свой процент с продаж.

— А какой это процент?

— Это — как ты сумеешь с ними договориться, могут и половину попросить, могут и десять процентов. Главное — какой оборот, крупный предприниматель палец о палец не ударит за какие-то десять тысяч в месяц, он их в другом месте заработает, на чем-нибудь более привычном, а не на каких-то непонятных авто.

— Почему такой разброс — от десяти процентов до половины цены?

— А это на каких условиях ты с ним договоришься, если ты сам всем обеспечишь, построишь магазин-салон, где будут стоять авто для продажи и их можно потрогать и машины будут в твоей собственности, то за труды купца, что он уговорит покупателя раскошелиться, отдашь ему десять процентов от стоимости товара, а вот, если он на свой страх и риск купит у тебя товар, то он его купит по цене в два раза дешевле, чем продаст покупателю, он же рискует тем, что придется снижать цену, появятся более привлекательные модели и он вообще останется с никому не нужным старьем. Кстати, даже в таком случае, твоя прибыль как производителя будет более ста процентов.

Смотрю, Мишкин совсем расстроился, даже про сервис-центры и обучение вождению не спрашивает, а там ведь много денег можно поднять! Особенно, если градоначальника уговорить создать ГАИ — городскую автомобильную инспекцию, да поставить двух-трех гаишников в приличных чинах в центре — пусть штрафуют золотую молодежь за езду без прав и аварийные ситуации. Сразу мажоры побегут за правами, а без справок об обучении их не дадут, а тут еще и доктора своего посадить на медкомиссию, может они слепые и глухие, пусть проверяет и денежкой делится.

— Князь, неужели все так плохо? Я ведь, если правильно понял, то вы не хотите стать Управляющим заводом…

— А какой оклад будет у Управляющего и куда делся предыдущий?

— Я бы положил Вам 2500 рублей в год, а предыдущий Управляющий проворовался, пришлось его прогнать.

— За 2500 рублей заниматься работой с персоналом и поставщиками, контролировать весь процесс на заводе, да еще и продавать? Нет, спасибо! А сколько у вас профессор Жуковский получает?

Выяснилось, что двадцать тысяч в год, при этом половину времени проводит вне завода. Вот на таких условиях, может быть, я и согласился бы, а еще автомобиль для разъездов и квартиру в Петербурге с прислугой. Нет, видимо, Мишкин точно вообразил, что, если я живу, как он думает, из милости у бывшего слуги, то я на две с полтиной тысячи в год с визгом брошусь!

Когда выяснилось, что я не профессор Жуковский, а значит на приличный оклад претендовать не могу (вот пусть ему Жуковский и продает!), предложил ему альтернативный вариант.

— Михаил, давайте я куплю у вас по половинной цене тридцать автомобилей, то есть, вы получите сразу 150 тысяч рублей и попрошу построить легкий, но закрытый павильон магазина-салона в центре, скажем на краю плаца Марсова поля, с помещением для показа на пять авто, конторой и складом вместимостью как раз в тридцать автомобилей и еще одним павильоном для сервис-центра на три машины с предоставлением двух механиков и инженера за ваш счет. При этом на обучение езде и специализированный сервис у меня будут эксклюзивные права (вы же этим даже не планировали заниматься). Для обучения вождению закажу у вас за две тысячи машину с сидениями без кузова и без отделки, но с двойными педалями тормоза. Также прошу выделить деньги на представительские расходы и рекламу, скажем, тысячу в месяц и дать для разъездов служебный автомобиль, сначала с шофером, где-то на месяц, а потом и сам научусь. Еще — в ста метрах от салона и других зданий построить ангар для хранения бочек с бензином, штук на тридцать-сорок с приспособлением для заправки автомобилей и поставлять мне на сервис рекомендованное вами масло и бензин в бочках с надписью — «рекомендовано производителем». За масло и бензин буду расплачиваться с вами по цене поставщика, или назовите мне вашего поставщика, я сам с ним договорюсь, что туда-сюда бочки таскать. Кстати, фирма должна иметь название — ваши заводы предлагаю назвать «АЛМАЗ» — как «автомобильные, легкосплавно-моторные и авиационыые заводы». Вот на таких условиях я могу у вас работать в качестве директора по развитию и продажам.

— Князь, это довольно неожиданно, я должен обдумать ваше предложение. А почему вы написали, что нужно уволить половину инженеров.

— Михаил, вы же видели, что половина из них, если не три четверти ничем не занята, и, пока я им схему двигателя не нарисовал, вообще какой-то ерундой страдали. Тринклер, может, и умный инженер, но он организовать таких же молодых как он, не может, и занят только своим двигателем, который разве что для катера или бронехода годится. Жуковский — конечно, мировая величина, но платить оклад в 40 тысяч в год за расчет одного самолета и проект четырехмоторного монстра, который просто не полетит на слабых автомобильных моторах — это нонсенс. Так что, спонсировать науку накануне банкротства — непозволительная роскошь, я бы вообще перевел этих инженеров на сдельно-премиальную форму оплаты, сделал — получи премию, а ничего не делаешь — получаешь как техник.

Когда Мишкин ушел, тоже стал обдумывать свое предложение, что-то оно экспромтом получилось, хотя вроде не продешевил, особенно с эксклюзивным сервисом и заправкой. А что, если и вправду стать «королем сервиса и бензоколонок», но для этого надо, чтобы в Питере пару сотен машин бегало, никак не меньше.

Что касается перспектив заводов Михаила, то, если его инженеры рассчитают и доведут до ума ротационный двигатель в 80-100 сил, его негде будет производить, только как на Западе, в России даже свои подшипники не производят — нет стали и технологии, какие тут двигатели… Поэтому, может и хорошо, что пока не трезвонят о самолете, иначе через пять лет во Франции и Германии будут тучи этой техники, а у нас — те же экспериментальные, штучной ручной сборки. С автопромом перспективы тоже не очень — через год появится Даймлер-Майбах PS35 «Мерседес», который тут же уделает Мишкинские жестянки, несмотря на их оригинальный дизайн.

Постой, я же не должен этого ничего знать, так же как и про ротационный двигатель, про велосипед Милле я сочинил, чтобы ответить на вопрос инженеров, откуда я это взял. Это же только Андрей Андреевич мог знать, только он, а не я! Андрей Андреевич, вы здесь?

— А как же, где мне еще быть, как не в этой дурной голове, — раздался внутри меня ворчливый голос старого подполковника, — сильно меня этот чертов немец шандарахнул током — три месяца в какой-то полудреме, только недавно стал отходить, и то, вперед ничего особо не помню, а назад — у меня и до этого с хронологией были проблемы. Но кое-что вспоминается — вот и про ротационник подсказал.

— Как здорово, — ворвался в наш разговор экзальтированный Шурка, — дорогой Андрей Андреевич, я так рад, что вы с нами!

— Коммуниста, Саша, не так просто убить! Он и мертвый врага загрызть должен — так нас учили.

— Так вы что, коммунист разве? — удивился Шурка, — вы же говорили, что офицер!

— А у нас, милый Саша, в той России откуда я к вам провалился, вернее из ССССР, о котором я тебе говорил и где я служил в армии, если ты не коммунист, то воинское звание, а по здешнему — чин, выше капитана нельзя было получить.

Да что там было и где, не важно, важно, что мы играем на этом поле в полном составе и теперь нас так просто не возьмешь.

[1] Такая методика лечения воздействия на биологически активные точки слабым постоянным электротоком существует — это электроакупунктура. Только некоторые специалисты говорят, что после этого точки «умирают» и повторно воздействовать уже нельзя, хотя эффект сильнее чем при традиционной акупунктуре.

[2] Столько стоил в 1913 г. в России общедоступный автомобиль.

[3] Так и было, компания Фрезе, дилер Рено в России, продавала полуторатонные грузовые фургоны железнодорожникам, почте, кондитерской фабрике Жорж Борман и многим другим.

[4] В реальной истории это случилось уже в ХХ веке, когда появился легендарный Даймлер-Майбах PS35 названный по имени дочери Еллинека Мерседес. Еллинек так любил свою дочь, что присваивал ее имя всему: дому, яхте, гоночному автомобилю и даже взял себе как псевдоним для участия в гонках в Ницце, а в 1903 г добился того, что стал писаться как Еллинек-Мерседес. Но 35-сильная модель PS35 Мерседес стала классической, во многом опередив свое время. Еллинек говорил: «я хочу ездить на автомобиле послезавтрашнего дня». Именно Еллинек получил права эксклюзивного дилера на эту машину, заказав по спец цене за 550000 марок золотом 36 автомобилей, которые успешно продал в Ницце после выигрыша на такой же модели гонок 1900 г.

[5] Английский утопист, создавал коммуны для рабочих, где все было общее, но оттуда сбегали, получив бесплатную одежду и откормившись — все надо было отрабатывать.

Глава 12. Автомобили, деньги и война на море

25 октября 1898 г. Санкт-Петербург.

С утра заехал Мишкин и объявил «Великокняжескую волю». От моего предложения по директорству он отказался, так как практически уже принял предложения торговцев автомобилями и экипажами, владельцев собственных фабрик Яковлева и Фрезе[1]. У них есть опыт продаж своих автомобилей, сконструированных в России по типу авто «Бенц-Вело» и они не против взять на реализацию под сравнительно небольшие проценты автомобили фабрики Михаила, расширив свой ассортимент. Кроме того, фабрика Фрезе поставляет кузовные детали и колеса на завод в Пулково и там никогда не было никаких нареканий по качеству продукции и срокам поставки. Я поздравил Михаила с достойным выбором и он вернул мне мой план, так как господа Фрезе и Яковлев, когда Мишкин спросил о возможном взаимодействии с властями города, категорически не рекомендовали этого делать.

— Весьма рад за господ Фрезе и Яковлева, вот только их моторизованные экипажи весьма архаично и жалко будут смотреться на фоне дизайна ваших машин, и они, то есть ваши дилеры, будут испытывать затруднения с продажей своих собственных старых автомобилей, — ответил я Михаилу. — На этом примере вы можете убедиться, что может ожидать вас, когда через 2–3 года на российском рынке появятся новые немецкие «Даймлеры-Майбахи» PS35, тогда на их фоне архаично будут смотреться уже ваши авто.

— Но Фрезе как раз этого не боится, его автомобиль стоит 2000 рублей, то есть как раз удовлетворяет требованиям массового автомобиля, о котором, вы, князь, мне говорили три дня назад.

— Михаил, я говорил про автомобиль, а не про «самобеглую коляску» с мощностью мотора в 2 лошадиных силы. Даже дешевый автомобиль должен иметь мощность не менее 10 сил, фару, лобовое стекло и крышу над головой и, вообще, быть похожим на авто, а не на заседательскую бричку, в которую забыли впрячь лошадь. При случае, рекомендую вам съездить в Германию и на месте ознакомиться с работами Даймлера и Майбаха, а для примера организации производства — посетить САСШ.

Когда Михаил ушел, я немного побродил по дому, подумал, что не сложилась судьба приобщиться к российскому автопрому, но, как говорится, пусть другие сделают лучше. Вот, в моей реальности, даже хваленый Руссо-Балт которым не перестают восхищаться поклонники русского автопрома, выпускал в среднем всего 60 машин в год[2]. В гараже российского монарха было более 50 автомобилей (столько не имел ни один правитель того времени), но из них — только два «Руссо-Балта», на которых ездила охрана, сам царь предпочитал изделия британского и французского автопрома, любимый автомобиль царя — «Роллс-Ройс» Silver Ghost, который затем вместе с шофером Кегресом перекочевал к Ленину. Развитие отечественного производства, пусть даже из импортных деталей, тормозили совершенно идиотские пошлины на запасные части, которые устанавливались выше, чем таковые на готовые автомобили. Какая уж тут локализация — иностранным фирмам было выгоднее поставлять готовые изделия и не переплачивать пошлины за комплектующие, которые, опять-таки, непонятно почему, для немецких автомобилей были на 20 % ниже, чем детали на авто производства других стран.

Потом появился Христо и сказал, что вчера поздно вечером его люди похитили братца по дороге к любовнице и сразу провели допрос с применением технических средств. Выяснили, что у него на счетах в двух банках четыре миллиона рублей и еще на два миллиона золота и ценностей припрятано в «кубышках», прочая недвижимость оценивается на сумму около двух миллионов, собственно молочное производство — в полтора миллиона рублей. Теперь надо принять решение, как «стрясти» с него деньги. Долго держать в подвале нельзя: двух— трехдневный загул еще не покажется чем-то необычным, а вот дальше родственники подключат полицию.

Предложил, чтобы он перевел на номерной обезличенный счет в Лионском кредите все деньги со счетов, для распродажи «кубышек» дать ему два месяца, недвижимости — год, на все суммы пусть выписывает векселя на получателя по миллиону рублей с соответствующими датами погашения. Гербовая бумага для векселей продается в любой крупной писчебумажной лавке. Когда деньги упадут на счет и векселя будут подписаны, дать пинка и отпустить — вывезти ночью с мешком на голове. Христо согласился, но предложил несколько другой вариант: оформить к нотариуса мировое соглашение, по которому Иван обязуется вернуть мне взятые у меня деньги в сумме девяти миллионов рублей и дальше все как в первом варианте, только не на обезличенные счета и векселя, а конкретно мне. В конце указать, что в случае просрочки платежа или отказа от него я подаю иск в суд о взыскании с него этих денег по суду. То есть все должно выглядеть как соглашение между братьями.

Я засомневался, что Иван не устроит скандал у нотариуса, мол, его заставили и так далее. Христо успокоил меня, что, во-первых, братца должным образом подготовят, а во-вторых, у них есть пара нотариусов, которые не удивляются таким добровольным соглашениям на многие миллионы. Так что, можно сегодня прокатиться к нотариусу. Так и сделали. Довольно долго ехали на Крестовский, место и впрямь глухое. Дачка, которую сняли люди Христо, снаружи была сущей развалюхой, но зато там был высокий забор и мощный каменный подвал. Братец выглядел неплохо, никаких внешних повреждений на нем не было, но, когда мы объяснили, куда поедем, он что-то разволновался и стал орать. Христо кивнул ассистенту в балаклаве, в прорезях которой были видны узкие азиатские глаза и тот, взяв братца за запястье одной рукой, другой рукой нажал на ключ вроде телеграфного, который тонким проводом был соединён с тончайшей иголкой, воткнутой в другую руку. Заметил под столом обычную маломощную гальваническую батарею для дверных звонков от которой шел провод к ключу.

Братца Ваньку выгнуло дугой и он завизжал как свинья, которую режут. Тогда другой ассистент сунул ему в рот тряпку, в которой я признал носок, видимо, клиента. Мы с Христо пошли подышать свежим воздухом, тем более, сегодня был хороший сухой день, пахло прелой листвой и чем-то еще дачным, вроде как мокрым деревом. Минут через двадцать пришел китаец и сказал, кланяясь, что можно ехать, нотариус нас уже ждет. У нотариуса Ванька выслушал заранее подготовленный текст «мирового соглашения», который он подписывал «находясь в здравом уме и трезвой памяти, по доброй воле и без принуждения» в том, что он возвращает мне восемь миллионов рублей, ранее взятых им у меня.

Деньги со счета в размере четырех миллионов должны быть переведены на мой счет в банке «Лионский Кредит» в течение двух суток, остальное в виде четырех векселей на предъявителя по миллиону рублей со сроком погашения через два месяца после погашения предыдущего. В случае просрочки платежа владелец векселя подает в суд. Мы подписали соглашения в трех экземплярах, один из которых остается у нотариуса, а два — у договаривающихся сторон, векселя заверили подписями Иван и нотариус. Несмотря на то, что молочное хозяйство было заведено на мои деньги, я не стал настаивать на его продаже, пусть делает свой сыр, а также оставил Ивану дом на Рогожской, оговорив, что маменька проживает там пожизненно и Иван выплачивает ей на содержание 200 рублей в месяц, а также обязуется поддерживать в надлежащем состоянии могилы деда и отца. На это также была составлена отдельная бумага. После того как все дела были закончены, мы высадили братца на углу, где всегда были извозчики и поехали домой. Перед этим Христо что-то негромко сказал Ивану на ухо, тот закивал головой как китайский болванчик.

Дома меня ждало приглашение от Сандро на завтра в 10 утра посетить его в великокняжеском дворце на набережной Мойки, будет еще и Георгий, одежда произвольная, как удобно, дам не будет. К приглашению прилагались фотографические карточки с полетов и еженедельник «Научно-технический вестник» со статьей о первом полете самолета в мире. Понятно, Мишкин захотел сначала напечататься в серьёзном издании, а газеты перепечатают сообщение со ссылкой на солидный источник. На фотокарточках был виден самолет и народ, «качающий» пилота, потом были запечатлены мы трое с опечатанным прибором: Сандро, Георгий в мохнатой дохе и шапке и я в английском пальто и зимнем кепи, надвинутым на уши, отчего у меня был вид иностранца, застигнутого врасплох суровой русской зимой.

В еженедельнике под этим фото была подпись: Рекордная авиационная Комиссия в составе (дальше шли титулы и фамилии и, так как я стоял в середине, держа прибор, то редактор, поименовав вначале по рангу и званию Великих князей, третьим поставил просто князя Стефани, а на самом деле это был Георгий в надвинутой на глаза шапке и дохе. Вот так и возникают исторические ошибки. На третьей фотографии перед самолетом стояла, сидела и лежала на расстеленном брезенте (чтобы вместиться в кадр), вся компания инженеров и техников. Михаил с летчиком стояли в центре, у пропеллера, а рядом — мы, трое «авиационных комиссаров», Ваньку я выдвинул вперед и его мордочка получилась хорошо. Всех фото было по две штуки, так что Мишкин угодил…

Прочитал статью, все написано правильно, правда, суховато, «заклепочным языком», но про рекорды было сказано и подчеркнуто, что это первый в мире полет подобного аппарата. Параметры аппарата, его масса, мощность двигателя и размах крыльев не фигурировали и это тоже правильно. Единственно, что покоробило, в статье было упомянуто, что «летательный аппарат конструкции Его Императорского высочества Великого князя Михаила Александровича, построен на принадлежащем ему авиационном заводе», ну хотя бы Жуковского в соавторы взял, а реально, аппарат, естественно, построил главный инженер-конструктор, с которым я говорил в цеху, а вот фамилию его я не запомнил и по тексту он не был упомянут… За ужином все рассматривали фотографии, тем более, что там был запечатлен взлет и вид маленького биплана в горизонтальном полете с полоской земли аэродрома, что позволяет приблизительно определить высоту. Теперь уже никто не будет сомневаться, что человек может летать в небе.

На следующий день поехал во дворец Сандро на набережной Мойки[3]. Небольшой уютный дворец, раза в два больше моего прежнего, но архитектурно более интересный: первый этаж с высокими окнами с арочным верхом, потом балюстрада-терраса, окружающая второй этаж и небольшой мезонин третьего этажа. Вокруг был разбит небольшой парк. Дворец был подарен Сандро и Ксении на свадьбу Александром III в июле 1894 г., когда самому императору уже оставалось жить четыре месяца.

Сандро и Георгий сидели в библиотеке и пили сухое вино, Сандро отпустил дворецкого и сказал, что сегодня все слуги могут быть свободны от их обязанностей, мы сами о себе позаботимся. Потом он обратился ко мне и сказал:

— Александр, мы тут решили собраться по-простому, без чинов, так что общаемся на «ты» и по именам. Каждый пьет что хочет и наливает себе сам. — с этими словами первый бокал хозяин дома наполнил сам и мы пригубили неплохое светлое сухое вино с легкой игристостью.

— Сандро, а я думал, мы твои вице-адмиральские эполеты обмывать будем и назначение младшим флагманом 2-й Тихоокеанской эскадры.

Сандро засмеялся и рассказал что эполетам он обязан рапортом об отставке, который положил на стол Николаю, после того как на состоявшемся на днях совещании по Дальнему Востоку Наместник дядя Алеша (тот, который «семь пудов») опять высказался за превентивный удар по Японии и был поддержан своим протеже адмиралом Алексеевым. Вроде на совещании удалось отстоять позицию более здравомыслящих военных о том, что в Мозампо три с половиной боевых корабля и уже если «выкатывать» ультиматум по поводу Кореи, то, хотя бы дождавшись прихода второй эскадры. А на следующий день в газетах появилось обескуражившее многих заявление о союзе с Кореей и поддержке непризнанной японцами королевы Мин. Как-то это плохо увязывалось с имиджем миролюбивой России, ратующей за всеобщее разоружение и созыв Гаагской конференции.

Вот тогда Сандро и направился в Ники и положил ему на стол рапорт[4]. Тот обещал его рассмотреть, а через две недели вышел указ о производстве в вице-адмиралы Макарова[5] и Сандро и отправке обоих во главе Второй Тихоокеанской эскадры на Дальний Восток. Те корабли, которые были уже готовы, отправились в Средиземное море, заниматься маневрами и стрельбами под руководством Макарова, командовавшего тамошней эскадрой. Те что были еще у заводских причальных стенок — срочно достраивались и вооружались, как например, построенные на верфях Шихау два крейсера, получившие имена «Дмитрий Донской» и «Адмирал Нахимов»[6], еще ранее были готовы большие эскадренные миноносцы «Эмир Бухарский», «Финн» «Сибирский стрелок», «Туркменец Ставропольский», «Казанец» и «Москвитянин»[7], которые были построены на деньги эмира и населения соответствующих областей, чьи имена они теперь носили. Теперь Георгий получает под командование минную эскадру и погоны капитана первого ранга. Брейд-вымпел он будет держать на «Дмитрии Донском» и через неделю, когда русский экипаж его флагмана сменит перегонный немецкий, отправится в Средиземное море для тренировок в составе эскадры вице-адмирала Макарова.

Сандро отправится в Севастополь, откуда перегонит под вымпелом Великого князя через Проливы черноморский броненосец «Три святителя» и далее будет держать флаг младшего флагмана на своем супер-броненосце «Император Александр III», являвшемся сейчас не только самым сильным кораблем русского флота но и мира. Таким образом, сейчас формируются две броненосных эскадры в составе Тихоокеанского флота: Броненосцы «Император Николай I» (флаг вице-адмирала Макарова), «Двенадцать апостолов», «Наварин» (оба ждут в Мозампо), «Императрица Мария» (следует в Средиземное море), «Три святителя» (присоединится после прохода через проливы) — Первая броненосная эскадра.

Вторая броненосная эскадра: «Император Александр III» (флаг Великого князя Александра Михайловича»), «Цесаревич» (сейчас в Средиземном море отрабатывает учебные стрельбы), броненосный крейсер «Святогор» (в Средиземном море отрабатывает учебные стрельбы), броненосный крейсер «Рюрик» (присоединится в Мозампо). Есть еще бронепалубная крейсерская эскадра: «три богини» «Паллада», «Диана» и «Аврора»[8], спешно построенные на государственные деньги на Адмиралтейских верфях, с матами, недоделками, срывом поставок, поэтому заложены были в 1894 г. а в строй встали только сейчас, экипажи не сплаваны и с этими посудинами точно будут проблемы. Планировалось иметь шесть бронепалубников — еще добавить «богов и героев»[9], чтобы «богиням» не было скучно: «Ахиллес», «Марс» и «Геракл», но их даже не заложили — денег нет.

— Что скажешь, Александр, — обратился Сандро ко мне, — силища, а!

— Да, такого броненосного флота Россия не собирала: 7 броненосцев, 2 броненосных крейсера, способных драться в линии с броненосцами, 3 бронепалубника 1 ранга, 2 крейсера 2 ранга, 5 истребителей. Маловато бронепалубных крейсеров, да и миноносцев у японцев будет в разы больше. Кроме того, два броненосца и броненосный крейсер присоединятся в Мозампо, а эскадренный бой может случиться и раньше. А что известно о японском флоте?

— А том-то и дело, князь, что точных данных нет. Известно, что у японцев спущены на воду и приняты в эксплуатацию три броненосца, еще один достраивается в Британии и два строятся на верфях в Японии. Японцы опережают нас по броненосным крейсерам — сейчас в строю три, а три или четыре достраиваются. По бронепалубным тоже в их пользу — 5 в строю и три достраиваются.

— Значит, в линию они могут поставить 4 или 6 броненосцев, 3 или 7 броненосных крейсеров. При наихудшем раскладе для нас окажется, что на наши 5 броненосцев и 2 броненосных крейсера у японцев в линии будет 13 кораблей, — я прикинул расклад, не скрывая пессимистических ноток.

— Ну так, мой супер-броненосец способен расстрелять главным калибром японскую линию, даже не входя в соприкосновение с их эскадрой! — воскликнул Сандро, — а если вдруг они набросятся на меня всем скопом на ближней дистанции — так у меня 20 узлов против их 16 — оторвусь и опять уйду на дистанцию, где они меня не достают, зато я их достать могу.

— Это да, если винты тебе не повредят, трубы не пробьют и все котлы будут целы, — охладил пыл оппонента, — а вдруг японцы тоже супер-линкор построили, а то и два? Думаешь, итальянцы им чертежи не продали? Броненосцы японцы научились строить и строят их быстро, не крадут отпущенные государственные деньги, как наши, побаиваются своего Муцухито — он ведь бог!

— Вот поэтому и надо шевелиться быстро, собрать все силы в кулак и ударить, пока они не достроили новые корабли, — вмешался Георгий, — сейчас сплаваемся, постреляем эскадрой и вперед — на японцев. Сухопутчики уже начали перебрасывать войска на манчжурскую границу.

Выпили за победу русского оружия и я спросил, будут ли кормить в этом доме? Оказалось обед уже здесь и сервирован как буфет[10]: судки с первым и закрытые колпаками тарелки со вторыми блюдами, закуски — все было на сервировочном столе. Подкрепились, потом опять вернулись к беседе. Дальше обсудили недавние полеты самолета, я сказал, что газетчики молчат, а ведь это сенсация номер один! Георгий ответил, что тираж «Научно-технического вестника» только отпечатан и разослан по библиотекам, в розничную продажу он не поступает, хотя слухов уже ходит много, так Мишкин говорил.

— Вот ему, Мишкину, больше всех и надо было бы, чтобы о его заводах заговорили, глядишь и автомобили продаваться будут.

— А что, они не продаются? — удивился Сандро, — он же даже Ники ухитрился то ли продать, то ли подарить свое авто, да Ники сел за руль и тут же врезался в дерево. После чего сказал, что «лошади как-то привычней»[11].

— Нет, не продаются, Мишкин мне предлагал Управляющим у него стать, но я посчитал и понял, что амбиции у него завышены — те полсотни машин, что он уже сделал, ему не распродать и за год. Я предлагал ему продать мне тридцать машин со скидкой и хоть заплатить жалованье людям за месяц-другой, но он отказался, сказал, что Фрезе запросил скидку меньше, ну вот пусть Фрезе ему и продаст за полгода эти машины. Так что, хотел я стать автомобильным купцом, но не вышло и сейчас свободен, может, возьмете меня к себе на эскадру японцев бить, буду в качестве военного корреспондента освещать в отечественной печати ваши подвиги.

Сандро сказал, что поговорит с Макаровым, все же Степан Осипович — командующий Тихоокеанским флотом, а Сандро — его заместитель, но он отрекомендует меня самым лучшим образом, не забыв про эфиопские заслуги.

— Спасибо, Сандро, — ответил я, — кстати, в народе ходят слухи, что этот прекрасный дворец ты заложил, как и драгоценности жены, чтобы построить два броненосца? Я тут на днях договорился с братом, он мне вернет часть моих денег, что перешли к нему и тетке после моей мнимой смерти, может, тебе помочь расплатиться с долгами? Правда, брат мне пока ничего на банковский счет не перевел, но мы составили соглашение и подписали его у нотариуса, так что, надеюсь, в течение ближайших двух месяцев какие-то деньги я получу.

— Благодарю, Александр, я практически все уже выплатил, первым делом выкупил драгоценности Ксении, между прочим, знаешь, во сколько оценили диадему, что вы подарили Ксении на свадьбу? В полтора миллиона рублей золотом! А потом была народная подписка — мне собрали 19 миллионов рублей[12], да еще два миллиона поступило от флотских офицеров. Так что я сейчас без долгов, а дворец я и вовсе не закладывал!

— Ну и слава богу, а то я думал, тебе лавры Кузьмы Минина покоя не дают: «заложим домЫ, чад и домочадцев»! Кстати, ты передал мой привет премьеру Витте? Он мне должен полмиллиона, расписки я с него тогда не взял, теперь вот, когда денег нет и живу у бывшего слуги, напомнил премьеру, но ответа не получил.

— Э-э, Александр, я-то ему о тебе напомнил, но денег, боюсь, он тебе не отдаст, раз расписки нет. У этого пройдохи, что к лапкам прилипло — то навсегда, не отодрать…

Потом мы еще немного поболтали и, улучив момент, когда Сандро вышел, я спросил у Георгия:

— Джоржи, как ты себя чувствуешь? Нет ли кашля? Ты сделал в этом году анализ на палочки Коха?

— Александр, я очень и очень благодарен тебе за излечение. Чувствую себя хорошо, кашля нет, а анализ сдам, когда вернемся из похода, обещаю! Я не знал, что ты все потерял и тебе жить негде, но я вчера дал миллион взаймы Михаилу, а остальные сбережения у меня на крейсера ушли… Так что денег у меня практически нет, дворца в Петербурге тоже, а то бы я пригласил тебя там пожить, пока у тебя с братом все не разъяснится. Ну, да ничего, даст бог, вернемся из похода, тогда и жизнь налаживать будем!

Поблагодарив Сандро за прием, поехал в Публичку, полистать газеты. Ничего нового про самолет нет — все газеты молчат. Из новостей по России — обсуждают миролюбивую инициативу Николая по созыву Гаагской конференции по всеобщему разоружению и труд Блиоха по ужасам будущей войны[13]. Пока сидел за столом, ко мне подошел господин средних лет и осведомился, не я ли князь Стефани, Александр Павлович? Ба, да это редактор «Недели» Павел Андреевич Гайдебуров, собственной персоной!

— Приятно видеть вас в добром здравии, господин главный редактор, что поделываете в Публичке, смотрите недостатки конкурентов, чтобы едко высмеять их в фельетоне? Нет, шучу-шучу. Но, правда, что вы делаете в библиотеке, я думал вы печатаете книги и газеты и у вас точно не остается времени на чтение чего-то, кроме собственных изданий!

Гайдебуров ответил, что есть сведения о полете в Пулково отечественного аппарата с совершенно фантастическими характеристиками, вот он и смотрел, есть ли что подобное на Западе и есть ли публикации конкретно по этому полету.

— Я был там, — сказал я редактору, — и был одним из авиационных комиссаров, то есть членов Комиссии, регистрировавшей рекордный полет. Так что, все правда и этот полет — первый в мире. Хотите сенсационный выпуск на котором заработаете кучу денег? Пусть ваш корреспондент съездит в Пулково, разыщет летчика Соколова — это он летал, сделает его фото и напечатает интервью с ним. Если завтра газеты не выйдут с фотографиями полета — вы тоже можете стать первым, снимки делал заводской фотограф, он может сделать вам копии. Если не получится — у меня есть фотографии, но тогда это будет копия с копии — качество, естественно, будет хуже.

Потом я рассказал про заводы Великого князя Михаила, что такого даже за границей не увидеть, вот и пусть напишет и даст экстренным выпуском. Гайдебуров стал меня благодарить и вспоминать наше сотрудничество, снимки и статьи по Эфиопской войне, помянули и Семушку Петрова, погибшего на Англо-бурской войне.

— Павел Андреевич, я сейчас собираюсь идти на Дальний Восток с нашей эскадрой, присоединюсь к ней, когда она пойдет через Индийский океан и азиатские проливы. Если вам интересно, могу писать вам корреспонденции, а если дадите портативный фотоаппарат (вроде такие уже есть, на широкую пленку снимают) — то буду присылать с оказией вам фотоснимки.

— Конечно-конечно, Александр Павлович, весьма нас обяжете, если возьметесь за репортажи, да еще и фотоснимки делать. Когда решитесь окончательно, заходите в редакцию, оформим договор, все официально будет.

Когда подъехал к дому, то увидел двух казаков, которые, спешившись, покуривали у наших дверей. Это что за новости? Меня что ли на пару с Христо как разбойников-вымогателей приехали брать?! Нет, тогда была бы полиция или жандармы…

[1] Первые русские автостроители и продавцы автомобилей, особенно П.А.Фрезе.

Яковлев Е.А., отставной лейтенант флота, в 1889 г сконструировал двигатель внутреннего сгорания по типу двигателя Бенца, который видел на выставке в САСШ. Владел заводом, который изготавливал несколько десятков двигателей в год на сумму около сорока тысяч рублей. В 1896 г совместно с Фрезе изготовил первый русский автомобиль, скопировав «Бенц-Вело» с мотором в 2 л.с., который был показан императору, но впечатления не произвел.

Фрезе Петр Александрович, владелец экипажной фабрики, в конце 90-х годов был дилером французских компаний Рено и Де Дион Бутон. У французов закупал двигатели, трансмиссии, электрику и задние мосты, а кузова и рулевую передачу делали в России. В 1901 г построил первый грузовик в виде открытой платформы мощностью 8 л.с. и грузоподъемностью 50 пудов (около тонны), но военное ведомство отказалось покупать «моторную телегу». Тем не менее, фургоны Фрезе хорошо разбирали торговцы и фабриканты для развоза товара. Грузовик Фрезе стоил 3000 рублей. Всего автомобилей всех типов за 10 лет было построено около двухсот штук.

[2] Руссо-Балт, ведущее предприятие российского автопрома, произвел с 1909 по 1918 г. всего 623 экземпляра, тогда как США в 1914 г производилось 569 тысяч авто, во Франции — 45 тысяч, в Англии — 34 тысячи, в Германии — 20 тысяч автомобилей в год. Ввозилось на Руссо-Балт практически все технически сложное: шарикоподшипники, свечи, магнето, карбюраторы, колеса (!), приборы, валы масленки, гайки с болтами (!) — данные по Поликарпову В.В. «От Цусимы к февралю. Царизм и военная промышленность в начале ХХ века», М., 2008.

[3] Сейчас в этом особняке институт физкультуры им. Лесгафта.

[4] Из за конфликта с «дядей Алешей» по Тихоокеанской судостроительной программе» Николай уволил Сандро с флота.

[5] В нашей реальности Макаров стал вице-адмиралом пораньше — в 1896 г.

[6] В нашей реальности — кроейсер «Новик». «Дмитрий Донской» и «Адмирал Нахимов» — как крейсера типа «Новик» придуманы автором.

[7] В русско-японскую корабли с подобными именами были реально заложены на собранные народные средства в начале 1904 г., но не достроены и в боевых действиях участия не принимали. В нашей истории сбор средств начался на 4 года раньше военных действий, поэтому корабли не только были достроены, но их экипажи успели пройти необходимую выучку.

[8] На самом деле они еще даже на воду не спущены и еще достраиваться будут, но в нашей истории их начали строить раньше — в 1894 г и могли успеть, так как до ввода в эксплуатацию отечественных этих крейсеров проходило 4–5 лет.

[9] В честь геройски погибших кораблей — была такая традиция на флоте, но здесь это вымысел автора. Крейсера с такими именами погибнут в реальной истории при Цусиме.

[10] У нас по какой-то странной прихоти советских чиновников это называют «шведский стол».

[11] Про лошадей — это правда, вначале Николай не понял преимуществ автомобиля, что не помешало потом завести огромный гараж, но в дерево он не врезался, это вымысел автора.

[12] Народная подписка в 1904 г с началом русско-японской войны действительно была и без малого 20 миллионов рублей было собрано для возглавляемого Сандро «Особого комитета по усилению военного флота на добровольные пожертвования». На эти деньги было построено 18 эсминцев и 4 подводные лодки, а чуть позже на остаток денег было закуплено 10 аэропланов, ставших основой Севастопольской летной школы.

[13] Этот шеститомник сразу же перевели на все европейские языки. Первыми были немцы.

Глава 13. Авраам уехал, да и мне скоро в дорогу

26 октября 1898 г. Санкт-Петербург.

Когда подошел к двери и взялся за ручку, урядник сказал:

— Ваше благородие, если вы к хозяину, то они с генералом на базу[1].

Прошел во двор и увидел, что на небольшой площадке, оставшейся свободной после того как туда загнали двух верховых коней и генеральскую бричку с лошадьми, Ванька крутит деревянной шашкой круги и восьмерки, а стоящий ко мне спиной коренастый казачий генерал отбивает ритм в ладоши. Увидев меня, Ванька бросил изображать джигита и с криком: «Папа, дядя Аристарх обещал мне в следующий раз черкеску и папаху привезти вместе с учебной шашкой и кинжалом!», бросился ко мне. Поднял Ваньку на руки и он прижался ко мне, не выпуская, впрочем, шашку из руки.

Надо же сам генерал-лейтенант Нечипоренко пожаловал!

— Настоящий казак у тебя растет, Александр Палыч, — обнял меня генерал, — вон и Хаким, то есть Христо, нахваливает его успехи в воинском искусстве.

Христо стоял и улыбался, ему тоже была приятна похвала генерала с орденом Святого Георгия.

Потом пошли обедать, Малаша сказала, что станичников она уже покормила и, чтобы не смущать хозяев, они вышли к лошадям — столовая у нас была одна, слуг же в доме не было, ну, а казакам сидеть за одним столом с генералом, есаулом и князем показалось как-то «не с руки». Малаша извинилась, что обед простой, если бы знали заранее, она бы хоть пирогов напекла, но Аристарх сказал, что и так все вкусно, а под водочку и подавно. Особенно налегал генерал на квашеную капусту, говоря, что на Дальнем Востоке корейцы уже замучили его своим кимчи, и, пока домой не попадешь, русской капусты не отведаешь. По словам Аристарха, здешний адрес на Васильевском ему подсказали в Военном министерстве, а так бы он ни в жизнь меня не нашел.

— Да вот, Аристарх, пока у Христо живу, спас он меня из лап швейцарских врачей-убийц, но на дом у меня денег осталось, скоро перееду, чтобы не смущать хозяев, вот только схожу с эскадрой на Дальний Восток, вернусь и начну решать жилищный вопрос.

— Ты что, Александр Палыч, к нам что-ли собрался? — ответил Аристарх. — Так давай вместе поедем, я через неделю уезжаю в Иркутск, а потом во Владивосток, к Наместнику. Пополняем Забайкальское войско новыми частями из центральных округов. В Мозампо уже полнокровная казачья дивизия вместе с приданными двенадцатью полевыми батареями и двумя полками пехоты. Теперь в Иркутске принимаем терцев, кубанцев и донцов, да еще и семиреки есть — будет еще одна дивизия на временной основе, потом, конечно, по домам распустим и артиллерию с пехотой дадут — через день по Транссибу новый полк отправляется, перемежаясь с грузовыми составами с продовольствием и боеприпасами.

— А что так, воевать собрались?

— Да пока только учения, демонстрация, так сказать. Японцы стали поджимать манчжур, вот их главный князь и обратился к нам за помощью, мол, гарантирует, что если мы им поможем, то вечная дружба между манчжурами и русскими будет, ну, да я не очень в это верю, вернее, совсем не верю. Но манчжурский буфер между японцами и нами был бы неплох.

— Не посчитает ли Цы Си это вмешательством в ее внутренние дела?

— Так с нее переговоры и начались — она же из их, манчжурской династии, вот ей манчжуры дороже, чем южный и центральный Китай. Сейчас императрица не знает, что с боксерами-ихэтуанями делать: в южных провинциях они уже большую силу набрали, режут французов и, особенно, лимонников — говорят, что все беды от белых дьяволов и надо их прогнать, а еще лучше — убить. Плохо то, что они китайцев-христиан вырезают в буквальном смысле — отрезают головы, так как верят, что если христианский бог воскрес, то надо отрезать христианину голову и унести с собой, а то христианин тоже воскреснет. Представляешь, если эти ихэтуани до нас доберутся, что тогда будет?

— Эти ихэтуани как к манчжурам относятся, дружат или враждуют?

— Манчжуры их не любят и выдают властям, а то и сами прикапывают. Да и японцы их терпеть не могут — для них это бунтующая чернь, а с бунтовщиками у них разговор короткий, — генерал жестом показал какой это разговор. — Так что не дойдут ихэтуани до наших границ, а вот на юге они резвятся — Гуанчжоу уже их, а там Гонконг рядом, вот британцы и шлют в Гонконг бенгальских стрелков из Индии, те тоже почему-то китайцев на дух не переносят.

— Да, закипела кастрюлька с супом на Востоке, как бы не обжечься…

Приняли еще по рюмашке. Генерал погладил сидящего рядом Ваньку по голове.

— Красивый у тебя сын, весь в Машу пошел, царствие ей небесное, — перекрестился генерал, — красавица и умница была, всегда ей любовался.

Тут из глаз у меня брызнули слезы, я извинился, встал из-за стола и пошел к себе в светелку. Лег на кровать и почувствовал, что пришел Ванька и гладит меня по голове: «Папа, папочка, не расстраивайся так, не надо!» Я уже немного успокоился, притянул его к себе и поцеловав в макушечку, спросил: «Ванечка, а ты маму помнишь?», и понял, что глупость сморозил… Сын ничего не ответил, только теснее прижался ко мне и я почувствовал, что он тоже тихонько плачет. Так мы лежали тихо, прижавшись друг к другу, сын, никогда не видевший матери и муж, который стал забывать прежде горячо любимую жену: а вот смотри ты — все же пробило на слезы. Хотя в XIX веке мужчины слез не стеснялись, так и писали в газетах: «и тут царь прослезился»… Но у меня ни разу после нашего побега из Швейцарии таких сильных эмоций не было, не иначе влияние проснувшегося Андрея Андреевича сказывается, судя по всему, он Машу даже больше, чем Шурка любил. Потом, когда слезы высохли, сказал: «Пошли сын, негоже воину плакать, хотя это горе у нас с тобой навсегда». Умылись и спустились в столовую. Аристарх сказал, что он, старый дурак, разбередил рану. Я положил свою ладонь сверху его кисти — мол, все в порядке, принято, с кем не бывает. Но, как-то веселье сошло на нет и скоро генерал стал прощаться.

Потом Ваня побежал играть с мальчишками, а я сел за письменный стол с дедовым малахитовым письменным прибором, достал нашу свадебную фотографию и долго смотрел, какие мы были красивые и счастливые. А ночью мне приснилась Маша, будто мы бегали с ней между березок и она была в русском сарафане, а ее черные волнистые волосы свободно лежали на плечах и она была очень красивая. А потом она сказала: «Иди ко мне» и пропала. Проснулся, Ванечка тихо посапывал носом в своей кроватке, надел халат и пошел в кабинет. Включил лампу и долго сидел, потом набулькал себе сто грамм коньяку, выпил, даже не почувствовав вкуса и опять долго сидел, глядя в темное окно, по которому барабанил осенний дождь.

На следующий день к Ване пришел учитель английского языка. Сначала мы занимались вместе, но на позапрошлом занятии я ему выдал инглиш Андрея Андреевича, после чего учитель покрутил головой и сказал, что к грамматике у него претензий нет, словарный запас большой и некоторых слов он не знает, вот акцент какой-то странный, но я могу больше на занятия не ходить и тогда он больше времени уделит моему сыну. Я объяснил преподавателю, что общался с людьми, давно уехавшими из метрополии в Африку, отсюда и эти странности. А на самом деле странности от того, что Андрей Андреевич оканчивал языковые курсы при Дипломатической Академии и только после сдачи экзамена на печати в удостоверении увидел надпись «Отделение стран Азии и Африки», зато его потом в Европе с его афро-азиатским акцентом никто за русского не принимал. Так что все, теперь английский у меня восстановлен, хотя и с колониальным привкусом, но это даже хорошо.

Так прошло еще полмесяца. За это время я получил ответ от Толстопятова, который сообщал, что у него все хорошо, он владелец крупной золотодобывающей компании и не забыл, что поднялся благодаря моим советам. Не забыл и то, что первую экспедицию на Клондайк на 80 % финансировал я, а значит мне полагается соответствующий пай (он расписал какие-то сложные расчеты, как пай исчислялся, но я поверил старому старателю на слово) и теперь в банке Нью — Йорка на мое имя положено два с половиной миллиона долларов золотом (то есть пять миллионов рублей), кроме того идут роялти за аренду старателями золотоносных участков, которые застолбила первая экспедиция, суммы не очень большие, но «капают» постоянно и без хлопот.

А вот с Витте ничего не получается, я пытался записаться на прием, но это оказалось практически невозможным — в очередь меня поставили на конец следующего года. Потом написал еще письмо — без ответа, телефонные звонки в приемную премьера начинались вопросом «Вам его высокопревосходительство назначал?». После этого следовал вежливый отказ, мол, сожалеем, но помочь не можем, премьер-министр крайне занят. Встретиться лично на приеме и «взять за грудки» — так не приглашают меня никуда… Разве что фельетон написать про вора-премьера, а то и британского шпиона — кто ему деньги немалые из Британии в 1893 переводил и за что (это акции, которые он купил на мои деньги, а он потом продал свою часть на 500 тысяч фунтов, то есть пять миллионов рублей)?

Братец Иван перевел на мой счет первые три миллиона рублей, теперь через неделю будет месяц с даты нашего «соглашения» — предъявлю в «Купеческий банк» первый вексель к оплате. Пришла телеграмма от Сандро — вице-адмирал Макаров одобрил мое присутствие на эскадре в качестве военного корреспондента. По этому поводу я заключил контракт с Гайдебуровым на публикации и фотографии о быте эскадры с жалованьем восемьдесят рублей и командировочных-столовых еще к этому на тридцать рублей в месяц. За статьи — отдельный гонорар построчно. Договорились, что я выеду на Мадагаскар, как только там начнет собираться эскадра — ориентировочно в январе-феврале. В редакции мне выдали фотоаппарат, который заряжался кассетами с широкой фотопленкой, прошел краткий инструктаж пользователя, поразив проводящего ее корреспондента знанием терминов «фокусировка», «глубина резкости», «диафрагма» и «экспозиция». Кассеты полагалось передавать в редакцию с оказией для проявки и печати фотоснимков.

Поскольку Сандро предупредил, что Макаров велел соблюдать форму одежды и «никакого статского платья на эскадре», заехал к МИДовскому портному и заказал себе тропический сюртук и брюки, теперь чиновникам, в том числе и МИДа, полагалось носить погоны[2]. В МИДе действительный статский советник имел пустой генеральский погон серебристого цвета без звездочек, а кроме этого, на погоне отставникам генеральских чинов был положен зигзагообразный золотой галун, хорошо еще, что не поперечный басон по-старому, а то выглядел бы как ефрейтор. Хотя, никто не отменял красные отвороты на пальто и шинели. К старой форме тоже пришлось пришивать новомодные погоны, слава богу, что парадная форма осталась без погон.

15 ноября 1898 г. Санкт-Петербург.

Вот и наступил отъезд Авраама с единоверцами в Палестину. Ни о какой экспедиции за сокровищами речь уже не идет — благоразумие победило. Христо пытался еще раз отговорить Авраама от поездки, но это только привело к очередному скандалу между ними: «Я клятву дал!». Сегодня на Николаевском вокзале проводы отъезжающих. Вчера уже состоялись проводы в синагоге, так как градоначальник запретил проводить иудейские обряды на вокзале и даже на перроне. Поэтому собрались родственники отъезжающих на землю обетованную, а с учетом того, что переселенцы, в основном, из Привисленского края и Лифляндии с Ингерманландией[3], родственников на вокзал пришло немного — все дома остались. Так что перрон был полупустой, никакой давки. Мы стояли с Христо и смотрели на отъезжающих. Сказать, что было какое-то веселье — нет, многие, особенно женщины, выглядели испуганными, что там впереди? Хотя, женщин и детей было мало — на три четверти переселенцы были мужчинами в возрасте от 18 до 40 лет, то есть, вполне еще бойцами. Все переселенцы были одеты в песочного цвета полувоенную форму, которую называли «бурской», но мне она напомнила как раз ту, которую я ввел для своих добровольцев, разве что эта выглядела подешевле. У буров, между прочим, никакой военной формы вообще не было, за исключением артиллеристов, которые все время были на государственной службе. Рубаха была подпоясана брезентовым ремнем, а для ношения сверху нее, переселенцам выдали какие-то бушлаты на вате. На голове — широкополые шляпы с подбородочным ремешком. Вот так и выглядел наш Авраам, хотя форма на нем сидела мешком, а в строю по росту он занимал предпоследнее место. После того как Гинзбург прочитал напутственную речь, весьма напыщенную и, я бы сказал, глупую, переселенцам дали пять минут попрощаться. Авраам подошел к нам и вдруг со слезами ткнулся головой в плечо Христо.

— Отец, прости меня за все! Я был плохим сыном, спорил с тобой и не слушался тебя! Прости меня, отец…

— Мальчик мой, ты ни в чем не виноват! Это твой выбор и ты его сделал как мужчина, оставайся же им всегда и помни, что здесь тебя [4]ждут и примут. Я люблю тебя, сын, знай это! Пиши нам, не забывай!

Проводник стал просить пассажиров занять свои места, все пошли в вагон — это был вагон третьего класса до Москвы, а там — пересадка на поезд до Киева, где еще возьмут переселенцев и потом уже — Одесса и пароход Доброфлота до Яффы. Паровоз дал гудок, потом второй, третий и вот поезд тронулся и Авраам махал нам из окна, пока поезд не повернул и скрылся из глаз. Мы поехали домой и на душе у меня было как-то погано — предчувствие, что добром эта сионистская авантюра не кончится. Вернулись домой, Малаша спросила, как все прошло, сказали, что нормальное. Было видно, что она тоже плакала, жалея Авраама — глаза у нее были красные, нос заложен. Ванька и Маша тоже сидели тихие. Вчера мы, так сказать, в семейном кругу устроили проводы с вкусным ужином, так тогда все не воспринималось так остро, вроде как Авраам и не уезжает надолго, а может даже и навсегда.

Узнав, что их кибуц[5] будет недалеко от Яффы[6], я сказал, что там растут очень вкусные цитрусовые — пусть разживутся саженцами на месте и сразу заложат сад. Авраам был веселый, рассказывал про своих спутников, то есть никакого уныния как сейчас, не чувствовалось. Даже Христо, который сначала был мрачный, в конце улыбнулся. Перед этим Авраам все убрал в своей комнате, с собой взял абразивные круги и кое-какой инструмент. Все камни, обработанные и необработанные, он отдал Христо, сказав, что у них в кибуце все общее и он уже внес тысячу с лишним рублей, что заработал на бижутерии. Малаше Авррам подарил сработанные им серьги из бриллиантов, а также брошь с рубином, окруженным бриллиантами. Выглядело очень даже неплохо, может, надо было все же ему учиться на ювелира, тем более, что русский язык у него значительно улучшился — тут Ванька помог, который подолгу болтал с ним и ненавязчиво поправлял ошибки произношения.

Вечером, чтобы развеяться, пошел в Публичную библиотеку, полистать отечественные и, особенно, зарубежные газеты. В Китае было все как обычно: ихэтуани молотили лимонников и лягушатников, правительственные войска Цы Си делали вид, что гоняют ихэтуаней (императрица, по слухам, симпатизировала противникам «белых дьяволов»). Но, вот когда ихэтуани опять объявились в окрестностях Пекина, командующий японскими оккупационными войсками в столице Поднебесной довел до ее сведения, что распространит оккупацию на весь город и перевешает бунтовщиков, вот тогда Цы Си публично отреклась от «боксеров». На маньчжурской границе японцы остановились, так как на правый берег Амура переправилось два казачьих полка с артиллерией для «совместных маневров с манчжурской армией». В Корее повстанцы появлялись под Сеулом, вырезая небольшие японские гарнизоны, но при обращении с жалобой на корейцев в русскую администрацию в Мозампо, отттуда переслали запрос в МИД и там ответили, что русское правительство поддерживает королеву Мин, но за действия каких-то разбойников отвечать не будет. На этом японцы утерлись (пока).

Интересные новости пришли из Эфиопии. Войска Таиту окончательно выбили немцев на старую границу. После переговоров стороны пришли к соглашению, что аренда провинции Тигре остается за немцами, но статус порта Массауа становится международным, то есть торговать Эфиопия может с кем хочет. Таиту и Заудиту согласились с тем, что столица Тигре Асмэра является столицей немецкой колонии. В обмен немцы обязались построить тяжелое железнодорожное полотно до Аддис-Абебы и восстановить линию телеграфа вдоль него. Попутно Таиту хотела немецкой помощи для того, чтобы отвоевать Харар, но немцы ответили, что у них договор о сотрудничестве с Абу Салехом и если эфиопы хотят вернуть город — пусть сами и воюют.

Вечером приехал генерал Зернов и сообщил, что договорился с тремя своими товарищами о создании на паях машинной станции для обработки земли. Я сказал, что помню своё обещание и завтра с утра мы поедем на завод к Второву, где Зернову отдадут детали трактора и паровую машину. С утра взял с собой Ваню и мы поехали втроем, лошадьми правил недавно нанятый Христо за 15 рублей в месяц с хозяйскими харчами, мужик из Агашиной деревни, по имени Серафим, лет 35–40, здоровенный, коренастый и бородатый, недавний вдовец, но бездетный, «деток господь прибрал». Мне он напоминал тургеневского Герасима, то есть немым он, конечно, не был, но за день я слышал от него не более пяти слов. Серафим как-то сразу прижился, Малаша его жалела, всегда кормила с добавкой, да и Серафим был справным работником — с лошадьми обращался хорошо и они были всегда ухожены, сыты и напоены, колол дрова и топил печи, а выпадет снег — будет и дворником работать. Раньше он подряжался на извоз в Петербург, поэтому город более-менее знал и уличного движения не боялся, разве что автомобили его попугивали поначалу.

Я спросил, куда делась моя белая бурка, что мне пять лет назад подарил Нечипоренко. Выяснилось, что, когда слуг попросили освободить помещение на Екатерининском, Ефремыч стал заниматься извозом и вот тогда ему эта бурка и пригодилась, но потом ее украли в трактире и поэтому-то он и простудился до смерти, была бы бурка — старый дворецкий так бы не продрог, ожидая загулявших купчиков. Вспомнив эту историю, Христо принес мне свою черную бурку, что я когда-то ему подарил, сказал ему в ответ, что это временно, верну я бурку, просто я замерз во время прошлой поездки в авто из-за того, что вовремя не утеплился и теперь не хочу повторить ошибку. Христо понимающе кивнул, мол, что объяснять, люди свои, а мы с Ванькой завернулись в принесенную им бурку и чувствовали себя в ней как дома. Генерал был в овчинной бекеше с погонами и башлыке, так что, по его словам, достаточно утеплен, а деревянная нога не мерзнет — в этом ее единственное преимущество по сравнению с живой.

К счастью, Второв был на месте и принял нас радушно, даже представил своим клеркам Зернова как героя недавней войны, угостил нас с дороги чаем с баранками. Потом пришел инженер, собиравший бронеходы и Второв сказал, что надо собрать бронеход для героя войны, сделать только гусеничное шасси и поставить легкую кабинку от непогоды. Пошли на склад смотреть, что там осталось, может, и нет ничего. Но, когда открыли ящики, все оказалось на месте, ничего не растащили, прямо удивительно. Кроме того, оказалось, что в наличии еще второй комплект гусениц и пальцев, а также кое-какие запчасти. Вернулись к директору, инженер доложил, что все на месте и собрать бронеход можно. Я сказал, что оплачу сборку и переправу на левый берег Невы, дальше Зернов с мехводом погонят машину сами.

— Если можно, сделайте котел на дровяном отоплении, — попросил Зернов, — не везде жидкое топливо найдешь и дорогое оно, а дрова всегда под рукой.

— Конечно, мы пойдем навстречу герою и сделаем все как надо, и запчасти отдадим, зачем они нам, только склад занимают.

Я тут же оплатил запрошенные за работы и детали две тысячи рублей, а Зернов сказал, что хотел бы посмотреть за сборкой сам. Ему ответили, что реально можно приехать через неделю и внести, если нужно, какие-то правки и изменения в сборку. Рядом с заводом есть недорогая, но относительно чистая гостиница без клопов и с трактиром, там можно пожить оставшуюся неделю.

Потом Зернов ушел поговорить с рабочими, которые будут собирать машину, а я остался в кабинете Второва.

— Уважаемый Николай Александрович, вы, наверно, слышали о полете первого самолета? На мой взгляд, событие мирового значения и достойно первой премии. Что вы скажете, если я внесу деньги на дополнительную первую премию с тем, чтобы это была коллективная премия всем, кто конструировал и строил самолет, всем инженерам и техникам, а не только Великому князю Михаилу, которого некоторые газеты назвали конструктором самолета. Да, аппарат построен на его заводе, с этим я согласен, но рассчитывал, конструировал и строил самолет вовсе не Великий князь.

— Фонд ваш, Александр Павлович, вы вольны вносить изменения и время для них еще есть, я ориентировочно назначил вручение премий на 6 декабря в Технологическом институте на шесть пополудни. С ректором я говорил, он выделит нам зал заседаний Ученого совета.

Поблагодарив Второва за хлопоты, я отдал тридцать тысяч рублей на премию, а медалей, как он мне сказал, отчеканили с запасом — еще на два года.

Потом мы отвезли генерала на Витебский вокзал, по дороге он рассказал о будущем товариществе. Все трое членов «кооператива» — его бывшие мехводы, денег у них нет, так что их взнос был чисто символический. Трактор будет стоять у Олега во дворе, там сейчас его товарищи сколачивают из горбыля сарай и мастерскую. Олег заказал восьмиплужник, на котором лемехи могут подниматься и тогда он выкорчевывает камни и небольшие пеньки, а потом уже по первично расчищенному полю будут пахать, сзади может прицепляться культиватор со стальными дисками и борона. То есть, они предлагают не просто вспашку, а полную подготовку почвы к посевам. Предварительные заказы есть — Олег объехал нескольких крупных помещиков, многим из них просто интересно, как все это будет выглядеть, но с ценой они согласились, если будет все так, как обещано. Еще есть заказ на раскорчевку оставшихся после порубки леса пней, то есть, работы на сезон уже хватит, а если будет качество хорошим, то пойдет молва и заказы пойдут сами собой.

— Олег, а ты не будешь стесняться того, что будут говорить: «Генерал, Георгиевский кавалер, а землю как мужик, пашет!»

— А что мне стесняться, Александр, вот Лев Толстой, граф, известный писатель, а землю пашет, вот и я тоже. Мы же, Зерновы, род хоть и древний, но захудалый, возможно, что предки мои, однодворцы, землю-то как раз и пахали.

Высадили генерала и поехали по Невскому, вдруг Ванька попросил остановиться. Ну вот, думаю, по нужде приперло, а где тут? Оказывается, ехали мимо того самого игрушечного магазина, где покупали солдатиков, Ванька стал проситься зайти, посмотреть игрушки. Я ему сказал, что скоро у него день рождения, а потом и Рождество и пусть подарки будут сюрпризом. Но, оказывается речь шла о солдатиках, оловянной армии требовалось пополнение. Зашли в магазин, набрали, что сын выбрал, нам опять упаковали в красивую коробку, оказывается нас запомнили с первого раза (запомнишь клиента, который на жалованье приказчика оловянных фигурок накупает). Тогда решил зайти и в нумизматическую лавку, что была рядом. Хозяин тоже нас припомнил и сказал, что я был прав насчет полтины работы Андреева, это новодел Иверсена. Потом хозяин сделал заговорщицкое лицо и сказал, что у него есть еще кое-что интересное. С этими словами он достал из-под прилавка серебряный рубль и с гордым видом положил его на суконку. Ба, да это же Константиновский рубль[7]. Но после того как я его повертел в руках, все стало ясно — соосность штемпелей была другая, гурт — гладкий, да и у скипетра имелась точка — она встречается только на так называемом рубле Трубецкого. Высказал антиквару свой вердикт, тот сразу поскучнел, вот, говорит, хотел предложить монету Великому князю Георгию Михайловичу, а он мне слово в слово повторил то, что вы сказали.

— Простите ваше высокопревосходительство, не вы ли князь Стефани? — спросил меня тихо сидевший с лупой под лампой и рассматривавший выложенные на планшете монеты человек лет тридцати пяти, в штатском сюртуке с подкрученными вверх усами..

— Да, это я, простите, с кем имею честь беседовать?

Тут выясняется, что это сам Великий князь Георгий Михайлович, брат Сандро, который ему рассказывал обо мне, да и внешность у меня достаточно характерная (все, сегодня же в парикмахерскую и сбрею эту седую бороденку!).

— Простите, Георгий Михайлович, а зачем вам подделка Трубецкого у вас же оригинал в коллекции имеется, подаренный самим императором Александром II.

— Да действительно оригинал этой монеты у меня есть и я могу вам его показать, приезжайте в следующий четверг после четырех пополудни, можете с сыном, он, я вижу, тоже интересуется русской историей. После ухода с военной службы по болезни я руковожу недавно созданным Русским музеем и сейчас забочусь о пополнении музейной коллекции, поэтому по будням, меня можно застать в музее до трех пополудни.

Все же я купил эти два новодела, рубль Трубецкого и полтину Андреева, которую раскритиковал в прошлый раз, «в наше время такие новоделы стоят как самое навороченное авто» — услышал я шепоток Андрея Андреевича: «да тут просто пещера Алибабы и сорока разбойников», который узнал, что вся покупка обошлась мне почти как оловянные солдатики — в пятьдесят рублей. Вот оригиналы двух монет по 10 рублей в золоте для дворцового обихода, один времен Елизаветы Второй с портретом работы медальера Дасье, а другой — Екатерины Великой при отличной сохранности обеих монет пробил в моем кармане брешь аж ввосемьдесят рублей. Повертел в руках серебряный «солнечник» Петра Великого, и положил назад со словами: «Сохранность бы получше», но, услышав стенания Андрея Андреевича: «Да где вы эту монету в «анце» встретите, это же отличный XF+» [8], купил и ее за двадцать пять рублей.

[1] Баз — двор (каз.)

[2] С 1 апреля 1897 г. введены плетеные серебристые погоны (продольные плечевые знаки) на красном подбое.

[3] Нынешние Польша, Латвия и Ижора — то есть западные провинции империи

[4]

[5] Кибуц — коммуна, там все общее, существуют в Израиле до сих пор.

[6] Город-порт и один из древнейших городов Ближнего Востока, там действительно растут прекрасные цитрусовые.

[7] Пробный рубль, отчеканенный в количестве то ли пяти, то ли шести штук для показа Великому князю Константину — ведь после кончины Александра I все присягнули новому императору — Константину, не зная о секретном завещании покойного императора, передававшего трон Николаю Павловичу. Позже, будучи в Париже князь Трубецкой, заказал местному резчику сделать штемпель данного рубля и отчеканил для себя и друзей несколько таких рублей. Тем не менее, даже, по сути, подделка Трубецкого сейчас довольно дорогая, а оригинал — просто не имеет цены.

[8] «Анц» (жаргон нумизматов) — Анциркулейтед — не бывший в обращении, «ХF» — экстра файн — монета с незначительными следами обращения, плюсик еще добавляет к качеству монеты (нумизматические термины)

Глава 14. Путь на Мадагаскар

6 декабря 1898 г. Санкт-Петербург.

Сегодня состоялось награждение премиями имени меня, проходило сие действо в Петербургском Технологическом Институте Императора Николая I (по простому «Техноложки»), славящимся своим демократичным отношением ко всяким сословным предрассудкам, поэтому там училось очень мало титулованной молодежи. Во вступительном слове ректор Института профессор Головин упомянул все мои чины и звания (исключая эфиопские) и высказал радость, что я нашелся, так как прошлое вручение происходило в более траурной обстановке, мол премию учредил в бозе почивший…и т. д. и т. п. Так что, господа, лицезрейте живого мецената, тем более, я сегодня был при полном параде с орденами и красной лентой ордена Александра Невского. Первую премию, как коллективную, принимал Великий князь Михаил, но в зале было человек десять с его авиазавода, включая пилота и главного инженера-конструктора. Я пригласил их на сцену и зал стоя аплодировал, чему летчик Соколов весьма стеснялся и не мог связать пары слов, когда я попросил его рассказать о полете, зато главный конструктор не подкачал — за пять минут весьма дельно рассказал о их работе. Я еще раз подчеркнул мировой масштаб события и приглашенный фотограф из «Недели» запечатлел, как я вручаю Михаилу коробочку с медалью и чек на тридцать тысяч, а позади стоят его сотрудники.

Следующая Первая премия была вручена академику Маркову за исследования в области математического анализа и теории вероятности, потом пошли Вторые премии: другому математику, рангом пониже, но моему, скажем так, научному руководителю магистерской диссертации — профессору Троицкому, который был очень растроган таким вниманием к его персоне, а инженер-кораблестроитель Скворцов сейчас осуществляет авторский надзор на флагманском броненосце Сандро — ему вручим медаль и премию позже. С ответным словом от награжденных выступил академик Марков, в котором поблагодарил меня за то, что я поддерживаю коллег, упомянув и мои заслуги в математической статистике.

Потом был фуршет, во время которого ученые и инженеры могли общаться друг с другом и обмениваться мнениями, Михаил подошел с человеком, в котором я с трепетом в душе признал профессора Жуковского, прошлогоднего лауреата Первой премии. Жуковский тоже поблагодарил за то, что я поддерживаю ученых и инженеров в области авиации и самолетостроения: два года подряд — две Первых премии. Ответил, что премии абсолютно заслуженные, так как закрепили приоритет России как в фундаментальных исследованиях в области аэродинамики, так и в их практическом применении в первом в мире полете аппарата тяжелее воздуха по замкнутому маршруту. Потом подошел Троицкий и очень благодарил за награду и материальную поддержку, чувствуется, что сейчас ему эти двадцать тысяч весьма нужны.

В общем, все прошло в «теплой дружественной обстановке», как было принято писать в мое время, и через два дня в «Неделе» был опубликован репортаж о событии с фотографиями. Посетили мы Великого князя Георгия Михайловича. Ванька попросился ехать вместе со мной, мол, ему тоже интересно, хотя делать из него коллекционера я бы не хотел, пустая трата времени и денег. Хотя, это очень неплохие инвестиции, если имеешь соответствующие знания, а то всучат тебе копий под видом оригиналов. А так, цены на нумизматику только растут и Андрей Андреевич, когда настали нелегкие дня, реализовал свою коллекцию с тройной выгодой, а мог бы и больше получить, но тогда это требует времени, а ему нужны были деньги на лечение здесь и сейчас, поэтому он продал дилеру свою коллекцию оптом.

Здесь же реальных цен на русскую нумизматику толком даже антиквары не знают, не то что население, каталогов еще нет, коллекционеров мало, рынок не сложился. А вот Великий князь, пользуясь родственными связями, собрал отличную коллекцию, которую отдал в дар Русскому музею, где сам и директорствовал. Взял с собой своего «Константина» и сравнил с оригиналом Георгия — разница сразу стала видна еще больше. Там даже буквы другие — мастера пользовались разными пуансонами для выбивания надписи и у француза буквы были более округлые и тонкие. Поговорили про Сандро. Он без проблем прошел черноморские проливы на «Трех святителях» и принял командование над своей 2-й броненосной эскадрой. Оказывается, его броненосец сейчас идет вместе с «Цесаревичем» и «Императрицей Марией» вокруг Африки — корабли по осадке не прошли через Суэцкий канал.

14 декабря праздновали день рождения Вани. Пришли его друзья по уличным играм и стол был детским. Надарили ему всякой всячины, а я расстарался и купил ему в подарок меховой шлем и куртку автомобилиста на меху, немного больше чем надо по росту, но это был самый маленький размер, приказчик уверял, что меньше не бывает. Ванька тут же нарядился и сидел так, пока не взмок, сказав, что такой же наряд был у летчика Соколова, для чего сбегал за фотоснимком — там, в общем-то, непонятно, какая точно куртка, но шлем похожий, с «ушами» завязывающимися на подбородке или на затылке. То есть, был доволен — это как в наше время получить в подарок скафандр космонавта с одним отличием, что в куртке тепло гулять, а в скафандре не погуляешь.

Перед Рождеством еще раз прошелся по лавкам Гостиного Двора с целью выбора подарков. Не забыл и себя, любимого, вернее Андрея Андреевича — зашел в нумизматическую лавку. Купил отличный рубль Петра II в штемпельном блеске с красивой естественной патиной и «тяжелую» полтину императора Павла, тоже в отличном состоянии, что впрочем, понятно — население сразу прятало эти монеты в полтора раза выше обычного веса по кубышкам[1]. Из за спины услышал знакомый тихий голос:

— Поздравляю, князь, отличное приобретение, эта полтина в моей коллекции в несколько худшем состоянии.

Обернулся, так и есть, Великий князь и директор Русского музея Георгий Михайлович. Поговорили о нумизматике, потом спросил, есть ли новости от Сандро. Оказывается, 18 декабря Вторая Тихоокеанская эскадра была уже в Либревиле, Габон (тогда говорили Габун) — от него уже рукой подать до экватора. Сандро прислал письмо, где рассказывал о том, как ездили на охоту в джунгли, видели много красивых больших тропических бабочек и он подстрелил в реке крокодила (ох уж этот Сандро, вечно он войну с развлечениями путает, вспомнил, как он за львами носился по Эфиопии). Тем временем, команда целый день набивала бездонные угольные ямы броненосцев углем, а адмирал стреляет по зверушкам…

Дальше в письме было, что настроение у всех бодрое и на праздник Нептуна его окатили из брандспойта водой, хотя устроитель праздника заранее спросил разрешения[2]. В районе «ревущих сороковых»[3] его эскадра попала в жестокий шторм. Писал, что волны были выше боевых марсов и накрывали крыши броневых башен главного калибра, проносясь от кормы к носу. Самое плохое, что у него смыло один из дальномеров, над которыми наш адмирал особенно трясся. Дальномеры были отечественной разработки с немецкой оптикой и предназначались для определения дистанции на дальнем расстоянии. На «Цесаревиче» удар волны снес вельбот и кормовое леерное ограждение так, как будто в корму броненосца попал снаряд. Так что, надо мне выезжать, а то в январе, после соединения на Мадагаскаре двух отрядов, объединенная Тихоокеанская эскадра под флагом вице-адмирала Макарова может уйти дальше.

Наступило Рождество, нарядили елку, Малаша наготовила всяких вкусностей, в семье соблюдали Филиппов пост и с первой звездой собирались разговеться. Я нарядился Дедом Морозом, хотя считалось, что это святой Николай. Взял посох, обвитый мишурой, мешок. Поскольку бороду я все же сбрил уже две недели назад (пришлось учиться пользоваться опасной золингеновской бритвой, теперь бреюсь ей каждый день), борода Деда была из пакли, но меня, естественно, сразу узнали, как я не хлопал входной дверью и не стучал палкой в прихожей. Начал с детей — Маше подарил большую куклу, Ване — коробку с железной дорогой, потом перешел к взрослым: Малаше — теплую пуховую шаль, а Христо купил дворянский картуз с кокардой, а то он повадился ходить в каком-то колпаке, если в папахе ему казалось жарко. Святочная неделя прошла в сборах и перед Новым годом выехал в Одессу, оттуда 2 января отправлялся транспорт-рефрижератор с мясом и другими продуктами для эскадры.

Рефрижератор был закуплен Министерством финансов[4] в Германии где носил гордое имя «Звезда Атлантики» и уже десять лет возил мясо аргентинских бычков в Европу. После чистки и дезинфекции был принят в состав Доброфлота и капитан «Звезды», так теперь сократили название судна, добродушный толстяк в пенсне, больше похожий на гимназического учителя, чем на капитана, выделил мне каюту первого класса, когда я показал ему разрешение вице-адмирала, подтвержденное под Шпицем[5]. Сначала он пытался величать меня князем и высокопревосходительством, но потом я договорился, что будет удобнее просто по имени-отчеству. Турки в Константинополе пропустили нас без задержек, хотя и очереди кораблей на проход в Мраморное море не было, в Пирее мы простояли всего пять часов, в авральном режиме принимая уголь, так что молодые офицеры не смогли даже посетить Афины. После угольной погрузки «Звезда» взяла курс на Порт-Саид, где нас ожидал неприятный сюрприз — ждать очереди на проход через канал нужно было не менее двух, а то и трех суток.

Капитан даже посерел лицом, было уже тепло, трюм нагревался, вентиляция работала на пределе, кочегарку пришлось топить чтобы дать электричество на холодильник, в котором температура неуклонно повышалась: если в Одессе там было минус двенадцать, то уже сейчас всего минус один, еще немного и туши «потекут». Пришлось идти на поклон к консулу, надев на сюртук ордена (я взял только старшие и с мечами, те что положены при сюртуке). Русский консул развел руками (я его не знал, тот который был во время эфиопской кампании, уже сменился). Тогда я пошел прямо к начальнику порта. Отрекомендовавшись полным дипломатическим чином и титулом (при этом англичанин, встретивший меня сидя, встал, если не по стойке смирно, то как-то близко к этому) я попросил пропустить нас без очереди, сказав, что русский император очень расстроится, если мясо, посланное им для его моряков, протухнет в Порт-Саиде.

После этого англичанин дал распоряжение пропустить нас вперед всех, как транспорт с опасным грузом. На мачте был поднят соответствующий сигнал, все ожидавшие у входа суда не то что расступились, а выбрали якоря и ушли в море на пару миль и мы беспрепятственно прошли через канал. Когда до прохода через Баб-эль-Мандебский пролив оставалось несколько часов, стоял у борта и смотрел на воду: где — то здесь я спас Машу, не дав ее съесть акулам. Проходили пролив мы засветло и решили зайти в Массауа, ставший открытым портом, для пополнения запаса угля, иначе до Мадагаскара нам его не хватит и придется брать у тех же немцев в Танга. На входе в пролив, ведущий на рейд, нас встретил германский легкий крейсер и запросил о цели прибытия. Так же Ратьером мы ответили, что хотим купить уголь, после чего нам разрешили подойти к молу и пришвартоваться, но на берег сходить разрешения не дали.

Проходя к месту швартовки, сделал несколько фотографий на которых, надеюсь, можно будет разобрать места размещения батарей крупнокалиберных орудий — всего насчитал четыре батареи и, минимум, одну, очень хорошо замаскированную — на длинном острове напротив рейда. Фото я делал из ходовой рубки, так что с фотоаппаратом на палубе не «светился». Капитан сказал, что если немцы об этом узнают, у нас будут неприятности — все же военная база. Но я ему ответил, что воевал здесь и фото делаю себе на память, что могу и немцам заявить, а то, что я здесь был, знает любая местная собака. Загрузились углем и пошли на выход, по проливу между островом и материком. Здесь уныло торчала древняя германская канонерка, которая, казалось, развалится и утонет, если кто-нибудь додумается пальнуть из ее орудия.

Чем ближе к экватору, тем становилось жарче, капитан по три раза на дню лично спускался в трюм проверить холодильник, пока было минус два, допустимый предел. Кочегары выбивались из сил, поддерживая полный ход и каждые сутки Мадагаскар приближался на 350–360 миль. Перед тем как пройти экватор, капитан сказал, что штурман готовит праздник Нептуна и не буду ли я столь любезен, если дам разрешение на то, что матросы искупают меня в купели первым, по рангу. Никаких бумаг и документов брать не надо, одеться попроще, после купели мундир сразу же выстирают в пресной воде и погладят. Я согласился и в означенный день к капитану и мне, стоявшим на мостике приблизилась пестрая толпа, состоявшая из зеленобородого Нептуна, его толстой жены Амфитриты, лекаря (естественно, шутовского, настоящего нам не полагалось), чертей, пиратов и еще какой-то морской нечисти. Нептун треснул по палубе трезубцем и дико завопил о том, что капитан его обидел, пересек экватор, не заплатив дани. Капитан тут же велел выдать царю морскому ящик красного вина, которое и так выдавалось кочегарам, но сейчас здесь была двойная порция. Я сделал несколько фото, пока меня не макнули и отдал аппарат капитану (уж его макать не будут, так же как и нескольких офицеров, уже пересекавших экватор). Но меня выдали толпе на расправу, после того как Нептун по слогам прочитал список лиц, не пересекавших экватор.

— Эхто хтой-то такой тута действительный тайный советник, да ишшо и князь будет? Какой такой секрет и действительную тайну утаить от владыки морского хочешь? Али вызнать чего? А может и посоветовать что, раз ты такой уж весь советник?

— Посоветую тебе, Нептун, дать дорогу морякам русским и чтоб добраться им до цели без штормов и болезней, а потом вернуться всем морякам российским домой живыми и здоровыми!

— Хе-хе, вот для этого пусть тебе лекарь даст микстуры, а черти искупают в купели.

Тут ко мне подскочил лекарь в белом и не очень чистом халате, громадных проволочных очках на длинном накладном носу и с четвертной бутылью на которой было намалевано «Морская микстура». После того как я принял ложку этой микстуры, выяснилось, что это морская вода. Недолго раздумывая, черти схватили меня и бросили в парусиновую купель, в которую заранее налили забортной воды. Выбрался, мокрый до нитки, а следом черти и пираты уже тащили суперкарго (помощника капитана по грузу), потом бросили в купель шкипера, а потом уже пошли кидать матросов, последним, не дожидаясь, пока все вылезут из купели, бросили судового пса. Лекарь лечил всех своей микстурой, ложку он куда-то засунул и в ход пошла жестяная кружка, остальная команда хохотала, глядя на представление. После этого всем, вылезшим из купели, Нептун объявил свою волю, что, мол, жалует моряков парохода «Звезда» своим особым благоволением и разрешает им продолжить путь.

Мундир мне принесли отглаженным и чище, чем он был (я надел старый, естественно, без наград, но с погонами). Капитан долго меня благодарил, сказал, что это была хорошая разрядка для команды, люди очень устали и держатся из последних сил. Капитан тоже выглядел не очень, он даже спал на мостике, куда ему принесли раскладную койку. Капитан все время спрашивал, сколько на лаге (указатель скорости), и уговаривал старшего механика поддать пару в машину, не столько для скорости, сколько для того, чтобы насосы больше прокачивали жидкость-носитель в холодильнике и он отдавал тепло.

— Нельзя, капитан, стрелка манометра уже на пределе, взорвемся, — отвечал механик.

Капитан ругал холодильник, немцев, построивших эту калошу и дураков в Министерстве, которые ее купили. А термометр холодильника тем временем упал на ноль, но на вторые сутки показался берег Мадагаскара, где мы и нашли эскадру в проливе у острова Носи-бе. Пришел флагманский ревизор и флаг-врач эскадры принять груз и нашли, что туши разморожены и потекли. Доложили Макарову, он лично прибыл проверить. Капитан объяснил, что гнал всю дорогу как бешеный, но изношенный холодильник в тропиках потек, а с ним «потекло» и мясо, но в середине оно все равно замороженное и в судовых холодильниках, если его быстро туда загрузить, опять замерзнет. Привел в свидетели меня, кроме того, сказал, что я сэкономил минимум два дня на прохождение канала и тем самым, спас груз, так как еще пару дней и мясо при плюсовой температуре начало бы тухнуть.

Макаров распорядился срезать мясо по фунту весом снаружи двух туш, там, где мясо полностью оттаяло и сварить его на пробу, без специй и соли[6]. Приказал флагманским офицерам снять пробу и доложить о пригодности, а сам, пока мясо варилось, пригласил меня на свой флагманский броненосец «Император Николай I» поговорить, в шутку даже сказав, что вообще то он, как младший по чину должен теперь мне рапортовать первым, на что я ответил, что по чину, может и так, но реально — по должности, он тут второй после Бога, что явно понравилось Степану Осиповичу, ответившему, что мол, знаю я вас, дипломатов. Он видимо, как и многие на «Звезде» подумал, что «военный корреспондент» — это прикрытие для какой-то тайной миссии, возложенной на меня.

Поговорили по душам, мне понравился простой и деловой тон общения. Макаров сказал, что не против, если я останусь на его броненосце, но Великий князь, он же младший флагман, просил меня остановиться у него. Я сказал, что мне приятно приглашение командующего эскадрой, но я тоже обещал Александру Михайловичу, кроме того, мне интересно посмотреть на новейший супер-линкор российского флота.

Попили чаю (слава богу, не «адмиральского»[7]). Тут и доктор с ревизором пришли, доложили, что бульон нормальный, мясо тоже[8]. Они подписали акт приемки, Макаров его утвердил и мясо стали распределять по кораблям, а кто до вечера не заберет, то его долю получат более расторопные начальники и потом пусть сами договариваются, кто и на что будет менять. Заехал на пароход проститься и забрать вещи, гляжу — уже со всех концов гавани к борту спешат шлюпки за мясом. Попрощался с капитаном и всеми кто был на мостике, капитан сказал, что таких приятных в общении князей и «высокопревосходительств» он еще не видывал, еще раз поблагодарил за помощь в Порт-Саиде и мы расстались друзьями.

«Император Александр III» стоял чуть в стороне от эскадры, но даже без сравнения по длине с другими броненосцами, на их фоне он казался огромным и страшным пришельцем из будущего (собственно, таковым и был). Когда поднялся на борт, то матрос стоявший у трапа, остановил меня и крикнул: «Ваше благородие, тут гардемарин[9] какой-то или юнкер, говорит, к адмиралу». Принял, бедняга, мои серебряные погоны без звездочек за недостаточно офицерские. Появился вахтенный и отрапортовал: «Ваше высокопревосходительство, честь имею представиться, вахтенный офицер мичман Кухтин 3-й[10]!» Матросик как услышал про «высокопревосходительство», так прямо сомлел, понял, что вместо щей с говядиной можно черствым хлебом с водой в карцере поужинать. Я попросил Кухтина третьего сопроводить меня к адмиралу и распорядится, чтобы из шлюпки подняли мои вещи. Сандро был рад меня увидеть и сказал, что я теперь — старший чин на эскадре и не пора ли ему освободить адмиральскую каюту. Я ответил, что как-нибудь обойдусь, я же отставник.

— Александр, да брось ты, я же пошутил! У меня полно кают штаб-офицеров, некомплект их у меня. Брал я молодых, да и они с охотой шли на линкор, надеясь сделать карьеру, вот и называют нас теперь «броненосец лейтенантов». А что, меня устраивает, когда на штаб-офицерской должности не обросший ракушками марсофлотец[11], а молодой способный лейтенант, проплававший 5–6 лет и более и все уже знающий. А с войны вернемся с победой, напишу всем отличившимся представления на капитана второго ранга. Как думаешь, одолеем японца?

— А что не одолеть, то, Сандро, — ободрил я молодого контр-адмирала, — а я здесь зачем? Вот и помогу, если надо. Или ты думаешь, я сюда репортажи приехал писать и литературным трудом зарабатывать на жизнь?

— Ну вот и хорошо, каюту тебе покажут, не понравится — поменяем, но роскоши и резного дерева, как видишь и у меня нет. Столоваться можешь у меня в салоне вместе со мной и моим штабом, у нас хоть и на десятку дороже, но повар, он же буфетчик — настоящий француз, ему же жалованье надо платить, вот поэтому и дороже. Зато готовит — прямо кулинарный бог! Можешь, конечно, и в кают-компании, с мичманами и лейтенантами, там коллектив молодежный, романсы поют, по вот кок у них камбузный, готовит почти как для команды, разве что содержатель[12] кают компании попадется умелый, а то вот за плаванье третьего поменяли.

— А что так, проворовался?

— Нет, у меня все честные, просто один накупил у французов консервов, соблазнившись красивыми названиями и наклейками, а как их открыли — невкусно, мясо как подметка, залитая соусом, Так и простояли они в кладовке, пока не вспучились от жары и их пришлось выбросить. Другой хотел получше накормить товарищей и не рассчитал бюджет, в результате полмесяца все нахваливали щедрый стол, а полмесяца ели с матросского камбуза, а там, кстати, вкусно готовят, особенно первое блюдо, но многие господа офицеры нос воротят.

— Ну, тогда уговорил, буду у тебя столоваться…

— Иди размещайся, но на корабле — только в мундире, на берег можно и в статском, но, желательно, тоже в мундире, неприятностей меньше, штатского и обмануть можно и обворовать, а за офицером — эскадра, местные это знают. Кстати, мадемуазельки здесь ничего, не негры какие-то черные, как на материке, а индианки с арабской кровью, попадаются очень даже, скажу тебе, в твоем вкусе…

— Сандро, ну как тебе не совестно, ты же женатый человек, тебя Ксения ждет и сын уже есть, а по слухам и второй ребеночек на подходе.

— Да, это они с Аликс наперегонки стараются, только у Аликс первая — дочка, а она все желает сына, чтобы наследник-цесаревич от нее был, вот и ворожеи вместе с французским колдуном каким-то нагадали ей, что будет сын. А ты думаешь, отпустил бы так легко Ники наследника-цесаревича Георгия на войну, Мария Федоровна не хотела этого и просила Ники, чтобы он просто приказал Георгию остаться в Адмиралтействе. Я ведь слышал, что ты предупреждал императора Александра и настраивал против женитьбы Ники на Аликс, мол, ребенок будет нездоров. Так девочка родилась здоровая — вот ты и ошибся, хотя, в целом ты прав: Ники не царь, а подкаблучник у Аликс и она им вертит, как хочет.

— Да, а где Георгий, как его здоровье?

— Как где — у себя, на «Донском», катает Макарова. Тот обожает рассекать на крейсере воду со скоростью 25 узлов, стоит на мостике рядом с Георгием, только борода по ветру стелется, сущий Дядька-Черномор… Хотя, злые языки говорят, что боцманскому внуку[13] просто лестно, когда его наследник-цесаревич катает.

Да вот, смотри, видишь рядом с флагманом его корабль, сейчас поедут инспектировать возвращающиеся со стрельб корабли первой броненосной эскадры, а послезавтра — наши стрельбы, посмотришь сам на моих комендоров, как лихо они будут щиты разносить.

[1] Павел хотел привести рубль к весу европейского талера — 28 г, полтина, естественно, весила половину от этого веса, но от затеи скоро пришлось отказаться — население просто изымало тяжеловесные монеты из обращения.

[2] При пересечении Экватора обливали и купали даже августейших особ, впрочем, с их согласия. Хотя капитана купать было не обязательно, он лицо неприкосновенное даже для Нептуна.

[3] Ревущие сороковые: зона в Южном полушарии между 40 и 50 градусами южной широты с сильными ветрами и штормами.

[4] Это министерство осуществляло внешнеэкономическую деятельность, то есть покупка гражданского парохода за границей шла через него, а не через Адмиралтейство.

[5] То есть, в Адмиралтействе, здание которого украшает высокий золотой шпиль с парусником — шпиц.

[6] Степан Осипович много внимания уделял питанию личного состава, известен как автор рецепта щей из свинины по особому методу, чтобы отбить сальный привкус.

[7] Адмиральский чай — крепко заваренный чай с коньяком: отпивается глоток и на этот объем добавляется коньяк, потом следующий глоток и тоже после него стакан доливается коньяком до края, и так происходит, пока не будет чай напополам с коньяком.

[8] В реальной истории с эскадрой Рожественского мясо на рефрижераторе протухло и его выбросили на корм акулам. Адмирал Рожественский так орал на капитана, что последнего хватил удар и его в бессознательном состоянии снесли в шлюпку.

[9] Выпускник морского корпуса, еще не произведенный в офицеры, гардемарины проходили практику на кораблях и имели погоны по типу нынешних курсантских.

[10] Если на флоте служат еще однофамильцы, а чаще — родственники офицера, то ему к фамилии прилагается числительное, какой он из них по счету.

[11] Марсофлотец — служивший на парусном флоте и с трудом усваивающий новые реалии офицер.

[12] Офицеры сами выбирали из своей среды, кому закупать продукты и вести бюджет, а так как ни кулинарию, ни экономику в Морском корпусе не преподавали, то, пока не находилось человека женатого, знакомого с домашним хозяйством, можно было и впроголодь посидеть.

[13] Макаров действительно был внуком боцмана и только его отец выслужил первый офицерский чин, что давало при Николае I личное дворянство. Будучи так называемым «обер-офицерским сыном» Макаров поступил в штурманский класс на Амурской флотилии и за отличные успехи был переведен в Петербург.

Глава 15. Вот и служба безопасности пожаловала…

23 февраля 1899 г., Носи-Бэ, Мадагаскар.

Сижу в местном «Кафе де Пари», пью кофе, прихлебывая коньяк.

Вчера пришел пароход с почтой из России, я получил письмо от Малаши, которая из всех оставшихся на Васильевском грамотно пишет и почерк у нее разборчивый (сколько же писем она написала пациентам для их родных, пока работала сиделкой в хирургической клинике Академии). Христо так и не выучился грамотно и разборчиво писать по-русски. Ванька прислал мне рисунок с кораблем. Корабль с трубами и пушками в огромном количестве, рядом два человечка-огуречка, над тем, который побольше, в орденах и звездах — надпись «Папа», который поменьше и в автошлеме — «Ваня». Малаша написала, что все здоровы, только вот, Нечипоренко уговорил Христо опять поступить на военную службу и организовать разведочную школу для подготовки разведчиков-пластунов. Одно утешение — Христо служит в штабе, в Иркутске, школа разведчиков находится недалеко и его обещают отпустить со службы, когда он подготовит достаточное количество людей. Генерал обещал, что через два-три месяца даст Христо отпуск, а потом вся его служба еще столько же и продлится, не дольше.

Да, жаль, что Христо уехал, с ним было бы как-то спокойнее, да и я рассчитывал на него, чтобы он получил деньги еще по двум векселям братца, а то еще обанкротится брат Иван. Перед отъездом я написал завещание, где отписал все сыну, а Христо записал душеприказчиком и опекуном Вани, если со мной, не дай бог, что плохое случится, на войне и в море всякое бывает. Отписал Малаше ответ, приписал для Вани: «Как работает железная дорога?». Сказал, что они могут зайти в редакцию «Недели» и попросить у редактора снимки, где запечатлен я собственной персоной, после макания в купель, на броненосце и на фоне джунглей Мадагаскара. Вложил в письмо засушенную огромную бабочку лазорево-синего цвета, пойманную матросами броненосца и подаренную мне.

Я написал для газеты несколько репортажей о жизни и быте эскадры. Упомянул об эпопее рефрижератора «Звезда», о том, что только благодаря самоотверженной работе капитана и команды эскадра не осталась без мяса. Рассказал о питании, многие матросы только на флоте досыта поели мяса (мяса полагалось 5 фунтов в неделю, пятница считалась постным днем, вместо мяса варили рыбу, подававшуюся с кашей). Овощей в рационе было мало, разве что капусты, квашеной или свежей — два фунта для варки первого блюда. Фрукты в тропиках стоили гроши и на матросский стол они тоже попадали — это была доплата из резервных сумм на питание. Крупы были широко представлены — гречневая, пшенная рисовая, но рисовую матросы не любили — «от не силы мало».

В общем «щи да каша — пища наша». Кстати, на эскадре было вдоволь консервов отечественной выработки — «Щи с кашей и мясом», весьма неплохих, матросы их любили. Еще популярностью в качестве приза после угольной погрузки и авралов пользовались макароны с мелко порубленным мясом — пресловутые «макароны по-флотски», как их позже стали называть. Написал и о развлечениях на эскадре, в том числе и о «Дне Нептуна», который отметили почти на всех кораблях эскадры, кроме тех, где особо рьяные батюшки запретили «бесовство». Сегодня отправил в редакцию «Недели» все материалы и коробку с фотокассетами, опечатанную и с подписью «экспонированные фотоматериалы, вскрывать только в темноте».

И вот теперь сижу и наслаждаюсь кофе, прохладным бризом, в общем, отдыхаю и предаюсь всяким приятным мечтаниям, тем более, что кафе полупустое, только за дальним столиком шумно пирует компания молодых офицеров, нижним чинам сюда вход запрещен, питейные заведения для них — на второй и третьей линии от набережной.

— Здравствуйте, Андрей Андреевич! С праздником вас, с Днем Советской Армии и Военно-Морского флота, — произнес темноволосый человек с погонами военного инженера. — Вы позволите присесть?

— Да, конечно, присаживайтесь, — я минуту не мог отойти от шока, вызванного его словами. — С кем имею честь беседовать?

В голове вертелось: «Где мог проколоться» с Андреем Андреевичем? Дневники? Так я их вместе с ценностями упаковал в шкатулку и положил в банковскую ячейку. Оставил Хакиму только два векселя от братца и документы на дом в Крыму, вместе с письмом-распоряжением, что доверяю пользование домом семье Ибрагимовых, которое вместе с завещанием заверил у нотариуса. Что им ждать пока я вернусь, а вдруг задержусь на Востоке, а в Ливадии уже в конце апреля хорошо и можно жить на природе. Пока я думал, где я мог упомянуть про Андрея Андреевича, незнакомец продолжил:

— Корпуса корабельных инженеров младший судостроитель[1] Владимир Иванович Суздалев, честь имею — представился инженер с погончиками с двумя красными просветами и тремя звездочками, расположенными посередине одна за другой.

Сохраняя невозмутимый покер-фейс[2], присмотрелся к пришельцу. Ничем не примечательная личность, лет 35–38, среднего телосложения, аккуратно причесанные черные прямые волосы и небольшие усы, легкая улыбка, а вот глаза — азиатчинка какая-то в них явно прослеживается. Загар вполне может маскировать желтоватый цвет кожи. Японец?! Но причем здесь тогда день СА и ВМФ СССР? Значит японский попаданец или его наймит!

Воспользовавшись тем, что «Суздалев» крикнул гарсона, чтобы тот принес ему кофе и коньяк, причем сделал заказ на отличном французском, я, как бы невзначай, расстегнул сюртук и отодвинул полу так, чтобы быстро выхватить из подмышечной кобуры мой «Штайр».

Сделав заказ, мой визави улыбнулся и сказал: «Андрей Андреевич, только, давайте без размахивания огнестрельным оружием, я все равно окажусь быстрее вас. Давайте лучше поговорим как солидные взрослые люди».

— Вы японец? Работаете на японскую разведку? — я решил задать вопрос в лоб и посмотреть реакцию оппонента.

— Что вы, что вы, конечно, нет — рассмеялся инженер. — Вы, видимо, приняли меня за посланца нашего общего знакомого Иси? Нет, нет и еще раз нет. Я вам не враг, а, скорее, союзник.

— Откуда вы знаете про Андрея Андреевича? Назовите, где находится учебное заведение, которое он закончил.

— Что тут сложного: Московский физико-технический институт, в народе Физтех, в подмосковном городе Долгопрудном

— Значит вы, Владимир Иванович, тоже из моего времени? Кстати, зовите меня Александр Павлович.

— Хорошо, Александр Павлович, я, кстати, осведомлен, что у вас триединая личность, крайне редко встречающийся феномен, сам по себе достойный изучения. Нет, я из двадцать третьего века и физически старше вас — мой физический возраст более ста лет, ну, а биологически — это наши технологии, могу хоть двадцатилетним выглядеть. Но мне удобнее тот внешний вид, каким вы сейчас меня видите — это и есть мой нативный[3] внешний вид. А так хоть «негром преклонных годов»[4] могу быть.

— Вы хорошо говорите по-русски, — констатировал я, — вы русский? Мне показалась, что присутствует в вашем внешнем виде некоторая, извините, азиатчинка?

— У меня отец — китаец, а мама — русская. Ну, а знание языков — наши технологии подразумевают владение 5–6 языками свободно, можно и больше, но это требует установки более мощного чипа.

— Это мама читала вам Маяковского? Я думал, что его забудут лет через сто…

— Нет, мама не знает про Маяковского и его стихи, она — инженер по космической технике. Вот я знаю, так как закончил Институт Прикладной истории и специализировался по истории ХХ века.

— Так, выходит, вы — ученый-историк. Вам стали доступны путешествия во времени и вы изучаете аборигенов в их естественной среде обитания?

— Не совсем, хотя Институт Прикладной истории готовит и ученых и многие совершают путешествия во времени с исследовательскими целями. После определенной подготовки это допускается. Многие поступают в Институт именно для этого, хотя конкурс огромный — более тысячи человек на место.

— Вы говорите, что только часть выпускников идет в ученые, а оставшиеся куда? Как в моем мире — учителями истории в школы или занимаются бизнесом?

— Нет, уважаемый Александр Павлович, подготовка прикладного историка — очень долгий и затратный процесс, чтобы разбрасываться такими специалистами. Многие, как и я, идут в Службу Хронобезопасности, есть наши выпускники и в Правительстве. Я, например, инспектор хронобезопасности по Евроазиатскому региону XIX–XX веков.

Да, — подумал я, — вот и госбезопасность подоспела и ты у нее на крючке… И что дальше, убивать меня будут? А вслух сказал:

— Вот так и знал, что без службы безопасности не обойдется! Что, господин инспектор, с вещами на выход?

— Ну зачем вы так, Александр Павлович, это все недоброй памяти ваше прошлое: «кровавой гэбней» и сказками про нее вы пропитались до мозга костей… Служба хронобезопасности существует для того, чтобы никто не мог повлиять на прошлое с дурной или корыстной целью. Также мы выявляем людей, случайно попавших в прошлое, вроде вас, их с вашего времени и фантастических произведений тех лет, принято называть «попаданцами». Вот вы и есть попаданец, сотворивший свой альтернативный пласт истории, как вы говорите, «параллельный мир» и я бы сказал, этот мир у вас получился достаточно уютным и менее кровавым чем базовый, который, тем не менее, никому не позволено произвольно менять. И вот, представьте себе, что сюда попал не просто случайный попаданец, а злоумышленник, который хочет кардинально переписать историю. К счастью он попал не в основной мир, а в ваш, альтернативный. Но его деятельность может разрушить этот уютный альтернативный мирок, потому что он — физик-ядерщик и хочет дать японской империи атомную бомбу.

— Неужели это Иси-сан? Но атомную бомбу в одиночку не построить, там сложная технология обогащения урана и получения оружейного урана 235, она просто невозможна в это время.

— Да, вы правы, это Иси. Возможно, он сумасшедший, а, может быть, просто обижен на ход истории или хочет спасти дальних предков, сгоревших в Хиросиме. Он собирался угодить в Японию начала 30-х годов ХХ века и построить реактор и бомбу за десятилетие, но промахнулся, не очень хорошо владея технологией перемещения во времени, вернее, совсем не владея ей, он вынудил оператора перебросить его сюда, а оператор сбросил его на 30 лет раньше, жалко, что не к динозаврам. Иси «охмурил» императора Муцухито и пошел «прогрессорствовать», но быстро понял, что, даже владея прогрессивной технологией XXIII века, обогатить и произвести минимально необходимое количество урана или плутония не получится. Тогда он ликвидировал супругов Кюри, которые еще не успели опубликовать свои исследования радиоактивности и были мало кому известны. Затем та же судьба постигла Эрнста Резефорда (ему было 28 лет) и Нильса Бора (14 лет), что отбросит по времени начало исследования атома. Поскольку все они были молодые, еще ничем не прославившиеся люди, пресса обошла стороной эти случаи и они были квалифицированы как несчастные. Потом Иси сосредоточился на обычных вооружениях, кое-где скопировав ваши изобретения, например бронеходы. А сейчас ему удалось построить три дирижабля и две подводных лодки на дизель-электрическом ходу. Так что, это может осложнить путь вашей эскадре. На японских вервях заложены два линкора дредноутного типа (по итальянским чертежам вашего корабля), один со дня на день будет спущен на воду. И, самое неприятное, Иси пошел по пути производства химического оружия, синтезировав фосген.[5]

— Фосген и у меня получался при синтезе тринитротолуола, поэтому я и ввел на производстве противогазы и вытяжную вентиляцию.

— Но вы не накапливали его запасы, а Иси накопил уже достаточно фосгена, чтобы устроить приличную химическую атаку в полосе обороны дивизии и его ничто не остановит, чтобы применить химическое оружие прямо сейчас. Вот этому я и должен помешать, иначе он применит его против русских, в Корее или Манчжурии.

— Но я-то вам зачем, я не готовлю химическую атаку, да и заводов у меня уже нет.

— Мы давно наблюдаем за вами и поняли, что вам не нужно мировое господство, какие-то социальные потрясения, а создание вашего параллельного мира началось после ваших изобретений в медицине, которые спасли уже сотни тысяч жизней и спасут еще миллионы людей. Это само по себе уже толчок к созданию нового исторического пласта и он вам вполне удался. Наши аналитики просчитали последствия такого изменения и пришли к выводу, что ваш мир будет более комфортным, чем тот, который был в базовой реальности. Теперь мы просто хотим, чтобы эти изменения законсервировались и ваш мир развивался сам по себе, то есть, если вы не против, не изобретайте больше ничего в военных целях.

— А как же изобретения Иси? Я что, не могу рассказать адмиралу Макарову, как бороться с дирижаблями и подводными лодками? И по поводу фосгена я должен сообщить в Военное министерство, хотя не знаю, как к этому отнесутся.

— По поводу фосгена не волнуйтесь — мы попытаемся в ближайшую неделю уничтожить его запасы вместе с производством, если это не удастся сделать, тогда подключайте свои связи, делайте противогазы. Что касается противоборства атакам с воздуха и из-под воды — на ваше усмотрение, мы не возражаем. Это ведь Иси собирается разрушить ваш мир, он и атомную бомбу сделает лет через 30–40, дайте срок. В истории нашей службы хронобезопасности было два случая, когда параллельные миры были втянуты в ядерную войну — один раз тотальную и один раз локальную. Поэтому все попытки создания оружия массового поражения у нас на особом контроле и безжалостно пресекаются в самом зародыше.

— А как вам удается путешествовать во времени, если это, конечно, не секрет?

— Технология и устройства конечно секретны и я вам про них не расскажу, а вот теория — она известна уже с вашего времени, с конца ХХ — начала XXI века.

Дальше инспектор попросил меня представить слои времени или параллельные миры в виде лежащих друг на друге листов бумаги. Теперь проколем их иголкой — так можно попасть из одного мира в другой, но только в то же время, а теперь представьте, что листы сдвинуты относительно друг друга отпочковываются один от другого в точках бифуркации, там где развитие пошло иным образом. И наконец, скомкаем эти листы в комок. Как видите, точки прокола сместились и так можно попасть в разное время и пространство. Такие точки были названы «червоточинами»(в работах Кипа Хорна) или «кротовыми норами» (работы Джона Уилера). Позже выяснилось, что встречаются они довольно часто, только размер может быть в диаметре от прокола иглой до нескольких метров (крайне редко). Размер «дыры» определяет размер предмета, который можно перенести. Но это еще не все, каждый пласт пространства и времени тоже смят и собран как гофрированная бумага и поэтому можно путешествовать внутри пласта, пробивая себе путь. Есть участки пространства-времени которые недоступны, но это чаще в разных пластах, внутри пласта можно путешествовать практически не задумываясь о попадании в нужную точку в нужное время — есть соответствующая технология «пробоя». Вот между мирами затраты энергии на перенос на порядок, а тои два выше, поэтому «пробить» слой не удается, приходится пользоваться естественными «червоточинами», беда только в том, что они спонтанно возникают и исчезают. В любом случае перенос требует колоссальных для вашего времени затрат энергии, поэтому сконструировать такую машину сейчас не удастся.

— Инспектор, а сколько таких параллельных миров?

— Сейчас ваш — 126-й. Такое количество объясняется тем, что когда была открыта технология перемещения во времени, этим воспользовались многие люди, движимые разными мотивами — от простого любопытства, до корыстных, например, сбора и продажи древних артефактов. Многие из них были профанами, собирались поправить историю, нелюбезно обошедшуюся с их страной. Такие действия напоминали поведение слона в посудной лавке: профаны творили свои миры, от которых потом сами же приходили в ужас. Вот тогда и возникла служба хронобезопасности. Мы пытались исправить нарушения, вызванные непрофессионалами, эвакуировать их домой.

— А зачем это было делать? Параллельный мир развивается сам по себе, не влияя на базовый, вы ведь так все объяснили, Владимир Иванович?

— Не совсем независимо, параллельный мир тоже связан с базовым и если там происходят катаклизмы, то хотя и в слабой степени, они отражаются на состоянии базового мира. Поэтому мы заинтересованы в стабильности параллельных миров и в каждом из них у нас есть наблюдатели, задача которых сигнализировать о выявленных ими изменениях, а также выявлять случайных попаданцев, вроде вас. Иногда их удается вернуть домой, если они, конечно, там не погибли, что было, например, в вашем случае. Поэтому вас мы возвращать в ваше время не собираемся. Одну причину я вам назвал, а вторая — вы жили в базовом мире, а теперь живете в параллельном, обратный перенос сопряжен с большими энергозатратами.

Я понял, что никто меня сейчас никуда не утащит в наручниках и не ликвидирует «как класс», раз уж они помогают несчастным попаданцам вернуться домой, пока они не начудесили себе приключений в параллельных мирах.

— Владимир Иванович, но ведь, как я заметил, хронология параллельного мира через некоторое время начинает отличаться от базового, чаще ускоряется, но может и замедлиться.

— Вы правы, Александр Павлович, изменения хронологии как раз и свидетельствуют о создании точки бифуркации в результате чего параллельный мир отпочковывается от базового. Ускорится время или замедлится, зависит от вашего влияния на процесс. И еще, как вы заметили, исторические личности менее подвержены изменениям — они же уже оставили свой след в истории, а история инертна, она старается вернуть вносимые изменения к исходному уровню, особенно если воздействие прекращено. У нас так было — вовремя выполненная эвакуация попаданца привела через несколько лет к схлопыванию параллельных течений процесса в одном русле. И еще одно следствие из этого: кому из исторических личностей суждено умереть, тот умрет, пусть и от другой причины и с разницей плюс-минус несколько лет, как бы вы не противились ходу истории, опять-таки в силу инерционности процесса.

— Спасибо за объяснение, Владимир Иванович, но, все же, позвольте вернуться к деятельности Иси. Откуда у него дизельные моторы? Какой флот будет нам противостоять?

— Моторы он построил на своем заводе по лицензии, полученной от Рудольфа Дизеля. Сейчас он выпускает двигатели, которые в близких вам единицах мощности имеют сто и двести лошадиных силы. Флот, который вы встретите в Японском море, скорее всего, будет состоять из 4 броненосцев, 7 броненосных и 6 бронепалубных крейсеров. Кроме того, у японцев много малых миноносцев — до трех десятков и в строю две дизельные подводные лодки. А сейчас, простите, мне пора идти, да и вам надо поторапливаться, чтобы успеть к отходу шлюпок на ваш линкор. Мы с вами еще продолжим разговор в Камрани, вероятнее всего, я буду выглядеть как китаец, но в европейском костюме и подойду к вам с вопросом: «Не вы ли интересовались старинными монетами?», ответ: «Да, хочу ознакомиться лично». То, что не разыгрываю вас, можете проверить прямо сейчас — я пойду по той аллейке, что ведет на бульвар, там уже никого из гуляющих нет, но с вашего места вы увидите, что я как бы растаю в воздухе.

Так оно и произошло: инспектор удалялся от кафе по дорожке и вдруг беззвучно исчез. Я расплатился, оставив, как и хронобезопасник, пять франков и пошел на набережную, искать шлюпку на броненосец.

Уже начинало темнеть, солнце зашло и стало прохладно, меня колотила дрожь то ли нервная, то ли от холода. Скорее всего, разнервничался, не каждый день к тебе приходит инспектор хронобезопасности. Кто он: друг или враг? Насколько я понял у него задание — не допустить усиления Японии и ее технологического прорыва. В этом я солидарен с господином инспектором. А что он хотел от меня взамен: чтобы я не мешал ему и не изобретательствовал. Но рассказать Макарову и Сандро о методах противовоздушной обороны и борьбе с подводными лодками я смогу. Что же еще надо?

Прибыв на броненосец, попросил вестового принести чаю покрепче и сушек-баранок, что есть в буфете. Не давало покоя услышанное сегодня: надо же, путешествия во времени, причем не случайные, как у меня, а «по заказу»; хронобезопасность, «червоточины» в скомканной бумаге. Хотя, на первый взгляд, модель логичная и непротиворечивая, пусть даже инспектор представил ее в очень упрощенном виде, чтобы профан понял главное. Ну и что, листы гофрированной бумаги, смятые в клубок. Действительно, прокалывая их, можно оказаться в совершенно разных местах, далеко отстоящих друг от друга, по сравнению с тем, как если бы это был обычный ровный плоский лист. Обычно на иллюстрациях, где показывают будущие космические путешествия, лист складывают пополам и прокалывают — вот он кратчайший путь по сравнению с линией, соединяющей эти точки и идущей по плоскости листа, а поскольку еще Эйнштейн показал, что пространство и время взаимосвязаны, тот же механизм может лежать и в основе путешествий во времени, все логично. Другое дело, сколько энергии потребует подобное перемещение, а не видел ни кокона поля, ни искр, ни вспышки; вот шел инспектор по дорожке — и нет его, самое удивительное, так это простота перемещения, никакой тебе машины времени, сложной техники, ничего нет.

27 февраля 1899 г. Сегодня эскадра снялась с якоря и двумя кильватерными колоннами двинулась через Индийский океан, курсом на Суматру. Уголь, вода и продовольствие загружены, всем немного грустно покидать гостеприимный берег Мадагаскара. Несмотря на строгий запрет, молодые офицеры накупили себе живых игрушек: лемуров, хамелеонов и прочей живности, говорят, на каком-то броненосце везут в ванне маленького крокодила. Перед отходом с подачи Сандро переговорил с адмиралом Макаровым об угрозе воздушного и подводного нападения. К сожалению «борода» меня не понял и не отдал приказа изготовить мелкокалиберные орудия и пулеметы к стрельбе хотя бы под углом шестьдесят градусов. Вообще, я немного разочаровался во флотоводческих талантах Макарова[6]: в маневрировании основное отдавалось способности выдерживать свое место в кильватерной колонне, поворотам эскадры последовательно, я не видел, чтобы хоть раз эскадра попыталась сделать поворот «все вдруг»[7]. Несколько раз корабли пытались выполнить перестроение в строй пеленга[8] из колонны по 6–7 кораблей и каждый раз кто-то сбивался. То есть, качество маневрирования, как и в моем времени, когда эскадру к Цусиме вел Рожественский, примерно одно и то же. Несколько лучше обстояло дело со стрельбой, Сандро не врал, когда говорил, что его комендоры попадают в стандартный щит на 40 кабельтовых вместо зачетных 25, но многие броненосцы мазали и на зачетной дистанции в двадцать пять. Самодвижущимися минами, то есть торпедами, стреляли по одному-два раза на миноносец, мотивируя тем, что «мины дорогие», половина торпед не попала или утонула.

Тем не менее, Сандро мне удалось убедить и на 4 кораблях его маленькой эскадры удалось установить на самодельные станки для стрельбы вверх пушки Барановского и пулеметы Максима. Но на таком расстоянии от Японии, где мы находимся сейчас, нам боятся воздушного нападения пока не приходится. Идем себе по тихоньку по направлению к экватору на северо-восток, жарко, люди спят прямо на палубе и я не исключение — в каюте спать невозможно. Крейсера тащат миноносцы на буксире, чтобы те экономили уголь и не изнашивали машины. Через неделю, после возвращения в Северное полушарие, штиль закончился, появился ветер, сначала приятно обдувающий, особенно вечером и ночью, а потом он стал усиливаться, появилась качка и пришлось перебраться в каюту, тем более, что периодически шел дождь. Почти дойдя до Суматры легли в дрейф и стали принимать уголь с немецких угольщиков. Команда работала в авральном режиме, так как барометр падал и мог начаться шторм. Сделал несколько снимков погрузки и сочинил репортаж о том, как это трудно.

20 марта 1899 г. Малаккский пролив.

Проходим пролив и дальше начинается Южно-Китайское море. В проливе движение — как на улице в час пик: туда и обратно проходят торговые и пассажирские пароходы, часто совсем близко к нам, видно как люди машут руками, кое-кто фотографирует эскадру. Ночью были видны огни Сингапура — британской военно-морской базы. По этому поводу следующие три дня шли в сопровождении британских крейсеров, пока они не отвернули, дав девять выстрелов салюта адмиральскому флагу. До бухты Камрань Французского Аннама (Вьетнама) идти еще неделю. Идем вдоль берега, периодически налетают шквалы, видел образование смерча, но сфотографировать воронку, соединяющуюся с облаками, не удалось — качало и на палубе был дождь.

27 марта 1899 г., бухта Камрань, Аннам.

Опять угольная погрузка, но на этот раз без спешки, вокруг эскадры снуют лодки аннамитов, предлагают всякую дрянь. Команде хочется побыстрее на берег — бухта очень живописная, кругом горы, поросшие лесом, между ними долина и видна впадающая в море река. Похоже, нас ждали — на берегу целый торговый поселок, чуть дальше постоянное французское поселение — десятка три европейских домиков и сотня хижин. Стали потихоньку отпускать людей в увольнение на берег, я тоже сошел погулять, тем более, была назначена встреча с инспектором хронобезопасности. Так и есть, только я приблизился к центру к европейского поселения, как ко мне подошел китаец в чесучовом косьюме[9] и шляпе-канотье и спросил про монеты, я ответил условным ответом и инспектор (а это все же был он) предложил пройти в ближайшую антикварную лавку, где мы уединились в комнате хозяина. Нам принесли зеленый чай и какие-то местные сладости, вроде засахаренных фруктов. После приветствий и обмена любезностями инспектор Чжао (он сказал, что это — его настоящее имя, но друзья зовут его и Чжа и Джа, у них приняты короткие имена-обращения). Я казал что Чжа, а тем более Джа у меня вызывают какие-то растаманские ассоциации (он понял, о чем я, так что про каннабис, дреды и регги объяснять не пришлось), поэтому буду звать его по имени Чжао, так же он может звать меня только по имени и предложил перейти на ты.

— Александр, вот вчерашние французские местные газеты — там про взрыв на японском заводе, производящем взрывчатку, фосгеновой опасности уже нет и Иси тоже нет — он отказался вернуться в свое время и предпочел разделить судьбу своего детища. Мы взорвали завод глубокой ночью, когда там почти никого не было и ветер отнес облако фосгена в море — пострадало всего четыре человека.

— Отрадно слышать, Чжао, что опасность для наших сухопутных войск устранена с минимумом жертв, спасибо! По поводу вашего прошлого исчезновения — я поражен легкостью, с которой это было сделано. Это кажущаяся легкость, она потребовала несколько гигаватт энергии.

— Откуда же вы ее взяли? Я не видел ни машины, ни какого то оборудования…

— Энергия во мне, в маленькой но очень мощной электростанции холодного термоядерного синтеза. Да не удивляйтесь, она внутри моего тела, так же как и много другого оборудования. От человека Чжао осталась одна голова — по вашему, я — киборг.

— Это обязательное условие для путешествия во времени — расставание с собственным телом?

— Нет, можно иметь внешний источник питания и что-то вроде небольшого автомобиля, где путешественник сидит с удобствами, но инспектору, который занимается секретными операциями и должен быть невидимым и мобильным, приходится стать киборгом. А вот помощники инспектора — наблюдатели службы хронобезопасности — это обычные люди и я хочу предложить вам стать одним из них.

Дальше Чжао стал рассказывать, какие преимущества получает наблюдатель и что это за работа. По его словам, наблюдатель отмечает, есть ли что-то необычное в окружающем мире, чего еще не должно произойти, есть ли какие-то необычные люди, которые быстро продвигаются по социальной лестнице и их поведение, привычки, лексика отличаются от таковых у окружающих. Тогда он сообщает об этом инспектору и инспектор принимает решение. Так как служба хронобезопасности заботится о своих сотрудниках, то они являются обеспеченными людьми, состояние здоровья их и ближайших членов семьи (жена, дети) мониторится и, если нужно, то оказывается помощь в полном объеме, вплоть до лечения неизлечимых в это время заболеваний. За счет продвинутой медицины наблюдатели живут до двухсот лет, но, из-за того, что они всегда молодо выглядят, приходится менять легенду, обычно их выдают за потомков, правда, приходится менять имя и документы. При технологиях XXIII века любые документы сделать ничего не стоит, так что и инспекторы и наблюдатели пересекают границы без каких-либо проблем.

— Чжао, если я соглашусь, что будет с моим сыном, могу ли я взять его с собой, если нет — то я сразу отказываюсь. И еще — почему вы выбрали именно меня?

— Александр, позвольте, я отвечу сначала на последний вопрос, он проще. Вы — идеальный наблюдатель, поскольку вы сами — попаданец, знаете психологию и манеру поведения человека, внезапно оказавшегося не в своем времени. Мне и моему начальнику (я заснял весь наш разговор и показал его шефу) понравилось, как вы себя вели и я получил одобрение сделать вам предложение о сотрудничестве (Ага, то есть, вербовке — подумал я). Что касается первого вопроса, то здесь несколько сложнее и могу предложить вам варианты.

Дальше инспектор Чжао сказал, что сначала он хотел переместить меня вместе с сыном и женой в 1925 г, затем в 1948 г — там часто заметны попытки изменить ход и итоги мировых войн, и наконец, в 1999 — это наиболее возможный и целесообразный с точки зрения отслеживания бифуркаций период. Но, затем выяснилось, что я не могу забрать с собой Ивана, — оказывается, мой сын является одной из ключевых фигур здешнего развития — вроде махатмы Ганди для Индии и даже больше, так какникто его заменить не может — он единственный наследник эфиопского престола мужского пола, в ком есть соломонова кровь и за которым пойдут эфиопы от князей до последнего простолюдина. Мой Ванька — будущий сотник и Георгиевский кавалер, который вместе с казаками, эмигрировавшими после Гражданской войны в Эфиопию, будет воспринят как законный государь Иоанныс V и за ним пойдет народ. Войска Заудиту, за небольшим исключением, перейдут на его сторону.

Но, после победы он заявит, что корона ему не нужна и пусть народ изберет Президента. Ивана изберут президентом объединенной Эфиопии сначала три раза подряд на пятилетний срок и после небольшого перерыва, когда выяснилось, что оппозиция не в силах отразить новую итальянскую агрессию, его вновь призовут возглавить армию и государство — и потом его президентство будет еще два раза после победы. Иван будет зваться Уольде Искендер Мариам Иоанныс, или Уольде Искендер (то есть «Александрыч», ухмыльнулся я про себя). Но это не основное, основное — это то, что он объединит всю Африку, постепенно вовлекая большинство стран в Общеафриканский союз и оставит государство, с которым будет считаться разоренная после войны Европа, которая у этому времени просто не в силах удержать колонии. Вот поэтому, если я заберу Ивана, то другого молодого человека-претендента на эфиопскую корону, которого поддержит целая бригада «Георгис-ашкеров» во главе с генералом от кавалерии Аристархом Нечипоренко и казачьим полковником Христо Ибрагимовым, просто нет и часть стабильного в моей модели параллельного мира, просто исчезнет, замещенная Африкой моего прошлого времени с резней, голодом и мигрантами.

Но, с другой стороны, как уже понял Чжао, я никогда не оставлю маленького сына, даже на воспитании Христо и Нечипоренко. Вот когда он вырастет и станет взрослым человеком и ему не будут нужны так сильно отец и мать…

— Чжао, ты все время говоришь о моей жене и матери моего сына, но она мертва!

— Ах, я безмозглый дурак, с этого и надо было начинать, — воскликнул Чжао, хлопнув себя ладонью по лбу. Мне казалось, что я уже говорил тебе, что могу вернуть живую Машу, твою жену, которую ты так любишь!

— Но как это можно сделать, Чжао, Маша пять лет как мертва, — от волнения я стал запинаться, — объясни, пожалуйста, как?

— Я уже все продумал, Александр, — ответил инспектор Чжао. — Я возвращаюсь в 14 декабря 1893 г., пользуясь режимом невидимости (а в этом режиме постороннему можно пройти сквозь меня, но я могу воздействовать на человека), дожидаюсь пока акушер-профессор не извлечет твоего сына, потом прямо в операционной дистанционно погружаю Машу в режим глубокой гибернации, чтобы сохранить мозг, так он может находиться в гибернации без доступа кислорода более часа. Потом тело увозят в морг и я похищаю его оттуда. Далее все дело техники медицинской капсулы, полное оживление с регенерацией, заодно поправим всю патологию, насколько я понял, там дело в сужении родовых путей, обычно это происходит из-за того, что крестец приближен к лону. Так что все поправляем и потом переносимся в 1899 г., куда-нибудь в Париж, где вы и встречаетесь. Единственное, необходима будет смена легенды, я посмотрел, есть испанский род маркизов Гвадалеста с угасшей ветвью князей Барбансона, между прочим, состоявших в родстве с Христофором Колумбом, какие-то потомки Гвадалеста осели в Новом Свете, вот оттуда и выведем происхождение маркизы Марии Гвадалеста. Дальше маркиза Гвадалеста принимает православие и вы венчаетесь в церкви при посольстве.

— Чжао, а куда делось тело Маши, раз ты его похитил?

— Поскольку твоя тетка не востребовала тело сразу, а была занята тем, как бы тебя упрятать, то, конечно пропажа обнаружилась поздно и служитель морга мог и подменить тело, чтобы не было скандала, а потом сказать, что тело уже похоронили. В общем, это уже их дело, как клиника будет выкручиваться, и, поскольку таких случаев с невостребованными вовремя телами — масса, копать сильно не будут ни в прямом ни в переносном смысле.

Сыну можешь сказать, что мама спала, как спящая красавица в сказке о мертвой царевне и семи богатырях и вот теперь — проснулась. Только внешность Маше нужно чуть-чуть изменить, иначе будет много вопросов. Чтобы ты хотел поменять?

— Во-первых, сделать оттенок темной кожи чуть светлее — по средиземноморскому типу, все-таки — испанская маркиза. Да и легче будет в САСШ и Британии — не любят там людей с сильно смуглой кожей. Во-вторых, увеличить рост сантиметров на шесть-семь, из них на ноги — чуть больше половины. Третье — цвет глаз, у сына они мои, светло-серые, а у мамы можно сделать не карие, как были, а серо-голубые, в синеву, будет очень красиво — синие глаза и черные волосы. Да, характер и привычки Маши не изменяться?

— Нет, все характерологические качества и поведение останутся прежними, это сложнее поменять, чем цвет глаз и кожи. Да, придется поставить ей знание еще двух языков — испанского и итальянского, так как я думаю, что через некоторое время вы будете жить в Средиземноморье, где — нибудь в Ницце или на Капри.

Кстати, не хочешь тоже себе что-то подправить?

— Конечно, хотелось бы убрать следы от ожогов на руках и голове, улучшить зрение, чтобы обходиться без очков и, если можно, убрать седину, а то меня за дедушку Вани принимать стали, можно оставить немного, но легкую и никак не сплошную.

— Без проблем, хоть сейчас, если даешь согласие на сотрудничество — все будет. Вы с женой вернетесь к сыну, будете его растить и воспитывать, пока он не станет взрослым, там начнется война, но он не погибнет, а станет храбрым офицером. Потом придется эмигрировать, так как князей и маркизов в СССР не любят — вот поэтому надо будет заранее определиться, куда, но до этого еще два десятка лет. Ну, так как, готов?

— Да.

— Да — это значит, что ты согласен стать наблюдателем Службы хронобезопасности и моим помощником?

— Да!

— Тогда раздевайся и забирайся в медицинскую капсулу. Только внутри ничего не трогай, я заблокировал внутреннее управление, но разблокировка и там предусмотрена.

Неизвестно откуда в руке Чжао появилась коробочка, которая развернулась во что-то вроде тонкого спального мешка с прозрачным окошком и гибким сенсорным экраном снаружи. Залез внутрь, пленка мешка стянулась сама собой и приятно холодила кожу. Потом я закрыл глаза и сразу же их открыл.

— Что-то не так пошло? — спросил я у Чжао.

— Нет, все в порядке, уже закончил, час возился. Я поставил тебе знание истории этого и твоего прежнего мира до конца ХХ века. Твой новый мир — детальнее, с персоналиями. Еще поставил тебе знание банковского дела и операций с ценными бумагами, таможенное и патентное законодательство ведущих стран. Из языков — испанский, итальянский и новогреческий, китайский, корейский и японский — пришлось чип тебе поставить, я сегодня добрый. Хотел поменять английский и французский — произношение у тебя не фонтан, но решил не делать, оставить как есть, неизвестно, как на старые дрожжи ляжет, а стирать что-то я побаиваюсь. Из навыков — бальные танцы, этикет, в том числе придворный разных стран, интуитивную стрельбу и стрельбу по-македонски, фехтование на саблях, управление яхтой, автомобилем, аэропланом — пригодится. Заодно подлечил тебя, убрал доброкачественные полипы из кишечника и маленькую опухоль в желудке, пока доброкачественную, но можно ее рассматривать и как предрак. Как себя чувствуешь? Если нормально — аккуратно вылезай из капсулы, сейчас она поработает в режиме очистки и дезинфекции и я ее сверну. Так, давай, тихонько вставай…

Я встал, вроде все в порядке, вижу отлично, а очки лежат на столике… Оделся, посмотрел на руки — кожа и ногти как в молодости, подошел к зеркалу — ба, да он меня подстриг почти налысо, но — никаких следов ожогов, а это самое главное.

— Пришлось тебя коротко подстричь, — сказал Чжао, — а к Владивостоку волосы отрастут. Иначе были бы вопросы: ушел седой, вернулся молодой. Все равно спрашивать будут — скажешь, местный знахарь все это сделал, велел специальной мазью мазаться. Немного походишь в шелковых перчатках, чтобы руки особо не показывать. А потом все привыкнут, что ты такой и был. Очки — можно у здешнего аптекаря вставить простые слабодымчатые стекла. Да, и еще, все-таки ты идешь в бой, я тебе «тревожную кнопку поставил, — инспектор показал, куда на предплечье надо нажать несколько раз, тогда он или его сотрудник через несколько минут вытащит меня хоть из трюма перевернувшегося и тонущего броненосца.

Договорились встретиться во Владивостоке, по прибытии туда эскадры. На прощание Чжао сунул мне что-то в карман, объяснив, что это древняя китайская золотая монета и золотая пайцза: «Ты же за монетами заходил». После этого он, кланяясь, вывел меня на улицу и, улыбаясь и прижимая руки к груди, просил приходить еще. Зашел к аптекарю. За прилавком — молодой китаец. Спросил по-французски, можно ли поменять стекла в очках.

— Дядюшка Бо, — крикнул молодой аптекарь по-китайски, — тут какой-то безволосый белый дьявол, наверно, с русской эскадры.

Вышел сухонький и седенький китаец, низко поклонившись, спросил, что я хочу.

— Вставить простые слабодымчатые стекла вместо стекол с диоптриями, их можете забрать себе. Аптекарь сказал, что у них есть изящные очки с такими стеклами, прямо из Парижа. «Очки из Парижа», наверно, дядюшка Бо делал их здесь же, за стенкой, но мне понравились и стекла и дизайн. Заплатил, оставив старые и вышел в новых дымчатых очках.

* * *

Следующая глава в этой книге последняя. Больше книг бесплатно в телеграм-канале «Цокольный этаж»: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

* * *

[1] Младший судостроитель, чин, равный подполковнику.

[2] Лицо игрока в покер, не выражающее никаких эмоций, по которым противники могут сделать вывод, хорошая ли пришла карта или нет.

[3] То есть природный, натуральный.

[4] Строчка из В.Маяковского: «да будь я негром преклонных годов, и то, я в этом уверен, я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин»

[5] Удушающий газ, применен в Первую мировую войну.

[6] Степан Осипович следовал канонам своего времени и даже подрыв «Петропавловска» был связан с тем, что каждый раз он шел одним и тем же путем, пока японцы не выставили там мины.

[7] При этом повороте каждый корабль совершает разворот по кратчайшему радиусу на сто восемьдесят градусов и колонна идет в обратном направлении, про повороте последовательно каждый корабль последовательно проходит точку поворота и, если противник пристреляется по ней, то будет плохо.

[8] Строй «уступом».

[9] Чесуча — недорогой шелк «домашнего» производства, из ниток разной толщины от дикого шелкопряда, желтого или бежевого цвета.

Глава 16. Цусимское сражение

7 апреля 1899 г.

Покинули Камрань, а в районе бухты Ван Фонг нас догнал французский крейсер с пакетом адмиралу и скоро все узнали что Россия объявила Японии войну, после того как японцы обстреляли позиции русских войск у Мозампо. Корейская армия деморализована и отступила к русским укреплениям — японцы применили удушающий газ в крепости, где оборонялась королева Мин — почти все защитники цитадели, в том числе и королева, погибли ужасной смертью.

Идем в направлении Тайваня, который давно захвачен японцами, то есть, находимся в зоне досягаемости их боевых кораблей. Стараемся держаться подальше от острова и погода нам благоприятствует в скрытности: как только проследовали тропик Рака и вышли из тропической зоны, чаще стоит пасмурная погода с дождями и туманами. Поэтому сижу в каюте и верчу в руках подаренную пайцзу — она размером 6 дюймов на три, в золотую овальную пластину в верхней трети вставлен нефрит с проделанным в нем отверстием. По плоскости пластины — красивые гравированные и чеканные узоры. На одной стороне текст непонятными письменами, наверно монгольскими[1], и изображение солнца, на другой изображение луны с надписью по-китайски: «Вечного неба силой и могуществом, повелением хана Хубилая, кто не послушается — тот умрет». В общем, что-то вроде этого, хотя пары слов я не понял, но смысл ясен: выполняй то, что прикажет владелец этой золотой дощечки или умрешь. Вроде бы это малая пайцза, видел я в Эрмитаже серебряную пайцзу хана Узбека, Джучиева улуса (то есть Золотой орды), так та в два раза больше. Золотые пайцзы использовали для проезда высшие военачальники и сановники, еще были серебряные, бронзовые и деревянные, в двух размерах. Знатный подарок, музейная вещь! С монетой я не разобрался, просто большая золотая китайская монета, надо поспрашивать у знатоков.

Сандро сказал, что решили идти на Мозампо одной колонной, были еще предложения разделиться и обстрелять Токио (я даже догадываюсь, кто внес это предложение). Его эскадра скоростных броненосных кораблей в составе линкора «Император Александр III», броненосца «Цесаревич» и нового броненосного крейсера германской постройки «Святогор», сопровождаемая двумя крейсерами второго ранга: «Дмитрий Донской» и «Адмирал Нахимов», названных в честь погибших кораблей, а также миноносцем «Эмир Бухарский», пойдет в авангарде со средней скоростью 18 узлов, потом пойдет эскадра Макарова с переданным ей Сандро броненосцем «Императрица Мария» — у него стали греться подшипники машины и скорость приходится держать не более 15–16 узлов, это и есть максимальная эскадренная скорость эскадры Макарова, а сейчас она делает только 12 узлов, поэтому мы оторвались от нее практически на сутки пути. Сандро говорит, что так и задумано, мы сможем вступить в бой, а потом попытаться уйти от японской эскадры, растянув ее прямо под пушки основных сил. Так сказать, разведка боем с притворным бегством. Как только увидим противника, отправляем «Эмира» с донесением Макарову увеличить ход и вступаем в бой на дальней дистанции. Ох, как бы не перемудрили наши флотоводцы!

10 апреля 1899 г., у входа в Цусимский пролив.

Вечером прошли какие-то острова, может это и есть Цусима? Пошел спать, но что-то не спалось и тут раздался взрыв, броненосец вздрогнул всем корпусом как будто по нему ударили огромным молотом. Выскочил из каюты — взрыв вроде в носу. Наскочили на якорную или плавучую мину, атака миноносцев? На палубе увидел, что лучи прожекторов мечутся по воде, вот еще два взрыва по борту и по надстройке застучал рой осколков. Наконец кто-то догадался поднять луч прожектора. Прямо над нами висел дирижабль, два других бросали бомбы на «Цесаревича» и «Святогора». Затарахтели скорострелки с крейсеров — высота, на которой барражировали дирижабли — метров триста, вот и на «Цесаревиче» опомнились, слышен стрекот пулеметов (там их вообще десять штук), с марса броненосца раздался выстрел и появился огонек у дула установленной там на зенитном станке пушки Барановского — так, это они нам помогают, отгоняют дирижабль, который опять пристраивается для бомбометания и тут ему в брюхо влетает второй снаряд от пушечки Барановского с «Цесаревича». Ай, молодцы, ай, браво! Но дирижабль не загорается, только отваливает в сторону и удаляется к берегу. Что за чертовщина, он же взорваться должен или сгореть как тряпка, пропитанная бензином. Побежал в нос, там огромное отверстие в палубе на баке, доски палубы вырваны, рваная броня загнута внутрь наподобие консервной жестянки и изнутри, как из жерла вулкана, валит черный дым. Подбежала пожарная команда: «идите, барин, не мешайте» и направили струи брандспойтов в дыру. Изнутри слышны крики, значит, есть живые, но выводить и выносить в перевязочную их будут через коридоры отсеков. Насколько я помню здесь, в районе клюзов, матросский кубрик и бомба угодила прямо в него, если бы бомба угодила чуть ближе к центру, то взрыв затронул бы погреба боезапаса носовой башни главного калибра, вот тогда бы всем хана — нос просто бы оторвало вместе с башней.

Узнал, что «Эмира» отправили с донесением Макарову о воздушном налете. В «Святогор» попали две бомбы, одна пробила палубный настил и взорвалась в районе офицерских кают, но все офицеры были в кают-компании, поэтому никто не пострадал. Вторая попала между надстройкой и бортом, в шлюпку, где и взорвалась (у японцев очень чувствительные взрыватели — срабатывают на малейшее препятствие), изрешетив осколками среднюю дымовую трубу. На «Цесеревиче» — шестеро погибших и двое тяжелораненых — бомба попала в башню шестидюймовок, сплющив ее как кастрюльку, на которую наступил великан. Осколками посекло марсовых, но большинство-легко. В общем, четыре попадания — полсотни погибших и столько же раненых, причем десять — тяжело. Подбили с «Цесаревича» дирижабль или нет, неизвестно, мы стояли и чинились, в основном заводили, заплаты на трубу «Святогора», без этого не было тяги — сплошное решето. Утром никаких обломков, а тем более, дирижабля на воде не было, наши крейсера пробежались туда-сюда, ничего и никого не обнаружили, кроме сорванных с «Цесаревича» спасательных кругов.

Заделав трубу, снова потихоньку пошли вперед и сбоку тут же появились два желтых дирижабля с лучами восходящего солнца (японский военно-морской флаг), нарисованными на борту воздушных кораблей. Видя, что мы не реагируем, японцы пошли в атаку, теперь уже все дружно ответили пулеметно-пушечным огнем и один из дирижаблей стал снижаться и тянуть по направлению к берегу, за ним со скоростью 25 узлов погнались два наших быстроходных крейсера. И опять, я ясно видел попадания в борт японца, но он не загорелся. Может они используют гелий или присадку, снижающую горючесть водорода?[2] Через два часа вернулись наши крейсера и доложили, что дирижабль сел на воду они приблизились и открыли огонь, снаряды рвали обшивку и воздушный гигант стал тонуть, но тут наши были атакованы целой сворой малых миноносцев, два из которых утопили, а не менее пяти повредили, причем два из поврежденных сильно горели, после этого они развили полный ход, оторвались от миноносцев, и пошли на соединение с эскадрой.

Ближе к обеду заметили дымы прямо по курсу и сзади. Поднялся в боевую рубку — там безопаснее и видно лучше, взял фотоаппарат, но без треноги (выходить под осколки на палубу — упаси бог, снимать буду с рук, уперевшись локтями, авось минует меня «шевеленка»[3]. К этому времени вернулся «Эмир» с приказом Макарова атаковать середину эскадры и попытаться разрезать ее, а он атакует авангард. То есть, планы меняются на ходу и это правильно, но вот идти в ближний бой и сразу лишиться преимущества дальнобойных орудий линкора? Сандро тоже это понял и ждет сигнала дальномерщиков — есть 40 кабельтовых. Старший артиллерист выставил параметры стрельбы главного калибра на боевых циферблатах[4] — такие же параметры появились у командиров всех трех башен и они повернулись орудиями к противнику, задрав стволы. Главарт нажал на кнопку и первая башня послала первый снаряд в противника. Все взяли бинокли: Недолет! Главарт ввел поправку и вновь первая башня рявкнула теперь уже вторым орудием — перелет. Опять поправка и с третьего выстрела накрытие броненосного крейсера шедшего шестым в строю. Параметры поправок стрельбы переданы на другие башни «Александра» и корабли эскадры. И началась потеха! Главный калибр ревел то спереди, то сзади, Периодически слышались возгласы: «Попадание, еще одно». Противник отвечал, но недолетами, сближаясь, а Сандро скомандовал: «Пправо на борт», увеличивая дистанцию между нашим кораблем и японцами, потом, опять вернул корабль на прежний курс и мы стали лупить по хвосту вражеской эскадры. От попадания «Цесаревича» сразу двумя двенадцатидюймовыми чемоданами вспыхнул и загорелся большой бронепалубник «Мацусима», Увидев это, Сандро скомандовал поворот влево и самый полный ход, огонь всех орудий. Я понял, что он ставит «палочку над Т» с арьергарда японской колонны. «Александр» обрушился продольным огнем на слабые бронепалубники, Вот один пошел ко дну от наших попаданий, вот второй подбил то ли «Цесаревич», то ли «Святогор», но и по нам стали довольно часто попадать: вспухли черные разрывы шимоз, по рубке застучали как град осколки снарядов. Все же нам удалось проредить хвост — два эльсвикских бронепалубника потоплены, «Мацусима» вышла из строя и горит костром. На полном ходу догоняем основные силы (наши крейсера II ранга, как привязанные идут справа, мы защищаем их броней, а они нас — от возможных атак японских миноносцев. На дистанции 40 кабельтовых приступаем к планомерному расстрелу бронепалубной колонны. К тому же японцы связаны боем с броненосцами Макарова и им сейчас не до нас. Главный калибр молотит по японским бронепалубным крейсерам. Вижу, что комендоры чередуют фугасные снаряды с ТНТ — они дают хорощо видимый взрыв, а бронебойные снаряды — они видимого эффекта вроде и не дают, но те кораблики, в которые попали, начинают вести себя не совсем адекватно: то один выкатится из строя и замрет, и такой неподвижной целью тут же занимаются два других наших броненосца — похоже «Святогор» первым открыл счет утопленным бронепалубникам — один явно тонет и с него спускают шлюпки, вроде бы это «Якумо». Вот чуть дальше впереди раздался взрыв и вверх полетела башня японского броненосца — похоже, кто-то из «макаровцев» попал в погреб боезапаса. Нам пока не везет — мы попадаем, а подранков добивают «Цесаревич» со «Святогором» — вот и еще одного себе записали. Делаю фотоснимки, но расстояние большое — 30 с лишним кабельтовых, это почти 6 километров и корабли на пленке будут черточками над которыми дым и всё. Поэтому бросаю эту затею и жду чего-то более эпически-фотогеничного. И тут корпус сотрясает два раза подряд — мы словили два попадания от крупнокалиберных снарядов. Через некоторое время докладывают, что в бронированный борт попади два снаряда с шимозой, но броню не пробили. Сандро повеселел, а то, я думаю, адмирал представил подводные пробоины через которые телега въехать может и поток воды, заполняющий отсеки.

— Что приуныли, соколы мои! Главарт, дистанция до противника? Штурман, сколько на лаге? Машина, прибавить обороты, полный ход, на свадьбу едем! — распоряжался Сандро, расхаживая по рубке.

Словно послушав его, снова забухал главный калибр в шесть стволов, линкор ощутимо прибавил ходу и стал догонять голову неприятельской колонны.

— Попали! В головной бронепалубник попали! Смотрите, он тонет! Это мы ему вломили! — всех охватило дикое веселье. А мы уже перенесли огонь на хвостовой броненосец, вроде бы «Хацусе» и тоже попали ему ниже ватерлинии — прошли вперед и теперь уже вели огонь по головному броненосцу, как и в моей истории, он назывался «Микаса», только флаг на нем держал не адмирал Того, а Ито, тоже достойный флотоводец, мастер маневренного боя, но сегодня его как подменили — никаких маневров, тупо прет кильватерной колонной. И тут как будто Ито обиделся — взвился сигнал «поворот все вдруг, броненосцам занять строй пеленга вправо». Сложные маневры, но японцы выполнили их здорово — Ито обеспокоился, что скоростной линкор еще раз выполнит «палочку над Т», а пеленг упирающийся одним концом в линию бронепалубников, а другим препятствует обходу русскими, что позволяет японским броненосцам так же стрелять бортами, хотя и с разных дистанций.

Пошли обратно, увидели тонущий «Хацусе» и наш «Три Святителя», пылающий как костер. Увидев, что японцы добивают «Святителя», Сандро сморщился как от зубной боли — он же недавно перегонял его через проливы, там его знакомые.

— Огонь по «Хацусе», добить — отдал команду адмирал.

В этот момент наша небольшая эскадра выполнила поворот последовательно и шла параллельно японцам, крейсера и миноносец опять ушли под защиту нашей брони. Ближайшим к нам броненосцем шел «Фудзи», после того как «Хацусе скрылся под водой, Сандро велел просемафорить идущему за ним мателоту[5]: «Огонь по Фудзи» из всех орудий, дистанция 25 кабельтовых, репетовать сигнал». Теперь и я видел как «Фудзи» покрывается разрывами. Он попытался огрызнуться, но снаряд двенадцатидюймовки попал ему в башню и ее заклинило, а во второй еще до нас разорвало орудие при выстреле — кто смотрел в бинокль, сказали что дуло там в виде «розочки» или «пальмы». Вот вам и причуды шимозы, она действительно не только самопроизвольно взрывалась, но и при выстреле в стволе орудия. Так что избиение «Фудзи» из 14 двенадцатидюймовок продолжалось недолго, вскоре у него появился крен на борт и броненосец перевернулся. Следущим «под раздачу» попал шедший замыкающим новенький бронепалубник. Он уже тоже был достаточно избит, поэтому выкатился из строя и принялся тушить разгорающийся пожар, под занавес получил от «Святогора «пинок под зад» — то есть двенадцатидюймовый снаряд в винты и застыл на месте, мы продвигались дальше по линии противника, сохраняя преимущество эскадренного хода. Можно было навалиться на очередной бронепалубник, но Сандро решил «сорвать банк» и перенес огонь на «Ясимо», тем более что тот состворился с «Микасой» который теперь брал все перелеты в «Ясимо» на себя. 14 стволов главного калибра ревели не переставая, мы же в ответ получили одно попадание в борт и второе — в боевой марс, который с грохотом рухнул за борт. Пять минут расстрела «Ясимо» и он осел кормой в воду, отставая от основных сил. Задравшая стволы вверх носовая и погрузившаяся стволом в воду кормовая башни не могла вести эффективный огонь и Сандро решил сблизиться с раненым противником, практически в упор расстреляв его из всех орудий. «Ясимо» стал погружаться в воду, с него стали спускать шлюпки, а я сделал снимок с относительно небольшого расстояния, должно получиться. Остался один «Микаса», отрезанный от главных сил. Теперь он принимал подарки из 14 стволов двенадцатидюймовок (шесть наших, по четыре на каждом броненосце) отвечая четырьмя. Однако тут японцы ухитрились попасть двумя чемоданами под ватерлинию «Святогора», он поднял сигнал «пожар в кочегарке, не могу управляться» и стал отставать. Пришлось «отдавливать» «Микасу» от нашего раненого товарища. Через десять минут стало ясно, что «Святогор» тонет. Крейсера стали заниматься спасательными работами, попутно поднимая из воды уцелевших японцев с «Ясимо» и «Фудзи». Мы просигналили на «Микасу»: «Предлагаю сдаться». Не получив ответа, продолжили обстрел, японец, поняв, что к колонне ему не пробиться, решил уйти, однако, «АлександрIII» его легко догнал и принялся методично расстреливать с дистанции, откуда «Микаса» попасть по нам не мог. Чуть позже подоспел «Цесаревич». К тому времени мы сбили на «Микасе» обе трубы и теперь уйти он не мог. Сандро приказал сблизиться с японским флагманом и расстрелять его из всех орудий. Вскоре Микаса был похож на плавучий костер, но белый флаг не выкинул. Тогда «Дмитрий Донской» подошел на торпедный выстрел и двумя торпедами добил японского флагмана. Вздрогнув, стальной гигант стал погружаться. Я не преминул запечатлеть атаку крейсера и гибель броненосца. Дождавшись, пока водоворот не затянет плавающие обломки, «Донской» тихим ходом прошел по месту боя, потом просемафорил, что живых нет.

Да, «долг самурая тяжел как гора, а смерть легче пуха»[6]. Все молчали, глядя как семь сотен душ отправились на небеса. Потом мы догнали хвост своей эскадры, по нам сначала открыли огонь, но мы просемафорили, что мы — свои и пустили вперед «Эмира» с докладом Макарову. От «хвоста» «макаровцев» мало что осталось — разве что миноносцы кучкой плелись под защитой брони, и то вроде на одного меньше. Из бронепалубников осталась одна «Паллада». То, что нет «Трех святителей» это понятно, мы видели гибель броненосца, а где «Императрица Мария», а нет, вот она дымит справа, едва плетется, тогда где «Николай I»? Оторвался вперед и ведет бой с тремя японскими броненосными крейсерами? Вроде да, ну вот сейчас мы и поможем старику. Развив полный ход, врезались в японскую колонну и открыли огонь, сразу выведя из строя подраненный японский крейсер. Осталось два на три в нашу пользу, пусть даже «Императрица» небоеспособна. После десятка попаданий один японец пошел ко дну, последний выкинул белый флаг. Окружили вражеский корабль. Да на нем живого места нет — краска сгорела, дыры в бортах, кормовая башня подбита и слетела, подмяв мамеринец[7]. Смотрим — на мостике стоит командир и с ним офицеры, последний из них снимает китель и опускается на колени. За ним стоит человек с мечом. Делаю снимок, затем вижу, как стоящий на коленях взрезает себе живот, а товарищ отрубает ему голову, затем сам встает на колени и так продолжается до капитана, которому уже некому помочь. Кровь заливает мостик…

Когда последняя шлюпка с матросами отвалила от борта крейсера, внутри него звучит глухой взрыв. Через некоторое время крейсер начинает медленно погружаться, садясь на киль и унося с собой выполнивших свой самурайский долг офицеров. Наши в рубке сняли фуражки, отдав последнюю почесть павшему храброму врагу. Вокруг постепенно собралась вся эскадра, выяснилось, что Степан Осипович погиб в середине боя и передал командование Сандро, который в это время громил японские броненосцы. Потери на эскадре большие, много раненых. Японские миноносцы ушли к берегу, возможно, ночью попытаются отомстить. Два японских крейсера ушли в сторону Даляня.

Пленных японцев, а их около тысячи человек, равномерно разместим по всем броненосцам, у нас и на «Цесаревиче» мало раненых, поэтому принимаем всех спасенных с воды раненых к себе: и наших и японцев. Прибежал один из наших офицеров, спрашивает: «Кто знает японский язык?» Я ответил, что немного знаю (вот сейчас и проверим, что там мне инспектор поставил). Подошли к группе японцев поднявшейся на палубу, среди них двое в форме, похожей на офицерскую, но, все же, не офицеры. Выяснилось, что это врачи, а в шлюпках с ранеными еще три фельдшера. Отвели японцам кубрик под японскую операционную и лазарет, дали им перевязку и йод. У одного из японцев с собой был стерильный круглый бокс с инструментом, у других — врачебные саквояжи. Поставили стол, застелили клеенкой и работа началась. Спросил, нужна ли помощь русских врачей. Старший из японских лекарей похвалил мой японский и ответил, что нет. Среди тяжелораненых несколько офицеров, в том числе командир отряда бронепалубных крейсеров, контр-адмирал Мацу. Мне сказали, что он зовет меня. Подошел и увидел человека без ноги, которого уже прооперировали, видимо еще на крейсере, он все время был в полузабытьи, видимо от кровопотери, а сейчас пришел в себя, хочет поговорить со старшим по чину на эскадре. Подошел и сказал что старший по чину сейчас я — князь Стефани, мой чин соответствует полному адмиралу, а командующий эскадрой Великий князь Александр сейчас занят и распоряжается неотложными действиями. Японец сказал, что чувствует, что умирает и у него просьба передать сверток его старшему сыну. Я взял, вроде, на ощупь, это — меч вакидзаси[8]. Адмирал попросил сказать сыну, что его отец умер с честью. Я ответил фразой из Бусидо. Адмирал кивнул и закрыл глаза. Вышел на палубу и услышал: «Мины Уайтхеда с правого борта!». С правого борта у нас под парами стоят два крейсера «Донской» и «Нахимов», которые тотчас открывают огонь по торпедам. Торпеды хорошо видны, так как идут практически под поверхностью воды. Одну удалось подбить, но вторая все ближе и ближе к борту линкора. Вдруг «Донской» ускорился и пошел полным ходом, так что мина должна попасть ему в нос, иначе она ударит линкор районе машинного отделения. Однако, крейсер принял предназначавшуюся линкору торпеду почти под ходовую рубку. Взрыв, столб воды, крейсер переламывается пополам и начинает тонуть. «Нахимов» в это время не бросается спасать тонущих а наоборот летит куда-то вбок и вот вижу что он натыкается носом на какую-то преграду, останавливается, а вокруг булькает огромный пузырь. выбрасывая обломки на поверхность. Вот и подводная лодка объявилась, а где же вторая? К борту подходит «Эмир Бухарский», передавая спасенных с «Донского». Кричу; «Где цесаревич Георгий?» Никто ничего сказать не может… Прибежал Сандро, услышав о гибели «Донского» приявшего на себя самодвижущуюся мину. На нем лица нет, руки трясутся, спрашивает всех о Георгии, но никто не отвечает. Неужели случилось худшее?

— Лучше бы я с этим корытом утонул, чем Георгий! — в отчаянии кричит Сандро.

И тут с воды доносится; «Жив цесаревич, контужен только, вот, два матроса его спасли, не дали утонуть». Многие крестятся, Сандро в их числе. На палубу передают Джоржи, он без сознания, бледен, но пульс прощупыватся. Его кладут на носилки и санитары бегом несут цесаревича в лазарет. Сандро бежит впереди как тигр, я за ним. Вот и ступени трапа, ведущего к эскулапам, ступени скользкие от крови, говорю санитарам, чтобы они не поскользнулись, но метода у них уже выработана, довольно ловко они просовывают носилки, стоящая внизу пара их принимает и передает вверх другие, пустые. Спускаюсь вниз и вижу Сандро который трясет как грушу старенького доктора в окровавленном халате, на полу стоят носилки с лежащим без сознания Джоржи. Первым делом отрываю Сандро от доктора и усаживаю адмирала на лавку.

— Дайте адмиралу валерьяновых капель и стакан воды.

— К черту капли, дайте стакан чего-то выпить.

Ему протягивают полстакана прозрачной жидкости и Сандро залпом глотает, а потом лезет наверх, бросив мне: «Отвечаешь за Джоржи!».

Тем временем врач осматривает Георгия, я рассказываю, что случилось. Потом говорю, что мне кажется, что Георгий наглотался воды, отсюда и бледность и поверхностное дыхание. Решили перевернуть наследника на живот положив его грудью мне на колено.

— Ну вот и хорошо, Джоржи, еще немного и полегчает.

Из Георгия вместе с рвотными массами вылетает не менее литра воды. Потом сделали камфару, переодели в сухое, теплую грелку к ногам. Цесаревич порозовел и открыл глаза.

— Где я?

— Георгий, ты в лазарете, на борту «Алксандра III», ты помнишь, что с тобой было?

— Увидели торпеды, потом я понял, что не успеть и решил подставить нос крейсера, но немного не рассчитал — рвануло прямо подо мной. Потом полет, вода, дальше не помню…

— Тебя спасли два матроса, похоже, ты банально тонул и нахлебался воды. Воду удалили, сделали тебе укрепляющий укол для сердца, так что лежи и сил набирайся. Полежи здесь немного, потом тебя наверх поднимем.

— Что с крейсером, что с моими людьми?

— Крейсер затонул, «Нахимов» таранил подводную лодку, это она выпустила мины Уайтхеда. Людей с «Донского» почти всех сняли и они здесь, насколько я знаю, имена твоих спасителей записал вахтенный линкора.

— Князь, позови ко мне кого-нибудь из моих офицеров.

Пошел наверх, нашел штурмана с «Донского» и послал его к Георгию. Сказал, что тревожить его не надо, если кого из команды здесь нет, то может быть он на миноносцах, на том же «Эмире».

Потом пошел к Сандро, все рассказал и попросил, чтобы он дал команду разместить Георгия у себя в адмиральском салоне, а адмиральскому вестовому привести в порядок его мундир, дать офицерское белье, взамен лазаретного. В общем, ему сейчас нужен комфорт и покой и больше ничего.

Доставил Джоржи в адмиральский салон, озадачил адмиральского вестового ванной, а буфетчика глинтвейном для наследника-цесаревича: чтобы и пряностей были вдоволь и красное вино взял лучшее. Пока Джоржи нежился в теплой ванне, я в офицерском душе ополоснулся водой, слава богу, что пресной и не холодной. Переоделся в чистое и дал своему вестовому привести в порядок свой мундир и ботинки. В бою вестовые были расписаны по боевым постам, многие — в санитары, но мой, здоровенный бугай, подтаскивал к шестидюймовкам снаряды, а поскольку снарядов подносить уже не надо, пусть делом занимается.

Пошел к Джорджи, он уже кейфовал на кожаном диванчике, в чистом белье и закутанным в плед верблюжьей шерсти, потягивал глинтвейн. Попробовал и я — не обманул буфетчик, продукт качественный. Присел в кресло, да и задремал. Проснулся от рыка Сандро, раньше он рычал редко, а теперь — как же: Командующий Тихоокеанской эскадрой, победитель самураев.

Оказывается, пока я спал, эскадра вытянулась в походный ордер и тихонько чапает к Мозампо, тормозят побитые «Николай» и «Мария», да и «Нахимова» на ходу больше 12 узлов начинает заливать. Была предпринята атака отчаяния: японские миноносцы выпустили десятка два торпед, половину расстреляли, другая — сама утонула, в цель не попала ни одна, зато четыре их миноносца — на дне. Георгий очухался, контузия была легкая, вечером он уже с аппетитом ужинал.

Японский адмирал умер, раненых японцев покормили вместе с нашими, одинаково, что произвело на них большое впечатление, дали горячий сладкий чай. Принесли матросские одеяла второго срока службы, зато с избытком. Японские доктора благодарили за внимание к раненым, их тоже досыта накормили и принесли чистое белье чтобы переодеться в сухое. У нас на броненосце — 62 человека убитых (с учетом дирижабельной бомбардировки и около 300 раненых, в основном, поднятых со шлюпок, то есть, с других кораблей.

Попросил старшего врача зайти и послушать Георгия, нет ли хрипов, все же воды он надышался. Узнал о наличии противобактериальных средств, был СЦ, но уже вышел — много перевязок, а вот внутрь — есть «Мариин» Ведомства императрица Марии (подхалимаж рулит, надо было мне в свое время что-то «Степанитом» назвать), что это- я не знаю, на коробке состав не написан, инструкции нет (ну что за дела!) у младшего врача от руки написано «внутрь при инфекциях», а при каких, в какой дозе?

К счастью, доктор никаких хрипов в легких у Георгия не выслушал, перкуторно[9] — приглушение звука в области верхушки левого легкого (понятно, это фиброз после заполнения каверны соединительной тканью). Я объяснил врачу, откуда взялся этот перкуторный феномен, но, тем не менее, доктор сказал, что придет проверить состояние больного еще раз. Джоржи развеселился оттого, что он больной и, когда доктор ушел, потребовал от «дяди Сандро» лечить его грогом, что они и сделали, пригласив в качестве медицинского работника меня, для наблюдения за количеством градуса в напитке. В общем, расслабились.

К исходу дня 12 апреля показался пролив, а за ним порт, где нас встретила дежурная пара миноносцев и провела через минное поле. Пока разбрелись по рейду на указанные места, уже стемнело. У адмирала — Военный совет, Джоржи тоже там, поговорить не с кем. Сел писать статьи для «Недели» о сражении. Вот как-то не получается ура-патриотично, чего все ждут: погибли и искалечены много еще вчера сильных и здоровых мужчин, у многих семьи, которые никогда не увидят сыновей, мужей и отцов. На дно пущено множество дорогущих кораблей, дорого обошедшихся бюджету обеих стран, неизвестно, когда этот бюджет оправиться от такого потрясения, особенно японский. Война на суше будет вестись еще долго, японцы ребята упорные и сдаваться просто так не будут. Вопрос питания решат за счет китайского и корейского населения, вот с боеприпасами при морской блокаде сложнее, так что, в конечном счете, они обречены, но десятки тысяч молодых мужчин еще погибнут в дьявольской мясорубке. Тем не менее, наутро, заручившись запиской командующего о допуске к телеграфу, первым из гражданских пробился к аппарату и отправил в редакцию победную реляцию. Вернулся на линкор и узнал, что мы выходим во Владивосток, в Мозампо остаются неповрежденные и остававшиеся в гавани Мозампо, «Двенадцать апостолов», «Наварин», «Рюрик» и Память Азова», затем участвовавшие в бою пять больших эскадренных миноносцев и крейсер «Паллада» — у них повреждения сравнительно небольшие, с ними справится местная мастерская. Остальные корабли выгружают убитых и тяжелораненых, которым не вынести трех-четырехсуток пути до Владивостока (плестись будем тихим ходом), пленные также остаются здесь, не все ли равно где их содержать, пусть здесь укрепления роют. А мы, загрузившись углем и водой и взяв немного свежей провизии, к вечеру должны выйти курсом на Владивосток. Так и получилось, буксиры помогли вывести из бухты нашу побитую эскадру и теперь в ночи ее ведет наш линкор, за ним «Цесаревич», «Николай 1» и «Императрица Мария», дальше «Нахимов» и «Эмир Бухарский». Идем с огнями, прожекторы светят в стороны, мы не боимся, пусть нас боятся — нет больше у японцев флота!

16 апреля 1899 г. Владивосток.

Послали вперед «Эмира», чтобы нас не обстреляли, так и не сподобился Попов сделать что-то приемлемое для практического использования, да и про Маркони ничего не слышно. В России пока есть «грозоотметчик» пригодный для передачи на десяток верст непонятных сигналов, а вот японцы явно что-то имели на борту своих посудин, уж очень слаженно маневрировали (подарок от попаданца Иси?). Вернулся «Эмир», сказал, что из Мозампо по телеграфу через Шанхай и Петербург удалось предупредить Владивосток о нашем возвращении, поэтому нас ждут с цветами и шампанским. Вскоре показались миноносцы сопровождения и нас благополучно доставили в бухту Золотой Рог. Первым делом стали выгружать раненых на шлюпки. Я понимал, что мы приняли много раненых с других кораблей, но такое количество стонущих людей на носилках или ковыляющих к трапу и «беседкам»[10] на которых их спускали в шлюпки, действовало удручающе не только на меня. Похоже на берегу, куда уже пришли первые шлюпки, тоже это поняли и звуки оркестров уже не слышны.

Но потом все пошло своим чередом — оркестры, речи, здравицы и т. д. и т. п. Инспектор Чжао разыскал меня в переполненном кафе и мы вышли на набережную, где можно было спокойно поговорить, не боясь чужих ушей. Чжао сегодня выглядел как преуспевающий инженер или подрядчик — в дорогом костюме, с массивной золотой часовой цепочкой поверх жилета, хотя последнее придавало ему несколько купеческий вид, о чем я не преминул сказать хроноинспектору. Чжао спросил о сражении, я кратко обрисовал ему ход и потери сторон, не преминул сказать про атаки с воздуха и воды. Сказал про Корею — применение фосгена против корейцев и гибель королевы Мин, хотя это не было для него новостью. Про свои планы — что сейчас пойду брать билет на Транссибирский экспресс и через неделю — в Петербурге, сдам статьи и фотографии и уволюсь из военных корреспондентов: все, что мне надо было видеть, я уже увидел. Немного побуду дома с сыном и через неделю готов выехать в Париж, как и договаривались.

— Скажи пожалуйста, Чжао, как мне быть с точки зрения приближения к трону?

Дело в том, что, порывшись в предоставленных мне исторических материалах, я прочитал, что меньше чем через полгода Николая II застрелит террорист и императором станет Георгий I, при котором будет проведен ряд реформ и введут гражданские свободы, чтобы избежать социального взрыва. Россия станет конституционной монархией, будет избрана Государственная Дума, которую Георгий, впрочем, будет держать в кулаке — адмирал и Георгиевский кавалер все же (Ники успеет дать ему чин и наградит). К сожалению, через три года у него обострится туберкулез, с которым справится моими препаратами уже не удастся, видимо, мультирезистентная форма и Георгий умрет через семь лет от профузного кровотечения из легких (как и в базовой истории, только там это случилось в 1899 г.). Дальше до конца Первой мировой будет царствовать Михаил, который все же технарь, а не политик и будет мало заниматься государственными делами, зато Россия поздно втянется в эту войну и будет удерживать фронт в районе Брест-Литовска и по австро-венгерской границе до самого окончания войны. А потом Михаил отречется в пользу буржуазного правительства, с которым не согласятся социалисты, эсеры взбунтуют деревню и все «понесется вскачь по кочкам», но опять-таки не так кроваво, как в базовой истории. Правым и левым удастся создать коалиционное правительство, потом левые во главе с Троцким возьмут верх, а Джугашвили в подковерной борьбе затопчут, Ленин будет писать критические статьи в эмиграции и умрет, как и положено, в 1924 г. но в Женеве, там же и будет похоронен, Троцкий покуролесит еще немного и его тихонько уберут. Посмотрел, что же случится со мной в строчке персоналий на букву С — «Степанов А.П. - изобретатель, промышленник, меценат, 05.12.1866 Москва — 07.08.1920 Крым». Вот про Ваньку — целых две страницы, приблизительно про то, что и рассказал Чжао — для сравнения — про «председателя Троцкого» треть страницы не наберется. Жить он будет долго и счастливо — до 1988 г., четырежды будет женат официально, одна из жен будет русской, другая — француженкой, две — местных. Детей, которых он всех признавал и заботился о них, у него будет аж 25, вместе с внуками и правнуками к концу века — около полутора сотен людей унаследуют мою и Машину кровь, недаром в Эфиопии у него будет официальный титул «Отец нации».

— Александр, а что это так тебя заботит? Живи как знаешь, наблюдай за людьми, только и всего.

— Но нужно ли мне быть ближе к «сильным мира сего»?

— Это неплохо, но я не рекомендовал бы ставить на Романовых, это тупиковая ветвь и никто из них не способен править, разве что, с определенной натяжкой, Сандро, есть у него харизма, но он слишком далеко от трона — впереди него все старшие дяди нынешних братьев Романовых. Лучше старайся вращаться в кругах деловых людей — туда потянутся попаданцы всех сортов, чтобы заработать стартовый капитал, а попадание постороннего сознания в голову венценосной особы — это такая ничтожно малая вероятность, что и говорить не стоит, да и через 20 лет венценосцев в мире почти не останется, а оставшиеся будут номинальными персонами.

Дальше Чжао остановился на методике выявления попаданцев, пробивающихся из низов наверх. Наконец, инструктаж закончился и инспектор вручил мне толстую пачку купюр, объяснив, что это мои дорожные расходы, «прогонные», так сказать. Транссибирский экспресс только начал ходить, но с началом войны он отменен, так как по однопутной дороге идут, в основном, эшелоны с людьми и снаряжением на Восток, обратно везут раненых, вот к санитарным поездам и цепляют один-два пассажирских вагона. Поскольку раненых везут в Иркутск и Томск и лишь немногих — в Петербург, то в городах поезд стоит долго, пока не выгрузят всех раненых, дальше на Запад прицепляют обычные пассажирские вагоны, но такой поезд будет стоять на всех полустанках, пропуская воинские эшелоны. В результате — время в пути может увеличиться в два-три раза, но это все равно быстрее, чем плыть морем до Сан-Франциско, пересекать Штаты, а затем Атлантику или плыть как наша эскадра, без малого, полгода.

— Чжао, а можешь мне рассказать, что дальше будет с Россией в этой реальности, ну например в 23 веке, где ты живешь?

— Почему нет, расскажу, это твоя реальность, про будущую базовую историю мне нельзя рассказывать, хотя и про твой мир не рекомендовано, но я уже давно за тобой наблюдаю и могу тебе доверять.

И я услышал, что никакой России, а впрочем и никакого Китая через триста лет не будет, а будет Великий Азиатский Альянс, самое мощное государство на планете, там будут сосредоточены основные энергетические и производственные мощности, самая обширная сырьевая база, хотя сырье уже поставляется с планет Солнечной системы — это дешевле. Еще есть Европейский Альянс в виде заповедника для туристов, практически лишенная сырья, европейская промышленность станет неконкурентной азиатской и тихо умрет, если не считать когда-то громких имен европейских фабрик, теперь расположенных в Азии и на 100 % принадлежащих Азиатскому Альянсу. В Европу будут ездить как в этнографическую деревню, где туземцы, сидя у хижин, плетут свои фенечки и продают их туристам. Довольно мощным будет Африканский Альянс, подтянувший Ближний Восток с его нефтью (впрочем, как топливо, нефть уже не используется) и его мощь неуклонно растет, а вот Североамериканский, состоящий из США и Канады, постепенно сдает позиции по всем направлениям, уступая теперь даже Южноамериканскому Альянсу. Единственная сила Северной Америки в том, что она, как и Азиатский Альянс, обладает ядерным оружием, но оно неуклонно устаревает. В исследованиях космоса Североамериканский Альянс, раньше уверенно держащий второе место после Азиатского, теперь может уступить Южноамериканскому или Африканскому, тем более, что ведутся переговоры о слиянии последних.

Чжао, а кто руководит Азиатским Альянсом, Китай?

— Хочешь верь, хочешь нет, но Президент-Председатель — русский, русские представляют пять из 12 членов президентского совета — раньше он назывался Политбюро. Русские сильны в технической сфере и это они создали научно-техническую мощь Альянса, поэтому среди них много ученых, конструкторов и ведущих инженеров. Китайцы и японцы дисциплинированны, трудолюбивы, японцы — хорошие организаторы, так что всем найдется место, бедных и нищих в твоей альтернативке нет.

— А почему ты хочешь, чтобы я перебрался в Европу?

— Да потому что европейцы в твоей альтернативной истории более других чувствуют себя ущемленными (как же, еще вчера они были хозяевами мира, а теперь с улыбкой чистят ботинки какому-нибудь эфиопу) и аналитики Службы Хронобезопасности просчитали, что девять десятых несанкционированных попыток что-либо изменить в ходе здешней истории будет оттуда. Вот поэтому ты и будешь смотреть за вновь появившимися неизвестно откуда богачами, разбогатевшими на послезнании и игре на бирже, посетителями Казино, которых еще вчера никто не знал, а сегодня они швыряют деньги на ветер или начинают строить верфи космических кораблей и ядерные реакторы, не закончив ни единого Университета в твоем времени.

— Проясни мне еще один вопрос, — обратился я к хроноинспектору, — а исследования в области медицины, если таковые будут сделаны попаданцами, запрещены и должны быть пресечены?

— Это интересный вопрос, — ответил Чжао, — теоретически — нет, поэтому производство лекарств на твоих фабриках нас не напрягло. Мы ведь боремся против использования изобретений во вред человечеству. Но если это ведет к созданию бактериологического и химического оружия, то естественно, должно останавливаться как можно раньше. А так, с гуманитарной миссией, тем более, бескорыстно — пожалуйста, это можно только поддерживать. Кстати, твоя тетка Лиза, та, что приняла монашество, через двадцать лет будет признана Ватиканом святой за борьбу с эпидемиями холеры и малярии в Африке. Во многом благодаря ее усилиям, малярийные комары рода анофелес будут практически уничтожены. Так что в твоем роду будет святая, очень чтимая в Западной и Центральной Африке и на ее могиле в Габоне будут твориться чудеса — во всем Габоне инфекционная заболеваемость упадет в сто раз, но я-то считаю, что причина в том, что мать Женевьева «железной рукой» насаждала противоэпидемический режим, пользуясь поддержкой правительства этой страны, а потом положительный опыт стал распространяться и на другие страны региона.

2 мая 1899 г Санкт Петербург.

На Васильевском был один Серафим. Все уехали в Крым еще месяц назад. Попросил Серафима нагреть воды и поставить самовар. В светелке ничего не изменилось, только на столе были строем расставлены солдатики. После ванны немного отдохнул — все же двухнедельная тряска в вагоне, пусть и в отдельном купе, сильно утомляет. За чаем решил посмотреть питерские газеты — и на второй полосе увидел заметку о генерале-хлебопашце, естественно о Зернове. Автор статьи довольно объективно все описал, похвалил инициативу отставного героя войны, в общем, Олег, похоже, нашел себе занятие на пенсии. Потом поехал к Гайдебурову, отдал статьи, пленки и фотопринадлежности, получил расчет за напечатанные статьи.

Редактор вызвал фотографа и велел все проявить и срочно сделать отпечатки. Похвалил слог статей, особенно всех порадовали статьи о быте на эскадре и Нептуне. Пока проявляют пленки и печатают фото, редактор пригласил отобедать в ближайший трактир, где питаются газетчики, кухня там неплохая и чисто, а цены вполне устраивают работников пера. Вернулись в редакцию, а тут принесли еще сырые отпечатки — все в общем, получилось и «шевеленка» не сильно видна.

Дал пояснения к кадрам, Гайдебуров отобрал что получше, тем более о подвиге наследника- цесаревича надо написать, хотя тонущий «Донской» и за ним, на заднем плане идущий на таран «Нахимов» получились слегка нерезко. Тонущий японский флагман тоже пойдет в статью. Дирижабли над кораблями — естественно, кто еще такое видел? Сандро на мостике тоже смотрелся браво, настоящий адмирал, ведущий в бой свою эскадру. В общем, Гайдебуров был на седьмом небе — «даст прикурить» конкурентам, тиражи взлетят до небес. Обещал отпечатать мне все фото и прислать на мой адрес. Заехал в банк, увидел, что стал богаче на два миллиона рублей — Христо перевел деньги по последним погашенным векселям братца Ивана. Снял со счета две тысячи рублями, забрал бумажные франки и фунты, все, готов ехать в Париж.

10 мая 1899 г. Отель «Риц», Париж.

Второй день в Париже, здесь сейчас очень приятная погода, не жарко, чистый воздух, даже навозом от фиакров не так несет, автомобилей куда больше чем в Петербурге, хотя большинство из них — бричка без лошади. Вчера приоделся по парижской моде, посетил куафера (сиречь, парикмахера) — у меня отросла приличная бородка, совсем не седая, только виски с проседью, слегка подстригли растительность, от бриолина и одеколона я наотрез отказался. Посмотрел в зеркало и оттуда на меня глянул очень приличный тридцатилетний молодой человек. Сижу в номере, попиваю принесенный чай (из-за этого меня здесь считают чопорным англичанином), вот даже молочник поставили. Стук в дверь!

— Войдите.

Дверь приоткрывается и вижу лукавое лицо Чжао, а потом он отходит и в проеме двери появляется девушка ослепительной красоты, в синем платье, от которого еще синее кажутся ее глаза.

— Сашенька! — и Маша повисла у меня на шее. Чжао деликатно закрыл дверь с той стороны.

Конец книги и цикла.

Благодарю всех моих читателей за внимание, терпение и дельные комментарии.

[1] Уйгурское то есть старомонгольское письмо, такая пайцза могла принадлежать темнику (начальнику над десятью тысячами конников) или послу, баскаку высокого ранга.

[2] Так и есть — это просто пропилен, иногда в смеси с другими негорючими газами, соединение, являющееся побочным продуктом при крекинге нефти, то есть доступное в то время, но наш попаданец про него не помнил.

[3] Шевеленка — размытость краев изображения из-за смещения фотоаппарата при длинных выдержках — характерное явление для аппаратов начала ХХ века с не очень светосильными объективами и малочувствительными пленками, не позволяющими дать короткую выдержку

[4] Первые электромеханические приборы управления огнем, в 1898 г Крамп уже устанавливал их на строящиеся корабли, были на «Варяге» и «Ретвизане».

[5] То есть, следующему в строю, репетовать — повторить для другого корабля.

[6] Бусидо — кодекс чести самурая.

[7] Мамеринец — кольцевой выступ палубной брони, обшитый изнутри толстой кожей, обеспечивающий водонепроницаемость башни.

[8] Вакидзаси — короткий меч, в отсутствие ритуального кинжала кусунгобу мог использоваться для сэппуку (харакири).

[9] То есть, при выстукивании ударами пальца о палец.

[10] Подвесное сидение, с которого обычно красят борт, может использоваться и для эвакуации в шлюпку.

Content

Подшивалов Анатолий Анатольевич Наблюдатель

Глава 1. Побег

Глава 2. «Ехали цыгане, не догонишь…»

Глава 3. Контрабандисты и повстанцы

Глава 4. «Любить — так королеву…»

Глава 5. Волшебная шкатулка

Глава 6. «Мы читаем и считаем»

Глава 7. Отчеканен в золоте, отлит в бронзе

Глава 8. Награды, покупки и гости

Глава 9. Отставка

Глава 10. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

Глава 11. Развеянные иллюзии Великого князя

Глава 12. Автомобили, деньги и война на море

Глава 13. Авраам уехал, да и мне скоро в дорогу

Глава 14. Путь на Мадагаскар

Глава 15. Вот и служба безопасности пожаловала…

Глава 16. Цусимское сражение