Ксения Чепикова

Человек, научивший мир читать. История Великой информационной революции

Вместо предисловия

Пионеры информационной революции

Хмурым печальным октябрьским днем 1585 года вереница повозок и карет с беженцами покидала еще недавно богатый и процветающий Антверпен. После долгой изнурительной осады испанская армия, наконец, вернула Его католическому Величеству контроль над непокорным городом, который несколько лет назад примкнул к нидерландским бунтовщикам в их борьбе за независимость от испанской монархии. Католические власти приказывают протестантам – а это более половины населения – под страхом смерти как можно скорее навсегда покинуть город, оставив все, что не смогут увезти с собой. Уезжают и многие католики: они по горло сыты войной и понимают, что ничего хорошего Антверпен в будущем не ждет. Этот небольшой и далеко не самый значительный эпизод Восьмидесятилетней войны становится огромной трагедией для крупнейшей торговой метрополии севернее Альп, еще недавно находившейся на пике роста и успеха. Никогда больше Антверпену не суждено достигнуть прежнего величия.

Спасающиеся от преследований жители – пассажиры карет и всадники – наблюдают странную картину: какой-то безумец не бежит из города, а направляется прямо туда, в лапы жестоких испанцев. Безумца зовут Кристоф Плантен. Он известен в Антверпене как типограф и издатель, основатель и глава крупнейшего в Европе, а то и в целом мире типографического предприятия, наводнившего своей продукцией Старый и Новый свет. По некогда шумному и полному жизни, а теперь стремительно пустеющему городу бродят недобро настроенные солдаты, обстановка гнетущая. Торговля и производство остановились – люди стараются не выходить на улицу без крайней надобности, все затаились и выжидают, что же последует дальше. Начнутся ли аресты и казни? Последует ли разгром города? Стоит ли бояться за свою жизнь и имущество?

Зачем Кристоф Плантен, недавно переехавший в сытый и спокойный Лейден, возвращается в занятый испанцами Антверпен? Он, конечно, не протестант, а, как сам он постоянно утверждает, вполне приличный католик, но сильно ли это обстоятельство помогало ему до сих пор? Разве не от испанских властей, обвинивших печатника в ереси и измене, ему пришлось скрываться полтора года, потеряв свое только что вышедшее на промышленные обороты предприятие и все имущество? Не он ли дрожал от страха пять лет спустя, каждую минуту ожидая ареста, когда для усмирения Нидерландов там появилась армия герцога Альбы и началась охота за всяческого рода «неблагонадежными»? Разве не испанские солдаты при разгроме Антверпена подожгли типографию, разнесли дом, чуть не убили самого типографа и его семью, а потом забрали все деньги? И не стоило ли ему перед поездкой вспомнить о том, что он был и по-прежнему остается официальным типографом голландских Генеральных Штатов – тех самых, что руководят войной за независимость? Недостаточно натерпелся от испанцев? Совсем не боится за свою жизнь?

Кристофу Плантену уже 65 лет. В мирном университетском Лейдене, где его уважают и любят, работает один из филиалов типографии – налаженный и прибыльный бизнес. Этого вполне хватит на безбедную старость одному из самых богатых предпринимателей Нидерландов. Не пора ли на заслуженный отдых? Типография в Антверпене, с которой все начиналось, дело всей жизни – под управлением зятя, которому Плантен полностью доверяет. Правда, этот типографический гигант в связи с войной и осадой сейчас переживает не лучшие времена. Но стоит ли на старости лет бросать спокойную жизнь и снова погружаться в бесконечные деловые проблемы и передряги? Снова бороться с обстоятельствами, рискуя всем…

Или все-таки стоит? И вот почему он рвется обратно в Антверпен: уверен, что только он сможет поправить положение в этих крайне неблагоприятных обстоятельствах и вновь привести к процветанию предприятие, которое он когда-то построил с нуля и превратил в одну из самых больших бизнес-империй Европы. Ситуация серьезная, но ведь ему не раз приходилось начинать все сначала. Этот кризис – далеко не первый. Бывало и хуже… Он стар, но еще не готов сдаться. Не потому ли Officina Plantiniana стала крупнейшим издательством и первой типографией промышленного уровня в мире? Потому, что ее основатель – человек, научивший мир читать, – не привык сдаваться?

Лучше всего его жизнь и карьеру можно описать метафорой боксерского поединка: боец получает удар, падает, поднимается; снова сокрушительный удар, опять падает и опять поднимается – до победы. Плантен выстоял много раундов. Каждый из ударов судьбы мог отправить его в нокаут – стать последним и для типографии, и для него лично. Но он вставал. Снова и снова. Человек, превративший печатную книгу из роскоши для немногих в продукт массового повседневного потребления и основной носитель информации. С этого все и началось…

* * *

Мы с вами живем в эпоху информационной революции. Поколение, родившееся в 1940-х годах во времена радио, с бурным восторгом наблюдало распространение телевидения, появление видеомагнитофона и персонального компьютера. С доверчивым удивлением – изобретение мобильной связи и интернета. С осторожным любопытством – виртуальной реальности, социальных сетей, планшетов и смартфонов. Люди, которые в детстве общались с родственниками и друзьями, живущими в другом городе, с помощью писем и телеграмм, а новости и другую информацию получали только из газет и книг, теперь живут в мире мобильного интернета, облачных хранилищ, социальных сетей и онлайн-трансляций. Они могут не только прочитать, но и увидеть, что прямо сейчас происходит почти в любой точке планеты. Небольшое плоское устройство размером с ладонь обеспечивает доступ ко всем знаниям мира. Мог ли кто-то вообразить такое в 1950 году, кроме самых смелых писателей-фантастов?

Но не стоит думать, что мы живем в исключительное время расцвета человеческого интеллекта, подобного которому никогда еще не было. Просто по историческим меркам четвертая информационная революция, начавшаяся с появлением микропроцессора, происходит молниеносно: всего несколько десятилетий – и мир изменился до неузнаваемости и продолжает стремительно меняться. Первая информационная революция – изобретение и распространение письменности, растянулась на тысячелетия. Третья, связанная с изобретением телеграфа, телефона и радио, с помощью которых можно передавать информацию на большое расстояние, произошла достаточно быстро, за каких-то сто лет, завершившись появлением телевидения.

Письменность – знаковая система для хранения и передачи речи и любых других данных. Неизвестно, кому и когда первому пришла в голову эта прекрасная мысль – в каждой древней культуре находился свой ленивый гений, которому надоедало повторять что-то много раз, или мудрец, который хотел непременно сохранить сакральные и другие важные знания для потомков. Мифы разных народов в один голос утверждают, что письменность – дар богов, иногда ее изобретение приписывают легендарным героям.

Мысль можно выразить по-разному. Словами. Графически. Наскальные рисунки, например. Но прошли тысячелетия, прежде чем появилась связь между вербальными и графическими символами. Первые виды письменности – пиктограммы (5500 лет до нашей эры), затем иероглифы (около 3000 лет до нашей эры), буквы изобрели примерно 1500 лет до нашей эры, а гласные буквы – всего 800 лет до нашей эры. Постепенно письменность усложняется: от простых понятий вроде «лошадь», «человек», «дом», «охота» к таким сложным, как «радость», «ненависть», «победа», «власть» и т. д.

Письменность разрушила монополию узкого круга людей – как правило, жрецов, шаманов и других служителей культа – на знания, хотя некоторый магический, сакральный характер сохраняла еще долго. Дала возможность вести хозяйственные и финансовые записи, составлять и сохранять документы, издавать законы. Появились крупные города, государства, а за ними – первые империи.

Телеграф, телефон, радио – изобретения третьей информационной революции. Идея быстрой передачи информации на расстояние владела умами людей с давних времен: голубиная почта, звуковые сигналы, дым костров, системы зеркал. На основе зеркал француз Клод Шапп изобрел в 1792 году первый оптический телеграф, достигнув скорости передачи информации в целых два слова в минуту! Первый электромагнитный телеграф создал русский ученый Павел Шиллинг в 1832 году, через год Гаусс и Вебер построили похожий в Германии, еще через четыре года Кук и Уинстон – в Британии.

В США телеграф запатентовал Морзе в 1840 году.

В 1858 году установлена трансатлантическая телеграфная связь – проложен кабель через океан, а затем и в Африку.

Считается, что телефон изобрел в 1876 году Александр Белл. Но за 15 лет до него немец Иоганн Рейс уже создал подобный прибор – именно он придумал название Telephone. В 2002 году изобретателем телефона был признан Антонио Меуччи.

Кого только не называют изобретателем радио:

Хьюза (1878), Эдисона (1875) и Теслу (1891) в США,

Герца (1888) в Германии, Бранли (1890) во Франции,

Лоджа (1894) в Англии и Попова (1895) в России.

Но автором первой успешной системы связи посредством радиоволн признан Маркони (1895).

Телеграф впервые в истории человечества отделил информацию от непосредственного физического перемещения объекта – ее носителя, а также сделал возможным быструю ее передачу на большие расстояния. Телефон и радио – другие две технологии, позволяющие делать то же самое.

Первый программируемый микропроцессор Intel 4004 был выпущен 15 ноября 1971 года. Он был четырехразрядным.

В 1976 году появился уже 16-разрядный процессор, который стал использоваться в персональных компьютерах IBM – началась история электронных средств хранения и передачи информации. Из идеи объединить несколько компьютеров между собой в конце 1980-х годов возник интернет, через некоторое время ставший мобильным.

Это был огромный, революционный скачок, как в количестве передаваемой информации, так и в скорости передачи, причем теперь вообще без привязки к конкретному носителю. Мгновенное перемещение огромных массивов данных, доступ к любой информации с персонального карманного устройства из любой точки мира, онлайн-хранение…

Четвертая информационная революция не просто в корне изменила наш быт, но и предопределила глобализацию и становление постиндустриального общества, где информация и знания становятся наиболее ценным из всех ресурсов.

Подобные удивительные скачки не происходят сами по себе. Информационной революции всегда предшествует революция в экономике и технологиях. Бурный рост человечества в XX веке стал возможным только после промышленной и научно-технической революции в XVIII и XIX веках. После появления развитой металлургии, сложных станков и машинного производства, крупных заводов и фабрик, парового двигателя, пароходов, паровозов и железных дорог, электричества и электромагнитного телеграфа. Корни этих важнейших открытий – в массовом распространении печатного слова в XVI–XVII веках, когда знания начали широко тиражироваться и стали общедоступны. Нельзя объяснить человеку на пальцах, как построить фабричный станок или паровоз; тем более, не стоит надеяться, что он поймет объяснения, не обладая некоторым уровнем знаний, который можно получить только из книг. Нельзя организовать работу крупного предприятия без ведения производственной и финансовой документации. Так что прежде, чем все вышеназванное и многое другое изобрести, мир должен был научиться читать.

* * *

К началу XVI века подавляющее большинство европейцев проживало всю жизнь, так и не увидев ни одной книги, кроме Библии в местной церкви. Впрочем, попади обычному человеку в руки Библия, никакой пользы от нее, кроме разве что эстетического удовольствия, получить он не смог бы – по причине неумения читать, а также из-за незнания латыни. Да что там обычный человек – не все священники, имеющие в своем распоряжении Библию, владели грамотой в достаточной степени, чтобы прочесть многие пассажи.

Трудно поверить? Не может быть, ведь первые университеты появились в Европе еще в XII веке! Всем известны имена Данте, Боккаччо, Чосера, Фомы Аквинского, Роджера Бэкона, Эразма Роттердамского. Читали же этих авторов современники! Книгопечатание изобрели еще в середине XV века. А до него существовали, как известно, рукописные книги.

Все правильно. Но доля грамотного населения при этом была ничтожно мала: историки не могут дать точных оценок, однако сходятся на том, что в сельской местности научиться читать было попросту негде, да и незачем. Что касается городских жителей, то их к 1500 году было не более 30 % от общей численности населения – это если считать вместе с маленькими городами. Демографы же склонны называть настоящей городской общиной города с более чем 5000 жителей, а в таких в то далекое время жило только около 10 % людей[1]. И, конечно, совсем не каждый городской житель был грамотным – меньшая их часть.

Университетов во всей Европе в 1500 году было 66: 17 во Франции, 16 в Священной Римской империи, 13 в Италии, 11 в Испании, три в Шотландии, два в Англии и по одному в Дании, Польше, Португалии и Швеции. Это были совсем не те университеты, которые мы знаем сегодня. По словам профессора Барбары Кем из Глазго, в позднем Средневековье в каждом из них учились не более 100–200 студентов, профессоров было по два-три на факультет; в 1500 году, например, во всех германских землях было всего около 3000 студентов[2]. А население Европы на 1500 год историки оценивают в 70–85 миллионов человек (вместе с Россией). Всеобщих переписей, естественно, не проводилось, данные основываются на различных методиках подсчета, поэтому такой разброс.

Если коротко и без цифр: читать почти никто не умел. Приобрести этот довольно редкий и, будем честными, далеко не всем необходимый навык можно было либо в приходской или городской школе, либо посредством домашнего образования. И то и другое – удовольствие не для всех. Средневековая экономика – это феодальное землевладение плюс мелкое ремесленное производство, она не требовала от человека грамотности как обязательного условия для выживания. Так же как сегодня каждому необязательно разбираться в устройстве компьютера < или уметь писать программный код – этим занимаются специалисты.

На рубеже Нового времени, то есть где-то между открытием Америки в 1492 году и началом Реформации в 1517 году, европейское общество стремительно меняется. Зарождающиеся с XV века новые виды производства, формы собственности и методы управления требуют новых способов хранения и передачи информации, а знания становятся все более важным и востребованным товаром. Некоторые западные историки начинают отсчет Нового времени как раз с появления книгопечатания, и именно по озвученной выше причине: без широкого распространения печатного слова переход к экономике Нового времени был бы невозможен.

Итак, вторая информационная революция – книгопечатание и массовое распространение печатного текста как основного носителя информации. Историки и философы любят рассуждать о том, насколько сильно она изменила общество, культуру, экономику и политику, радикально расширив доступ к знаниям для всех слоев населения. В то же время мы почти ничего не знаем о ее героях, пионерах новых технологий и бизнес-стратегий. Широкой публике о ней, как ни странно, вообще мало что известно.

Переписывание книг вручную – это не просто долго и дорого. Переписчики делали ошибки и пропуски, использовали сокращения, не стеснялись делать заметки, добавлять свои рассуждения и исправлять ошибочные, по их мнению, факты. Двух одинаковых книг найти было нельзя. Когда придумали вырезать целые страницы текста из дерева и делать оттиски, это оказалось также очень долго и дорого, но хотя бы обеспечивало точное копирование. Этим способом печатали чаще одностраничные тексты: листовки, объявления, документы. Создать таким образом книгу – титанический труд.

Новаторская идея Гутенберга – вырезать из металла множество отдельных букв и из них набирать страницу текста. Он получил образование ювелира; именно человек, знакомый с техникой изготовления мелких деталей из металла, мог создать литеры. Затем он сделал чернила на масляной основе, и только позже пришла идея использовать пресс. Так появился печатный пресс Гутенберга. Впрочем, долгое время изобретение наборной печати приписывалось совсем другим людям: немцам Ментелину и Пфистеру, голландцу Костеру, итальянцу Кастальди, и даже Фусту – деловому партнеру Гутенберга. Сегодня первым изобретателем наборной печати считается китайский мастер Би Шен (XI век), но в его время этот способ распространения не получил.

Библия Гутенберга была произведена с помощью новой технологии, но в остальном ничем не отличалась от предшественниц – ее набирали с латинской средневековой Вульгаты со всеми ее ошибками и неточностями, при этом Гутенберг пользовался одной из множества версий, оказавшейся под рукой. Он даже внешне сделал свою книгу похожей на средневековые манускрипты, создал шрифт, похожий на рукописный. Заслуга Гутенберга – изобретение технологии. До книг в том виде, как мы знаем их сегодня, остаются многие десятилетия…

В школьных учебниках можно встретить лишь краткое упоминание о начальном событии второй информационной революции: «В 1455 году Иоганн Гутенберг изобрел книгопечатание». Что было дальше, как правило, не сообщается. А ведь есть огромная разница между свежеизобретенным колесом и многотысячной армией колесниц, между первым паровым двигателем и европейской железнодорожной сетью, между экспериментальным микропроцессором и миллионами проданных компьютеров и смартфонов. Единственный печатный пресс Гутенберга в Майнце – это, при всем уважении, еще не революция, а только первый шаг на пути к ней.

* * *

На то, чтобы в каждом крупном городе Западной Европы появилась хотя бы одна типография, работающая по новой технологии, понадобилось более пятидесяти лет.

Когда главный герой этой книги около 1550 года переехал в Антверпене, печатный пресс уже был 100 лет как изобретен, но чтение книг все еще оставалось привилегией совсем небольшого слоя образованных европейцев – в этом смысле не изменилось почти ничего. Из-под печатного пресса выходили, в основном, Библии, молитвенники, политические листовки, работы отцов Реформации Лютера, Меланхтона и Кальвина, иногда издания античных классиков – на греческом и латыни, естественно. Так что почитать, в общем, все равно было нечего.

Возможно, печатный пресс так и остался бы просто интересной технологией, не нашедшей массового коммерческого применения…

Думаю, что на мировом рынке мы найдем спрос для пяти компьютеров.

Thomas Watson – директор компании IBM, 1943 год

В будущем компьютеры будут весить не более чем 1,5 тонны.

Popular Mechanics, 1949 год

Человеку нет никакой необходимости иметь дома компьютер.

Ken Olsen, основатель и директор Digital Equipment Corporation (DEC), 1977 год

До определенного момента компьютер оставался невероятно сложным в управлении устройством, необходимым и доступным лишь отдельным специалистам. А интернет начинался как секретная военная сеть. И хотя Кен Ольсен уже, кажется, десяток раз объяснил журналистам, что речь тогда, в 1977 году, шла не о персональном компьютере в современном смысле этого слова[3], факт остается фактом: долгое время считалось, что компьютер нужен людям ряда инженерных и технических профессий, военным, научным лабораториям и государственным органам. О его массовом применении в офисе, в быту, для образования, а уж тем более для развлечения и речи быть не могло.

Билл Гейтс и Стив Джобс сделали так, что персональный компьютер появился в каждом доме. Марк Цукерберг объединил миллиарды людей в социальную сеть. Ни один из них не был изобретателем или пионером в своей области. И компьютеры, и программное обеспечение, и социальные сети уже существовали до них. Но эти люди оказались гениями маркетинга и коммерции, наладив массовое производство и продажу того, что раньше считалось роскошью или уделом специалистов. И тем самым изменили мир.

Похожая ситуация сложилась в первой половине XVI века: в тогдашнем понимании уметь читать и иметь дело с книгами должны были лишь те, чья деятельность связана с религией, государственной службой или наукой. Кристоф Плантен не был пионером книгопечатания во Франции или в Нидерландах – в Антверпене ко времени его переезда из Парижа уже существовало несколько типографий. Но он стал первыми массовым типографом, организовавшим книгопечатание в промышленном масштабе, широко коммерциализировал его и превратил чтение книг в массовое явление. Плантен принес печатную книгу в каждый дом, где умели читать. < Сделал так, чтобы печатный пресс стал главной технологией обмена знаниями, а печатная книга – основным носителем информации. Для своего времени он был тем же, кем для нас стали Билл Гейтс, Стив Джобс или Марк Цукерберг.

* * *

Почему же мы ничего не знаем об этом человеке? Главная причина, конечно, в том, что он родился 500 лет назад – для большинства это древняя история, не имеющая к нашей жизни абсолютно никакого отношения. Даже о Гутенберге, если подумать, современному образованному человеку известно только то, что он изобрел книгопечатание. Впрочем, и специалисты-историки за недостатком письменных свидетельств пока не могут проследить жизнь и деятельность Гутенберга от рождения до смерти без пробелов в биографии. С Плантеном историкам повезло гораздо больше: о его жизни, карьере и бизнес-империи сохранилось довольно много сведений. Но зачем читателю, не являющемуся историком, все это знать?

Нынешнее поколение молодых людей, садясь за компьютер или беря в руки смартфон, уже вряд ли задумывается о том, как эти устройства появились и почему стали широкодоступны. Что уж говорить о книге! Печатные книги для нас – вещь настолько само собой разумеющаяся, что кажется, они были всегда. А если и не всегда, то истоки их теряются где-то во тьме веков. Сегодняшние двадцатилетние уже с трудом могут представить себе мир, в котором у них не было бы возможности получить любую информацию в любой момент. Школьнику или студенту, чтобы написать доклад, нужно пойти в библиотеку, долго рыться в каталоге с карточками, дождаться выдачи нескольких книг, а потом терпеливо листать их, вручную выписывая нужную информацию, – те, кто родился до первой половины 1980-х, прекрасно это помнят, но еще через 20 лет кто же в такое поверит?

А теперь представьте себе мир без книг. Без печатного слова вообще. Вся информация – только устно, от человека к человеку. Жизнь в условиях тотального информационного дефицита. Не будучи историком, вы вряд ли сможете это сделать во всех подробностях, но обязательно попытайтесь. Такая жизнь рождает совсем другое мышление. Абсолютно другой мир. Не спешите, включите фантазию. Получится хотя бы приблизительно вообразить себе мир без книг – тогда поймете, что сделал Кристоф Плантен и другие герои второй информационной революции. А эта книга покажет вам, что это не пыльные, интересные лишь специалистам архивы, а живая, близкая нам всем история, с прекрасно узнаваемыми героями и событиями.

Кристоф Плантен принес в книгопечатание новый образ мышления, новые бизнес-стратегии и маркетинговые решения. Среди прочего, он был одним из тех, кто с помощью печатного слова объединили ученых Европы в научное сообщество, массово публикуя их труды.

Наука, в Средневековье не игравшая особой роли, получила мощный импульс за счет нового способа обмена знаниями. Меньше чем через 100 лет после открытия типографии Плантена во Франции появляется первый научный журнал. А дальше – эпоха Просвещения, великие научные открытия, научная и промышленная революции…

Сын слуги, каким-то чудом сумевший получить хорошее образование. Безвестный подмастерье без средств и семейных связей, непонятно как ухитрившийся основать собственную типографию и проникнуть в чрезвычайно капиталоемкий печатный бизнес, монополизированный несколькими кланами. Преступник, разыскиваемый католическими властями испанских Нидерландов, и официальный типограф Его католического Величества короля Испании. Тайный религиозный сектант и издатель самых передовых научных трудов своего времени.

Биография Кристофа Плантена[4] – это история взлетов и падений, так же как и история его типографии: несколько раз он терял почти все и отстраивал ее заново, достигая новых успехов. Как ему это удавалось? Каково это вообще – быть предпринимателем в сфере высоких технологий в Европе XVI века? Да, печатная книга в то время – это высокие информационные технологии.

Где взять начальный капитал? Как выглядит рынок?

Кто основные клиенты и конкуренты? Какие трудности и подводные камни подстерегают? Как складываются отношения с властями? Любопытно?

Захватывающая история жизни, непростой путь наверх из самых низов, сложная судьба – если подумать, в биографии Плантена есть все, чтобы снять по ней фильм. Но это будет книга. Одна из миллионов книг, что выходят из-под печатного пресса в современном мире. Когда Плантен в 1555 году открыл свою типографию, счет шел на тысячи. А к концу XVI века печатная книга уже была основным носителем знаний и получила массовое распространение. Историю второй информационной революции, а также крупнейшего полиграфического предприятия Европы и его основателя – одного из тех, кто совершил этот грандиозный переворот, – вы найдете на этих страницах.

Удар первый

Крушение юношеских надежд

Начало пути

Одним прекрасным, или, наоборот, ненастным днем 1522, а может, 1523 или 1524 года в Лионе появляется уставший мужчина с маленьким ребенком на руках. Он пришел издалека, преодолев около 400 км от окрестностей Тура до одного из крупнейших и богатых городов Франции. У него с собой ничего нет: его дом остался где-то далеко на северо-западе, там же остались его жена и другие дети – их унесла чума. Мы не знаем, почему малыш остался жив, – обычно вымирали семьями, и первыми жертвами страшной болезни становились как раз маленькие дети. Биограф Сандра Лангерайс выдвигает версию, что он был не дома, а где-то у родственников, когда семья заболела. Возможно, и его отец выжил по той же причине – многие мужчины, не имевшие своей земли и хозяйства, работали в окрестных городах, селениях или замках, появляясь дома нечасто.

И вот Жан Плантен пришел в Лион с единственным выжившим ребенком, чтобы начать новую жизнь. Маленький Кристоф – все, что осталось от большой семьи, – сидя у отца на руках, обозревает непривычно шумную жизнь большого города, может, с испугом, а может, с интересом – ничего подобного он раньше не видел.

Плантен-старший не слишком уверенно направляется в квартал Сен-Жюст, к дому каноника местной церкви Порре. Они давно знают друг друга, но прошло много лет, и совершенно непонятно, захочет ли старый знакомый помочь Жану и его сыну. Но судьба улыбнулась скитальцам после стольких несчастий – Жана берут на службу в семью Порре и Пюпье. А Кристоф на несколько лет находит новый дом и любящую семью. С племянником каноника Пьером он подружится на всю жизнь.

Или, может быть, следует начать наше повествование по-другому? Где-то на западе прекрасной Франции, между Туром и Пуатье, чуть в стороне от больших дорог, расположился роскошный замок Шато-де-ля-Рош-дю-Мэн. Его владелец – прославленный доблестный рыцарь Шарль де Терселен, кавалер ордена святого Михаила и капитан королевской армии. Верой и правдой служа монарху, он снискал великую славу в сражениях, но, к сожалению, не сумел оставить потомкам ничего, кроме сказаний о своих подвигах. Не имея средств к существованию, трудно вести аристократический образ жизни. Поэтому однажды сыновья Шарля Кристоф и Пьер вынуждены покинуть родной замок, чтобы самим зарабатывать на хлеб, обучившись ремеслу. Дабы не позорить благородную фамилию неблагородными занятиями, они берут себе новые имена: Пьер становится Порре (по-французски «лук-порей»), а Кристоф выбирает фамилию Плантен (по-французски «подорожник»). Пьер поступает учеником к аптекарю, а Кристоф едет в Нормандию учиться печатному делу…

Какой же из двух историй верить? Дело было 500 лет назад, почти никаких документов не сохранилось, только эти две легенды. Первая версия изложена в одном из писем Пьера Порре[5], вторая – в записках внука Плантена Бальтазара I Моретуса[6].

Чума – это не только всем известная пандемия XIV века (1347–1353), унесшая от трети до половины населения Европы (20–60 млн человек) и вошедшая в историю как «Черная смерть». Первая крупная эпидемия – Юстинианова чума (541–544) – стоила жизни от четверти до половины населения Восточной Римской империи. С тех пор болезнь прочно поселилась в Европе и с завидной регулярностью опустошала отдельные ее уголки вплоть до конца XVIII века. Самые сильные ее проявления зафиксированы в 638, 746–770,1356–1370,1402-1406, 1448–1460,1502-1508,1518–1526,1545-1560, 1625–1631,1665-1666 (Большая Лондонская чума), 1678–1683,1708-1714,1770–1772 (Чумной бунт в Москве) годах. Не было, пожалуй, года, чтобы где-то в Европе не умирали от чумы – в локальных или региональных масштабах.

Чума – вовсе не выдающееся событие, не конец света, а всего лишь проза жизни.

Как и холера, оспа, тиф, дизентерия и многие другие болезни, от которых не существовало лекарств. Люди воспринимали их с покорным фатализмом, как Божью кару.

Только в 1894 году французский биолог Александр Йерсен открыл возбудителя болезни – чумную палочку.

И это, собственно, все, что историкам удалось выяснить о ранних годах Кристофа Плантена.

* * *

Неизвестно, когда он родился. Неизвестно, где он родился.

Что касается даты, то родственники и знакомые Плантена давали разные свидетельства, да и сам он, говоря о возрасте, не был последователен: из одного высказывания следует, что он появился на свет в 1520 году, из других, что в 1514, 1521 или 1525 году. Биограф Леон Воэ считает, что Плантен и сам точно не знал своего возраста – для XVI века вполне обычная ситуация. Он был французом, однако откуда именно – непонятно. По прибытии в Антверпен Плантен указал, что он из Тура, но, возможно, происходил из его окрестностей. Один из внуков называл местом рождения деда Шитре близ Шательро. Большинство исследователей ранее считали, что он происходил из Мон-Луи, теперь же склоняются к версии, что из Сен-Авертена недалеко от Тура – там в то время жили три семьи с фамилией Плантен.

Историки склонны верить скорее версии Порре: во-первых, сам Плантен черным по белому писал, что происходит из простолюдинов[7]; во-вторых, существование семьи Порре-Пюпье, как и самого каноника Порре, подтверждается сохранившимися документами из городского архива Лиона.

Жан Плантен по-прежнему остается фигурой загадочной: нет сведений о том, откуда он родом и чем занимался до переезда в Лион, даже само его существование некоторое время было под вопросом – правнук Бальтазар, большой любитель сочинять семейные легенды, своими рассказами основательно запутал исследователей.

Лион. Хартманн Шедель, «Нюрнбергская хроника», 1493

Приведенное им семейное предание – совершенно в духе времени, но оно повествует не столько о Кристофе Плантене, сколько о личности самого Бальтазара.

При нем семья достигла высокого благосостояния, играла значительную роль в жизни Антверпена, вошла в местную элиту. Одна из крупнейших типографий мира, один из столпов городской экономики, огромный дом, полный гостей, среди клиентов – король Испании и папа римский. Для принадлежности к самой верхушке общества не хватало только одного – дворянского титула. Забегая вперед, скажем, что титул получит внучатый племянник Бальтазара – Бальтазар III. И настолько этому факту обрадуется, что отделает комнаты дома позолоченной кожей, обставит самой дорогой мебелью и даже купит модную диковинку – клавесин, чтобы дом выглядел действительно по-дворянски. А вот Бальтазар I, видимо, чувствовал себя несколько неловко среди местной знати. Ему очень хотелось иметь благородное происхождение, или, по крайней мере, хоть легенду о нем.

При этом Шарль де Терселен – реальная историческая фигура (сохранился даже его портрет), а замок Шато-де-ля-Рош-дю-Мэн стоит по сей день, радуя туристов своей красотой. В путеводителях пишут, что свой нынешний великолепный облик он получил в 1490 году, когда вернувшийся с военной службы в Италии Шарль де Терселен, насмотревшись на тамошние палаццо, перестроил его в итальянском стиле. Правда, в современных исследованиях, где упоминается этот архитектор-любитель, написано, что родился он около 1482 года; во всяком случае, в 1536 году король Франциск I назначил Шарля де Терселена губернатором итальянского города Фоссато, оккупированного французскими войсками[8]. Предположить, что не самый последний полководец французского короля был в это время настолько беден, что его сыновья, втоптав в грязь имя отца, подались в ремесленники…

Oratores, bellatores, Laboratores – «те, кто молится», «те, кто воюет» и «те, кто работает» – три сословия, три столпа средневекового общества, да и западной христианской цивилизации в целом – вплоть до Французской революции 1789 года: духовенство, аристократия и люди труда (крестьяне, рабочие, ремесленники, буржуа). Если первые два сословия не очень отличались по статусу – скорее, по специфике занятий (представитель аристократической семьи вполне мог сделать духовную карьеру), то третье сословие стояло не просто на ступеньку, а намного ниже. При этом оно составляло более 95 % населения.

Вся организация европейского общества была направлена на то, чтобы поддерживать и подчеркивать сословные различия. Даже в мелочах, скажем, в одежде и аксессуарах: каким бы богатым ни был простолюдин – на некоторые вещи он просто не имел права, чтобы его ни в коем случае не приняли за аристократа и не оказали лишние почести.

С XVI века третье сословие играет все более важную роль в экономике и политике. Все больше простолюдинов по происхождению становятся фактически богаче и влиятельнее аристократов, но символические, церемониальные различия остаются и поддерживаются: множество правил и ритуалов призваны постоянно напоминать простолюдинам, где их место.

Во-первых, королевский офицер такого уровня на службе мог рассчитывать на вознаграждение от короля, на свою долю добычи, на выкуп за взятых в бою пленных. Если война шла не совсем уж разгромно, армейские командиры возвращались домой не только героями, но и обеспеченными людьми. Во-вторых, благородное имя – это краеугольный камень идентичности и предмет гордости любого аристократа; он может потерять деньги, земли, замок, но имя у него никому не отнять. Опозорить отца, отказаться от имени и уйти в ремесленники… один сын еще мог совершить подобное, навсегда порвав с семьей, или будь он, скажем, сумасшедшим, но чтобы сразу два? В-третьих, самый естественный путь для обедневшего аристократа – это армия. Отличная возможность снискать славу и заодно подзаработать. Либо, при отсутствии физической способности или душевной склонности к военному делу, духовное сословие: выбор церковной карьеры для второго сына в семье – весьма распространенное явление. Учитывая любовь юного Кристофа к книгам – в крайне стесненных жизненных обстоятельствах он бы выбрал церковь.

Общество XVI века – это сословное общество, причем пропасть между сословиями почти непреодолима. Сословная принадлежность – характеристика врожденная, как форма носа, цвет кожи или пол. Сменить сословие в те далекие времена – это примерно как сменить пол сейчас: в принципе, возможно, но происходит очень редко и означает коренной переворот в жизни человека и его близких. И если перемены «снизу вверх» – немногие случаи производства в дворянство – это огромный социальный скачок, то «сверху вниз» – это как прыжок в пропасть: самоубийственно и вообще непонятно, зачем это делать.

Остается понять, откуда родившийся и выросший в Антверпене Бальтазар мог узнать о де Терселене, жившем за сто лет до него? Скорее всего, от деда: Кристоф Плантен происходил как раз из этого региона, возможно, хозяин замка был сеньором местности, где он жил ребенком, может быть, члены его семьи работали в замке или в окрестностях. В конце концов, де Терселен – личность примечательная и наверняка прекрасно известная в округе.

Вопреки мечтаниям Бальтазара I, его прадед Жан был слугой. Впрочем, не простым – кем-то вроде камердинера. Он состоял при будущем канонике, когда тот еще учился в университете. Потом их пути разошлись, но, вновь поступив на службу к настоятелю Порре, Жан стал исполнять похожие обязанности при его многочисленных племянниках. Леон Воэ именует Плантена-старшего просто лакеем, Сандра Лангерайс – гувернером, хотя нет никаких доказательств, что он не только присматривал за детьми, но и чему-то обучал их. Гувернером мог называться не профессиональный воспитатель и преподаватель, а просто слуга, который смотрит за молодым поколением и воспитывает его по мере сил. Был ли Жан Плантен хоть как-то образован, неясно. Но из письма Пьера Порре известно, что в приходской школе, которой заведовал каноник, Жан выполнял функции управляющего хозяйством. Позднее он будет сопровождать молодое поколение семьи в университет, вернувшись к обязанностям камердинера.

Те несколько лет, что он провел в Лионе, были самыми теплыми и беззаботными в жизни маленького Кристофа.

В семействе Порре и Пюпье к Жану и его сыну отнеслись прекрасно, в доме были дети его возраста, с которыми он мог проводить время и дружить. Взрослые, похоже, никак не ограничивали их общение с сыном слуги. Пьер Порре навсегда стал его лучшим другом, а позже и доверенным лицом в коммерческих и личных делах, они обращались друг к другу «брат». По воспоминаниям Пьера, Жан был добрым и сердечным человеком, постоянно баловал ребятишек сладостями, оба мальчика – Кристоф и Пьер – называли его отцом. В приходской школе, где работал Плантен-старший, учились все дети Порре и Пюпье; их бездетный дядя, каноник, очень любил племянников и принимал самое деятельное участие в их судьбе. А маленький Кристоф крутился возле отца, играя и путаясь под ногами, пока…

Неизвестно, как он очутился за школьной партой. Возможно, кто-то из учителей заметил живое любопытство и выдающиеся способности ребенка. Может быть, каноник проявил доброту к сыну своего камердинера, который был его верным спутником в веселой молодости, и дал мальчику возможность учиться. Это была огромная, удивительная удача. Дети слуг росли среди слуг и чаще всего становились слугами. Если проявляли особенную сообразительность – то привилегированными слугами. Они не учились грамоте, им не нужна была латынь. В конце концов, занятия в школе – удовольствие не бесплатное, да и пока мальчик учится, он не может работать. Но по затейливой прихоти судьбы Кристофу Плантену повезло попасть в школу и учиться вместе с детьми Порре и Пюпье.

Эта идиллия продолжалась несколько лет. А потом кто-то из подросших племянников каноника отправился в университет – сначала в Орлеан, потом в Париж – и Жан Плантен сопровождал его, вернувшись к подзабытым обязанностям камердинера. Кристофа он взял с собой. Возможно, в лионской школе мальчик проявлял серьезные успехи, раз отец, увидев, какие перспективы открываются перед сыном, всеми силами постарался дать ему хорошее образование.

Об этих годах в Париже почти ничего неизвестно. Очутившись в столице примерно в десятилетнем возрасте, Кристоф, по-видимому, посещал одну из церковных или городских латинских школ. Иначе трудно объяснить его способность прекрасно изъясняться как на родном языке, так и на латыни, знание испанского, знакомство с античными авторами. Вся его обширная переписка показывает хорошее классическое образование, которое в те далекие времена было доступно лишь очень немногому числу людей.

Как такое образование мог получить сын слуги? Формальных запретов на обучение для детей простолюдинов не существовало, скорее, все упиралось в деньги. Платить за учебу и за расходные материалы (бумага, чернила, письменные принадлежности), а также содержать подростка все время, пока он учится, – не каждая городская семья могла себе такое позволить. Отдавал ли Жан Плантен все свое жалованье на обучение сына, отказывая себе в самом необходимом? Были ли у него какие-то сбережения? В конце концов, не мог ли великодушный каноник Порре или кто-то еще оказать финансовое покровительство, несомненно, одаренному пареньку? Этого, похоже, уже никогда не удастся выяснить. Чувствовал ли себя Кристоф не в своей тарелке среди детей обеспеченных бюргеров и даже дворян? Или, возможно, средневековое общество, построенное на сословных барьерах и предрассудках, наконец-то начинало меняться?

Да, оно стремительно менялось, хотя и в другом смысле. Юный Плантен живет своей жизнью, посещает школу, зубрит латынь – в Лионе, как и в Париже, все мирно и спокойно. Пока что. Но в Европе бушует самая настоящая революция, хотя никто ее, конечно, так не называет. Позже, уже в XIX веке, происходящее назовут Реформацией, под этим именем события XVI века и войдут в учебники истории.

Реформация– начавшееся в 1517 году в германских землях движение религиозного обновления, переросшее в серьезнейший передел власти и собственности по всей Европе. Следствие глубокого кризиса католической церкви, совпавшего с выходом европейской экономики и социально-политической жизни на новый уровень. Деградирующая и коррумпированная церковная система все хуже исполняла свои традиционные функции и не справлялась с новыми вызовами времени. Поэтому идея о ее реформировании, удачнее всех сформулированная немецким богословом Мартином Лютером, нашла широчайшую поддержку среди аристократии, простолюдинов и даже в самом духовенстве.

Начальным событием считается публикация 95 тезисов с критикой продажи индульгенций и папства, но настоящую программу реформ Лютер излагает в трех текстах, написанных в 1520 году: «К христианскому дворянству немецкой нации», «О вавилонском пленении церкви» и «О свободе христианского человека». Они разрушают тысячелетний социально-экономический христианский порядок и формулируют принципиально новую концепцию отношения к религии и Богу. Лютер создает учение трех sola: solo gratia, solo fide и solo scriptum, делающее всю церковную структуру, включая папу римского, не более чем бесполезным пережитком прошлого. За Лютером появляются другие реформаторы: Ульрих Цвингли и Жан Кальвин в Швейцарии, а также многочисленные реформаторские секты различного толка.

В европейском обществе на рубеже Нового времени господствует религиозная картина мира, поэтому Реформация означает новое мировоззрение и коренной пересмотр всего образа жизни. Изменения происходят иногда мирно, но часто насильственным путем. Европа погружается в пучину религиозных войн. Многие современники считают происходящее концом света. Результатом Реформации станут новые социально-политические структуры и новые ветви христианства: лютеранство, кальвинизм, англиканство, баптизм.

Священную Римскую империю сотрясает религиозная смута, кроме того, по германским землям расползается самое масштабное за многие столетия крестьянское восстание. Историки оценивают число жертв крестьянских войн 1524–1526 годов примерно в 100 000 человек, при общем населении германских земель около 12 миллионов. Беспорядки перекинулись на Швейцарию, и вот уже флегматичные и рассудительные альпийские жители с увлечением убивают друг друга. К счастью, они почти сразу сообразили, что если продолжат делать это с тем же энтузиазмом, то швейцарцы в Швейцарии быстро закончатся, и на прекрасных горных лугах останутся только упитанные коровы да забавные сурки. Во Франции протестанты, называемые гугенотами, пока действуют в основном подпольно, первые столкновения начнутся, когда Кристоф уже вступает во взрослую жизнь.

В 1520 году – наиболее вероятный год рождения Плантена – Магеллан совершает свое кругосветное путешествие, Роксолана становится четвертой женой султана Сулеймана I, испанцы казнят ацтекского вождя Монтесуму, а немецкий проповедник Мартин Лютер пишет три работы, которые взорвут старый европейский порядок и станут главными идеологическими документами Реформации. В них – программа религиозной и политической реформы, картина нового мира. В год, когда родился Плантен, который выпустит эпохальную по своей культурной значимости многоязычную научную редакцию Библии, Мартин Лютер формулирует принцип sola scriptum – одну их трех основ своего учения: Бога можно постичь только через Писание; Библия – единственный источник вероучения, не священники и даже не папа римский; каждый верующий может сам придти к Богу, все, что ему нужно – это читать Библию. Но вот беда – Европа почти неграмотна.

Долгие тысячелетия процесс письма и чтения имел некую магическую подоплеку. И не случайно занимались этим поначалу именно жрецы.

Сама идея, что слова, которые кто-то однажды произнес, можно «поймать» и зафиксировать на каком-то носителе, а потом другой человек возьмет и прочтет с него информацию – те же самые слова! – казалась людям раннеписьменной эпохи волшебной и удивительной.

Следующим шагом – намного позже – стало изобретение аудиозаписи. А какой ажиотаж возник, когда научились фиксировать изображение!

Итак, мы можем «поймать» изображение и звук.

А как насчет запахов? Или, например, температуры? Что, если бы при просмотре новостей и фильмов можно было бы ощущать все это, и даже эмоции тех, кого мы видим на экране? Фантастика?

Примерно так же фантастично воспринимали древние люди письменность. И лишь с массовым распространением книг процесс письма и чтения теряет свой магический характер и становится доступен всем.

Роскошь образования

Совершенно очевидно: человек, не умеющий читать и писать, не может считаться образованным. Очевидно для нас, но не для людей на рубеже Средневековья и Нового времени. Аристократ, не умеющий ездить верхом, – вот необразованный человек. Монах, не знающий наизусть библейские тексты; купец, не способный организовать доставку товара покупателю; ювелир, не умеющий выбрать правильную огранку. 500 лет назад представления об образовании были другими.

Прежде всего, об образованности судили по знанию Библии. «Всех детей, мужского и женского пола, надлежит с третьего года жизни посылать в школу до достижения восьми лет. <…> В школе ребенка необходимо обучать основам христианской веры из Евангелий и из св. Павла»[9].

Немец Иоганн Эберлин Гюнцбург написал это в 1521 году. Далее он перечисляет, чему еще нужно учить детей, упоминается, в частности, чтение. Но ни слова о письме или счете, которые за тысячу лет до этого уже считались обязательными навыками цивилизованного человека. Конечно, в XVI веке с трех лет в школу детей никто не отдавал, но представление об образовании было примерно таким.

Кроме того, об образованности человека судили в зависимости от функций, которые он исполнял в обществе. В списке рыцарских добродетелей знание букв и умение сложить их в слова – если они вообще там значились – стояли на одном из последних мест. А вот грамотность у благородной женщины ценилась, наоборот, высоко[10].

Какова основная функция образования в современном мире? Их даже две: получение теоретических и практических навыков, необходимых для трудовой деятельности, и социализация. Сегодня жизнь западной цивилизации регулируется, помимо норм морали, множеством документов, в которых прописаны основы организации общества и правила поведения в нем: Декларации прав человека и гражданина (1789), Всеобщая декларации прав человека ООН (1948), сформулированные на их базе разделы национальных конституций, ряд кодексов – гражданский, семейный, уголовный. Законы, по которым мы живем. В Средневековье и Новом времени никаких деклараций не было. Главная и единственная книга, в которой описаны все «что такое хорошо и что такое плохо», устройство общества и место в нем человека, – это Библия. Именно там ответы на все вопросы. На Библии основано каноническое право. Светское право – средневековые кодексы, «Золотая булла», имперские и королевские законы, части римского права – подогнано под основы христианской морали. Поэтому знание Библии – не только вопрос спасения бессмертной души, но и залог правильного поведения. Ведь именно этому, помимо чтения, письма, счета и других предметов, детей учат в школе сегодня; задача школы – интеграция детей в общество посредством усвоения норм, правил и ценностей.

Нужна ли грамотность, допустим, королям? Франкские, германские и готские правители, построившие королевства на обломках Римской империи, в том числе знаменитые Одоакр и Теодорих Великий, были неграмотны. Меровингские короли умели, по крайней мере, писать свое имя. Каролинги подписывались крестиками или другими знаками вплоть до Людовика Святого. Карл Великий, как утверждает его биограф Эйнхардт, говорил на нескольких языках, даже на латыни и греческом, но писать и читать не умел. После Людовика Святого еще Людовик Немецкий и Карл Лысый сами подписывали документы, а дальше нет никаких доказательств того, что германские императоры умели писать. Оттон I Великий и Оттон II читать точно умели, Оттон III умел даже писать, хотя не слишком ровным и уверенным почерком. После трех Оттонов почти все германские императоры умели читать, но письмо европейские правители стали массово осваивать только со второй половины XIV века[11].

* * *

В Римской империи чтение и письмо были широко распространены. Иначе никак невозможно организовать управление огромной территорией: письменная коммуникация необходима для поддержания политического порядка и экономической деятельности. Существовала система грамматических и риторических школ, которые располагались в городах и финансировались гражданами. В грамматических обучали основам письма, чтения и счета, в риторических – более высокая ступень – учили вести аргументированную дискуссию, основам политики и этики, а также греческому языку и литературе.

Если смотреть в исторической перспективе, то школьная система – это детище бюрократически развитого централизованного государства. При мелком феодализме с его максимальной раздробленностью такая система, во-первых, невозможна, во-вторых, не нужна: чтобы управлять замком и прилегающими землями, достаточно одного-двух грамотных клерков. Письмо – средство коммуникации, способ хранения и передачи знаний. Его применение должно быть чем-то оправдано. Хотя бы потому, что обучение людей и содержание школ стоит денег. Никто не будет забивать гвозди дорогим и сложным микроскопом, если это можно сделать простым и дешевым молотком. Феодальная экономика с ее аграрным и мелким ремесленным производством совершенно не требовала массовой грамотности. Феодальная общественно-политическая организация (в отличие от Римской империи) – тоже.

С распадом Западной Римской империи (476 год) распалась и система школ, сведения о последних из них, расположенных в Испании и Италии, относятся к VI веку. Профессии, связанные с письмом и чтением, стали мало востребованы. VII век за ничтожным количеством сохранившихся письменных источников часто называют темным временем. Однако с VI века церковь, которая раньше не интересовалась вопросами образования, начинает создавать школы при монастырях, набирая туда способных детей для обучения чтению, письму и счету.

Посещать такие школы, которых, по сравнению с римскими, было все еще очень мало, могли как монахи, так и миряне. Античные софисты придумали понятие septem artes liberales – семь свободных искусств. Нижняя ступень – грамматика, риторика, логика; высшая – арифметика, геометрия, астрономия и музыка. Этому и учили в церковных школах, плюс, конечно же, Библии. Позже данная система станет основой европейских университетов. Но у аристократии были, как правило, домашние учителя, поэтому скоро в монастырских школах учились почти исключительно монахи. Поменялись и цели обучения: теперь читать учили, чтобы читать Библию, считать – чтобы рассчитывать даты церковных праздников, а музыке – для литургического пения.

Реформаторское церковное движение, в VIII веке распространившееся из Ирландии по всей Европе, продвигало, среди прочего, идею единого образца латыни для всего христианского мира. До этого все писали по принципу «как слышится, так и пишется», не задумываясь о правилах, орфографии и грамматике. После реформы латынь стала международным языком общения образованных людей.

Около 800 года Карл Великий основал придворную академию и ряд придворных школ. При Каролингах появились также кафедральные школы, дающее более серьезное и качественное образование, чем монастырские. Доступ туда был открыт клирикам и мирянам, но последние должны были принадлежать к высшим слоям общества. Выходцы из бедных семей, чтобы получить образование, должны были сначала стать монахами.

С X века появляются монастырские школы, разделяющие обучение на интернов и экстернов: интерном учились будущие монахи, экстерном миряне. Весь учебный материал производился тут же в монастырях. В XI веке появляются и первые частные школы – самые обычные, вроде современных: родители платили – дети учились.

С ростом значения городов с XIII века монастырские школы уступают позиции кафедральным, а потом и городским. Городские школы – это новый этап в развитии образования. Но прежде чем рассуждать об их принципиальном отличии от церковных, необходимо прояснить один важный вопрос, а именно: что в Европе на рубеже Нового времени понималось под грамотным человеком.

* * *

В современном образовании чтение и письмо всегда идут вместе. Эта связь для нас естественна. Но она далеко не очевидна. Как не очевидна и связь между чтением и пониманием. Для наглядности проведем эксперимент: найдите в интернете любой текст на норвежском языке (если знаете германские языки, возьмите итальянский или португальский) и прочтите его вслух. Вы знаете латинские буквы, можете сложить их в слова и произнести фразы. Но можете ли вы сказать, что свободно читаете по-норвежски, не понимая содержания текста?

Основная часть того небольшого количества людей, которые в начале XVI века считались грамотными, читали именно так: громко, четко и не особо понимая, что читают, утверждает британский историк Роберт Хьюстон, обозначая таких людей как «полуграмотные»[12]. Ничего удивительного в этом не было. Чтению обучали с помощью повторения слов по буквам и заучивания их написания наизусть – методика скорее вредная, чем полезная, к тому же малоэффективная. Обучение велось с помощью телесных наказаний. И так последующие 300 лет, вплоть до середины XIX века.

«Вопрос в том, как дети, несмотря на все это, все равно умудрялись научиться читать», – замечает немецкий педагог Хорст Бартницки. По его мнению, большинству учеников это так и не удавалось: начиналось школьное или домашнее образование всегда с заучивания наизусть религиозных текстов, чтение этих же самых текстов рассматривалось как следующий этап; иными словами, ученики «читали» то, что уже знали наизусть. Небольшая часть детей постепенно понимала смысл процесса и училась читать сама, для остальных же любой незнакомый текст представлял непреодолимую трудность[13].

Совсем другой уровень чтения – умение читать «про себя», понимая и, главное, осмысливая прочитанное, а также свободно читать незнакомые тексты. Это уже уровень старших классов латинской школы, а то и университета, до него поднимались лишь немногие.

Читать учились по Библии и преимущественно для того, чтобы читать Библию. Весьма сложные тексты Священного Писания с обилием специальных терминов, имен и топонимов непонятны обывателю, тем более ребенку. Прихожанам полезно знать отдельные важные отрывки и эпизоды, их лучше даже заучить наизусть, и при случае уметь прочитать. «Целью образования была интеграция ребенка в христианскую общность, усвоение им основных ритуалов и правил, вопрос понимания в данном случае не стоял»[14], – пишет Бартницки. Церковь скептически относилась к идее, что простые люди могут самостоятельно понять Библию, поэтому чтение предполагалось под руководством священника, а школьное образование еще долго была основано на заучивании наизусть. Даже протестанты, первоначально с энтузиазмом рассуждавшие о Priestertum aller Gläubigen[15], не избежали этого.

В Средневековье и в начале Нового времени люди не видели никакой обязательной связи между чтением и письмом. Конечно, было очевидно, что книги кто-то пишет. Под словом «пишет» следует понимать не «сочиняет», а «записывает». Потому что это воспринималось как два принципиально разных занятия. И если чтение считалось «искусством», которым владеет образованный человек, то письмо – технической специальностью, ремеслом[16]. Почти никто из средневековых литераторов, как писателей, так и поэтов, писать не умел – диктовали текст профессиональному писцу. Часто они даже и читать не умели. Если автору приходилось работать с книгами при сочинении текста, их зачитывал специальный чтец[17]. Впрочем, обычно функции письма и чтения выполнял один клерк – этакая живая машина, универсальный компьютер. Если подумать, многие литераторы XIX и XX века тоже ведь сами ничего не записывали – диктовали машинистке: Толстой, Достоевский, Марк Твен, Генри Джеймс. А для прослушивания необходимого контента, скажем, интервью, позже появились диктофон и магнитофон. Сегодня все эти функции сосредоточены в компьютере. Современные авторы умеют пользоваться компьютером, тогдашние умели пользоваться клерком.

Зачем человеку что-то писать, если того не требует его профессия? Разве крестьянину, ремесленнику или даже рыцарю так уж необходима способность формулировать собственные мысли на бумаге? На очень недешевой, кстати, бумаге. Или еще более дорогом пергаменте. Это ведь действительно во многом вопрос денег: обучение письму и его регулярная практика требуют бумаги, чернил, письменных принадлежностей. Исследователи сходятся на том, что писать в XVI веке и ранее умели гораздо меньше людей, чем читать. Недворянские дети ходили в школу обычно не дольше двух-четырех лет, успевая научиться только чтению (если вообще успевали), взрослым для соблюдения религиозных ритуалов тоже достаточно было чтения, писать ничего не требовалось, да и в повседневной жизни письмо было востребовано меньше, чем чтение [18].

Школьная программа была построена довольно своеобразно: сначала детей учили только читать, и лишь потом, через несколько лет, начиналось обучение письму, а в самом конце и счету. Тех, кому повезло доучиться до старших классов, обучали, по сути, обычному копированию, то есть тому, как правильно перерисовать буквы и слова, понимать копируемый текст было совершенно необязательно[19]. Профессиональные писцы-переписчики – это аналог современных копировальных аппаратов, а вот те, кто умел писать под диктовку, – это уже продвинутое программное обеспечение (есть такие программы, распознающие голос и переводящие его в текст). Впрочем, для обычного человека обучение письму часто заключалось в том, что ему показывали, как пишется его имя, и если он мог повторить этот трюк – считалось, что писать он, в общем, умеет. Но если вы научитесь писать, скажем, символы японской слоговой азбуки хираганы – сможете ли вы сказать про себя, что умеете писать по-японски?

Аналогичный процесс обучения на заре компьютерной революции выглядел так. Телефонный голос из техподдержки терпеливо объясняет: нажмите сюда, откройте вот это окно, в нем кликните на такой-то значок, в появившемся меню выберите пункт такой-то, нажмите ОК; все, вы подключились к интернету. Запомнив эту последовательность действий, большинство могло ее повторить, так что не приходилось звонить к техподдержку каждый день. Но понимали ли пользователи при этом, что происходит в операционной системе и в компьютере?

Еще один показатель образованности – умение хорошо считать. Оно намного важнее, чем письмо, потому что считать приходится деньги, да и многое другое помимо денег. В описываемые времена по способности считать и складывать простые числа даже определяли в суде дееспособность человека[20].

Высший уровень образованности – знание латыни. Не заученных наизусть молитв, а на уровне понимания и способности писать тексты. Это категория людей, имеющих настоящее классическое образование, составляла к концу Средневековья 1–2 % европейского населения. Они представляли собой некую общность интеллектуалов, правда, рассеянных по всей Европе, которые могли наслаждаться всеми имеющимися на тот момент достижениями человеческой мысли. Эта эксклюзивная группа противопоставляла себя illiterati – средневековое обозначение для тех, кто латыни не знал, – то есть всем остальным. Латынь была языком не только религии, но и высшего образования и науки[21].

* * *

Принципиальное отличие городских школ от монастырских и кафедральных состояло в цели образования и назначении приобретенных навыков. Уже в далеком XI веке купеческие гильдии и ремесленные цехи начинают нанимать «нотариусов» – клерков, которые читают и пишут для них все, что необходимо; в конце XIII века в Ганзейском союзе появляются бухгалтерские книги, которые ведут, опять же, наемные специалисты. До логичной, казалось бы, идеи посылать собственных детей в школу для обучения чтению и письму, гильдии еще не дошли[22]. Однако экономика усложняется, производство растет, торговля становится международной – и теперь уже не всей гильдии, а каждому хоть сколько-нибудь крупному купцу необходим такой клерк. Постоянно иметь его при себе и возить с собой во все поездки выходит накладно, неудобно, да и мало ли какую коммерческую тайну он может невольно или нарочно разболтать… Все идет к тому, что рано или поздно придется учиться грамоте самим.

Городские школы – независимые от церкви и подчиняющиеся городским властям – появляются в XIII веке в крупных, а в XIV веке уже и во многих средних городах. Финансируют их, в основном, богатые купцы. Они и «заказывают музыку»: меньше религиозных текстов, обучение чтению и письму тематически ориентировано на реальную экономику. Считать дети купцов и ремесленников учатся не для расчета церковных праздников, а для ведения бухучета, так что арифметика изучается особенно тщательно, причем с XIV века используются арабские цифры, которые для бизнес-документации гораздо удобнее римских. Город нанимает учителей и составляет школьную программу с учетом экономической ситуации и спроса на конкретных специалистов, которые нужны для торговли, ремесел, управленческой службы. Наиболее плотная сеть латинских городских школ – в Италии[23]. Севернее Альп самый экономически развитый и наиболее урбанизированный регион к середине XV века – Нидерланды, там число городских школ быстро растет, и их благотворное влияние на экономику становится очевидным. И если в Амстердаме, который тогда считался глубокой провинцией, около 1500 года было всего две городских школы, то в продвинутом Антверпене – целых пять[24].

В XV веке чтение, письмо и счет уже считаются абсолютно необходимыми умениями для предпринимателя, а между «учеными» и «неучеными» появляется прослойка «образованных», которые владеют определенными знаниями, необходимыми в общественной и экономической жизни, не занимаясь при этом наукой. В это же время начинается быстрый рост книжной продукции – пока что рукописной. Широкое распространение бумаги, которая вытесняет пергамент, существенно удешевляет книги. Спрос на них растет. Гутенберг занялся изобретением печатного пресса вовсе не потому, что это весело и интересно, – он искал рентабельный способ увеличить и улучшить книжную продукцию, потому что на тот момент это было актуальной проблемой в книжном бизнесе.

* * *

В современной историографии в один голос утверждается, что главная причина скачкообразного повышения уровня грамотности в Европе XVI века – это Реформация, в частности, лютеранский принцип sola scriptum. И это правда. Но был и более ранний скачок – в XV веке, и без него никакой Реформации наверняка не было бы: без новой экономической реальности, когда все больше людей умели и хотели читать, без гуманизма, без развитой типографской инфраструктуры и книготорговли, которые позже сделали возможным распространение реформаторской литературы[25]. Можно говорить о двух параллельно развивающихся трендах – экономическом и религиозно-политическом. Люди учились читать, чтобы получить практические знания, иметь лучшие профессиональные шансы и добиться успеха в жизни. Люди учились читать, чтобы постичь некую абстрактную истину, понять законы существования этого мира и найти свое место в нем. И эти два стремления легко могли сочетаться в одном человеке.

В XV веке мир радикально расширился: португальцы обогнули Африку и достигли Индии, а в начале XVI столетия доплывут до Китая; в начале века люди еще жили на плоской Земле, к концу его Колумб, руководствуясь идеей шарообразности Земли, открыл Америку. Произошли серьезные изменения в экономике, усложнилась деловая активность, состоялись политические и управленческие реформы. Зарождается мануфактурное производство с разделением труда и использованием техники. Появляются новые типы организации и более сложные технологии. Не везде, конечно. Но там, где это случилось, людям вдруг понадобилось умение читать и даже писать. Информации становится все больше. Намного больше.

Немецкий исследователь в области теории коммуникаций Рудольф Штёбер считает, что начало XVI века очень напоминает наш «век глобализации». Скачкообразно расширяется и уплотняется сеть международной торговли; предприятия открывают и завоевывают иностранные рынки, обосновываются в землях с чужой культурой и менталитетом; возникают и связываются между собой новые информационные каналы. Новые технологии и изобретения, дух предпринимательства и научные открытия определяют лицо эпохи. Экономические центры тяжести смещаются, теперь растут города и предприятия, занимающиеся международной торговлей и высокими технологиями. Люди вдруг получают доступ к огромному многообразию товаров, а еще ошарашены количеством свалившейся на них информации – о ближних и дальних странах, их культурах и обычаях, о событиях, личностях…[26]

Торговые центры становятся центрами информационными. В Аугсбург стекаются новости из Италии и из Нового Света – потому что тамошние купцы финансируют атлантический флот. Чтобы потом разойтись по всей Европе. Вена собирает новости из Балканского региона; Кельн – из германских земель, Фландрии, Испании, Англии, Франции; Гамбург и Любек – из Скандинавии. Потребление информации стремительно растет, а значит, ее нужно фиксировать и тиражировать. Кроме того, грамотности требует изучение и применение новых технологий. Если бы европейцы не осознали, что школы – это экономически выгодно, никто не стал бы содержать помещения, платить учителям и лишать детей возможности полноценно работать с раннего возраста.

На рубеже XVI века открывается все больше школ, и все равно их постоянно не хватает. Впрочем, в некоторых регионах с рассеянным населением (Скандинавия, Пиренейский полуостров, Альпы) грамотность распространяется в основном через домашнее обучение.

В высоко урбанизированных местностях с большой плотностью населения и большим количеством школ грамотность выше. Однако не стоит представлять себе нечто вроде современной системы образования, когда сеть школ покрывает всю страну, охватывая каждый город и деревню, а в школу ходит каждый ребенок. Школ все еще очень и очень мало. Обязательного посещения пока что нет, и в большинстве стран еще долго не будет. Они существуют только для тех, кто осознает важность образования, а также имеет средства его оплатить.

И снова придется затронуть финансовый аспект: у простого люда доступ к печатным книгам, которые становятся носителем всевозможных знаний и инструментом образования, даже с началом Реформации все равно был ограничен – банально по причине их дороговизны. Общественные библиотеки, где такие существовали, были редкостью. Исторические данные показывают, что с середины XVI века все больше и больше людей владело книгами, но это были не самые бедные люди[27]. О важности для повышения уровня грамотности тех дешевых изданий, которые начал выпускать итальянец Альд Мануций, а за ним – гораздо более массово – Кристоф Плантен, мы еще поговорим.

Доступ к школьному образованию, который был далеко не у всех, зависел от множества факторов: регион проживания, пол, происхождение, обеспеченность семьи и принадлежность ее к той или иной профессии, и многое другое. Большую роль играло вероисповедание. Из лютеранского принципа sola scriptum следует желательность массового обучения чтению: еще в 1524 году Мартин Лютер обратился к правителям немецких земель с требованием учредить как можно больше школ. И впоследствии введение обязательного школьного образования началось именно в протестантских землях. Протестанты были намного более грамотными, чем католики, владели в среднем большим количеством книг. Если в 1520 году в герцогстве Вюртемберг было 89 школ, то в 1600-м уже 400. В местах, где католики и протестанты жили рядом (Франция, Швейцария, Нидерланды), протестанты были всегда более образованны. Среди них была выше доля ремесленников, купцов и представителей свободных профессий – эти занятия предполагали грамотность[28].

Образование женщин строилось совершенно по иному принципу. Все, что говорилось выше о школах, – говорилось о школах для мальчиков. Девочкам требовались другие качества и способности, а обучение происходило обычно дома или в монастыре. В большинстве стран Европы женщина вплоть до эпохи Просвещения – за исключением отдельных случаев – не принимала участия в общественной жизни. Отступали от этого правила только Нидерланды.

Серьезной проблемой для распространения грамотности стало многообразие наречий и диалектов, на которых говорили в Европе. Людей нужно обучать чтению и письму – к этой мысли к началу XVI века уже начали привыкать. Но на каком языке учить? Даже в 1800 году семь из десяти жителей Уэльса не говорили по-английски, только по-валлийски. Франция вплоть до революции и даже после нее была лоскутным ковром в плане диалектов: классический французский (langue (Toil), который используется сейчас, к 1790 году был преобладающим языком только в 15 из 89 департаментов. При общем населении 28 млн человек 6 млн вообще не говорили на французском и не понимали его, еще 6 млн понимали, но говорили довольно плохо. Только 3 млн могли говорить на «официальном» французском нормально. В тех регионах, где преобладал старый южный диалект языка (langue d’oc), грамотность всегда была существенно ниже[29].

Германия вплоть до XX века – пестрое собрание диалектов, носители которых даже сегодня могут не понимать друг друга.

Чтобы организовать массовое системное школьное обучение, нужно, чтобы люди говорили на одном языке, чего европейским странам не удавалось достичь очень долго. В этом плане перевод Лютером Библии на немецкий язык – начало современного Hochdeutsch – эпохальное событие, ведь эта Библия дала начало единому немецкому языку. Французский толковый словарь Робера Этьенна – примерно той же важности. Подготовленный Корнелисом Килианом и изданный Плантеном голландский толковый словарь, с которого начался единый литературный голландский язык, – огромный шаг к тому, чтобы научить Нидерланды читать и писать.

* * *

Идея об обязательном посещении школы для всех впервые была реализована протестантами. Но не лютеранами, а кальвинистами. В 1536 году с подачи Жана Кальвина обязательное посещение ввели в Женеве, через пару лет – в Берне. В 1592 году оно появилось в немецком герцогстве Пфальц-Цвайбрюкен, шесть лет спустя – в Страсбурге. В 1616 году в Шотландии «Законом об учреждении школ» оно было введено в каждом приходе (с 1496 года там уже было обязательное посещение школы для дворянских детей). Но это были, скорее, капли в море. В течение XVII века мелкие немецкие государства одно за другим учреждали у себя обязательные школы. Но о школьной системе можно говорить лишь с XVIII века, когда крупные государства постепенно становятся централизованными: в 1717 году Фридрих II Великий создал систему школ и ввел обязательное образование (но не посещение школы!) в королевстве Пруссия, в 1774-м – при императрице Марии-Терезии – оно появилось в Австро-Венгрии. Во Франции систему начальных школ создали только в 1833 году, а в Норвегии публичные школы появились, например, еще в 1739 году.

Основная разница между обязательным образованием и обязательным посещением школы состояла в том, что качество внешкольных занятий невозможно было проконтролировать. Скажем, по прусским законам, глава семьи был обязан дать детям образование, но посещение школы предполагалось на случай, «если он не может или не хочет обеспечить обучение в своем доме». Состоятельные семьи обычно нанимали учителей. И школа и учитель стоили денег, а до школы нужно еще как-то добираться… В общем, подсчитав все расходы, глава семьи мог придти к выводу, что домашний учитель – особенно если детей в семье много – не сильно дороже. Впрочем, он мог обучать детей и сам: чтение, письмо, счет – требовались начальные навыки. И это было бесплатно! Проследить, хорошо ли отец, заявивший, что обучает своих детей дома, учит их, и учит ли вообще, было в те времена нереально. При этом тогдашние родители часто возмущались тем, что государство указывает им, как воспитывать детей, вмешиваясь в их родительские права[30].

В XVIII веке подавляющая часть населения Западной Европы жила в сельской местности, дети с ранних лет работали со взрослыми. Даже если родителям пришлось теперь отпускать их учиться – найти помещение для школы часто было непросто, не хватало и учителей, детям всех возрастов приходилось учиться в одном классе. В Австро-Венгрии на момент принятия в 1774 году закона об образовании школу посещала только одна шестая часть детей школьного возраста. Впрочем, к 1784 году эта доля составляла уже три пятых, а в 1828 году – девять десятых. При сыне Марии-Терезии Иосифе II начальные школы для мальчиков стали даже бесплатными!

Но за школьное образование девочек родителям по-прежнему приходилось платить[31].

Введение всеобщего школьного образования в XVII–XVIII веках было реакцией тогдашних правителей на два тренда, которые стали результатом массового распространения доступной по цене книжной продукции: бурное развитие науки и техники и рост критического мышления и вольнодумства. Ключевую роль в этом сыграл типографический концерн Плантена. Теперь печатная книга стала основным носителем знаний, а чтение оказалось важнейшим навыком при обучении любой более или менее сложной профессии, так что подданных нужно было срочно учить читать. С другой стороны, нужно было знать и контролировать, что именно они читают и как осмысливают прочитанное, научить их мыслить единообразно и лояльно (сегодня это называется вторичной социализацией), иначе рано или поздно революции не избежать. Обе задачи должно было решить обучение детей по единой школьной программе.

* * *

Но в годы юности Кристофа Плантена у правителей пока что другие заботы. Никакой школьной системы не существует, научиться читать и особенно писать даже в Париже можно лишь в немногих местах, попасть куда может вовсе не каждый. Доступ к образованию во Франции в первой половине XVI века ограничен, тем более для детей простолюдинов. Выше не случайно говорилось об огромной удаче – без нее шансов выучиться чтению и письму, этим уже набирающим популярность, но все еще довольно редким умениям, у маленького Кристофа попросту не было. И здесь самое время задать вопрос о количестве грамотных: так сколько же их все-таки было?

Никаких точных цифр назвать нельзя. В XVI веке не то что демографической статистики не велось – даже обычных переписей не проводилось, так что данные о населении европейских стран у нас есть только приблизительные. Объективные индикаторы или источники, дающие представление о ситуации с грамотностью, найти сложно. Одним из таких источников стали брачные свидетельства, по которым хотя бы можно определить, какой 5 процент мужчин и женщин умел писать собственное имя. Как мы знаем, письму в тогдашних школах обучали после чтения, так что логично предположить, что эти люди умели читать – хотя бы на «полуграмотном» уровне.

Сколько-нибудь полных данных по времени Плантена у нас нет. Столетием позже, в XVII веке, уже после реформ образования, вызванных Реформацией и Контрреформацией, во Франции только 30 % мужчин и 14 % женщин могли поставить подпись, а не крестик, под собственным брачным свидетельством. В Англии эти проценты были выше, чем во Франции. В урбанизированных Нидерландах выше, чем в Англии: в 1630 году в Амстердаме почти две трети мужчин и только треть женщин могли поставить свое имя на брачном свидетельстве[32]. Эти люди были, по крайней мере, в состоянии разбирать ранее заученные наизусть религиозные тексты. Но вопрос о том, сколько из них были грамотны в нашем понимании этого слова – то есть в состоянии читать и понимать незнакомый текст – остается открытым.

Информацию об образованности тогдашних европейцев могут дать и более экзотические документы. Скажем, по данным испанской инквизиции, число обвиняемых, хорошо знакомых с десятью заповедями, увеличилось с 40 % в 1560-1570-е годы до 80 % в 1580-е; число «полностью неграмотных» (то есть, видимо, с заповедями совсем незнакомых) сократилось в это же время с 50 % до 10 %[33].

Среди разрозненных данных, приводимых разными авторами, мы находим следующие интересные цифры. К началу Реформации (1517 год) в Священной Римской империи умели читать в среднем от 10 % до 30 % городского населения, в Англии этот процент был выше и еще намного выше в Нидерландах[34]. К концу Средневековья писать умели точно меньше 10 % мужчин в Европе, доля женщин, освоивших письмо, была ничтожно мала[35]. В середине XV века не все студенты немецких университетов умели писать, хотя академические занятия уже включали в себя записывание лекций. Впрочем, к началу XVI века они писать научились[36]. В северной Англии процент неграмотных среди дворян снизился с 30 % в 1530 году почти до нуля в 1600 году, но в сельской местности доля неграмотных была по-прежнему более 90 %[37].

Тот по-настоящему взрывной рост грамотности до 90-100 % в крупных городах, который стал пиком второй информационной революции, и в котором Officina Plantiniana сыграла огромную роль, наблюдается далеко не сразу после изобретения печатного пресса. И даже еще не при Плантене. Радикальное расширение ассортимента книжной продукции, ее удешевление, огромные тиражи – для своего времени это было, несомненно, революционно. Особенно учитывая то, что было раньше. Плантен был первым из тех, кто сделал книгопечатание массовой технологией, а печатную книгу – главным вместилищем знаний. Но понадобились еще пара столетий, чтобы на основе нового носителя информации возникли новые формы образования и школьная система.

По меркам, скажем, XVI века, наш мир живет просто с бешеной скоростью, нам же, наоборот, жизнь того времени может показаться удивительно медленной. Между выходом книгопечатания на массовый уровень и массовой грамотностью прошло немногим более двухсот лет – это долго или быстро? Если учесть тот факт, что европейскому школьному образованию, чтобы эволюционировать до городских латинских школ – примерного аналога римских городских школ, – понадобилась почти тысяча лет…

В XVII веке грамотность уже играла намного более важную роль в жизни человека, чем в конце XV века. К 1800 году она стала абсолютно необходимой в общественной и экономической жизни. Родилась новая культурная Вселенная[38]. В Скандинавии после кампании по ликвидации неграмотности при введении в стране лютеранства в середине XVII века только треть взрослых могла выдержать в церкви экзамен на чтение (чтение значимых мест из Библии), через сто лет этот экзамен выдерживали уже четверо из пяти. В середине XVIII века в Париже и Лондоне грамотного населения было уже 90 %[39].

С другой стороны, в сельской местности Англии и Франции в это же время почти такой же процент неграмотных. В Германии в 1750 году, по утверждению одного педагога, только 10 % людей были способны к критическому осмыслению прочитанного текста, а другой педагог сообщает, что данные по северной части Франции дают долю «хорошо образованных» людей менее чем 5 %[40]. Некоторые страны как будто вообще выпали из информационной революции: в 1890 году 76 % португальцев старше семи лет были неграмотны, в 1911 году эта доля составляла 70 %, в 1930-м – 68 %, и только в 1940-х годах больше половины португальцев умели читать и писать – этого уровня Англия достигла на 100 лет, а Германия и Шотландия на 150 лет раньше[41].

* * *

В заключение экскурса об образовании стоит, пожалуй, затронуть распространенное представление о поголовной грамотности монахов и священников в «темной» средневековой Европе: безграмотные рыцари, безграмотные крестьяне, почти безграмотные горожане – и грамотное духовенство, носитель всех возможных знаний. Миф или не миф? Не стоит, конечно, абсолютизировать, но уровень образования в духовном сословии и вправду был намного выше, чем в других. Христианство – книжная религия, так что навыки чтения и письма, несомненно, были необходимы для тех, кто нес слово Божье.

По каноническим правилам человек, не умеющий читать, не мог стать священником. Но из каждого правила, как известно, бывают исключения, да и под умением читать, как мы выяснили, часто понималось умение идентифицировать буквы и складывать из них слова, без понимания смысла текста. Священников нужно было много, спрос на них постоянно увеличивался с ростом населения. Их основная функция состояла в том, чтобы знать Священное Писание и разъяснять его смысл прихожанам, а помнят ли они его наизусть или читают, могут ли читать другие, посторонние тексты – так ли это важно?

Да, в Средневековье образование перешло в руки духовенства. Из присутствия в монастырях детей некоторые авторы – не обязательно обоснованно – делают вывод, что там существовали школы в современном смысле этого слова. Но вообще-то детей отдавали туда для христианского воспитания, по пути обучая чтению – оно шло скорее как дополнительный навык с прицелом на чтение религиозной литературы[42]. Не будем забывать о том, что в монастырях воспитывали также и девочек, и вот их читать никто не учил. Обучение письму, которое, как мы помним, воспринималось больше как ремесло, действительно долгое время было монополией монастырских и кафедральных школ. Но это было не «образование», а именно обучение «специальности», которую получали не все монахи, а только некоторая их часть.

А теперь несколько примеров из Средневековья. На имперском синоде во Франкфурте в 1007 году на документе об основании епископства Бамберг, под которым подписались почти все епископы империи, нет ни одной собственноручной подписи – только крестики! Документы знаменитого аббатства Санкт-Галлен в Швейцарии, дошедшие до нас из XIII–XIV веков, показывают, что далеко не все монахи и священники умели писать.

В 1320 году в бенедиктинском аббатстве Сен-Пон близ Ниццы из 18 монахов (десять из них четко определили себя как священники) 16 писать не умели. В немецком Миндене в 1324 году 8 из 14 каноников не умели писать, в Вюрцбурге в 1333 году – 5 из 6, в Бамберге в 1422 году – 6 из 12[43].

Ничего страшного в неумении писать для монаха или священника не было. Для епископа тем более: все документы подготавливались канцелярией, имя епископа писал клерк, оставалось лишь поставить крестик или приложить персональную печать. Если задуматься: сегодняшние руководители тоже сами не составляют и уж тем более не пишут от руки и не набирают на компьютере текст документов. Секретарь подготавливает текст, печатает имя и инициалы шефа, тому остается поставить подпись – какую-нибудь непонятную закорючку, не так уж сильно отличающуюся от крестика.

Судя по документам Святого престола XIII–XIV веков, неграмотными в церкви считались только те, кто не умел читать. И среди носителей высоких духовных санов такие тоже были, особенно много в Италии. Известны случаи увольнения епископов в связи с несоответствием занимаемой должности – они не умели читать[44]. Не будем углубляться в то, как эти епископы свои должности получили, – церковные посты на протяжении веков с успехом продавались, даже и неграмотным. По-видимому, в упомянутых случаях неграмотность епископа становилась формальным предлогом для увольнения в борьбе за теплое местечко. В то же время, к концу XIV века многие представители духовенства, прежде всего каноники, начинают активно посещать университеты, которых появляется в Европе все больше. Теологические факультеты, представляющие, так сказать, научное христианство, растут и процветают. Одним из таких священников, в начале XVI века учившихся во французских университетах, был каноник Порре. Об университете мечтал и юный Кристоф Плантен.

Крушение надежд

Сыну камердинера, пусть даже талантливому и достаточно образованному, мечтать об университете было бы слишком смело. Но Кристоф надеялся. Знал, что у него хватит способностей. Хотел стать ученым. В принципе, формальных бюрократических преград для этого не было. Тот же Мартин Лютер, отучившийся в университетах Эрфурта и Виттенберга и получивший докторскую степень по теологии, происходил из простолюдинов – его отец был горнорабочим. Правда, разбогатевшим горнорабочим, сумевшим купить имение и избраться в городской совет. У Жана Плантена таких средств, по-видимому, не было. В один прекрасный день он вернулся из Парижа в Лион, чтобы, прихватив там следующего молодого Порре или Пюпье, отправиться с ним в университет Тулузы. А четырнадцатилетнего Кристофа оставил в Париже совсем одного.

Прежде чем назвать Жана плохим отцом, стоит заметить, что 14 лет в то время – это уже далеко не ребенок.

Это как раз тот возраст, когда от молодого человека ожидалось вступление во взрослую самостоятельную жизнь. Современные тинэйджеры считаются большими детьми чуть ли не до 20 лет, не неся никакой ответственности за собственную судьбу. А тогда в 14 лет юношам можно было жениться. В 14 лет, и даже раньше, молодые люди начинали обучаться профессии, а те, кому родители не могли предложить материальную поддержку, – зарабатывать на жизнь сами. Те, кто выбирал какое-то сложное ремесло, в 14 лет как раз поступали учениками к мастеру, чтобы учиться и параллельно работать. Поэтому не стоит жалеть «брошенного» отцом мальчика – сам себя он в тот момент вряд ли жалел. Впрочем…

Кристоф остается в столице совершенно один, с некоторой суммой денег «на обучение», которой на университет явно не хватит. Чувствует ли он себя потерянным? Одиноким? Разочарованным? Обижен ли на отца? Если честно, неизвестно, обещал ли Жан сыну что-то конкретное, или парень просто верил в то, во что хотел верить, втайне надеясь, что все может получиться. Учитывая обстоятельства, отец и так, похоже, сделал для него все, что мог, и даже больше. Уже в зрелом возрасте в одном из писем Плантен упоминает о том, что в юности хотел стать преподавателем или ученым – оба занятия подразумевают высшее образование[45]. Конечно же, он надеялся, что отец заберет его в Тулузу, как обещал, возможно, в тамошний университет, однако этого не произошло.

Так о чем же именно мечтал молодой Плантен?

Первые университеты появляются в Европе в XI веке. Самыми старыми считаются юридическая школа в итальянской Болонье, основанная в 1088 году, и медицинская школа в итальянском же Салерно, созданная в 1057 году.

Но это были, по сути, просто самостоятельные факультеты, не более чем с пятью преподавателями каждый, скорее, «протоуниверситеты». В XII–XIII веках учреждены первые настоящие университеты: в Париже (между 1150 и 1170 годом), Оксфорде (1167 год), Кембридже (1209 год), Саламанке (1218 год), Монпелье (1220 год) и Падуе (1222 год).

Эта первая волна основания университетов отлично укладывается во временные рамки так называемой Investiturstreit в Священной Римской империи – борьбы за инвеституру (право назначения епископов и аббатов) между светской и духовной властью, то есть между императором и папой римским. Епископы и аббаты на имперских территориях – все-таки правители, так что император считал их назначение своей прерогативой; папа же заботился об их лояльности церкви, поэтому приписывал данное право себе. В стремлении к независимости от Святого престола германские императоры задумались о необходимости иметь в канцелярии собственных специалистов, клерков и чиновников, умеющих читать, писать и знающих право; до сих пор эти функции исполняли ученые монахи.

Так что правовую школу Болоньи (тогда город находился в пределах империи) они всячески поддерживали, а в 1155 году Фридрих Барбаросса официально закрепил ее правовую автономию.

Папы тоже поняли всю пользу зарождающихся университетов и попытались взять этот процесс под свой контроль, чтобы сохранить монополию церкви на знания. Развитие Парижского университета проходило уже под патронажем Рима.

Но университеты всегда стремились к независимости. Словосочетание «академическая свобода» практически священно для любого европейского университета и по сей день.

Европейский университет позднего Средневековья и Нового времени – это свободная общность студентов и преподавателей с широкими правами самоуправления. Настолько самостоятельная, что университеты могли даже вершить правосудие. Существовало понятие civitas academica – «академическое гражданство»: преподаватель или студент находился под юрисдикцией не страны или правителя, а университета – как будтопереезжал в другую страну. Первым этапом обучения были семь свободных искусств, после этого студентмог выбирать, что изучать дальше: право, медицину или теологию. До получения ученой степени магистра или доктора оставались учиться немногие. Большинство дворян ограничивалось свободными искусствами, даже не все представители духовенства продолжали теологическое обучение до конца. Но молодой Плантен, похоже, метил на самый верх – чтобы стать преподавателем, нужно было получить степень магистра, а если строить академическую карьеру ученого, часто приходилось пройти весь долгий путь – до докторской степени. Таких людей во всей Европе тогда было всего несколько сотен.

В то время университеты представляли собой своеобразные закрытые элитарные корпорации, причем элитарность выводилась не из происхождения или богатства, а из обладания знаниями и доступа к ним. В современном мире ощущение привилегированности давно пропало – в крупных университетах учатся по несколько десятков тысяч человек, и доступ туда в большинстве стран открыт почти для каждого, кто обладает достаточными способностями: даже страны с платным высшим образованием предлагают молодежи гибкую систему студенческих кредитов. Но во времена Плантена университеты, которых уже довольно много, все еще остаются эксклюзивными заведениями – храмами знаний, доступ в которые открыт лишь немногим посвященным. Молодому юноше, влюбленному в книги, университет должен был казаться волшебным миром, живущим по своим магическим законам, где вершится великое таинство науки и лучшие из умов трудятся вместе в мире и гармонии, объединенные общей священной целью – создание и сохранение знания.

С сегодняшней точки зрения назвать тогдашние университеты средоточием всех знаний мира, конечно, сложно. Во-первых, в Европе понятия не имели о науке и философии Азии и даже мало что знали о достижениях соседей – арабского Востока. Во-вторых, вся совокупность европейских научных знаний того времени была, если сравнивать с современностью, очень небольшой, а наука основывалась в меньшей степени на актуальных открытиях и достижениях, и в гораздо большей – на наследии прошлого. Очень ценились античные авторы. Их тексты за прошедшие столетия много раз переписывались, накапливая неточности, ошибки, анахронизмы и вольные интерпретации. В XVI веке стало модным находить наиболее старые версии античных трудов, чтобы прочитать «оригиналы», свободные от средневековых комментариев, компиляций и обработок. Греческая философия была образцом философии, римское право – эталоном в правовых дисциплинах, работы Гиппократа, Галена, Авиценны – учебниками по медицине, античные труды по астрономии и физике считались актуальными и научно верными. Любой студент должен был, прежде всего, изучить «древних» и руководствоваться их познаниями.

Современные студенты тоже сначала изучают классиков, а таже историю своей будущей профессии, которая и вправду часто уходит корнями куда-то в античность. Студенты-юристы, готовясь к сессии, недоумевают, зачем им история римского права, когда Рим давно уже пал, студенты-медики злятся, что ко всему прочему им приходится тратить время на Гиппократа, Галена и Парацельса, а уж будущие инженеры тем более не могут взять в толк, зачем их пичкают философией древних.

Подобные исторические экскурсы ограничиваются обычно первым курсом, а в XVI веке занимали почти все время учебы. Античных авторов зачитывали на лекциях, студенты зубрили их наизусть.

С другой стороны, именно в XVI веке центр тяжести стал смещаться от изучения классиков к исследованиям как таковым: собирать, записывать и анализировать собственные данные, сопоставляя их с данными коллег. Научная дискуссия между учеными из разных университетов и стран, точнее, ее зачатки, стала возможной благодаря печатному слову. Издавать собственные труды они догадались не сразу после изобретения печатного пресса, а затем тиражи были совсем небольшими. Одним из первых, кто начал публиковать их крупными тиражами, как раз и стал издатель Плантен.

* * *

В университетах XVI столетия готовят по трем основным специальностям – пастор, юрист и врач. Точные и естественные науки в это время только-только зарождаются, с большим трудом выбираясь из рамок греческой натурфилософии. Пока что они изучаются в рамках семи свободных искусств – по тогдашним понятиям это на ступень ниже, чем перечисленные три профессии. Астрология и алхимия еще считаются полноценными науками, но скоро Коперник предложит гелиоцентрическую систему мира, а к началу следующего века прогремят имена Фрэнсиса Бэкона, Галилео Галилея и Иоганна Кеплера.

Все «технические» – как мы сейчас сказали бы: «инженерные» – профессии, имеющие отношение к материальному производству, изучаются не в университетах и даже не в специальных школах, а в гильдиях и цехах, непосредственно у мастеров. Учеба совмещается с работой – никаких античных авторов, просто наблюдай и учись делать так же.

И все равно университет был чудесным миром! То хорошее классическое школьное образование, которое получил Плантен, предполагает, что его учителями были люди, хотя бы по нескольку лет в университете проучившиеся. Возможно, школьником он с волнением и трепетом слушал рассказы наставников об их студенческой жизни, о лекциях, о библиотеках, о книгах – целые горы книг, где написано все обо всем! С упоением фантазировал, забывая о том, кто он и откуда, что когда-нибудь и сам сможет оказаться в одном из этих удивительных мест в качестве студента, а потом – кто знает! – может быть, даже профессора. Он, несомненно, лучше, чем кто-либо другой, ощущал контраст между тупой и грубой реальностью простолюдинов, принужденных думать лишь о том, как прокормиться, и прекрасным возвышенным миром знаний. Школьное образование и знание латыни приоткрыли для него дверь в этот чарующий мир, куда люди его круга никогда не заглядывали. И теперь он хотел туда. Стремился всей душой.

С университетом не вышло. Но биографы Плантена в один голос утверждают, что всю оставшуюся жизнь он испытывал настоящее благоговение и огромный пиетет перед наукой, неподдельное восхищение и искреннее уважение по отношению к ученым, постоянно пытаясь снова найти эту заветную дверь в мир знаний. Однако жестокая реальность диктовала свои правила. Было бы преувеличением сказать, что его бросили во взрослую жизнь, как ребенка бросают в воду, чтобы он сам научился плавать. Кристоф был образован, так что стартовые условия у него были лучше, чем у миллионов юношей его сословия, – в воду его бросили со спасательным кругом. Но все равно: даже с кругом нужно было как-то плыть. Возникла острая необходимость получить профессию. Поставленный перед необходимостью самостоятельно зарабатывать на жизнь, он все еще не может, не хочет отпустить свою волшебную мечту – мечту о книгах. Поэтому выбирает занятие, в котором может быть к ним как можно ближе.

О том, что произошло дальше, мы знаем из того самого письма Пьера Порре, где упоминается раннее детство нашего героя, – это единственный настоящий исторический источник о первых тридцати годах его жизни. Плантен едет в Кан, в Нормандию, и поступает учеником к книготорговцу и переплетчику: «Увидев это (что отец не намерен брать его в Тулузу. – Авт.), ты поехал в Кан и поступил на службу к одному книготорговцу. Потом, через несколько лет, ты женился в этом городе, а я стал учеником аптекаря. Затем ты перевез семью в Париж, где мы постоянно общались, а в 1548 или 1549 году ты переехал в Антверпен, где и живешь теперь»“. Вот и все.

Факт отсутствия каких-либо записей о молодости Плантена, кроме письма Пьера Порре, написанного при весьма странных обстоятельствах, довольно примечателен. Почему он не оставил никаких заметок о раннем этапе своей жизни? Даже если он был чрезвычайно скромен и не написал мемуаров, записать какие-то сведения могли бы дети, внуки, друзья… Где, как не в среде типографов и ученых, люди должны были понимать важность заботливого фиксирования информации о прошлом? Сохранился ведь архив семьи Плантен – очень подробный, с множеством мелочей, там есть все и обо всех… кроме самого основателя типографии. Похоже, потомкам о своей юности он почти ничего не рассказывал. Были ли у него причины скрывать то, где он жил и что делал до приезда в Антверпен? А в результате Бальтазару I самому пришлось выдумывать семейные легенды о дедушке.

Леон Воэ обращает наше внимание на странность и неоднозначность упомянутого письма Порре к «брату» Кристофу, написанного 25 марта 1567 года. Этой весной испанская армия герцога Альбы движется к Нидерландам, чтобы разобраться с протестантами и раз и навсегда навести там католический порядок; по ряду причин, о которых еще пойдет речь, над Плантеном и его типографией нависла серьезная угроза. И тут письмо от Порре, который сообщает, что он всячески восхвалял стойкий католицизм друга перед Генрихом Ангулемским, объясняя тому причины их близкой дружбы и рассказывая об их молодости, а именно… и тут Пьер детально описывает, что именно о молодости Плантена он рассказал герцогу. Воэ замечает по этому поводу: «Как будто Порре хочет предупредить: я не рассказал ничего лишнего, только это»". Зачем Плантену такой подробный пересказ событий собственной юности? Он знает о них лучше, чем кто-либо. Иными словами, Порре излагает Плантену версию событий их молодости, которой они оба должны держаться. Герцог Ангулемский – внебрачный сын французского короля Генриха II, глава ордена госпитальеров и известный борец с ересью, в будущем один из командующих королевской армией в войне с гугенотами. Один из тех людей, перед которыми лучше иметь хорошую репутацию…

Порре, к сожалению, не говорит о слишком многих вещах. Например, почему Жан Плантен, по описанию самого же Пьера, добрый человек и исключительно любящий и заботливый отец, не забрал сына с собой в Тулузу? Что вообще случилось с Жаном дальше? Порре упоминает, что он похоронен в Лионе, но у Плантена до сих пор не было возможности посетить отцовскую могилу, хотя он горячо этого желал. Собственно, почему молодой Плантен не остался в Париже? Зачем поехал в провинциальный Кан? На большинство этих вопросов никогда не будет ответа.

Итак, на календаре – тогда все еще юлианском – 1534 или 1535 год. В Священной Римской империи продолжаются беспорядки, вызванные Реформацией. Секта анабаптистов захватила город Мюнстер. В Англии король Генрих VIII провозглашает независимость от Рима и учреждает англиканскую церковь. В Париже Игнатий Лойола основывает орден иезуитов. Французский мореплаватель Жак Картье открывает Ньюфаундленд и высаживается в Квебеке. Конкистадор Франциско Писарро основывает в Южной Америке Сьюдад-де-лос-Рейес – в будущем столица Перу Лима. А Кристоф Плантен собирает свои пожитки и едет из Парижа в Кан.

Ученик и слуга

Кроме письма Порре пребывание Плантена в Кане подтверждается двумя другими источниками, пишет Сандра Лангерайс. Они даже сообщают имя его мастера – Робер Mace II (1503–1563), – а также тот факт, что именно у Масе Плантен познакомился с Жанной Ривьер, которая станет его верной спутницей на всю жизнь. Возможно, она была одной из служанок в доме Масе. Но почему же все-таки Кан? Лион, где он провел несколько прекрасных детских лет, был вторым после Парижа центром книгопечатания, книготорговли и переплетного дела во Франции, город активно развивался и богател. Почему Кристоф не захотел или не смог туда вернуться? Тулуза, кстати, тоже была крупным книжным центром, так что, имея на руках некую сумму денег, наш герой мог бы поехать туда – даже независимо от отца – и найти себе достойное место учебы. Он ведь мог податься куда угодно, предоставленный сам себе.

Мог ли он, например, остаться в Париже? Лангерайс выдвигает предположение, что у Кристофа не было никаких причин желать покинуть этот прекрасный город, но учиться ремеслу в столице оказалось для него попросту слишком дорого. То есть ему еще раз пришлось уяснить себе, что дело не в таланте или желании – он просто недостаточно богат. Но вот в нормандском Кане, как он слышал, много мастерских, работающих для парижской книготорговли, между этим городом и столицей прекрасно налажены деловые связи. Это также был университетский город – хоть и провинциальный, но с настоящими студентами, преподавателями и учеными, которые активно потребляли высокотехнологичный продукт своего времени – печатные книги.

Кристоф сделал неплохой выбор: Робер Масе – известный в Нормандии и за ее пределами книготорговец и переплетчик, и именно семья Масе всего поколение назад ввела в Нормандии книгопечатание. Биографы часто ошибочно сообщают, что у Масе Плантен учился печатному делу. По словам Лангерайс, некоторые типографы в то время действительно промышляли также книготорговлей и переплетами, но, в отличие от своего знаменитого отца, Робера Масе I, его сын книгопечатанием до 1550 года не занимался, только переплетами и торговлей. Впрочем, это не значит, что он не умел печатать и не мог научить этому Плантена. От отца должно было остаться оборудование. И в самом деле, уже после того, как Плантен давно покинул Кан, Масе некоторое время все же печатал книги. Однако учеников он имел право брать только по одной специальности – переплетное дело. Именно переплетчиком позже и станет Плантен, переехав в Антверпен.

Переплетчик – одно из сложнейших ремесел. Обучение занимало обычно до десяти лет, столько же, сколько обучение, например, ювелирному делу. Это в два раза дольше, чем учеба на пекаря или сапожника. Правда, впоследствии переплетчик и зарабатывал существенно больше пекаря или сапожника, и стоял значительно выше по социальной лестнице. Ремесло ремеслу рознь. Как внутри дворянства существовала своя сложная иерархия со множеством титулов, в которой не особенно знатный представитель мелкой аристократии был неизмеримо ниже представителя аристократии высшей, так же и в большом разнообразии ремесленного производства выделялись группы простых и технологически сложных, «низших» и привилегированных профессий – с разным доходом и огромной разницей в статусе.

Переплетное дело намного старше печатного, ведь рукописные книги переплетались задолго до изобретения печатного пресса. Пергаментные свитки неудобны – это осознали уже в VI веке, по крайней мере, старейшее упоминание о профессиональном переплетчике – ирландском монахе Дагее – относится к 550 году. Переплетали книги там же, где и писали – в монастырях. С XIII века переплетное дело становится отдельным ремеслом, хотя его границы еще четко не определились. В 1401 году первая гильдия переплетчиков появляется в Париже, в 1480 – в Базеле. Но сколько-нибудь широкое распространение эта профессия получает только после изобретения книгопечатания.

Задачей переплетчика было не только правильно сложить, сшить и обрезать страницы, написать на титульном листе заголовок и имя автора. Он изготавливал и саму обложку – как правило, из твердого дерева, обшитого кожей, часто отделанную по краям металлом. Книги были очень дороги. Чтобы сохранить чувствительный к влаге пергамент или хрупкую бумагу, а также чернила на них, обложке приходилось, по сути, выполнять роль футляра – твердого, деревянного, укрепленного металлом, с кожаными или металлическими застежками, а иногда и с замком. Университетские библиотеки часто заказывали обложки с цепью, которую можно было пристегнуть к полке – чтобы избежать воровства. Богатые книговладельцы могли позволить себе декор на обложке – рельефные узоры, золотое тиснение, семейный герб. Поэтому переплетчик должен был уметь работать и с бумагой, и с деревом, и с кожей, и с металлом, а по тонкости его работа часто не уступала ювелирной.

Профессия переплетчика – для юношей из обеспеченных бюргерских семей. Все-таки плата за обучение выше и вносить ее нужно в два раза дольше. А поскольку переплетное дело тесно связано с типографией и книготорговлей, юноша должен научиться разбираться в книгах, для начала – уметь хорошо читать (то есть окончить школу или получить домашнее образование), а затем – изучить книжный рынок и знать вкусы потребителей.

Масе переплетал книги для богатых коллекционеров, высшей аристократии и правителей. Только такие люди могли позволить себе его эксклюзивную продукцию – роскошные переплеты с орнаментами из искусно скомбинированных разных по цвету кусочков марроканской кожи, разноцветного воска и листового золота, покрытые цветными лаками, – настоящие произведения искусства. Этому и учился у него Плантен – сохранился, например, великолепный переплет, который он сделал в 1556 году для испанского наследника трона, будущего короля Филиппа II. Нужно думать, научился он у Масе не только этому. Обхождение с богатыми клиентами, налаживание личных контактов и деловых связей, ведение переписки в подобающем для высшего общества тоне – без подобных навыков переплетчику такого класса просто нечего делать в профессии. Они, несомненно, пригодились Плантену годы спустя, когда его заказчиками стали король Испании, папа римский и многочисленные представители европейской высшей знати.

Но сначала Кристофу пришлось около десяти лет прожить в доме Масе на положении ученика и слуги. Впечатляющий прыжок из людской в университетскую аудиторию не удался. Юный Плантен оказался в том же положении, что и его отец: всего лишь слуга, причем даже более низкого статуса, хотя и с лучшими перспективами – когда-нибудь, возможно, стать подмастерьем.

* * *

Ученики ремесленников, конечно, не были рабами или крепостными, как это часто описывают. Но они жили в доме мастера и не могли располагать собой и своим временем. Мастер отвечал не только за их образование, но и за все, что они делают, в том числе за то, как они ведут себя вне мастерской, поэтому у многих мастеров правила были максимально строгими, а выходить из дома без крайней надобности не разрешалось. Торговаться об условиях обучения ученики не могли. Первые годы они обычно выполняли самую черную и неквалифицированную работу, как по дому, так и в мастерской, параллельно начиная перенимать у мастера основы ремесла. Они вставали первыми и ложились последними. Мастер обязан был научить ученика читать, писать и считать, если тот еще не умел этого, – особенно важны эти навыки в книжном деле, – а также обучить основам катехизиса. По сути, он брал на себя роль отца. Телесные наказания в процессе обучения были самым обычным делом, и тут мастер мог себя не ограничивать – вопросы к нему возникали, только если он нанес ученику тяжелые увечья или случайно забил его до смерти.

В то же время родители ученика следили за тем, чтобы мастер на самом деле и как можно более интенсивно обучал его ремеслу, а не загружал только тяжелой домашней работой – особенно если за обучение были заплачены большие деньги. Как правило, в контракте заранее подробно оговаривалось, какие именно навыки должен приобрести юноша и за какой срок. Впрочем, в случае с Плантеном это не работало: фактический сирота после отъезда отца в Тулузу, он мог положиться только на доброе сердце и порядочность мастера.

Обучение происходило за работой. Как правило, никаких тестовых изделий, на которых ученик мог бы оттачивать свои умения, не предусматривалось, если только за них не платили родители. Это считалось пустой тратой материала и времени. Смотри, подражай, помогай – одно за другим – именно по такому принципу строилось обучение. Ученик мог принимать участие в работе над обычной продукцией, шедшей на продажу, но только когда мастер был твердо уверен, что он ее не испортит, так что до наступления этого важного дня могло пройти довольно много времени. Что касалось бухгалтерии и управления предприятием – эти знания мастер предпочитал оставить при себе, для наследника или, если у него имелись только дочери, для того подмастерья, который станет его зятем. Так что ученику, сообразившему, что ремеслом как таковым обучение не заканчивается, оставалось только внимательно наблюдать и хорошенько запоминать.

Вторая половина обучения была посвящена оттачиванию практических навыков. Теперь ученик был полностью вовлечен в производственный процесс, работал наравне с мастером и подмастерьями, но его работа никак не оплачивалась. Считалось, что таким образом хозяин окупает средства и усилия, затраченные на обучение, и, конечно, он пытался затянуть этот этап как можно дольше. Но часто родители – те, что побогаче, – просто откупались определенной суммой, чтобы их сын сразу мог переходить к самостоятельному и хорошо оплачиваемому труду. Юноши победнее или сироты должны были отработать этот срок в несколько лет полностью. Это касалось и молодого Плантена. Отец оставил ему достаточно денег, чтобы оплатить дорогостоящее обучение престижной профессии если не в столице, то хотя бы в провинции. Но с тех пор никакого участия в его судьбе, похоже, не принимал. Так что прошло десять лет, прежде чем Кристоф наконец обрел свободу, в возрасте около 24–25 лет сдав экзамен на подмастерье.

* * *

Все это время, пока он учится, работает, набирается жизненного опыта, в голове у Плантена зреет идея. Кажется, десять лет в статусе ученика-слуги и бесплатной рабочей силы должны были выбить всю романтическую дурь о книгах из головы молодого Кристофа. Или хотя бы придать его мыслям практический характер. Действительно, он стал мыслить практичнее. Но он не отказывается от своей мечты. Хотя у него есть уже и профессия, и семья, которую нужно кормить. «Когда-то я хотел учиться в университете, но не было ни возможности, ни времени, ни денег»[46], – напишет он намного позже. Нереализованную мечту юности Плантен воплотит другим способом. Он никогда уже не попадет в университет как студент или профессор, но окажется там в другом качестве. Он не станет заниматься наукой, но будет на равных общаться с великими учеными и гуманистами – образованнейшими людьми своего времени. Он не напишет ни одной научной книги, но внесет огромный вклад в развитие науки – не какой-то конкретной, а сразу всех вместе. Закончив обучение у Масе и сдав экзамен на подмастерье, Кристоф Плантен принимает решение: не смогу писать книги – буду их печатать.

Удар второй

Напрасно потраченные годы?

Разочарованный подмастерье

Теперь он квалифицированный специалист с серьезным опытом работы, но открыть собственное дело Кристоф все еще не имеет права. В современном мире наемный работник легким движением руки превращается в предпринимателя, достаточно лишь немного амбиций и, конечно, определенной суммы денег. В XXI веке количество стартапов в сфере высоких технологий подобно лавинообразно размножающимся бактериям; впрочем, большая часть из них все равно не выживает. Но XVI век – это мир цехов и гильдий, и тут все очень непросто.

Цех и гильдия – формы организации ремесленников и купцов в Средневековье и Новом времени. Это корпорации для защиты интересов представителей одной или нескольких схожих профессий. Первые из них появились в городах еще в XI веке, пик их влияния приходится на XIV–XV века. Первоначально довольно демократично организованные, цехи и гильдии быстро превратились в закрытые объединения только для мастеров, подмастерья туда больше не допускались, членство из добровольного стало принудительным, ведь со временем они полностью монополизировали торговлю и производство.

С одной стороны, цех или гильдия предлагали защиту от иногородней конкуренции, гарантировали занятость и стабильный заработок, социальную защиту в трудных жизненных обстоятельствах и представляли интересы ремесленников перед городскими властями. С другой – устанавливали множество правил на все случаи жизни и жестко контролировали производство. Где закупать сырье, какими инструментами работать и какие техники применять, сколько продукции производить и какие цены на нее устанавливать, сколько часов в сутки работать, сколько подмастерьев нанимать и сколько им платить, сколько учеников брать – все это решали за мастера. Инновации и рационализация не приветствовались, за нарушение правил и самодеятельность мастера могли покарать штрафом, тюремным заключением или запретом на занятие ремеслом. Свободную конкуренцию ограничивали. Запрещалось сманивать друг у друга клиентов и переманивать подмастерьев. Лимитировалась пышность витрин, нельзя было зазывать заказчиков на улице, рекламируя товар.

В XVI веке с зарождением капиталистического производства роль цехов и гильдий начинает падать, им на смену приходят новые формы организации и свободная конкуренция, но просуществовали они вплоть до XIX века, а в некоторых странах (Швейцария) есть и до сих пор.

Если проводить параллели с современностью, то подмастерье в XVI веке – это наемный специалист со средним профессиональным или высшим образованием. Такая система в основных своих чертах до сих пор сохранилась в Европе для большинства свободных профессий: скажем, врач или юрист, работающий по найму, – это аналог подмастерья; врач или юрист, открывший собственную практику и нанимающий других, – аналог мастера. Она действует и для многих профессий ручного труда: ювелир, автомеханик, плотник, пекарь. В современном мире почти все производство давно переместилось на крупные заводы и фабрики, но в XVI веке до заводов и фабрик остаются еще целые столетия, так что цеховая система играет исключительно важную роль.

Плантену, чтобы самостоятельно печатать книги, нужен патент мастера. Но для этого необходимо сначала где-то обосноваться и вступить в гильдию, получить разрешение на открытие предприятия. Подмастерье, как правило, должен быть гражданином города, состоять в браке, иметь начальный капитал, сдать экзамен на мастера, заплатить какие-то суммы городским властям и руководителям гильдии, а для последних еще организовать застолье с обильным угощением. Список требований очень длинный, и выполнить их непросто. Но даже не в этом заключается главная проблема.

В любом ремесле гильдия или цех строго следят за количеством мастеров, подмастерьев и учеников в городе. Чтобы не допустить перепроизводства, держать цены и в то же время удовлетворять спрос. Это означает, что патент мастера можно получить только в том случае, если освободится один из уже выданных. В реальности почти во всех профессиях патенты веками принадлежали одним и тем же семьям, передаваясь по наследству внутри клана, переход мастерской от отца к сыну или зятю считался совершенно естественным явлением. Новые могли появиться только в том случае, если какой-то мастер, точнее, какая-то семья полностью вымрет или переедет (а такое случалось нечасто) либо если население города так активно растет, что спрос на данный товар резко увеличивается. Свободному подмастерью со стороны, не принадлежащему ни к одной из династий, втиснуться между ними очень сложно, почти нереально, так что большинство всю жизнь остается наемными работниками.

Такая почти безнадежная ситуация экономической зависимости оптимизма подмастерьям, конечно, не добавляла, особенно учитывая, сколько денег, времени и сил было вложено в обучение. С другой стороны, как квалифицированные специалисты они были устроены гораздо лучше, чем, скажем, простые рабочие или сезонники: их труд хорошо оплачивался, спрос на него был высок. Их жизнь нельзя было называть богатой, а в годы экономических кризисов даже и обеспеченной, но, по крайней мере, они могли позволить себе содержать семью, иногда и свой дом. Гильдия или цех могли платить им нечто вроде пенсии в случае болезни или утраты трудоспособности, часто была предусмотрена пенсия вдовам. Для тех времен они были максимально хорошо социально защищены.

* * *

Вероятно, Жанна Плантен не раз задавала самой себе, да и мужу этот вопрос: стоит ли уезжать из Кана? Плантен прожил там десять лет, знает город, оброс знакомствами, да и у Жанны там родня. Можно ведь неплохо устроиться. У него хорошо оплачиваемая и востребованная в этом университетском городе профессия. Не пора ли осесть и начать спокойную семейную жизнь? Но Кристоф этим вопросом, похоже, никогда не задавался: да, уезжать стоит. Он оказался в Кане, только чтобы выучиться ремеслу, а не для того, чтобы провести здесь всю жизнь. У него большие планы. Он идет к своей мечте. И Париж – это место, где ее можно воплотить в жизнь.

Париж к тому времени уже несколько веков подряд – крупнейший город Европы, его население на 1500 год историки оценивают примерно в 300 000 человек. От Парижа немного отстает Венеция (более 200 000 жителей), Неаполь, Милан и Лондон насчитывают больше 100 000 жителей. Точные цифры назвать нельзя, но упомянутые пять городов – самые большие. За пределами Европы есть, конечно, Каир (400 000), Стамбул (550 000), Пекин (670 000), но Париж – центр христианской цивилизации. Тем, кому кажется, что 300 000 человек – это не так уж много, полезно представить себе остальную Европу: к началу XVI века 90–95 % городов насчитывали от 500 до 2000 жителей; были и средние города – до 10 000; в городах с населением более 10 000 жили всего 5,7 % европейцев[47].

На календаре примерно 1545 год. Франция воюет с Габсбургами в Италии; в Кенигсберге, будущем Калининграде, основывают университет; в Швеции завершается переход страны в лютеранство. Католическая церковь торжественно открывает Тридентский собор, на котором будут утверждены догматы о чистилище и первородном грехе. Иван Грозный начинает свой первый поход на Казань. А Плантен снова на улицах Парижа. Но теперь он не один. Отличный переплетчик с опытом работы, знанием книготорговли и книжного рынка – пора применить свои умения на практике. Жанна волнуется за их будущее. Муж привез ее из Кана в столицу – ладно; он хотел быть ближе к книгам – прекрасно, в работе переплетчика он будет иметь с ними дело каждый день; но, похоже, все это – не то, к чему стремится Кристоф. Так чего же он все-таки хочет?

А он ищет место в настоящей типографии. Переплетное дело подождет, пора учиться печатать книги. Кое-чему Плантен, несомненно, уже обучился у Масе, но теперь хочет узнать это ремесло по-настоящему: необходимо выяснить все нюансы процесса, получить опыт, завязать контакты и понять, как работает типографский бизнес столицы. Париж XVI века – второй после Венеции центр книгопечатания в мире. После изобретения печатного пресса типографы обосновываются не в университетских городах, а в крупных торговых метрополиях – там, где крутятся большие деньги. Такова Венеция – центр средиземноморской торговли с выходами в греческий и арабский мир. Париж – центр континентальной торговли, куда сходятся все торговые пути Западной Европы, важнейший транспортный узел. Во Франции только Лион может хоть немного соперничать с Парижем по объемам печатной продукции, все остальные города не производят и малую долю того, что делается в Париже или Лионе.

Плантен устремляется в Латинский квартал – традиционное место обитания студентов, а также всех, кто связан с книжным бизнесом. Представители одного ремесла с незапамятных времен имели обыкновение селиться на одной улице или в одном квартале. Он поступает подмастерьем в типографию к Жаку Богару, печатнику и книготорговцу, специализирующемуся на античной литературе, в основном греческой. Богар, если говорить прямо, не самый лучший и знаменитый типограф Парижа. Но он женат на вдове королевского типографа греческих текстов, а значит, унаследовал королевскую привилегию на печать и продажу не только греческой литературы, но и всех ученых-эллинистов того времени. Проблем с заказами у него нет. Так что Плантен получил престижное место. У Богара он обучается книгопечатанию, исследует книжный рынок Парижа. Некоторое время спустя в Париж переезжает и друг детства – Пьер Порре, который закончил учиться на аптекаря и теперь работает в одной из аптек города.

У Богара Кристоф проработал примерно четыре года. Все это время, несомненно, прикидывая возможности открытия собственной типографии. Парижский книгопечатный бизнес – это акулы, готовые сожрать друг друга. Но он решает попытаться, оставив ремесло переплетчика и сознательно начиная практически с нуля в столице книгопечатания, перенасыщенной типографиями и книжными лавками. Однако стать мастером в Париже оказывается сложнее, чем где-то еще.

На первый взгляд, все выглядит неплохо. Типографский бизнес возник по историческим меркам совсем недавно, менее 100 лет назад, он быстро развивается и еще практически свободен от правил и ограничений. Удачно ведя дела, можно заработать быстро и много. Эразм Роттердамский шутил, что печатником стать проще, чем пекарем, – и был не так уж неправ. Все старые ремесла находятся под плотным, прямо-таки удушающим контролем цехов и гильдий, диктующих ремесленникам буквально каждый шаг. В германских землях и в Англии цехи все еще очень влиятельны. Во Франции и Нидерландах уже (или пока что – если говорить о типографском ремесле) не играют такой роли. Парижские типографы объединятся в свой цех не ранее 1608 года, то есть, работая в столице, Плантену даже не нужно вступать в цех! Нет необходимости получать патент мастера от городских властей, нужен только королевский патент. Его достать тоже непросто, но реально. У Жака Богара нет сыновей, так что Кристофу рисуется возможность выкупить лавку после его смерти, обеспечить себе королевский патент…

* * *

Типографское ремесло в XVI веке, построенное на внедрении нового носителя информации, было подобно современным высокотехнологичным и молниеносно растущим бизнесам Силиконовой долины, также основанным на новых носителях информации. Те, кто поймал волну – вовремя осознал преимущества новых технологий и понял, как продать эти преимущества людям, – стали миллиардерами и изменили мир. И это произошло так стремительно! Как и в случае с печатным делом, первое время развитие шло быстрее, чем власти успевали придумывать правила, ограничения и способы контроля над новой сферой.

Однако одно важное отличие все же имелось – капиталоемкость. Стив Джобс, чтобы добыть денег на первый проект, из которого родилась фирма Apple, – компьютер Apple I, всего лишь продал свой микроавтобус Volkswagen за 1500 долларов, а первые компьютеры собирал в гараже у родителей. Билл Гейтс, Пол Аллен и Монте Давидофф написали интерпретатор языка Basic для персонального компьютера Altair 8800 – первое программное обеспечение от основанной через месяц после этого фирмы Microsoft – без особых финансовых затрат. С книгопечатанием – другая история. Это был, пожалуй, самый капиталоемкий бизнес своего времени. Никаких исключенных из Гарварда студентов-энтузиастов, никаких родительских гаражей – чтобы открыть даже маленькую типографию, нужна была большая куча денег. И еще одна такая же – чтобы типография не обанкротилась в первые же пару лет.

Аренда или покупка помещения, печатный пресс, наборы шрифтов к нему, запасы бумаги и краски, другие необходимые инструменты. Жалованье работникам – а один печатный пресс обслуживали четыре человека, причем их труд считался высококвалифицированным, к тому же нужна была пара обычных слуг. Граверы выставляли огромные счета за иллюстрации. Все это приходилось оплачивать еще прежде, чем тираж поступал в продажу. А будет ли он хорошо продаваться?

Одна из причин, почему печатное дело оказалось таким капиталоемким: могли пройти не месяцы, а годы, пока инвестированные в издание средства вернутся и принесут прибыль. Это означало высокие риски. Редко весь тираж продавался сразу и полностью, были и такие, из которых удавалось реализовать лишь несколько экземпляров. Леон Воэ упоминает несколько случаев из истории типографии Плантена, когда продажи никак не покрывали расходов на печать.

Непроданные или медленно продающиеся тиражи, лежащие на складе, постепенно обесценивались. Транспортные расходы получались высокими, к тому же по разным причинам партия сырья или продукции могла и не достигнуть пункта назначения – непогода, кораблекрушение, разбойники. Неприятные сюрпризы готовили разменные курсы: Европа XVI века – это мир множества валют, очень запутанный валютный рынок без единых правил. Можно было потерять деньги просто на обмене. Важным заказчикам приходилось делать скидки, чтобы сохранить с ними добрые отношения для будущих продаж. А кто-то из клиентов вообще не платил по счетам. Годами. И что обычный типограф мог сделать влиятельному аристократу? В случае Плантена – герцогу, королю или папе римскому? Только писать слезные письма.

А работа печатного пресса требовала постоянных затрат вне зависимости от того, как шли дела с продажами.

Необходимы интенсивные капиталовложения, всегда нужно иметь большие суммы в резерве – и это еще одна причина, почему человеку со стороны так непросто было попасть в печатный бизнес. Преодолев все трудности с получением патента, каждый типограф должен был задать себе вопрос: где взять столько денег на начальный этап? Если наследуешь семейное предприятие – там все налажено и капитал уже имеется. А если начинаешь с нуля? А если ты подмастерье без денег и связей?

Возможно, именно по этой причине до Плантена и долгое время после него в Европе не было таких крупных типографий: чем больше предприятие, тем больше текущих затрат, тем больше денег нужно держать в резерве. Но типографский бизнес устроен так, что у печатников просто не могло быть столько свободного капитала. Плантен решил эту проблему. Как – об этом пойдет речь позже.

Книгопечатание – одна из первых отраслей производства, вступившая в фазу настоящего капитализма – следующую фазу после цеховой экономики. Раньше цехи и гильдии регулировали баланс между спросом и предложением, мастеру не приходилось об этом заботиться. Как и сколько производить, решали за него. Типографы – одни из первых, кто должен был следить за этим балансом самостоятельно, изучать вкусы потребителей, делать расчеты, принимать во внимание множество факторов, влияющих на ситуацию на рынке.

Причем книги – явно не предмет первой необходимости, скорее, все еще роскошь. Капризный товар. Чуть ухудшится экономическая ситуация: небольшой кризис, политическая нестабильность, природные бедствия – и их в первую очередь перестанут покупать. Даже самые богатые клиенты – целевая аудитория таких типографов, как Плантен, – становятся осторожными в покупках при первых же тревожных звоночках. Уж они-то знают цену деньгам и понимают про кризисы намного больше, чем простые обыватели. Книги покупают, когда все хорошо и спокойно, а таких периодов в XVI веке было не так уж много. Впрочем, можно говорить о временах относительного спокойствия, когда целевая аудитория чувствовала себя в безопасности.

* * *

Париж разочаровал Плантена. Его оптимистические ожидания не оправдались. Во-первых, с мастерской Богара ничего не вышло. То есть умер он довольно вовремя – в 1548 или 1549 году, да и сыновей у него не было. Однако была дочь. На которой и женился коллега Кристофа, подмастерье Мартен ле Жён, естественно, унаследовав мастерскую. На что вообще надеялся Плантен? Вполне логично, что типографию унаследует тот, кто женится на дочери хозяина, а Плантен не мог бы этого сделать при всем желании – он уже был женат. Впрочем, мы не знаем, что за дочка была у Богара – может статься, люди и не верили, что кто-нибудь когда-нибудь может на ней жениться.

Во-вторых, в Париже Плантен столкнулся с той же клановостью, как и в любом другом месте, с той же монополизацией печатного рынка несколькими семьями, в которых патенты, оборудование и клиенты передавались из поколения в поколение. Казалось бы, и ста лет не прошло с изобретения Гутенберга – а уже все поделено. Неизвестно, имелись ли у него реальные шансы получить королевский патент, но даже если имелись – похоже, что-то пошло не по плану.

К тому же, в 1540-х годах книгопечатная индустрия Парижа, по-видимому, достигла пика своего развития, некоего «потолка», выше которого подняться уже не могла. Среди книготорговцев и типографов стали поговаривать о некотором застое, а значит, обострилась конкуренция, вопросы выдачи новых патентов могли решаться медленней.

А еще до Франции докатилась Реформация во всей ее противоречивой красе. В 1547 году на престол вступил Генрих II. Он был ровесником Плантена, так что с детства имел возможность наблюдать, как Реформация расползается по Европе, и любой ценой хотел избежать во Франции немецкого сценария: когда значительная часть аристократии выбрала протестантизм, в корне изменив тем самым политическую ситуацию в Священной Римской империи. Помня, что в германских землях идеи Лютера распространились именно благодаря печатному слову, Генрих обратил свой взор на парижских типографов. Что это они там печатают? Чуть глубже вникнув в ассортимент книжной продукции и вольную атмосферу в среде печатников и книготорговцев, Генрих удивился, почему это безобразие так долго терпел его отец, и принял меры.

Во-первых, повелел всем, кто связан с книжным ремеслом, жить в одном квартале – чтобы легче было их контролировать. Во-вторых, ограничил количество людей, имеющих право заниматься этими профессиями. В-третьих, обновил цензурные предписания. Перед печатью каждый текст должен был получить одобрение теологического факультета парижского университета – теперь запреты от теологов посыпались один за другим. На каждом издании Генрих приказал указывать полное имя и место жительства автора, а также издателя – чтобы в случае чего знать, кого и где искать. Результаты не заставили себя ждать: лучшие типографы начали разбегаться. В 1549 году пришлось бежать в Женеву Конраду Бадию, а в 1551-м за ним последовал знаменитый Робер Этьенн – легенда французского книгопечатания.

Что из названного послужило главной причиной разочарования Плантена в книгопечатном бизнесе Парижа и поводом для переоценки своих целей и перспектив? Поскольку до 1555 года о его жизни вообще мало что известно, на эти вопросы ответа данная книга не даст. Одно можно предположить с большой долей уверенности: в Париже все пошло не так, как он себе представлял. Почему? Потому что после четырех лет работы на Богара он принял решение покинуть столицу и вообще Францию.

Не стоит недооценивать важность этого шага – ведь он, похоже, любил Париж всей душой. Это был «его» город, с которым связаны прекрасные воспоминания о детстве и школе, где живут самые близкие друзья. Город, в который он на протяжении всей жизни снова и снова будет возвращаться. Но сейчас он уезжает.

Так что же, эти годы в Париже – потрачены напрасно? Ни в коем случае! Во-первых, именно здесь Кристоф, похоже, обучился типографскому делу. Во-вторых, познакомился с правилами печатного бизнеса и узнал книжный рынок так, как никогда не узнал бы его у Масе. И, наконец, именно неудачные годы в Париже обеспечили ему мотивацию для переезда в Антверпен, где он сделает то, чего никогда не смог бы сделать в Париже. Среди французских типографов уже некоторое время ходили слухи, что новая северная метрополия – Антверпен – растет как на дрожжах, а книгопечатание там развивается бешеными темпами, так, что однажды затмит сам Париж… Эти люди даже не подозревали, насколько были правы. И уж точно не могли себе представить, что это случится так скоро.

Антверпен – новые горизонты

Современный Антверпен провинциален и очарователен. Город, несмотря ни на что, не утративший волшебство старины. Прекрасно сохранившиеся здания позднего Средневековья, эпохи Ренессанса и барокко, великолепный кафедральный собор, самый настоящий замок – Het Steen, узкие мощеные улочки, уютные кафе… Чудесная атмосфера исторического центра легко переносит в прошлое. В то же время международный порт Антверпена – второй по величине в Европе и семнадцатый в мире. Четыре бриллиантовых биржи: еще недавно 80 %, а теперь только 60 % неограненных алмазов мира торгуются через них; 1600 фирм, занимающихся бриллиантами.

Антверпен. Гравюра Иеронима Кока, около 1557. Городской архив Антверпена

В 1549 году некий неизвестный француз, полный надежд и амбиций, приехал покорять Антверпен. Сегодня фраза «покорять Антверпен» звучит, конечно, смешно. Всего лишь полумиллионный, второй по величине город в маленькой, но гордой стране Бельгии, он играет свою роль в европейской экономике, но явно не принадлежит к числу мировых экономических центров. Но во времена Плантена эта огромная стотысячная метрополия – вторая по величине после Парижа на европейском континенте севернее Альп, центр международной торговли и новых технологий. Чтобы в полной мере оценить ее значение, нужно узнать еще кое-что о населении тогдашней Европы.

С XI века самым экономически развитым и урбанизированным регионом Европы была Италия. Рим пал и превратился в обиталище кардиналов и понтификов, тон теперь задавали Венеция, Милан и Флоренция – торговые метрополии, насчитывающие к 1300 году по 100 000 жителей. Еще были Генуя и Болонья – примерно по 80 000. Севернее Альп самая урбанизированная территория – Южные Нидерланды (примерно современная Бельгия). Около 1300 года в Генте было 65 000 жителей, в Брюгге – 45 000. А в XVI веке начал расти Антверпен, город на границе Фландрии и Брабанта, достигнув в 1550-х годах впечатляющей цифры в 105 000 жителей. Фландрия и Брабант еще в 1470 году имели 29–33 % городского населения, вместе эти два региона объединяли 45 % жителей всех испанских Нидерландов. В провинции Голландии доля городского населения составляла 44 % – это намного выше всех европейских стандартов. Почему? Все просто: у людей не было выбора. Сырой климат, никаких природных ресурсов, наступающее море… Экологическая ситуация все ухудшалась, и вести сельское хозяйство становилось труднее и труднее. Поэтому народ двинулся в города и занялся ремеслами и торговлей[48].

Испанские Нидерланды (Семнадцать провинций) – территория современных Нидерландов, Бельгии, Люксембурга, а также северной части Франции.

В конце XIV века дом бургундских Валуа, заключая браки и политические союзы, начал собирать разрозненные земли этого региона под своим владычеством. В 1437 году созвали Генеральные Штаты как общий парламент.

После гибели последнего бургундского герцога Карла Смелого в 1477 году его дочь Мария вышла замуж за австрийского эрцгерцога Максимилиана I Габсбурга – будущего правителя Священной Римской империи. Мария умерла через пять лет, и Нидерланды отошли династии Габсбургов, которая в 1522 году разделилась на испанскую и австрийскую линии; Семнадцать провинций достались Карлу V – испанскому королю и императору Священной Римской империи, потом его сыну – испанскому монарху Филиппу II.

В 1566 году в Провинциях началась революция, а в 1568 году – Восьмидесятилетняя война за независимость, в ходе которой Нидерланды раскололись на Северные и Южные. Северные в 1579–1581 годах стали республикой со столицей в Амстердаме, а Южные со столицей в Брюсселе оставались под властью испанских Габсбургов до 1714 года, потом перешли к австрийской ветви. В 1795 году их захватила Франция, а после Венского конгресса в 1815 году Северные и Южные Нидерланды вновь объединились – но ненадолго: уже в 1830 году Объединенные Нидерланды разделились на современные Нидерланды и Бельгию.

НАСЕЛЕНИЕ ЕВРОПЫ

(в тыс. человек)[49]

ПРОЦЕНТ ЖИТЕЛЕЙ КРУПНЫХ ГОРОДОВ

(больше 10 000) ПО СТРАНАМ ЕВРОПЫ, %[50]

Выше проводились параллели между XVI столетием и нашим веком глобализации – они справедливы и в данном случае: миграционные потоки росли, люди переселялись в города, причем именно в крупные города, предлагавшие широкий выбор рабочих мест. Для них умение читать и писать означало лучшие карьерные шансы, тем более что открывались все новые городские школы, и возможность получить образование становилась как никогда реальной. И вот уже все больше жителей Нидерландов не только могут, но и хотят читать.

Что было раньше: курица или яйцо? Обслуживало ли книгопечатание изменения экономической структуры или новая экономическая структура возникла благодаря перелому, связанному с книгопечатанием? С одной стороны: в Китае XI века саму технологию наборной печати изобрели, но применения она не нашла. Широкое распространение книгопечатания стало возможным только там, где возникла потребность в новом носителе информации. С другой стороны: смогло бы без книгопечатания возникнуть общество Нового времени? Если бы не было Гутенберга – создал бы кто-то другой что-то подобное? Например, телеграф, телефон и радио изобрели почти параллельно: разные технологии, но смысл тот же – передача информации на расстояние без перемещения ее носителя.

Плантен не был первым, но он угадал тренд: люди, умеющие читать, рано или поздно должны были задуматься о том, что бы еще почитать, кроме Библии и античных авторов, и какую еще информацию можно хранить и передавать с помощью печатной книги. Кристоф Плантен показал им, какую, и предложил, что почитать. Так же Билл Гейтс и Стив Джобс в свое время задумались о том, что еще можно сделать с помощью изобретенного до них компьютера и как его можно применить в повседневной жизни. Они вышли на рынок не с новыми, а с мало распространенными до сих пор продуктами, и объяснили потребителю, для чего они могут ему пригодиться.

* * *

Антверпен был удивительным городом. Самым богатым в испанских Нидерландах, через него шла морская европейская и колониальная торговля. В 1500 году он насчитывал 50 000 жителей, а полвека спустя – в два раз больше. Это беспрецедентный, невиданный рост. Еще поразительнее замечание итальянского иммигранта Гвиччардини, который около 1555 года рассказывал, что почти все в этом городе, похоже, умеют читать и писать[51].

Ситуация для тогдашней Европы экстраординарная. Благодаря экономическому буму Антверпен становится центром новых информационных технологий. На ум само собой приходит сравнение: Антверпен – Силиконовая долина XVI века? Такая параллель весьма условна. Но если сравнить уровень грамотности в середине XVI века и уровень компьютерной грамотности в конце XX века, видны общие черты: грамотных в целом мало, но есть места, где они сконцентрированы особенно сильно. И в таких местах вершится история. Обитатели Силиконовой долины Билл Гейтс и Стив Джобс были одержимы идеей поставить персональный компьютер на каждый стол. Переехавший в Антверпен Кристоф Плантен – принести печатную книгу в каждый дом, где умеют читать.

Формально Антверпен находился под властью испанского короля, но это была не Испания – гораздо богаче и гораздо свободней! Мультикультурный и мультирелигиозный город, в котором говорят на множестве языков. Представители разных народов селились не по этническому признаку – как в Италии или остальных Нидерландах, образуя национальные кварталы, – а по профессиональному. Близость друг к другу профессионалов одной отрасли из разных стран неизбежно вела к обмену знаниями и бурному развитию ремесел.

Непосредственная здоровая конкуренция (жители не стремились покупать товар только у «своих») – к высокому качеству продукции. Настоящее экономическое чудо! Привлекательная цель для амбициозного человека, собирающегося начать собственное большое дело?

И да, и нет. Историки утверждают, что 80 % мигрантов, желавших стать жителями Антверпена, происходили из других районов испанских Нидерландов. Следующая по численности группа – выходцы с Рейна, из немецких земель. Французов было мало, и в основном из северной части Франции. Парижане были редкостью[52]. Плантен избрал на наш взгляд, возможно, логичный, но по тогдашним меркам очень необычный путь: переехать за 300 километров в город, находящийся под властью испанского короля, где говорят по-голландски и все еще иногда жгут типографов на костре… с другой стороны, а куда еще было ехать из Парижа? Впрочем, он, похоже, точно знал, что делает[53].

И вот он оказался в Антверпене – без денег, имущества и связей; 21 марта 1550 года став гражданином города, Плантен потратил на уплату пошлины и изготовление официальных бумаг почти все оставшиеся сбережения. Зачем? Причин торопиться у него не было.

Старое правило о том, что стать мастером может только гражданин города, в реальности не действовало для целого ряда ремесел, а для остальных соблюдалось весьма условно: Антверпен старался приманить как можно больше квалифицированных профессионалов и поощрял их открывать мастерские. Более того, в то время как в любом другом месте Европы человека могли просто не пустить в пределы городских стен, если у него не было средств платить местные налоги, в Антверпен пускали вообще всех: каждый мог свободно войти и попытать счастья – спрос на рабочую силу был огромный.

Конечно, у граждан имелся целый ряд правовых и налоговых преимуществ. Но любой приезжий ремесленник вполне мог прожить и без них. Если продержался первый год – именно в течение этого срока город мог без объяснения причин выгнать иммигранта за любую провинность, – дальше все шло хорошо. Многие мигранты специально тянули с получением гражданства: одной из причин было то, что граждане должны были нести «службу» – исполнять определенные общественно-полезные функции (сторожевая служба на городских воротах, участие в управлении приютами для нищих, больницами, сиротскими домами), причем безвозмездно. К тому же за гражданство нужно было заплатить пошлину: для ремесленника это был примерно 20-дневный заработок, для рабочего 70-дневный.

Так или иначе, в 1540-х годах только половина приезжих пожелала стать гражданами. Прежде всего, в этом были заинтересованы неквалифицированные рабочие, хоть у них и не было денег на пошлину. Богатые дельцы предпочитали оставаться мобильными, не привязываясь к конкретному месту, а разница в налогах была для них несущественна. Ремесленники вроде Плантена получали гражданство в случае, если собирались связать свою жизнь с городом и открыть мастерскую.

В чем бы ни крылась причина спешки – об официальных бумагах Кристоф позаботился очень вовремя.

В 1552 году на фоне очередного обострения отношений между Францией и испанскими Габсбургами городской совет выпустил директиву: всем французским иммигрантам надлежит отметиться в ратуше, а тем из них, кто не имеет гражданства, – немедленно покинуть Антверпен и Нидерланды. Депортация потенциальных «вражеских агентов» и «коллаборационистов» – вовсе не изобретение XX века. Назревала война, испанцы опасались вторжения Франции в Нидерланды, и этого было достаточно для депортации местных французов. Плантен оказался среди тех, кому пришлось сообщить о себе в ратуше, но не среди тех, кто принужден был покинуть город. А ведь такое вполне могло произойти: по тогдашним правилам для получения гражданства нужно было прожить в Антверпене четыре года, то есть для него этот срок должен был наступить только в 1553–1554 году. По-видимому, данное правило не всегда выдерживалось строго, иначе типографическому гиганту Officina Plantiniana никогда не суждено было бы появиться.

* * *

Плантен покинул Париж глубоко разочарованным, но нашел ли он в Антверпене то, что искал? Да, город стремительно растет. Да, книгопечатание там быстро развивается. Но причем тут Кристоф Плантен? Его в Антверпене, откровенно говоря, никто не ждет. Сотни таких вот подмастерьев каждый месяц приходят сюда в поисках лучшей доли, надеясь получить работу. У каждого – своя судьба, свои мечты и надежды. Плантен – просто один из них, и никто не встречает его у городских ворот с почестями и патентом мастера на золотом блюде. В Антверпене уже имеется десяток печатников и издателей.

Мечты мечтами, но у Кристофа есть жена и маленькая дочка, Маргарита, родившаяся в 1547 году в Париже. На подходе еще одна – Мартина, которая появится на свет в 1550 году. Им нужны кров, еда, одежда. В общем, регистрируясь после приезда в антверпенской ратуше, Плантен в графе «профессия» записывает «переплетчик».

Он снимает жилье на улице, где селятся местные переплетчики, и приступает к работе. По соседству находится улица типографов и книготорговцев Камменстраат, но в ту сторону Кристоф смотреть себе запретил. Теперь он занимается тем, чему когда-то учился у Масе, – работает с кожей, деревом и драгоценными металлами, изготавливая роскошные переплеты для богатых заказчиков. И все-таки он был талантлив! Всего пара лет – и он уже сделал себе имя в переплетном бизнесе Антверпена, оброс знатными клиентами, со многими из которых завел хорошие, даже приятельские отношения. Один из них – Габриэль де Сайяс, испанский сановник, будущий министр иностранных дел короля Филиппа II. Он стал многолетним покровителем и другом Плантена, не раз выручал его из трудных ситуаций, содействовал в получении крупных королевских заказов. Скоро Плантен начинает работать и на городские власти: в 1552 году магистрат заключает с ним договор о переплете административных документов. Это стабильный источник дохода и полезные связи.

Масе учил его переплетать книги, но Кристоф идет намного дальше наставника. В Антверпене он выводит на рынок новый продукт. Если переплеты все равно выглядят как роскошные ларцы – почему в них должны быть только книги? И он занялся производством ларцов и шкатулок, используя технологию отделки, которой обучился у Масе: дерево, орнаменты из разноцветной кожи и воска, цветной лак, позолота. Они предназначались для хранения важных документов и драгоценностей. «Никто ни в Антверпене, ни в Нидерландах не мог сравняться с ним в этом мастерстве»[54], – похвастается позже Бальтазар I. Это была эксклюзивная продукция, быстро завоевавшая популярность.

Рынок предметов роскоши в Антверпене сильно вырос за последние десятилетия: быстро богатеющие горожане стремились тратить деньги. Книги, да еще в драгоценных переплетах – один из показателей богатства и статуса. Ремесленники, производящие подобные товары и торгующие на международном уровне, зарабатывали состояния и часто вместе с крупными коммерсантами принадлежали к числу богатейших людей в Антверпене – даже богаче местной аристократии, которая все еще задавала тон в политической жизни города. Если у них хватало ума вкладывать деньги дальше – в торговлю, в недвижимость, в развитие предприятия, – их капиталы достигали серьезных размеров. Может быть, именно это стало теперь целью Плантена?

С 1553 года он начинает торговать книгами – этому он учился и у Масе, и у Богара. И в этом деле также преуспевает. У Кристофа обнаруживается еще и талант коммерсанта. Или, может быть, он сознательно развивает его в себе. За книгами следуют другие товары: кожа, географические карты, гравюры, льняной текстиль, как раз начинающий входить в моду, – это, например, те самые огромные и неудобные круглые воротники, которые мы знаем по портретам и фильмам. Он продает все, что хорошо продается. В какой-то момент Кристоф обращает свое внимание на еще один предмет роскоши – кружева.

Знаменитое брабантское кружево – чудесные воротники и манжеты тонкой работы можно увидеть на полотнах великих художников XVI–XVII веков. Этим ремеслом занимались женщины. Работа тяжелая, но дающая хороший заработок и уверенность в завтрашнем дне. Существовали крупные мануфактуры, нанимавшие много кружевниц, – их деятельность регулировалось цеховыми правилами. Были индивидуальные предпринимательницы, работавшие на дому и часто достигавшие столь высокого мастерства, что могли продавать свою продукцию по ценам выше рыночных. В письмах Плантен неоднократно жалуется на капризное поведение своих поставщиц: постоянно требуют денег вперед и угрожают продать товар конкурентам. Самая старая из сохранившихся бухгалтерских книг Плантена от 1556 года показывает, что кружевами он торговал в крупных объемах: закупал сырье, выдавал заказы множеству местных кружевных мануфактур, собирал большие партии продукции и отправлял во Францию. Собственно, он был, вероятно, первым, кто начал оптом поставлять во Францию брабантское кружево, где оно вошло в большую моду и стоило дорого.

Кристоф не теряет деловых и личных связей с Парижем, сохраняет даже контакты с бывшей типографией Богара. Мартен ле Жён, тот самый коллега, женившийся на дочке Богара, поставляет ему книги из Франции для реализации в Нидерландах. Есть еще Пьер Гассен – крупный французский коммерсант, Плантен становится его торговым агентом в Нидерландах. Его собственным поверенным в Париже выступает Пьер Порре, через которого Кристоф ведет дела, когда сам не может присутствовать во французской столице. За несколько лет он становится успешным международным коммерсантом, которых так много в Антверпене в эти годы экономического бума.

Но все это не имеет никакого отношения к книгопечатанию. Плантен теперь – один из лучших переплетчиков в Антверпене и все более успешный торговец. Его благосостояние неуклонно растет. Респектабельный, обеспеченный человек, семья и дети – в 1553 году рождается третья дочь, Катарина. Но когда же он успел отказаться от своей мечты печатать книги? Интересно, посещает ли его ощущение, что он занимается чем-то совсем не тем? С момента переезда в Антверпен прошло шесть лет, на дворе уже 1555 год, а он изготавливает шкатулки, торгует кружевами, общается с солидными людьми… С книгами он теперь имеет дело, только вкладывая их в роскошные переплеты, заполняя бухгалтерские бумаги или принимая крупные партии товара из Парижа. Впрочем, книготорговлей, так или иначе, занимались все его предшественники.

Книготорговля как она есть

Книжный рынок существует с античности. Уже в V веке до н. э. владение книгами не было чем-то необычным, ведь большинство мужского населения греческих городов-государств было грамотным, а во многих полисах существовало обязательное школьное образование. Конечно, речь идет не о книгах в современном понимании, а о папирусных свитках, но они точно так же составляли частные коллекции и библиотеки, имелись и библиофилы, их собиравшие, и странствующие торговцы (librarius или bibliopola), продающие их в городах. До нас даже дошли сведения о книжных лавках.

В Древнем Риме мы уже находим международную книготорговлю с многовековой традицией, которая, исчезла в V веке н. э. с закатом империи. Там впервые появляется книгоиздание как самостоятельная отрасль, для тиражирования книг издатели нанимают писцов или обращаются в специальную мастерскую. В римской книжной лавке книгу можно было не только купить, но и взять напрокат для переписки.

Сведения о школах профессиональных писцов сохранились также в Древней Греции, Египте, Китае и Индии. Один из дошедших до нас экземпляров египетской «Книги мертвых» примерно XXII века до н. э. интересен тем, что явно вышел из многотиражной мастерской – имя покойного было вписано в текст уже после «издания»[55].

А вот в средневековой Европе человек не мог просто пойти и купить книгу – никакого рынка готовых книг не было. Их писали, переплетали и иллюстрировали в монастырских скрипториях – но не для продажи, а для нужд церкви. Мирянам как-то не приходила в голову идея завести дома книгу, а если кому-то достаточно богатому и приходила – он нанимал монахов для ее изготовления.

В XIII–XIV веках появились независимые наемные писцы, и книги изготавливали уже в ремесленных мастерских, которые со временем превратились в самостоятельные предприятия, работавшие по заказам частных лиц. Зачатки рынка появляются с развитием университетов, когда возникает необходимость в точном и относительно массовом копировании определенных текстов, чтобы обеспечить студентов и преподавателей учебным материалом. При университетах появляются либрарии, торгующие книгами – но только в локальных масштабах. Например, Парижский либрарий не имел права продавать книги куда-либо еще, кроме самого университета. Только с расцветом городов с XIII века и благодаря постепенной замене пергамента бумагой, которая оказалась в 20 раз дешевле, появляются необходимые условия, и с XIV века уже можно говорить о существовании настоящего книжного рынка[56].

Ситуацию в корне изменило книгопечатание. Сам репертуар изданий не поменялся, но появилась возможность быстро изготовить тысячи идентичных копий – и книжный рынок вышел на новый уровень. Оказалось, тиражи можно продавать не только там, где они печатаются, – да в одном городе и не найдется столько покупателей. Появляются книжные ярмарки, сначала региональные, потом международные. Всего тысяча лет – и международная книжная торговля снова существует! Самой важной ярмаркой Европы стала Франкфуртская, проводящаяся каждые полгода (весной и осенью) из века в век, несмотря на войны и революции, до наших дней. С ней конкурировала Лейпцигская ярмарка, она тоже работает до сих пор. Были и поменьше – в Париже, Лионе, Страсбурге, Любеке. В XVI веке ярмарка в Лейпциге стала проводником Реформации, а Франкфуртская – Контрреформации.

Средневековые библиофилы – очень богатые люди, заказывавшие или покупавшие книги в больших количествах: для образования, в качестве финансового вложения, но в основном – для коллекции. Представители знаменитой семьи Медичи из Флоренции, большие любители книг, заказывали их у торговца Веспасиано да Бистиччи (1421–1498), на которого работали 25 наемных переписчиков. Он же поставлял книги венгерскому королю Матвею I Корвину (1443–1490) – одному из известнейших библиофилов того времени. Но самым известным библиофилом Флоренции XV века был некий Никколо Никколи, потративший все наследство на приобретение и переписку книг. К концу его жизни собрание насчитывало около 800 томов – наследство оказалось крупным. Никколи завещал свою коллекцию городу, с тем чтобы на ее основе была создана публичная библиотека.

Так появилась знаменитая Библиотеки Лауренциана, в создании и пополнении которой активное участие приняло также семейство Медичи[57].

Типографы сами продавали свои книги на заре книгопечатания. Но с ростом производства вынуждены были нанимать для этого специальных людей, особенно для торговли в соседних городах и на крупных ярмарках. Иначе времени на типографию просто не оставалось – слишком много приходилось путешествовать. Самые сообразительные из них стали создавать филиалы: бывшие партнеры Гутенберга Фуст и Шёффер открыли книжные лавки в Париже и Анже, Антон Кобергер из Нюрнберга – в Париже, Лионе и Базеле. Для филиала приходилось нанимать управляющего. И довольно быстро некоторые управляющие пришли к выводу, что никакой шеф им, в общем-то, не нужен: они разбираются во вкусах публики, знают книжный рынок, способны организовать работу лавки. И превратились в самостоятельных предпринимателей, торгующих книгами сразу от многих издателей – так заново родилась профессия книготорговца. Количество книжных лавок стремительно увеличивалось: если в начале XVI века во всей Франции их было около 40, то в 1598 году только в Париже – 235[58].

Функции типографа и издателя разделились в первой половине XVI века. Печатник превратился в наемного специалиста, который собирал заказы у разных издателей и получал деньги сразу после поставки тиража клиенту – ему больше не нужно было беспокоиться о продажах. Но это в небольших типографиях. Крупные же, наоборот, стремились объединить в себе как можно больше функций – взять под контроль весь процесс: работа с авторами, печать, переплет, иллюстрации, продажи. Так появились издательские дома: Мануция в Италии, Кобергера в Германии, Этьенна во Франции. Но самым крупным и значительным в эту эпоху стал издательский дом Кристофа Плантена[59].

Xerox ALto – первый полностью персональный компьютер в современном понимании, разработанный Xerox PARC в 1973 году: с «рабочим столом», графическим пользовательским интерфейсом, текстовым процессором и редакторами графической информации.

Фирмы, выпускающие первые компьютеры, все делали сами: детали, сборку, программное обеспечение, продажи.

С усложнением рынка и ростом производства произошло своеобразное разделение труда: к примеру, Intel специализировалась на микропроцессорах, IBM собирала компьютеры из комплектующих, Microsoft разрабатывала программное обеспечение. Но в конечном итоге рынок завоевали те компании, которые стремились создавать все сами: «железо», операционную систему, программное обеспечение, а также дизайн продукта, маркетинговые стратегии плюс производство дополнительных новых продуктов, связанных с данной сферой.

Самая успешная из них – Apple, наводнившая своей продукцией потребительские рынки всего мира. А среди сфер деятельности такого гиганта, как IBM, – консалтинг, информационная безопасность, облачные сервисы, искусственный интеллект, серверы и суперкомпьютеры.

Книги XV века, изданные до 1500 года, называют инкунабулами. У историков никак не получается подсчитать точное количество изданий, выпущенное за это время: называются цифры между 24 000 и 40 000, если считать полноценными изданиями листовки и брошюры в несколько страниц; тиражи составляли от 100 до 2000 экземпляров. А вот в XVI веке было опубликовано уже более 240 000 изданий[60]. В это время тон в книгопечатании начинают задавать Нидерланды. Даже под властью испанцев практичным голландцам были свойственны религиозная терпимость, широкие взгляды, стремление к диалогу и готовность печатать разные книги для любых категорий заказчиков.

* * *

Насколько прибыльным оказался книжный бизнес? Библия Гутенберга стоила 100 гульденов в пергаменте и 46 гульденов на бумаге. Переплет и иллюстрации оплачивались отдельно, если заказчик того желал. Иоганн Гутенберг потратил на изготовление тиража 1932 гульдена, а продали его за 9450. Это 500 % прибыли! Но если добавить расходы на основание типографии – той самой первой в мире типографии, около 2000 гульденов – то прибыль составила «всего» 236 %. На почти 4000 гульденов Гутенберг мог купить 40 городских бюргерских домов среднего размера – это к вопросу о капиталоемкости.

Типографы и книготорговцы XVI века в среднем могли рассчитывать на 50 % чистой прибыли, в начале XVII века иногда на 75 %, но часто всего лишь на 25 %. Но в целом владельцы типографий – люди богатые, наиболее успешные из них даже выступали как финансисты, давая ссуды. Даже печатник-подмастерье обычно мог позволить себе завести большую семью и купить дом.

А наборщики вообще были самыми высокооплачиваемыми специалистами позднего XV века! Только к середине XVI века их стало настолько много, что спрос на их труд и его оплата смогли сравниться с другими сложными ремеслами[61].

Чтобы читатель имел представление о том, откуда появилось быстрое богатство первых типографов, поясним: в те времена книга стоила, как дорогой спортивный автомобиль – из тех, по цене которых можно купить неплохую квартиру. Это эксклюзивный товар, предмет роскоши. Одна книга – один крутой спорткар. Когда вышла Библия Гутенберга – она просто взорвала рынок. Сейчас разберемся почему. Но сначала ответим на вопрос: а сколько же все-таки стоили книги?

Его имеет право задать любой человек, желающий представить себе роль печатной книги в информационной революции. Но дело в том, что универсального калькулятора валют тут быть не может. И не стоит верить тем, кто утверждает обратное. Мы не можем сказать, что один гульден тогда – это столько-то рублей, долларов или евро сейчас. Потому что ценность денег определяется их покупательной способностью, а потребительская корзина тогда и сейчас различалась.

Какие выводы о ценности одного гульдена может сделать современный человек, если сообщить ему, что на него можно купить столько-то сена для лошади или столько-то свечного воска? Или мы могли бы объяснить европейцу XVI века, что 10 евро – это коробка дорогих шоколадных конфет, какая-нибудь компьютерная игра в Steam, билет в кино, определенное количество интернет-траффика, подарочный набор гелей для душа… И что ему делать с этой информацией? Но если сказать ему, не вдаваясь в подробности цен XXI века, что на 10 евро можно купить целых две книги? Да это же огромная сумма!

Но есть ведь товары первой необходимости, скажет читатель, и будет совершенно прав. Вот хлеб, например, – всему голова. Но при пересчете валют по ценам на хлеб не будем забывать, что тогда он имел другое значение в рационе, чем сейчас. И в разных странах Европы его роль в питании была разной. Еще стоит учитывать сорт. В XVI веке белый хлеб в Италии и Испании – распространенный и недорогой, а в Германии и Нидерландах – стоит немало. А сегодня белый хлеб в этих странах, наоборот, дешевый, а вот серый, с отрубями и добавками других злаков – дороже, потому что считается здоровым питанием, но в XVI веке такой хлеб посчитали бы пищей бедняков.

Так, может, обратимся к «вечным ценностям»? Золото – драгоценный металл, которым и тогда и сейчас измеряется ценность денег. Тоже не выйдет. Библия Гутенберга в пергаменте стоила 100 гульденов – это средних размеров городской дом или «приличное содержание для одного человека в течение пяти лет»: по мнению Рудольфа Штёбера эта сумма эквивалентна сегодня 200 000–250 000 евро; но если пересчитать по ценам на золото, получится около 9000 евро[62].

Итак, хорошая книга – удовольствие дорогое и доступное лишь немногим. Когда Библия Гутенберга в 1455 году появились на рынке, то вызвала небывалый ажиотаж среди богатых библиофилов: они моментально поняли, что им предлагают нечто принципиально новое и очень качественное – и всего за 100 гульденов. Это не ирония. Рукописная библия того же класса в пергаменте стоила 500. Поэтому тираж 180 экземпляров смели полностью за полгода, причем 158 из них по предпродаже – еще до завершения печати![63]

Однако, подобно компьютерам в XX веке, печатная книга быстро удешевляется: в 1461 году в Страсбурге Библия Ментелина стоила всего 12 гульденов (на бумаге) – тогда это годовой заработок писца. В 1522 году только что переведенную Лютером на немецкий Библию (Lutherbibel) можно было купить за 1–1,5 гульдена в переплете и за 0,5 гульдена без переплета. 0,5 гульдена – это недельный заработок подмастерья-плотника, 1 гульден – взрослая свинья на забой, 1,5 гульдена – заработок школьного учителя за 4,5 месяца[64]. Эта тенденция наблюдается на протяжении всего XVI века, в том числе для книг, не относящихся к категории «безусловно необходимых».

* * *

Что мог предложить покупателю книжный рынок XV – начала XVI веков? В XV веке более половины всех изданий – это Библии и молитвенники, 30 % – античные авторы на латыни и греческом, 10 % – юридические тексты, остальные менее 10 % – самые разные жанры. Хит продаж на европейском рынке – естественно, Библия. На латыни, потому что на другие языки церковь переводить ее запрещала. Другое очень востребованное издание – учебник латинской грамматики Ars Minor от древнеримского филолога Элия Доната (310–380 гг. н. э.) – популярнейший учебник всего Средневековья, с изобретением книгопечатания пережил второе рождение и новый бум продаж. В нем всего 28 страниц, печатался он быстро и недорого, так что еще при жизни Гутенберга сделали 24 издания. Кроме этого, работы отцов церкви, классики античности – Вергилий, Гомер, Эзоп, Аристотель, а также современные авторы – Боккаччо, Данте, Чосер[65].

В 1960 году первый мини-компьютер PDP-1 представила компания DEC, он стоил 120 000 долларов. В данном случае пересчет на современные деньги вполне возможен, это чуть больше миллиона, как раз цена среднего особняка или очень эксклюзивного спортивного автомобиля. К 1965 году мини-компьютер PDP-8 был величиной примерно с холодильник и стоил около 20 000 долларов – это уже «всего» 160 000 долларов на наши деньги.

Это был первый коммерческий компьютер, оснащённый клавиатурой и монитором.

Apple I в 1976 году – возможно, первый персональный компьютер, продававшийся в полностью собранном виде. Его цена составляла уже 666,66 долларов (Стив Возняк любил числа с повторяющимися цифрами).

Это почти 3000 современных долларов. Apple II, выпущенный в 1978 году, стоил 1298 долларов без монитора, чуть больше 5000 долларов сегодняшних – цена была заметно выше, чем у похожих конкурентов Commodore и TRS-80, потому он был с цветной графикой, которую конкуренты ввели только 2–3 года спустя.

IBM PC 1981 года в самой дорогой конфигурации продавался за 3000 долларов, самая дешевая версия стоила всего 1565 (4400 долларов образца 2018 года). Стандартная цена на первый Macintosh в 1984 году составляла 1995 долларов – примерно 4800 долларов в современном эквиваленте.

Тематика изданий довольно сильно различалась по странам. Практичные англичане печатали исторические хроники, географические сочинения, путевые заметки, словари, книги по сельскому хозяйству и домоводству, из художественной литературы – поэмы, романы, пьесы. Немцы, с увлечением отдавшиеся Реформации, издавали труды Лютера – он был бешено популярен, напечатали всего 3700 его сочинений – и других реформаторов, множество листовок и брошюр полемического характера. Мечтательные итальянцы – художественную литературу национальных авторов: Данте, Боккаччо, Петрарка. Голландцы тоже увлеклись Реформацией, но печатали не Лютера, а самых разных реформаторов из всех стран Европы; огромной популярностью пользовался Эразм Роттердамский, даже после внесения его в список запрещенных авторов. В утонченной Франции из-под печатного пресса выходили старые добрые античные классики, рыцарские романы, сказки, труды гуманистов и лингвистические работы[66].

Еще сам Гутенберг сообразил, что Библия в 1282 страницы – проект трудоемкий и долгий. А деньги нужны быстро и желательно много. Поэтому он взялся за целый ряд мелких проектов, к великому неудовольствию своего партнера Фуста: календари, листовки, грамматики. Довольно большая часть из них осталась нереализованной, но новую рыночную нишу Гутенберг нащупал.

В 1453 году турки завоевали Константинополь, вызвав бурю эмоций в Европе. Папа римский Пий II посчитал своим долго донести идею о турецкой опасности до всех христиан, сплотив людей против общей угрозы, – нужен был новый крестовый поход. Гутенберг со своим прессом оказался тут очень кстати. Он и его последователи напечатали несчетное количество антитурецких листовок. До наших дней дошли сведения об одной такой листовке, обещавшей отпущение грехов за участие в крестовом походе против турок, который, впрочем, так и не состоялся, – ее тираж был 190 000 экземпляров! Для того времени – какие-то заоблачные цифры![67]

Османская экспансия – актуальнейшая проблема для Европы XVI века, одна из центральных тем общественно-политической дискуссии. В XIV веке турки завоевали Болгарию, Сербию, Хорватию, Боснию, Албанию, Молдавию, часть Венгрии, а в 1453 году и сам Константинополь. В 1529 году, а потом еще раз в 1683 году они будут осаждать Вену, подобравшись к самым границам христианского мира. Поэтому в тогдашнем медийном пространстве турецкая угроза – примерно как тема исламского терроризма в наши дни: одна из главных «страшилок» и неисчерпаемый источник образов врага. У всех на слуху. Из периода до 1500 года сохранилось, по меньшей мере, 843 издания, посвященных антитурецкой теме.

Еще один хит продаж XV – начала XVI века – индульгенции, то есть папские грамоты с отпущением грехов. Они тогда как раз массово вышли на рынок, понадобились крупные тиражи, и типографы охотно взялись за дело: одностраничная печать – быстрая и прибыльная. Многие из них разбогатели как раз на таких заказах. Более того, можно утверждать, что часть тогдашних типографий вообще открылась и выросла благодаря индульгенциям. Папские заказы обеспечили быстрое распространение наборной печати по всей Европе[68].

Индульгенция – первоначально просто отпущение греха. Начиналось все безобидно: богатый человек грешит, кается, жертвует церкви новый алтарь или дорогое распятие, а местный епископ отпускает грех. Потом появились папские грамоты, в которых оговаривалось отпущение отдельных грехов за определенные заслуги – паломничество, крестовый поход. И довольно быстро папы сообразили, что ими можно торговать: выдавать индульгенции не конкретным людям на конкретные грехи, а поставить дело на поток. Начиная с эпохи Возрождения, торговля ими принимает массовый характер, и теперь отпущение грехов за деньги доступно не только богачам – есть товар на любой кошелек. Продают индульгенции теперь не только папы, но и архиепископы и епископы. Грамоты образовывают целый самостоятельный рынок, где торгуются наподобие ценных бумаг.

Когда в 1506 году на постройку собора св. Петра в Риме понадобились деньги, папа Юлий II, а за ним и Лев X, выводят рынок индульгенций на новый уровень. Грамоты штампуются в промышленных масштабах, торговля ими сопровождается активнейшей рекламной кампанией, а занимаются этим специальные продавцы-проповедники – отличные ораторы с планом продаж. Некоторые из них в погоне за прибылью обещают покупателям вещи, напрямую противоречащие доктринам церкви. Но это работает – доверчивые обыватели исправно несут деньги в надежде избавиться от адских мук.

Ничем хорошим жадность римских пап не кончилась. Массовая торговля индульгенциями и ее абсурдный, откровенно антихристианский характер вызвали резкую критику даже в церковных рядах, что в конце концов привело к Реформации. 95 тезисов священника Мартина Лютера, с которых все началось, – как раз самый успешный случай такой критики. Ирония судьбы: типографская инфраструктура Европы выросла во многом на заказах на печать индульгенций, а потом Лютер и его коллеги-реформаторы использовали ее, чтобы донести до всей Европы свои идеи о порочности этой практики, а заодно и собственную картину нового мира.

Книгопечатание оказалось также идеальным решением в производстве учебников: при переписывании трудно достичь идентичности и отсутствия ошибок – два важнейших качества для учебника. Описанные выше тенденции развития общества, результатом которых стал рост числа школ, диктовали спрос на качественный учебный материал. Гутенберг и его последователи печатали в основном латинские грамматики. Но лишь с тех пор, как средний студент смог позволить себе покупать книги по любым дисциплинам, университетское образование вышло на новый уровень. Знание перестало быть личным достоянием профессоров, появился доступ к альтернативным мнениям, возникла академическая дискуссия, появилось научное сообщество[69].

Рынок – это коммуникационное пространство. Экономический обмен сопровождается установлением культурных связей. Особенно на книжном рынке, потому что его продукт отвечает за трансляцию знаний, мнений и ценностных представлений, обеспечивая культурную интеграцию. Пока латынь была основным языком книг – книжный рынок выступал коммуникационной платформой для образованных людей всей Европы. Крушение единого католического мира, переводы Библии на национальные языки, появление региональных книжных рынков – все это, с одной стороны, увеличило количество читающих. Это часть информационной революции. С другой стороны, появились языковые барьеры, разделившие общность книжных людей. Каждый из национальных рынков со временем стал больше, чем весь рынок латинских книг в начале Нового времени. Но исчезло кое-что, объединяющее образованных людей в единую европейскую общность. Переводы только частично помогали преодолеть этот барьер[70].

К концу инкунабульного периода в 1500 году стала наблюдаться некоторая стагнация, а потом и сокращение книжной продукции в первые два десятилетия XVI века. Рынок – в том виде, в котором он появился в XV веке, – насытился. Книг уже хватало – для тогдашнего количества грамотных людей. Но вот начинается Реформация, и книжный рынок снова радикально расширяется, развиваясь еще быстрее, чем раньше. Издаются труды реформаторов и их противников, социально-политические тексты и особенно много продукции на национальных языках. Как раз тогда и родился Плантен. С ним начнется третья волна расцвета книгопечатания – выход на массовую продукцию. Но сначала были те, кто создал мир, в котором Плантен вырос: мир, где было уже не так мало книг, а умение читать среди образованных людей не считалось чем-то необычным.

Предшественники – великие и не очень

Не будем говорить о тех, кто изобрел ксилографию – оттиск с вырезанной на дереве страницы текста. Кроме того факта, что в Азии она встречается уже в VI веке, нам ничего особенно неизвестно. А вот главным предшественником Гутенберга считается китайский мастер Би Шен, который изобрел наборную печать в XI веке. Только литеры он сделал не из металла, а из обожженной глины. Однако технология применения не нашла. Во-первых, понадобились бы огромные тиражи, чтобы печать окупилась, во-вторых, стандартный набор необходимых символов составлял около 60 000 знаков. И это только наиболее общеупотребительные иероглифы[69]. В музее Гутенберга в Майнце есть экспозиция – иероглифические литеры для наборной печати. Производит неизгладимое впечатление: трудно себе представить, как вообще можно ориентироваться в этом чудовищном количестве символов, которым конца-края не видно, и что будет, если кто-то все это случайно уронит и они смешаются на полу.

В XIII веке литеры из глиняных становятся деревянными, а в конце XIV века в Корее изобретают литеры металлические. Но делаются они по другой технологии, чем потом в Европе. В XV веке в Китае и Японии наборная печать известна, но широкого применения из-за иероглифического характера письменности не находит. Оказывается, чтобы информационная революция свершилась, нужны не только экономические и социальные предпосылки. Иногда все упирается в такой простой фактор, как вид используемой письменности. Неизвестно, знал ли Гутенберг что-либо о восточной традиции книгопечатания. В целом считается, что изобретение наборной печати на Востоке и в Европе произошло независимо друг от друга. Итак, кем же были знаменитые типографы, предшественники Плантена?

* * *

В 1999 году американские журналисты выбрали Иоганна Гутенберга человеком тысячелетия. Действительно, значение его изобретения для развития человеческой цивилизации трудно переоценить, о нем написаны тысячи книг, в том числе и эта. Но в середине XV века об огромном потенциале наборной печати еще никто не подозревает. Посмотрим на ситуацию с точки зрения самого Гутенберга: что, как и зачем он делает в 1450-х годах?

Он просто объединил давно уже известные технологии. Штемпельные оттиски использовались для печати на тканях и в ксилографии. Техники литья и гравировки – в ювелирном деле. Пресс с незапамятных времен применялся в виноделии, а с XIV века еще и в производстве бумаги. Гутенберг не размышлял о революционном значении нового носителя информации, просто искал способ точного и быстрого копирования, чтобы заменить дорогостоящий и медленный труд писцов. Некоторые исследователи утверждают даже, что и настолько далеко он не думал, а лишь хотел добиться эстетического совершенства книги – переписчики не всегда пишут ровно и довольно часто делают ошибки[71]. Мог ли Фуст дать две ссуды по 800 гульденов просто на «ровные буквы»? Если бы понял, что на этом можно заработать…

При словах «Гутенберг напечатал Библию» перед глазами встает образ одинокого изобретателя, самостоятельно отливающего литеры, терпеливо, буква за буквой, набирающего страницы текста и делающего оттиски на единственном, только что собранном прессе. Возможно, так оно и было – с пробными страницами. А над Библией работали уже шесть наборщиков. Пришлось отлить 100 000 литер – на это ушло полгода. На набор и печать – еще два года. Печатали на четырех, затем на шести прессах, то есть понадобилось минимум 12 печатников. Бумага стоила 600 гульденов, пергамент – 3200 телячьих шкур – обошелся в 400 гульденов. Всего в работе над Библией было занято около 20 человек в течение трех лет. И как раз три года занимала переписка подобной книги от руки[72]. Это вам не родительский гараж Джобса.

К Фусту Гутенберг пришел с четким бизнес-планом, уже имея типографию. В 1452 году они стали партнерами, позже к договору присоединился подмастерье Гутенберга Петер Шёффер, каллиграф и иллюстратор. А в 1455 году разразился скандал. Мы точно не знаем, что именно произошло между ними, но одно несомненно: в начале книгопечатания, изменившего мир, стояла какая-то довольно мерзкая история с обманутыми ожиданиями, ссорами и очень неприятным судебным процессом, в результате которого автор революционного изобретения оказался на улице, изгнанный из собственной мастерской.

Фуст обвинил Гутенберга в нецелевом использовании средств: ссуды, выданные исключительно на производство Библии, тот якобы употребил на какие-то другие, не согласованные с партнерами нужды. Гутенберг и правда постоянно находился, как сейчас любят говорить, в активном поиске: выдумывал новые возможности применения печатного пресса, начиная проект за проектом, вызывая этим неудовольствие партнера. После процесса ему пришлось срочно выплачивать Фусту выданные когда-то ссуды, с процентами – 2020 гульденов. Которых у Гутенберга, конечно же, не было. Поэтому Фуст забрал его типографию со всем оборудованием и еще незаконченным тиражом Библии. Так что денег от продажи своего знаменитого творения Гутенберг, похоже, и вовсе не получил.

Еще до того, как изобретатель книгопечатания в 1462 году покинул Майнц, там возникли, по меньшей мере, три типографии. К несчастью для Майнца – и большому счастью для всей Европы – этот город постоянно сотрясали внутренние политические беспорядки. В свое время Гутенбергу пришлось бежать оттуда, и десять лет он прожил в Страсбурге. А теперь, с очередным обострением отношений между кланами, из Майнца побежали его бывшие подмастерья. Они открывали типографии, обучали подмастерьев, те, в свою очередь, тоже куда-то уезжали, чтобы стать мастерами и обучить новых подмастерьев… В год смерти Гутенберга – 1468 – в Европе было от 9 до 12 типографий.

* * *

В германских землях одним из последователей Гутенберга стал Петер Шёффер. Вот кому повезло оказаться в нужное время в нужном месте! Из художника-подмастерья стал сначала партнером Гутенберга, затем зятем Фуста, а после его смерти в 1466 году – хозяином той самой типографии, из которой вышла первая печатная книга. И он был хорошим типографом. Усовершенствовал придуманный Гутенбергом процесс, создал более точные литеры, улучшил цветную печать, придумал печатать иллюстрации с деревянных гравюр. Проработав в печатном деле 52 года, он выпустил 285 изданий, включая листовки.

Другие известные имена: Альбрехт Пфистер – первым стал печатать немецкую народную литературу, Иоганн Ментелин – придал издательскому делу правильную коммерческую организацию и стал получать хорошие прибыли. Но самым крупным типографом Германии того времени был Антон Кобергер (около 1440–1513) – основатель первого настоящего издательского дома и крестный отец Альбрехта Дюрера.

Современники называли его «королем типографов». Фирма Кобергера, основанная в 1470 году, занималась печатью, издательской деятельностью и книготорговлей, имела филиалы за пределами Германии. За всю карьеру он выпустил примерно 200–250 изданий[73]. Вроде бы до нас дошли сведения о 24 прессах и 100 сотрудниках, но эти цифры историки подвергают сомнению. Во-первых, они названы только в одном источнике, написанном через десятилетия после смерти Кобергера[74]. Во-вторых, исследователь Вальтер Гебхардт справедливо замечает, что в доме Кобергера в Нюрнберге никогда бы столько прессов не поместилось, а число 100 – в те времена обычное разговорное преувеличение[75], вроде сегодняшнего «я уже сто раз тебе говорил» или «тысяча извинений!». Впрочем, тут речь даже не о размерах дома: ни один типограф того периода не мог позволить себе столько прессов – даже Плантен через 100 лет.

Кобергер разработал новую бизнес-стратегию, основанную на печати большими (по меркам того времени) тиражами самых распространенных и популярных книг, и добился снижения производственных расходов за счет унификации шрифтов и набора. Именно он первым понял, какие преимущества обеспечивает объединение всех стадий производства и продаж в одном предприятии – даже бумагу на стороне не покупал, имея в собственности, по крайней мере, две бумажных мельницы. Кстати, именно иллюстрации к изданиям Кобергера сделали Альбрехта Дюрера знаменитым художником. После 1500 года Кобергер уже не печатал, а только торговал книгами. В 1526 году типография закрылась, а через шесть лет прекратилась и книготорговля.

* * *

В Италии некоторое время все типографы были немцами. Правда, один из первых печатников Венеции – будущей столицы книжного дела – оказался французом. Но Николя Жансон (1420–1480) учился в Германии у Гутенберга. А самым значительным типографом Италии того времени считается Альд Мануций (1449/52-1515), ставший для Плантена примером для подражания, – печатник, издатель, ученый и гуманист.

Это был необычный человек. Все типографы до и большинство после него начинали как ремесленники, пройдя весь путь от ученика до мастера. Альд пришел в книжный бизнес из университета. Он родился в богатой семье и получил блестящее гуманистическое образование. Изучал латынь и греческий в университетах Рима и Феррары, после чего поселился в Мирандоле и посвятил себя исследованиям в области греческой литературы. Затем, около 1486 года, переехал в Карпи. Мануций служил учителем во многих герцогских домах Италии, так что среди его воспитанников закономерно оказались Альберто и Лионелло Пио, юные герцоги Карпи. Именно Альберто потом и снабдил Мануция деньгами для открытия типографии.

В 1489–1490 годах Мануций переселяется в Венецию. Там он читает лекции об античных авторах и параллельно учится «немецкому искусству» – книгопечатанию.

Знакомится с типографом Андреа Торрезани ди Азола (1451–1529) – наследником того самого Николя Жансона – и в 1503 году женится на его дочери. В 1494 году открывает собственную типографию: Officina Aldina просуществует около 100 лет и прославится на всю Европу.

Альд Мануций стал печатником и издателем в возрасте 42–45 лет, будучи вполне состоявшимся ученым и преподавателем, и историки, конечно, не раз задавались вопросом, зачем ему это понадобилось. По-видимому, просто для того, чтобы выпускать качественные научные редакции греческих текстов[76]. Как специалист по греческой филологии он, как и многие коллеги, столкнулся с важнейшей для тогдашних ученых проблемой, о которой говорилось выше: за столетия переписывания античных текстов от руки в них накопилось множество анахронизмов, ошибок и неточностей. С этим нужно было что-то делать, и новая технология книгопечатания была идеальным решением: один раз подготовив хорошую редакцию, текст потом можно было тиражировать сколько угодно – без всяких ошибок.

Мануций сам редактировал тексты греческих авторов, а кроме того, собрал группу единомышленников из ученых и преподавателей греческого, которая с 1500 года получила известность как «Новая Академия». Она объединяла тридцать виднейших специалистов, которые готовили критические редакции античных классиков. Среди прочего, они занимались и сверкой текстов, так что публикации Альда отличались замечательной текстологической точностью. Это была настоящая революция в научном издании.

Скажем, сам Мануций с 1495 года готовил издание трудов Аристотеля, которое в итоге насчитывало 3648 страниц. В Officina Aldina работал Эразм Роттердамский – первый профессиональный публицист Европы, который жил на доходы от литературной деятельности и принимал непосредственное участие в издании своих книг. Он подготовил к публикации ряд произведений античных классиков[77]. Основной репертуар издательства – произведения греческих и латинских авторов (Платон, Гесиод, Еврипид, Демосфен, Аристотель, Цицерон, Вергилий, Овидий, Плиний Старший и др.), итальянских классиков и гуманистов (Данте, Петрарка, Эразм Роттердамский и др.).

Мануций стремился не только к высокому качеству печати и дизайна, но и к тому, чтобы его книги при этом были недорогими. Он прославился изданиями формата in octavo, то есть в 1/8 листа – это прообраз современных карманных книг. Удешевление себестоимости достигалось, в том числе, увеличением тиража, доходившего в некоторых изданиях до очень значительной по тем временам цифры в 1000 экземпляров. Альд хотел, чтобы его книги могли позволить себе как можно больше людей, особенно преподавателей и студентов, и чтобы эти книги легко можно было носить с собой. Это было полной противоположностью тогдашнему представлению о книге: нечто большое, тяжелое и очень дорогое. В изданиях Альда, как правило, используется шрифт антиква. На его основе по заказу Мануция резчик Франческо Гриффо создал новый косой шрифт – курсив. Тот самый знакомый сегодня каждому из нас курсив.

Типография Мануция непрерывно сталкивалась с трудностями из-за забастовок работников, нечистоплотной конкуренции и военных действий. Вести книжный бизнес в раздираемой войной Италии было само по себе непросто, а тут еще появились многочисленные подделки «под Альда». Мануций стал одним из первых печатников, столкнувшихся с проблемой плагиата. Финансовые дела типографии шли с каждым годом хуже, так что Альд умер практически в бедности, выпустив 130 изданий. Его дело продолжил тесть Андреа Торрезани с двумя сыновьями, пока не выросли дети Мануция, а затем сын Паоло и внук Альд Младший, после смерти которого типография угасла. Считается, что за 100 лет ее существования было выпущено около 1000 разнообразных публикаций, принадлежавших перу около 80 авторов.

Плантен, по своей всегдашней скромности, не раз просил окружающих не сравнивать его с Мануцием: ведь тот был настоящим ученым и гуманистом! Похоже, для него фигура Альда была не просто примером для подражания, но и неким идеальным символом. Этот великий предшественник объединял в себе то, о чем Плантен мечтал с детства и что всегда желал делать – университет и карьера ученого, – и то, что он с успехом делал в реальности.

* * *

Первая типография в Париже была организована в 1470 году по инициативе Сорбоннского университета, который пригласил из Германии печатников Мартина Крантца, Ульриха Гёринга и Михеля Фрибургера. Там печатали учебники и научные трактаты, написанные, конечно же, на латыни. То есть перед нами ничто иное, как первое университетское издательство печатной книги. Уже через три года типография отделилась от университета и перешла в частное владение[78].

Самый знаменитый представитель французского книгопечатания того времени – издательский дом Этьеннов в Париже, появившийся в 1502 году и продержавшийся полтора столетия. Основателем династии стал Анри Этьенн (около 1460–1520), о котором известно не так уж много. Он стал мастером, женившись на вдове одного немецкого типографа. Его второй сын Робер (1503–1559) – результат этого во всех смыслах плодотворного (Анри успел напечатать около 130 изданий) брака – после смерти отца управлял типографией сначала совместно с отчимом Симоном де Колином. Его мать в третий раз вышла замуж за типографа – отличная иллюстрация специфики социальных отношений в цеховой экономике XVI века. Впрочем, уже с 1526 года типография – в единоличном распоряжении Робера. Он, кстати, тоже нашел себе пару в профессиональном кругу – женился на дочери знаменитого нидерландского печатника Конрада Бадия, обитавшего в Париже.

Нет сведений о том, что Робер когда-либо посещал университет. Но он был, несомненно, неплохо образован. Отлично владел латынью и греческим: дом Анри стоял в Латинском квартале с его студентами и профессорами, учеными и литераторами, там постоянно звучала латынь. У него гостили авторы из других стран, говорившие на латыни между собой. Так что для детей она стала почти как родной язык.

Альду Мануцию, первоначально не имевшему никакого отношения к печатному делу, основать типографию помог тесть – опытный печатник. Роберу Этьенну повезло еще больше: свою типографию вместе с оборудованием он унаследовал от отца. Там был всего один пресс, но постепенно Робер сумел увеличить их количество до четырех, для той эпохи это много, тем более для Франции. Довольно большую часть продукции типографии Этьеннов составляли комментированные издания античных авторов и труды гуманистов, но самые значимые достижения Робера связаны со словарями и Библией.

В 1528 году кто-то из клиентов пожелал иметь новое издание популярного тогда латинского словаря Амброзио Калепино, при этом попросив Робера перед публикацией проверить текст на наличие ошибок и опечаток. Робер любил словари. Он с увлечением взялся за работу, но через какое-то время сообщил ошарашенному заказчику, что отказывается это печатать: словарь содержал слишком много серьезных ошибок и неточных переводов, многие важные понятия попросту отсутствовали. Он загорелся идеей создать свой словарь, вступил в переговоры с лучшими учеными… Однако проблема была в том, что он не мог предложить им никакого вознаграждения – по крайней мере, пока книга не будет издана.

И тогда Робер взялся за дело сам. Кроме основной работы в типографии он штудировал латинских авторов, выписывая понятия, слово за словом воплощая мечту – собственный словарь. По ходу работы консультировался со знакомыми учеными, давая им проверять свои заметки. Его Thesaurus linguae latinae стал классикой, фундаментальным трудом среди латинских словарей до конца следующего столетия. Практически с него и начинается вся современная лексикография. В 1531 словарь вышел из типографии – 964 страницы, титанический труд одного энтузиаста.

Далее он выпускает латино-французский словарь (1538), а затем и первый в мире французско-латинский словарь – 9000 слов в первом (1539) и 13 000 слов во втором (1549) издании. Потом публикует и другие словари, попроще – для школьников, а также многочисленные учебники грамматики древних и французского языков.

В 1539 году Робер становится королевским типографом. Под покровительством Франциска I начинает готовить капитальное издание Библии на древнееврейском языке. По его инициативе король заказал Клоду Гарамону – автору известного нам шрифта Garamond – специальный шрифт для печати греческих текстов. При дворе Этьенн чувствовал себя отлично. Он пользовался благосклонностью короля и его сестры Маргариты Наваррской, с удовольствием общался с придворными литераторами. Единственной проблемой, омрачавшей его существование, стал теологический факультет Сорбонны. По тогдашним правилам цензуры, любое издание перед публикацией должно быть проверено и одобрено теологами, то есть членами этого факультета. А они еще в 1523 году косо смотрели на Этьенна и его отчима, когда те издавали греческий Новый завет. Да и позже, несмотря на титул королевского печатника, изданиям Робера нередко отказывали в одобрении. Ведь он не только был одержим идеей исправления текстологических неточностей, но и любил добавлять разъясняющие комментарии, с чем парижские теологи никак не хотели согласиться.

В 1547 году умирает его покровитель король Франциск, на трон садится Генрих II – тот самый, что опасался Реформации, – и Этьенна начинают преследовать: запреты на публикации и продажи следуют один за другим. После нескольких поездок в Швейцарию Этьенн решает перебраться в Женеву – обстановка в Париже становится совсем недружелюбной, и уже понятно, что при новом короле работать ему не дадут. Особенно после того, как он в 1550 году перешел в кальвинизм. В Женеве Робер без всяких проблем издал и свою греческую Библию, и даже ее французский перевод, чего в католической Франции ему никогда не удалось бы сделать. Да, в Женеве тоже была цензура, но несравнимо мягче парижской. За свою карьеру он выпустил 11 изданий Библии и 12 изданий Нового Завета – на разных языках.

В те времена в Швейцарию бежало много немцев и особенно французов. Местные приветливо встречали их, говорили „Bienvenue!“ или „Herzlich Willkommen!“ – смотря с какой стороны появлялись эмигранты. Люди-то бежали не простые: богатые торговцы, искусные мастера, выдающиеся ученые, талантливые художники и поэты. Такого понятия, как «утечка мозгов», еще не было, но, похоже, швейцарцы уже начали что-то подозревать о «человеческом капитале». Типография, привезенная Робером, стала одной из крупнейших в Женеве.

Однако – что удивительно для маленькой провинциальной Швейцарии – даже не самой крупной: из 18 женевских типографий две имели, как и у Робера, по четыре пресса.

Типографией в Париже остался управлять брат Робера Шарль, который принял и титул королевского типографа. Туда же – против воли отца, лишившего их наследства, – возвратились некоторое время спустя сыновья Этьенна Робер II и Шарль II. А универсальным наследником Робера в Женеве стал его сын Анри. Вместе они создавали монументальный труд – греческий словарь Thesaurus linguae graecae, который Анри закончит уже после смерти отца в 1559 году. За всю карьеру Робер выпустил около 600 изданий, а всего издательский дом Этьеннов – примерно 1500 за полтора столетия.

* * *

К 1500 году, всего полвека после изобретения Гутенберга, в Европе была почти тысяча типографий[79], и за следующие полстолетия их количество еще выросло. Однако к 1550 году подавляющее большинство этих типографий – мелкие предприятия с одним прессом, просто печатающие на заказ. Сколько-нибудь крупных издателей, которые не были бы при этом печатниками, тоже не наблюдается. И рассказанные выше истории подтверждают: информационную революцию совершают именно такие люди, как Кобергер, Мануций, Этьенн. Они делают историю. В то же время мы видим, что их, безусловно, значимая роль в развитии книгопечатания ограничивается, по сути, отдельными аспектами. А кроме того, вокруг имеются – хоть их и немного – типографии таких же размеров, успешно приносящие прибыль обычной печатью заказов, без всякого визионерства.

КОЛИЧЕСТВО ИЗДАНИЙ КРУПНЕЙШИХ ТИПОГРАФОВ XV–XVI веков

Плантен объединил в себе деловую хватку и практичную бизнес-стратегию Кобергера, гуманистический подход, научность, инновационность и идею о доступности книг Мануция, вхожесть в высшие круги, широкий репертуар и лингвистическую одержимость Этьенна. И вывел эту смесь на качественно новый уровень, добавив кое-что важное от себя. Количественно это также был новый уровень: он один напечатал намного больше изданий, чем три его великих предшественника, вместе взятые. Его биография – квинтэссенция биографии настоящего типографа, воплощение образа книгопечатания того времени. Если бы Плантена не существовало – его даже стоило бы выдумать для какого-нибудь романа, действие которого происходит в этом историческом периоде и вертится вокруг темы книг. Он – как собирательный образ, воплотивший в себе все самое важное и интересное.

Но пока что, в 1555 году, он занимается ремеслом и торговлей, имея к книгам лишь косвенное отношение, и, похоже, совсем забыл о своем намерении стать типографом. По крайней мере, именно так может показаться.

Основание типографии

С того момента, как четырнадцатилетний Кристоф остался в Париже в совершенном одиночестве, похоронив все надежды на университет, прошло двадцать лет. Десять из них он провел в мастерской у Масе, другие десять – подмастерьем в парижской типографии Богара и в Антверпене, занимаясь переплетами и коммерцией. Современному читателю, уже знающему Плантена как крупнейшего типографа и издателя своего времени, эти годы могут показаться неважными и незначительными. Но для него это двадцать лет реальной, насыщенной событиями взрослой жизни. Теперь Плантену около 35 лет – для того времени зрелый возраст – и он вполне состоявшийся, уважаемый и обеспеченный человек. Но, действительно, он не сделал еще ничего из того, что впишет его имя в историю. Так что давайте зададим вопрос: а зачем ему в 1555 году вдруг понадобилось открывать типографию?

* * *

Версия первая – детективная: крупнейшее полиграфическое предприятие своего времени – чистая случайность, во всем виноваты хулиганы. По версии внука, Бальтазара I Моретуса, дело было так. Желая послать королеве некую драгоценность большой красоты и стоимости, испанский сановник де Сайяс заказал Плантену одну из его знаменитых шкатулок. Такой заказ наш герой, конечно, выполнил со всем усердием и очень быстро. Чтобы уже утром гонец мог отбыть с посылкой в Испанию, он решил отнести шкатулку поздно вечером и направился к де Сайясу в сопровождении лишь одного слуги, освещавшего путь. На одной из темных улиц их окружила группа пьяных людей в масках. Они искали некоего музыканта, чем-то их обидевшего, и, увидев у Плантена ящик, по размерам похожий на футляр для цитры, подумали, что нашли.

И вот за ним гонятся вооруженные люди, Плантен бежит, но убегает недалеко. Один из преследователей пронзает его шпагой, причем так глубоко, что не сразу может вытащить клинок из тела. На что Плантен – пример стойкости и терпения – мирно и вежливо вопрошает: «Господа, вы ошиблись! Что плохого я вам сделал?» Услышав голос – не тот, который ожидали, – хулиганы сразу же поняли, что не на того напали. То есть напали не на того, кого искали. И разбежались. Раненый и полумертвый, Плантен смог доползти до дома. Позвали лучших врачей города – Иоганна Фариналиуса и Горопиуса Бекануса – оба лечили его, но отчаялись увидеть выздоровление. И все же милостью Божьей он медленно пошел на поправку. Но состояние его здоровья больше не позволяло заниматься переплетами – приходилось слишком много двигаться и сутулиться. Возникла идея открыть типографию. Он уже видел работу печатников во Франции и сам несколько раз в ней участвовал, поэтому начал это предприятие и с Божьей помощью привел его к процветанию…[80]

Трудно понять, насколько эта история соответствует истине, а что Бальтазар – большой любитель сочинять семейные предания – добавил от себя. Сам Плантен в письмах упоминает о нападении и старых ранах, но особо не конкретизирует, так что оживляющие легенду подробности Бальтазар, возможно, выдумал сам. Его рассказ ставит целый ряд вопросов. Кто в здравом уме будет открывать типографию – технологически сложный бизнес с большим начальным капиталом – основываясь только на том, что сам когда-то видел, как это делается, и пару раз помогал? Если открытие типографии – результат случайности, то где Плантен в таком случае взял начальный капитал? Бальтазар утверждает, что он якобы узнал нападавших и потом заставил их выплатить компенсацию. По более поздней версии легенды компенсацию заплатил отец одного из обидчиков. Но не сам ли Бальтазар писал, что нападавшие были в масках? Данная версия приводится в том же самом документе, где он рассказывает душещипательную историю о якобы дворянском происхождении любимого дедушки – он полон неточностей, противоречий и не подтверждался другими источниками.

* * *

Имеется и вторая версия – конспирологическая: будущий королевский типограф, напечатавший сотни тысяч экземпляров католической религиозной литературы, был сектантом и экстремистом, а его типография основана на деньги экстремистской организации для печати подрывной литературы. Данная версия излагается в документе под названием Chronika des Hüsgesinnes der Heften («Хроника Дома Любви») – это своеобразная летопись секты фамилистов (Familia caritatis), одной из многочисленных сект и религиозных течений, возникших в Нидерландах в результате Реформации[81].

Автор «Хроники», некто Даниэль, охотно сообщает, что Плантен познакомился с религиозными текстами секты вскоре после переезда в Антверпен в 1549 году и быстро стал ее активным членом, внешне оставаясь благочестивым католиком. Он тесно общался с главой секты Хендриком Никлаэсом и полностью разделял его убеждения. Хендрик как раз искал кого-то, кто возьмет на себя риск напечатать его монументальный труд. Плантен пытался заинтересовать этим проектом своих парижских друзей, а когда не вышло – взялся за дело сам. Богатые фамилисты скинулись на начальный капитал для типографии, купили все необходимое – и вот Плантен становится типографом секты, печатая труды ее предводителей и другую пропагандистскую литературу. По версии Даниэля, печатником Плантен стал именно по религиозным мотивам – чтобы нести в массы «истинные» слова о Боге.

РЕЛИГИЯ КАК ОБРАЗ ЖИЗНИ

Структуру и образ жизни общества долгое время задавала религия. Ее социальные функции: объяснять, как устроен мир, и формулировать единые правила поведения. Сегодня устройство мира объясняет уже наука, а для регулирования общественной жизни есть законы.

Но в XVI веке быть христианином-католиком означало не просто веру в Христа, спасение души и определенные догмы, а прежде всего, определенный стиль жизни.

Предписаны были каждодневный порядок действий, правила общения с людьми, система общественных ритуалов. Во сколько вставать и во сколько ложиться, что можно есть и в какие дни, что носить, какие праздники отмечать, как строить личные, рабочие и семейные отношения. Для нас свобода выбора между разными образами жизни настолько очевидна, что мы даже не осознаем, насколько свободны. А тогда человек, имеющий альтернативные религиозные взгляды, – чужой. Он живет не так, как все. А если таких людей много, то «их» образ жизни становится потенциально опасным для «нашего».

Религиозная принадлежность в то время – не личное дело каждого, а важный социальный фактор. Быть еретиком и членом секты – страшное преступление не только против веры, но и против общества и государства. Примерно как сегодня быть террористом и членом террористической организации, тем более что многие появившиеся во время Реформации религиозные секты действительно были воинственными – чего стоят только мюнстерские анабаптисты!

Поэтому Реформация – это не просто теологические вопросы, сколько нужно святых таинств и имеет ли папа римский право продавать индульгенции.

Новые христианские конфессии предлагали альтернативные образы жизни. К идее их мирного сосуществования Европе еще предстояло привыкнуть.

Версия, конечно, получается скандальная. Как если бы сегодня выяснилось, что Стив Джобс – член всем известной исламской террористической группировки и основал Apple на ее деньги. А еще она довольно правдоподобная – многие данные подтверждаются. Даниэль описывает Плантена так, как будто хорошо его знал, но из текста «Хроники» видно, что настроен он к нашему герою, мягко говоря, предвзято. Считает его оппортунистом, который втерся в доверие к Никлаэсу, а потом покинул его, как только получил желаемое, из конъюнктурных соображений предав дело и взгляды секты. Даже обвиняет Плантена и Порре, которого также знал, в воровстве. Видимо, «Хроника» писалась уже после того, как Плантен стал богатым и знаменитым, а возможно, у Даниэля были с ним какие-то личные счеты.

Но это не отменяет ряда названных им фактов, которые впоследствии были подтверждены историками. С фамилистами Плантен и правда тесно общался, по крайней мере, до 1567 года, а то и дольше. По его переписке видно, что в течение всей жизни он разделял их убеждения, впрочем, вполне успешно совмещая их с католической религией. Исследователи спорят о том, действительно ли именно он напечатал главный труд Никлаэса[82] – Den Spigel der gerechticheit, – но точно известно, что он печатал для секты другие тексты, причем по датам видно, что они стали одними из первых его изданий. Воэ, например, перечисляет несколько писем, написанных уже после смерти Плантена, где его друзья обсуждают эту тему. Печаталось все это в глубокой тайне, то есть Плантен понимал, что совершает преступление, и опасался реакции католических властей Нидерландов[83].

Версию о сектантском происхождении начального капитала Воэ также считает наиболее вероятной, сомневается только, получил ли Плантен деньги от фамилистов именно для печати книг Никлаэса и другой религиозной литературы, или богатые братья по секте просто предоставили ему нечто вроде ссуды на типографию, которую он и так собирался открыть. Так или иначе, Воэ связывает появление типографии с религиозными взглядами Плантена. В то же время, Сандра Лангерайс склоняется к мнению, что нет никаких подтверждений тому, что карьеру типографа он начал по религиозным соображениям, а деньги на типографию получил от фамилистов.

Но в том, что истинным католиком Плантен был только внешне, не сомневается ни один из его биографов. Фамилисты – мелкая анабаптистская мистическая секта, существовавшая в Нидерландах и Англии в XVI–XVII веках. Ее учение не оформилось в самостоятельную религию, а представляло собой некую систему идей: самое главное – любовь к Богу и дух Иисуса Христа, а ритуалы и догма не так уж важны; зато важно уважение к другим взглядам и верованиям. Так Плантен сформулировал свои религиозные воззрения за пару лет до смерти[84].

Впрочем, сам себя он, похоже, искренне считал католиком и не видел никаких противоречий в связи с тем, что разделяет при этом взгляды Никлаэса. Ведь он жил как католик: соблюдал определенные ритуалы и правила, был членом католической общины. Как образованный человек с широким кругозором он не мог не понимать разницу между духовной и социальной функцией религии. Но, признавая важность второй для поддержания мира и порядка в обществе, считал себя вполне свободным в том, что касается первой: для образованных и трезвомыслящих людей вроде него нет ничего плохого в духовном поиске и знакомстве с новыми идеями. Впрочем, Воэ пишет, что большинство членов секты фамилистов также оставались католиками, никак не стремясь нести свои идеи в массы и не собираясь устанавливать альтернативный общественный порядок.

Но злость Даниэля на «предателя» Плантена понятна: сектанты часто были фанатиками, многие анабаптистские секты проповедовали именно смену образа жизни, создавая организации, – а это любая власть сочтет опасным. Плантен, разделяя определенные идеи, все же был не настолько глуп, чтобы открыто противопоставлять себя католическому обществу: принадлежность к альтернативной религиозной организации (не идее, а организации!) могла плохо кончиться. Он был слишком умен и образован, чтобы стать фанатиком. Хотя довольно серьезно рисковал, печатая сектантскую литературу. Но Даниэль, видимо, оказался более фанатичным.

Впрочем, даже и без фамилистов в жизни Плантена было множество эпизодов, по меркам того времени делающих из него еретика и преступника. Остается удивляться только одному – как он сделал такую головокружительную карьеру.

* * *

Третья версия основания типографии – самая простая и банальная: предприятие, сделавшее печатную книгу массовым явлением, – не продукт случайной стычки и не тайная обитель еретиков, а один из успешнейших стартапов XVI века.

Две предыдущие версии хороши, но немного смущает один незначительный, на первый взгляд, факт: при переезде зарегистрировавшись в ратуше как переплетчик, Плантен в 1550 году, сразу же после получения гражданства, вступает в гильдию св. Луки – в Антверпене она объединяет художников, скульпторов и печатников.

В качестве печатника, разумеется. Он уже примерно год занимается только переплетами и торговлей – зачем ему патент типографа? Очевидно, у гильдии были основания принять его: не мог же любой человек быть принятым туда, просто назвавшись печатником. Наверняка у Плантена имелись какие-то документальные подтверждения его квалификации.

Вопреки рассказу Бальтазара, книгопечатанию его дед все же учился и, очевидно, мог это как-то доказать. Инцидент с ранением имел место – это подтверждает сам Плантен, – но, видимо, оно было не таким уж серьезным, потому что и после 1555 года он продолжал переплетать книги. Может быть, ранение стало неким толчком к исполнению давно задуманного и уже подготовленного предприятия, но открытие типографии, так или иначе, не было случайным решением.

Что касается фамилистов, то точно неизвестно, когда именно Плантен с ними познакомился. Возможно, уже после вступления в гильдию, так что к его амбициозным планам они отношения не имеют. Но даже если это произошло в 1549 году, когда он еще только учил голландский, – знал ли он язык так хорошо, чтобы прочитать труды Никлаэса и проникнуться его идеями до такой степени, что решился посвятить свою жизнь печатанию еретической литературы? А если в 1550 году вступил в гильдию печатников именно для этой цели – почему фамилисты не использовали его сразу, а ждали пять лет? Собственно, как типограф Плантен был им не нужен: свои тексты они без каких-либо трудностей уже давно печатали в Девентере, Кампене и Кельне, причем в Кампене у них была собственная типография.

Как известно, 99 % процентов стартапов в сфере высоких технологий умирают на разных стадиях, в основном из-за отсутствия финансирования. Печатная книга – это высокие технологии XVI века, и, какой бы проект ни задумал Плантен, переезжая в Антверпен, – он не мог осуществить его без денег. Открыть типографию и поддерживать ее существование первое время невозможно без начального капитала. Капитала у него не было. А вот переплетчику за материал и работу заказчик платил сразу же, и для самой работы нужны были только комната в доме и некоторые инструменты. У Плантена не было богатого покровителя, как у Мануция, или отца-типографа, как у Этьенна, зато имелись жена и дети. Переплетное дело давало возможность кормить семью и откладывать деньги на типографию. Впрочем, оставаясь только переплетчиком, он мог бы откладывать их хоть до конца жизни. А вот коммерция – реальный способ много заработать. Современные биографы, например, Лангерайс, склоняются к тому, что он вполне мог открыть типографию на собственные деньги, которые скопил за пять лет тяжелого труда на ниве переплетного дела и международной торговли. Ведь начиналось все с одного пресса и пары сотрудников.

* * *

Поиск инвестиций – ключевой момент для любого капиталоемкого предприятия, как в XXI, так и в XVI веке, и универсальных рецептов тут нет. Выше приведены три версии, откуда Плантен мог взять капитал на открытие типографии, но ни одна из них не объясняет, где он после этого регулярно брал деньги на ее поддержание и развитие. А ответ прост: он стал сам себе инвестором.

Основав типографию, он не прекратил делать переплеты и продолжил занимался торговлей: книги и гравюры других издателей, кружева и лен для Франции, полотняный товар, фрукты и вина из Франции, его жена и затем дочери торговали шёлком и бархатом. Немалый доход приносила продажа навигационных инструментов, карт и глобусов, а также торговля литерами для типографий Франции, Нидерландов и Германии. Доходы от своего международного торгового дома, со временем разросшегося до немалых размеров, он направлял на развитие типографии и поддержание ее жизнеспособности в те кризисные годы, когда книгопечатание высоких доходов не приносило. Гениально просто. Но до Плантена ни один из типографов не додумался или не смог этого осуществить.

При этом его нельзя назвать богатым коммерсантом, в качестве хобби купившего себе печатный пресс и на досуге балующимся книгопечатанием. С открытием типографии он сделал этот бизнес своим основным занятием. Через пару лет он даже переехал на улицу печатников Камменстраат – туда он хотел попасть с самого первого дня в Антверпене. Дом носил имя «Золотой единорог», Плантен переименовал его в «Золотой компас» – так будут называться и другие дома, где впоследствии будет размещаться типография.

* * *

1555 год – год ее открытия – был богат событиями. Это «год трех пап»: после Юлия III папой римским становится Марцелл II, который умирает через несколько недель, следующим папой выбирают Павла IV. Который, кстати, в том же году создает первое еврейское гетто в Риме. Нострадамус пишет свои «Центурии». В Москве начинается строительство храма Василия Блаженного. Но самое главное: в Священной Римской империи после десятилетий хаоса Реформации заключают наконец Аугсбургский религиозный мир, признающий лютеранство самостоятельной и равноправной с католицизмом религией. А сразу после этого император Карл V отрекается от престола. Королем Испании, а значит, и Нидерландов, становится его сын Филипп II.

Что делает Плантен – начинающий безвестный типограф? Он посылает Филиппу образец продукции, своего рода визитку. Небольшая тетрадка в 16 страниц, содержащая восторженные стихи в адрес монарха. Совершенно типичная для того времени практика, обычная вежливость – Плантена в данном случае не стоит обвинять в лести или подхалимаже. Дело в другом: восхваления отпечатаны самым красивым и ровным шрифтом на самой качественной и гладкой бумаге. Переплет – искусная мозаика из кусочков кожи разных оттенков, белый воск, разноцветный лак, позолота – настоящее произведение искусства! Такими переплетами Плантен сделал себе имя в Антверпене. Имя монарха на обложке выгравировано золотом. Эта чудесная «визитка» до сих пор хранится в испанской королевской библиотеке.

Плантену такая презентация стоила, конечно, недешево. Но смелость и усилия оправдались. Когда три года спустя умер Карл V, то пышные похороны состоялись в Брюсселе, а Филипп решил выпустить иллюстрированный альбом со сценами похоронной процессии и трогательным текстом. Самые крупные брюссельские и анверпенские печатники весьма удивились, когда королевский заказ получил неопытный и малоизвестный типограф Плантен.

Позиции Филиппа II в Нидерландах были непрочны. Карл V родился в Генте, его бабушка была бургундской герцогиней, а сам он имел голландскую фаворитку, которая родила ему дочь Маргариту. Девочку он очень любил, позже она как герцогиня Пармская станет королевской наместницей в Нидерландах. Карл довольно часто бывал в Брюсселе, общался с местным дворянством. Филипп же был там чужим. Не знал ни этих мест, ни этих людей. Не пытался наладить контакт с местными элитами. А когда сообщил им, что хочет ввиду войны с Францией ввести в Нидерландах еще один налог – те просто отказались платить! Кроме того, еще был жив его отец – и многие до сих пор считали своим королем именно его. До смерти отца Филипп держал двор в Брюсселе, но в местной жизни участия не принимал. В 1558 году Карл умирает, а Филипп наносит сокрушительное поражение Франции. И уезжает в Испанию – решать тамошние проблемы. В Нидерланды он больше никогда не вернется.

Карл V Габсбург (1500–1558) – правитель, над чьей империей никогда не заходит солнце. Кайзер Священной Римской империи, герцог Бургундских Нидерландов, король Испании, а значит, и всех ее колоний в Западном полушарии. Никогда еще никто из монархов не владел столькими землями. И еще никто из европейских правителей добровольно не отрекался от престола. Но Карл V просто не смог нести груз свалившихся на него проблем: Реформация, турецкая угроза на юге, падение авторитета церкви, проблемы в Испании. Кроме того, в мире, где информация передавалась самое быстрое со скоростью лошади, а в заморские колонии – со скоростью корабля, эффективно управлять такой огромной территорией оказалось просто нереально.

За 30 лет протестанты существенно усилили свои позиции в Германии – половина правящей верхушки империи! Они успешно занимались переделом власти и собственности и были готовы делать это и дальше. Все понимали, что дальнейшее их непризнание будет означать продолжение беспорядков, гражданскую войну и экономический кризис. Нужно заключать мир. В то же время ни церкви, ни католическим монархам делать этого очень не хотелось. Было ясно: правитель, который заключит мир, потеряет свой авторитет в глазах всей Европы.

Карл V на Аугсбургский мир согласился. Выбора у него, по сути, не было. Это та ситуация, когда любое решение – плохое. Не заключишь мир – страна развалится, заключишь – потеряешь власть. Аугсбургский договор обеспечил мир в империи на семь десятилетий. А вот, например, Франция, где решили преследовать своих гугенотов до победного конца, получила десятилетия религиозных войн, Варфоломеевскую ночь и династический кризис.

Думается, Филипп устроил похороны отца именно в Брюсселе не только потому, что тот был родом из этих мест. Торжественная процессия должна была показать: смотрите, ваш король умер, теперь король тут я. Так что альбом, заказанный Плантену, имел важное политическое значение. Гравюры для иллюстраций делал известный мастер Иероним Кок, а задачей типографии было снабдить их текстовым описанием похоронного действа на голландском, французском, немецком, итальянском и испанском языках. Не стоит, пожалуй, утверждать, что Филиппа особенно тронули восторженные вирши какого-то печатника из Антверпена. Впрочем, возможно, ему понравились переплет и качество печати. В любом случае, размещением заказа король вряд ли занимался лично. В пользу Плантена сыграло то, что, будучи переплетчиком, он завел клиентов, друзей и покровителей среди испанской администрации Нидерландов, и некоторые из них сделали карьеру при дворе. Габриэль ле Сайяс – отличный пример, именно через него Плантен потом обращался к королю. Да и в 1555 году вряд ли типограф отправил свой дорогостоящий подарок с обычным гонцом – наверняка передал через кого-то из придворных.

Роскошное издание можно было купить в форме свитка или книги. В книжных лавках оно стоило 2 гульдена – недельный заработок хорошо оплачиваемого подмастерья. Еще за гульден книгу могли раскрасить и переплести. Плантен получил от короля право на реализацию всего тиража – около 400 экземпляров! Но дело было не только в деньгах. Часть тиража он представил на Франкфуртской книжной ярмарке, тем самым начав зарабатывать свою известность в мире международной книготорговли: такое красивое, дорогое и качественное издание давало возможность заявить о себе.

Плантен подобно метеору ворвался в печатный бизнес Антверпена и сразу же занял там лидирующую позицию. В отличие от других городских типографов он, имея налаженную международную торговую сеть, и в книгопечатании с самого начала ориентировался на европейский рынок. С 1557 года у него свое место на Франкфуртской ярмарке. В 1561 году – в типографии четыре пресса. У Этьенна и Мануция столько было на пике их карьеры, и даже в следующем столетии в Париже типографов с четырьмя прессами можно пересчитать по пальцам одной руки. За шесть лет он становится одним из крупнейших издателей Европы.

Эмблема типографии Плантена с девизом Labore et Constantia – «Трудом и постоянством»

Удар третий

Преступник и еретик

Типография в деле

Внимательно посмотрите на смартфон в вашей руке. Или на компьютер на вашем столе. Они – воплощение технологических достижений человечества в продукте массового потребления. Вы приобретаете их через интернет (после того как кто-то придумал интернет-магазины) или в сетевом магазине электроники (привет создателям международных торговых сетей), увидев привлекательную рекламу (результат работы какого-нибудь рекламного подразделения и столетий эволюции рекламного дела). В магазин его привезли на грузовике (вспомним изобретателей двигателей внутреннего сгорания и топлива) по кем-то построенным дорогам. Эти дороги – часть транспортной сети (опустим экскурс в историю морского, железнодорожного и воздушного транспорта), которая делает возможным производство необходимых для вашего устройства деталей и его сборку. Само производство – целая цепь заводов и фабрик самых разных отраслей, где заняты миллионы людей из разных стран. От простых и дешевых стекла и пластика, до жидкокристаллического экрана, материнской платы с процессором, оперативной памяти и многого другого. Все эти технологии – результат десятилетий развития науки и техники, а люди, их придумавшие и создающие, – продукт систем образования. А еще кто-то разработал операционные системы и программное обеспечение – тоже самостоятельная отрасль, революционный продукт человеческой мысли.

Эти устройства – символ современного потребительского общества, олицетворение всего, что достигли люди в технологическом плане. Точнее, один из символов: есть еще, скажем, космические ракеты и Большой адронный коллайдер, но это продукты не массовые.

Книгопечатание – воплощение всех достижений человечества к концу XV века. Самые высокие технологии, которые только можно себе представить. Нет еще ни заводов, ни фабрик. Ремесленное производство – это одна мастерская, в том же доме, где живет мастер, его семья и слуги. Весь производственный процесс происходит в одном помещении (возможно, во дворе или еще на каком-то открытом месте). Технологические цепочки максимально короткие: мастер закупает сырье напрямую у производителя, с помощью инструментов производит с ним ряд операций – и продукт готов. Обучение профессии происходит в той же мастерской. Лишь постепенно технологии выходят на уровень мануфактур – например, в производстве тканей и бумаги.

А что нужно, чтобы выпустить книгу? Для изготовления литер нам понадобится технический специалист, чье обучение занимает лет десять, кроме того, должна существовать хоть сколько-нибудь развитая металлургия как самостоятельная отрасль. Производство бумаги – отдельная мануфактура, по тем временам также технологически сложный процесс. Чернила готовятся на месте. Для постройки печатного пресса нужен мастер – это отдельное ремесло. Наборщики и корректоры – максимально высококвалифицированные профессионалы, часто с университетским образованием, то есть должны существовать школы и университеты, их готовящие. Операторы печатного пресса и переплетчики – их обучение идет по старинной схеме, по ходу производства. Нужен менеджмент – чтобы организовать весь процесс. И капитал. Мы чуть не забыли: нужны еще авторы – люди, создающие контент. Книга с пустыми страницами – как компьютер без операционной системы и программного обеспечения. Литературный или научный труд – также продукт образования.

Типография – самое высокоорганизованное производство, которое только может быть в XV–XVI веках: оно опирается на другие технологичные отрасли, в нем задействованы самые разноплановые специалисты. Это не ремесло сапожника, который, купив инструменты и кожу, может делать обувь в одиночку, и даже не профессия ювелира, чья работа, несмотря на всю ее сложность, также ограничивается покупкой сырья и его обработкой до стадии готового изделия.

* * *

Любая новая технология проходит большой путь, прежде чем стать продуктом широкого потребления. В каком виде она выйдет на массовый рынок? Почему, например, обычный стационарный дисковый телефон стал выглядеть именно так? А как мобильный телефон превратился из кирпича с кнопками в небольшую пластину с зеркальным экраном? Привычный внешний вид персонального компьютера: системный блок, монитор, клавиатура, мышь – кто решил, что все это станет именно таким? Первые компьютеры с микропроцессорами были совсем другими. И вовсе не обязательно стали бы такими, какими мы их знаем, если бы IBM, Apple, Microsoft и другие компании не разработали ряд дизайнерских и коммерческих решений. Все, что вы видите на рабочем столе и на экране монитора, нужно было сначала придумать, рассматривая разные варианты и оценивая перспективы: в каком виде персональный компьютер должен выйти на рынок, чтобы максимально хорошо продаваться и быть удобным для пользователя? Каким должно быть программное обеспечение, чтобы им без проблем могли пользоваться в каждом доме?

Тем, кто разрабатывал программы для работы с интернетом, пришлось размышлять над тем, каким должен быть браузер, как могут выглядеть сайты. И то, что мы сегодня видим, – это вовсе не очевидное решение, кому-то пришлось перебрать множество вариантов и оценить их коммерческий потенциал. Социальные сети тоже не сразу стали такими, как сейчас. Нам предлагают конечный продукт, впоследствии разве что немного улучшая его по потребностям пользователей. Но как создатели к нему пришли и какими могли быть альтернативы – рядовой потребитель никогда не узнает.

Кто решил, что книга должна быть в виде тетради? Изначально это были свитки. Откуда у книг появилась обложка? С чего бы на обложке печатать заголовок? Может, только на корешке? Где должно стоять имя автора, где имя издателя? Может, в конце книги? Долгое время так и делалась. Нумерация страниц – тоже, в общем, вещь не очевидная. Должны ли быть у страницы поля? Для чего? Какой ширины? Какое делать расстояние между строк? Какой шрифт лучше всего читается? Какого размера нужно делать книгу, чтобы она хорошо продавалась? Печатная книга в современной форме, к которой мы привыкли с детства, – есть результат эволюции, титанического труда, множества проб и ошибок.

Гутенберг изобрел только технологию. Кто видел экземпляр его Библии в музее, согласится: даже зная латынь, читать ее очень непросто и очень неудобно. Она абсолютно неэргономична. Работа с ней может доставить удовольствие специалистам-историкам, понимающим ее огромное культурное значение, но не обычному читателю. Так же как первые персональные компьютеры не были приспособлены для домашних условий, а устанавливались в специальных помещениях и требовали особого обслуживания, так и первые печатные книги – не для домашнего чтения. «Посидеть с книжкой на диване» – для человека XV столетия выражение абсолютно бессмысленное.

Во-первых, книги были тяжелыми. Даже напечатанные на бумаге. А если на пергаменте, то перенос книги из шкафа на стол – ведь читать ее получалось только за столом – требовал хорошей физической подготовки. У нее ведь был еще и переплет. Как правило, деревянный, инкрустированный кожей, иногда драгоценными металлами и камнями, отчего книга становилась красивее, но никак не легче. Кстати, та очевидная истина, что книга должна быть переплетена, – до XVIII века вовсе не очевидна. Покупая книгу в лавке, человек получал несшитые листы. По договоренности типограф мог отдать их переплетчику, можно было сделать это потом – но все за отдельную плату.

Во-вторых, первые книги были большими. Карманный формат придумали через десятилетия после Гутенберга. Размеры были разными – но пока дошли до привычных нам форматов, прошла пара столетий. Буквально все, что вы видите, беря в руки книгу, – результат долгих раздумий, перебора множества альтернатив, «естественного отбора» на книжном рынке. И занимались этим как раз типографы.

* * *

Поэтому вернемся к открытию типографии, а еще лучше, в 1561 год: Officina Plantiniana – одно из крупнейших издательств Европы, имя Плантена для современников уже становится в один ряд со знаменитыми именами Этьенна и Мануция. Заглянем в «Золотой компас» на Камменстраат – что там сейчас происходит?

В помещении четыре печатных пресса, вокруг которых снуют люди с деревянными ящичками и пачками бумаги в руках. Сам пресс – аппарат несложный, даже гениальный в своей простоте. Пресс Гутенберга был довольно примитивен, около 1525 года конструкцию слегка модернизировали. Оборудование и технология печати эволюционировали не так быстро, как в наше время микропроцессоры, так что за несколькими незначительными усовершенствованиями он оставался принципиально таким же до начала XIX века, когда изобрели печатные машины. Согласно бухгалтерским книгам Плантена, один печатный пресс стоил ему в 1560-х годах, по меньшей мере, 60 гульденов – треть годового заработка типографского подмастерья[85]. После его смерти имеющиеся в типографии 10 прессов в 1590 году оценили по 50 гульденов каждый – в то время треть годового заработка наборщика, то есть за 30 лет печатный пресс особо не подешевел. 500 гульденов – столько Плантен потратил, например, на чернила за три года 1586–1589. В целом цены могли колебаться от 35 до 75 гульденов за пресс[86].

* * *

Дневная норма одного пресса при одноцветной печати без иллюстраций – 2500 отпечатков, то есть 1250 листов с обеих сторон, для литургических книг – 1000 листов. За шестидневную рабочую неделю один пресс поглощал 6000–7500 листов[87], четыре – от 36 000 до 45 000 листов.

Поэтому в соседних комнатах мы находим немалые запасы бумаги. Бумага, в XVI веке ставшая основным материалом печатной книги, составляет одну из важнейших статей расходов типографии: 60–65 % стоимости книги, для изданий большого формата – до 75 %. Впрочем, со временем она удешевляется: к концу XVI века стоит в семь или даже девять раз меньше, чем в 1450 году. Ее можно изготавливать где угодно, хотя Плантену не нравится бумага, производимая в Нидерландах, и он закупает ее в других местах, так что приходится оплачивать еще и транспортные расходы, везти ее со всеми предосторожностями, защищая от влаги и грязи. Он предпочитает покупать бумагу в Париже и Лионе, для особенно ценных и роскошных изданий – в Италии.

Типография XVI века. Гравюра Теодора Галле по рисунку Яна ван дер Страта, около 1550

Камень, дерево, глина, папирус, бамбук, шелк, пергамент – на чем только ни писали люди.

Бумага – первый искусственный материал для письма. Ее изобрели китайцы в I или II веке н. э. и долго никому об этом не рассказывали. С V века она распространилась на Дальнем Востоке, а около VIII века ее впервые увидели в Европе – у арабов, которые тогда владели Пиренейским полуостровом. Но только в XII веке появилась мысль, что неплохо бы завести подобное производство у себя.

С момента появления бумаги в Европе она вплоть до второй половины XIX века изготавливалась из старых тряпок. В те времена никому бы в голову не пришло выбросить изношенную одежду: любой кусок ткани можно было продать скупщику тряпок. Бумажные фабрики, работавшие на водяных мельницах, размельчали тряпки до состояния мелких волокон; потом их размягчали специальным раствором, отбеливали, просеивали через сита – получалась однородная каша, которую наносили на металлическую форму с плотной сеткой внутри, которая удерживала бумажную массу. Когда все это высыхало, лист отделяли от сетки, разглаживали, лощили. Чтобы лист бумаги не пропускал чернил, его опускали в клеевой раствор, потом опять сушили. Кстати, водяные знаки на бумаге получались от рисунка на сетке.

Одна бумажная мельница могла произвести 100 кг бумаги в день. Это не так уж и много – бумага тяжелая. В источниках мы находим сведения о первых мельницах в Валенсии (1144 год), Фабриано (Италия, 1276 год), к началу XIV века во Франции и Богемии, к концу XIV века в Нюрнберге.

Легко представить себе, с какими трудностями типография может столкнуться в условиях войны, когда безопасное транспортное сообщение между городами и странами нарушается. Плантен закупает бумагу не только для печати, но и для торговли, поставляя крупные партии из Франции в Нидерланды.

Цена обычных массовых изданий с одноцветной печатью на сероватой дешевой бумаге и стоимость высококачественных книг на хорошей бумаге с иллюстрациями различаются в сотни раз. Впрочем, дело не только в дороговизне самой бумаги, но и в огромных счетах от граверов и низкой производительности – работа идет медленнее.

Другой все еще довольно распространенный материал для книги – пергамент. Он намного дороже бумаги, но консервативные богатые клиенты, прежде всего королевские особы, еще не оценили всех преимуществ бумаги и предпочитают именно его.

Одна телячья шкура, сложенная пополам, – это два листа, то есть четыре страницы текста. Одна большая книга – целое стадо. Забегая немного вперед: в 1571 году Филипп II пытался заказать Плантену 100 молитвенников в пергаменте; тому пришлось как можно более деликатно объяснять монарху, что это невозможно. Филипп, видимо, не совсем понимал, откуда берется пергамент, он просто любил пергаментные книги. Воля короля, конечно, закон, но есть ведь еще законы природы. Бумагу можно делать сколько угодно, но коровы просто не могут плодиться быстрее, чем это предусматривает их биология. Нужно будет забить 28 000 животных, это будет стоить около 6000 гульденов, которые придется выплатить крестьянам сразу же, пишет Плантен королю. В те времена голландский крестьянин держал в среднем от 10 до 20 коров, пергамент высшего качества изготавливался из телячьей кожи. Один бревиарий – 1120 страниц, то есть 280 шкур. Получить почти 30 000 шкур за один год? Даже если в Нидерландах найдется столько телят – не истреблять же их всех!

Материалом для пергамента служили шкуры животных (волов, баранов, козлят, телят, кроликов). Шкуры помещали в известь, затем натягивали на раму и очищали от волоса и мяса. Далее с помощью пемзы отглаживали и отбеливали их мелом или свинцовыми белилами. Получались мягкие и прочные листы бело-желтого цвета, которые можно было использовать для письма с обеих сторон. Наиболее тонкий пергамент, называвшийся «девичьей кожей», делали из шкур не родившихся ягнят, извлеченных из чрева овцы.

Получить хороший пергамент – еще труднее, чем хорошую бумагу. Молодое животное предпочтительнее, и все же оно должно быть достаточно большим. На коже не должно быть шрамов, потому что они видны в книге и плохо держат чернила, не должно быть порезов или дырок. И если порезы изготовители пергамента наловчились ретушировать, то с дырками ничего не поделаешь: одна дырка – и шкура испорчена.

У шкуры есть две стороны: мясная – белая и гладкая, и волосяная – желтоватая и несколько шероховатая. Даже качественно обработанные, они отличаются друг от друга по цвету и фактуре, поэтому развороты в книге должны получаться с одной стороны кожи, чтобы страницы не различались оптически.

Пергамент значительно тяжелее бумаги, да и толще. Поэтому в книге страницы не ложатся вплотную друг к другу, как это происходит с бумагой, а немного топорщатся, так что пергаментная книга – предмет объемный и очень тяжелый.

Именно пергаменту мы обязаны возникновению «мягкого кодекса» – форме книги, привычной для нас сегодня. До этого книги были в основном в папирусных свитках.

Средний размер пергаментного листа – 70x50 см, хотя, конечно, встречались и другие. У бумажных листов было несколько различных размеров: 85x55 см, 75x50 см, 61,5x44,5 см, 51,5x34,5 см, 45x31,5 см. Но самый ходовой размер во времена Плантена – 65 х45 см. Лист можно было сложить в несколько раз, получив, таким образом, разный формат книги. Поскольку размеры листа различались, книги одного и того же формата, естественно, отличались по размеру.

Для формата in folio лист складывается вдвое: при двухсторонней печати это четыре страницы текста. 100 страниц книги – 25 листов бумаги. Тираж 1000 экземпляров такой 100-страничной книги – 25 000 листов.

Формат in quarto – лист складывается в четыре раза, это восемь страниц при двухсторонней печати. 1000 экземпляров 100-страничной книги – 12 500 листов.

Для формата in octavo лист нужно сложить в восемь раз, 16 страниц текста, 6250 листов бумаги для 1000 экземпляров книги в 100 страниц.

В полном формате – страница на лист – печатались только плакаты, но не книги.

Три названных формата были самыми распространенными. Позже появились еще 16mo, 32mo и 64mo, соответственно 16 + 16 = 32, 32 + 32 = 64 и 64 + 64 = 128 страниц на лист. Правда, сложить потом лист должным образом было не так-то просто. Существовали и более экзотические и редкие форматы: 12mo, 24mo и даже 18mo..

В начале карьеры Плантен печатал преимущественно in octavo (в XVI веке в этом формате выпускалось более половины всех изданий) и 16mo (редкий формат, в дальнейшем практически исчезнувший). Для собственных изданий формат, шрифт и дизайн он выбирал сам. Если в проекте были финансово задействованы третьи лица – приходилось все согласовывать. В его корреспонденции множество упоминаний о долгих и трудных переговорах и посланных образцах – по-видимому, это составляло важную часть подготовки издания.

Всю свою карьеру Плантен экспериментировал с форматами, в основном в сторону уменьшения. Было ясно, что книга in folio и даже in quatro – для библиотеки. Слишком большая, чтобы носить с собой. Альд Мануций сделал первые шаги в сторону карманных книг, правда, без последствий для широкого рынка. Плантен начинает их массовый выпуск: многие издания, ранее существовавшие только в крупных форматах, он уменьшил в два, четыре и даже восемь раз. Эволюция двигалась в сторону небольшой и легкой книги, так же как 500 лет спустя компьютер пройдет путь от целой комнаты до смартфона размером с ладонь. Плантен издал первый в мире карманный атлас – правда, пальма первенства оказалась у него по чистой случайности: гравировщик Филипп Галле придумал идею и предоставил Плантену все карты, тому оставалось только набрать текст и отпечатать.

А вот карманные сочинения античных классических авторов 16mo, а затем и 24mo – полностью идея Плантена. Кстати, в этой форме они существуют в Европе до сих пор: маленькие, довольно тонкие книги в мягкой желтой или красной обложке, отпечатанные на дешевой бумаге, только убористый текст, никаких изысков. Максимально дешевые, легкие, маленькие – такие есть у каждого студента-гуманитария. Плантен также предназначал их для студентов и ученых, а еще для путешественников – чтобы ноша возимых с собой необходимых книг не была слишком тяжелой. С той же целью он выпустил карманную Библию, которую всегда можно было иметь при себе.

* * *

Целую комнату в типографии Officina Plantiniana занимают шкафы со шрифтами. Литеры – металлические параллелепипеды с выгравированными на них буквами, на которые наносится краска, чтобы сделать оттиск на странице. С переходом на цифровую печать этот элемент выпал из производственных расходов, ведь сегодня все пользуются стандартными компьютерными шрифтами. Платить за шрифт приходится только, если нужно что-то эксклюзивное: скажем, для логотипа фирмы или названия продукта. В любом случае, дизайнер просто перешлет вам файл со шрифтом на электронную почту или в мессенджер.

Типограф XVI века получал не файл на компьютер, а повозку, груженную свинцом, у себя во дворе. А значит, подмастерьям и слугам предстоял тяжелый день. В буквальном смысле слова «тяжелый». На то, чтобы перенести, скажем, весь шрифт «антиква» в помещение, уходило несколько часов. Потому что один латинский шрифт включал в себя: заглавные и прописные буквы, цифры, знаки препинания, включая скобки и кавычки, акценты (гласные буквы со штрихами, точками и «домиками» сверху), фиксированные сокращения вроде etc, часто встречающиеся сочетания букв, предлоги и окончания (проще поставить в текст одну литеру с тремя буквами, чем три разных). Поскольку величина шрифта в разных форматах книг разная – всю вышеперечисленную красоту поставщик присылал в нескольких экземплярах. Сегодня мы меняем размер шрифта двумя кликами мышки, а на заре книгопечатания работники типографии, страшно ругаясь, таскали наборы шрифтов на своем хребте.

Полный латинский шрифт состоял из 150 символов, в греческом их было, по крайней мере, в два раза больше. Но ведь любой крупный типограф должен был иметь еще древнееврейский и арабский шрифты. Кстати, латинский шрифт бывает нескольких видов, например, антиква, готический, курсив.

Одна страница текста – больше 2000 знаков. Печатали чаще всего четыре страницы на лист – значит, нужно больше 10 000 знаков. Но ведь ни один типограф не позволит, чтобы наборщик – высокооплачиваемый специалист, – отдав подготовленную страницу на пресс, просто просиживал, пока отпечатают листы, очистят литеры и разложат их по местам. Нужно хотя бы еще 10 000 литер, чтобы он был занят постоянно. Если печатных прессов больше одного – пропорционально увеличивается количество литер. Но вообще-то один пресс обслуживают два наборщика. Так что количество литер одного шрифта исчисляется сотнями тысяч.

Попробуйте прикинуть, сколько все это будет весить в свинце. Впрочем, зачем гадать? В архивах типографии сохранился полный список шрифтов на 1562 год с указанием веса: 22 набора двенадцати видов, общий вес 6772 фунта, то есть 3072 кг. Три тонны свинца. Список шрифтов на 1575 год занимает у Леона Воэ шесть страниц, общий их вес – 38 098 фунтов, это 17 281 кг. Они занимали уже несколько комнат. В 1652 году все шрифты типографии весили 43 465 фунтов – 19 715 кг. Когда в 1876 году потомки Плантена передали типографию городу в качестве музея, литер там оставалось всего-то 10–12 тонн[88].

В первые годы Плантен, как и многие типографы, просто покупал готовые шрифты у мастеров, правда, у французских. Он работал с такими легендами своего времени, как Клод Гарамон, Пьер Ольтан и Робер Граньон, особенно предпочитая продукцию Гарамона. Клод Гарамон – отец современных римских шрифтов – разработал ту форму латиницы, которой мы пользуемся до сих пор. За 30 лет работы он нарезал немало шрифтов, но до нас они почти не дошли. В музее-типографии Плантена сегодня хранятся подлинные пуансоны и матрицы, достоверно изготовленные самим мастером. Из шрифта Garamond, который можно найти в привычном текстовом редакторе – ему уже почти 500 лет! – впоследствии возник Times New Roman.

Изготовление шрифта – отдельное ремесло. Сначала вырезаются стальные штампы (пуансоны – где знак выгравирован рельефно в зеркальном отображении), с их помощью изготавливаются из меди матрицы (с углублением), а уже с них отливаются свинцовые литеры, составляющие шрифт. Шрифт укладывается в наборную кассу, из которой отдельные литеры берутся для набора текста. Гарнитура – это полный набор всех символов разной величины для одного шрифта.

Любой шрифт начинается с разработки его рисунка. Создать дизайн букв – только первый шаг. Еще нужно точно передать его в металле, вырезать из стали – дело непростое. Гутенберг, как ювелир, долго экспериментировал со сплавами. Науки о металлах и сплавах, какой мы ее знаем сегодня, в его время не было, так что приходилось действовать методом проб и ошибок, тем более что металлы, с которым он работал, были не из тех, что обычно используют в ювелирном деле.

Настоящими последователями Гутенберга скорее можно считать резчиков шрифтов, а не типографов-издателей вроде Мануция, Этьенна и Плантена. Только самые крупные издательства могли иметь свою литейную мастерскую и заказывать мастерам оригинальные шрифты для своих изданий.

Резчик шрифтов.

Гравюра из книги о профессиях Йоста Аманна, 1568

С Пьером Ольтаном Плантен связался через давних знакомых – он оказался племянником Мартена ле Жёна и жил недалеко от Пьера Порре – и успел купить у него несколько шрифтов. Но гораздо больше ему нравились работы Робера Граньона – человека, который изобрел готический курсивный шрифт. В 1555 году Плантен заплатил 60 гульденов (половина годового жалованья хорошо оплачиваемого подмастерья) за свой первый шрифт от Граньона, став его постоянным клиентом. Еще раз забегая вперед: в 1564 году у него было восемь шрифтов от Граньона, в 1565 году он заказал ему изящный греческий шрифт из 236 символов по цене один гульден за символ (в тот год высоких заработков больше годового жалованья подмастерья), в 1569 году заплатил мастеру 243 гульдена за сирийский шрифт (в этот кризисный год примерно половина годового дохода подмастерья). Всего Граньон сделал для типографии около 40 шрифтов.

У Плантена была огромная коллекция, и он старался сделать так, чтобы шрифты в его изданиях всегда были особенными. Например, заключал с Граньоном договоры об эксклюзивном использовании или даже выкупал у мастера стальные пуансоны, чтобы изъять шрифт с рынка. Большинство типографов не могли позволить себе такого. Поскольку литеры ломаются и сбиваются, постоянно нужно отливать новые. У Плантена был долгосрочный договор с одним мастером в Антверпене, а позже в типографии завели собственную мастерскую.

* * *

С типографскими чернилами все просто – они готовятся на месте. В Средние века было известно множество рецептов, но все их можно разделить на три группы: на основе продуктов обугливания, смешанных с клеем или растительным маслом; из сока чернильных орешков, которые образуются на поверхности листьев дуба; на минеральной основе – сернокислое железо, оксид меди, хромокислый калий. Чернила могли быть не только черными. Цветная печать – когда отдельные слова или буквы выделялись другим цветом – дороже и медленнее.

Если текст иллюстрированный, процесс становится еще более медленным и намного более дорогим. До конца XVIII века существовало всего два способа напечатать в книге картинку – деревянная и медная гравюра, уже потом изобрели стальную гравюру и литографию. Как правило, деревянные и медные гравюры делались разными мастерами. Деревянные стоили дешевле, резчики получали меньше за свою работу. Но они работали быстро, медному граверу на ту же иллюстрацию нужно было больше времени, то есть типографу приходилось ждать. Деревянные гравюры жили недолго, их нельзя было починить, медные же оказывались долговечней. Медные гравюры были существенно дороже, но обеспечивали гораздо более четкую печать.

Деревянные гравюры прекрасно подходили для обычного пресса: их можно было ставить в печатную форму вместе с литерами. Медные требовали покупки специального пресса – только он мог обеспечить нужное давление, чтобы чернила перенеслись на бумагу. Использование медных гравюр – тонкий момент: непонятно, как будет продаваться книга. Поэтому большинство печатников выжидали, пока кто-то смелый возьмет на себя риск: во-первых, пойдет на усложнение производственного процесса, во-вторых, выпустит на рынок дорогое издание. Если оно имело успех – другие тоже начинали его печатать. Одним из таких смельчаков был Плантен. Кто, как не он, мог позволить себе риск и обладал достаточной широтой мышления, чтобы оценить перспективы того или иного издания на международном рынке.

Как раз благодаря Плантену медная гравюра как новая технология иллюстрации распространилась в печатном бизнесе. Видя успех его книг, другие типографы начали активно ее использовать, стилю его иллюстраций подражали по всей Европе. В 1570-1580-х годах парижские типографы импортировали медные гравюры из Антверпена – от тех мастеров, у которых заказывал Плантен. Так что граверы по меди должны сказать ему большое спасибо. Впрочем, от деревянных гравюр он не отказывался, активно используя их в недорогих изданиях для массового рынка и сотрудничая как с местными, так и с парижскими мастерами. При наследниках Плантена иллюстрации для типографии делал сам Рубенс, который был очень дружен с Бальтазаром I.

При этом Плантен снова не был первым: в 1563 году один печатник из Брюгге уже выпустил некое издание с медными гравюрами; тираж был маленьким, и известности оно не получило. А когда у Плантена в 1566 году вышел крупный тираж анатомического атласа Везалия с 42 медными гравюрами – это стало прорывом, поворотным моментом в истории книжных иллюстраций в Европе.

Размер тиража иногда играл решающую роль – Плантен стремился к тому, чтобы его книги проникли во все уголки Европы. Когда он издавал без участия третьих лиц, то обычно выбирал тираж в 1250 экземпляров для обычных книг и 1000 экземпляров для литургических. Довольно часто печатались тиражи 2000 и 2500 экземпляров. Научные и учебные книги он обычно ограничивал 800 экземплярами, но если учесть, как мало было ученых и студентов – это очень много. Крупные (4000–5000) или очень мелкие тиражи были исключением. Если книга хорошо продавалась, он печатал и второе, и третье издание, так что общее количество копий популярного издания могло быть огромным.

В типографии Плантена книги также переплетали, что было в те времена редкостью. Впрочем, чаще всего он оставлял проблему переплета заказчику, предоставляя ему самому договариваться с мастером-переплетчиком. Сам Плантен переплетал книги теперь только в исключительных случаях – для персон королевского или сравнимого ранга или хороших друзей-библиофилов. И все же в 1555–1559 годах из типографии вышло 173 переплета, предположительно существенную часть из них он сделал сам. Потом он заказывал переплеты у других мастеров, и в большом количестве[89].

* * *

Теперь отвлечемся от прессов, бумаги, литер и прочего необходимого материала и оборудования и понаблюдаем за работниками – что за люди трудятся в Officina Plantiniana? Сегодня в музее-типографии тихо, так что посетители, беседуя, должны понижать голос. Но в 1561 году – это очень громкое место: работают прессы, стучат литеры, шуршит бумага, переставляются с места на места ящики. Ходят туда-сюда и постоянно разговаривают между собой десятки людей: обсуждают дела, болтают, спорят, ругаются, смеются… На кухне гремят хозяйственной утварью, в жилых помещениях слышатся голоса детей и прислуги.

Каждый пресс обслуживают по два печатника, или принтера. Теоретически хватило бы и одного, но для потоковой быстрой продукции необходимы двое. Один подготавливает и наносит на литеры чернила. Другой закрепляет бумагу, кладет заполненную форму на пресс, прижимает его – текст отпечатывается. Затем форму достают, разбирают и промывают в теплом щелоке, а литеры раскладывают по местам. В обязанности печатников входит также приготовление чернил, увлажнение бумаги, подготовка чернильных подушек. Это техническая работа, довольно тяжелая, если давить на рычаги весь день. Два принтера на одном прессе делают в норме 2500 отпечатков в день. Рабочий день – 12 часов, то есть печать идет со скоростью примерно 4 листа в минуту.

Печатный пресс в типографии Плантена. Фото из музея Плантена-Моретуса в Антверпене

На одном прессе трудятся два наборщика: при двухсторонней печати один набирает одну сторону листа, другой другую. В правилах типографии от 1563 года Плантен записал: кто заканчивает набирать свою страницу последним – несет обе для проверки корректору перед тем, как они лягут под пресс. Это люди образованные, со знанием древних и современных языков – тех, на которых печатают книги. Их задача – набрать текст быстро и без ошибок. Самая трудоемкая работа – мелкие форматы вроде 2mo, в формате in folio набирать текст крупными буквами гораздо проще. Греческий или древнееврейский текст набирать соответствующими шрифтами дольше и труднее, чем латынь и современные языки, но эта работа и оплачивается лучше. В целом наборщикам платят по количеству набранных страниц, за скорость и точность полагаются дополнительные премии.

Когда лист набран и отпечатан, все литеры должны быть вытащены из формы, очищены от чернил, промыты и разложены по своим ящичкам – не слишком интеллектуальная, но кропотливая работа. Если не хочется тратить на все это драгоценное время наборщиков – нужны еще один-два человека, которых легко обучить на месте.

Набранные страницы вычитывают корректоры. Одно время Плантен делал эту работу сам, но с расширением производства пришлось привлекать специалистов. Корректоры имели в печатном бизнесе высокий статус. Это были люди часто с университетским образованием, знающие современные и древние языки. Плантен общался с ними на равных, однако не терпел нарушения дисциплины и особенно пьянства. Леон Воэ пишет, что пьянство было чем-то вроде профессионального порока среди корректоров. Сохранилось довольно много записей из типографии о наказаниях корректоров за чрезмерное употребление алкоголя, многих увольняли даже после долгих лет службы.

При Плантене корректоры работали прямо с набранной формой. Это было сложно из-за того, что форма после набора фиксировалась, а для внесения исправлений ее приходилось открывать, рискуя тем, что литеры все-таки рассыплются или встанут криво. Очень трудоемкая и занимающая много времени работа – корректура. Затем форма отдавалась для пробного отпечатка, его снова читали, и так далее. Позже для пробных отпечатков был зарезервирован отдельный пресс, чтобы не замедлять печатью корректур работу других прессов.

Имеется в типографии и другой персонал, непосредственно к печатным прессам не относящийся. Помимо обычных слуг для разных поручений в документах типографии упоминаются коллаторы, или сортировщики, чей статус ниже, чем у перечисленных работников. Их часто загружают подсобной работой, но основное их занятие заключается в другом. После печати одинаковые листы лежат стопками. Кто-то должен взять из каждой стопки по листу и правильно сложить из них книгу. Это считается малоквалифицированным трудом, поэтому платят коллаторам вдвое меньше, чем наборщикам и принтерам.

В то же время, нетипично высокое жалованье получает так называемый gouverneur – это кто-то вроде заведующего комнатой со шрифтами, который отвечает за все, что используется при наборе текста. Именно он выдает наборщикам нужный шрифт, который должен находиться в полном порядке, а по окончании работы принимает его обратно, следя, чтобы ничего не потерялось и не сломалось, чтобы литеры были чистыми и лежали по порядку. Если остается время, он может и сам заниматься набором текста, но не в типографии, а в шрифтовой комнате. Но главное – этот человек является правой рукой хозяина, главным хранителем типографии. Неудивительно, что это самый высокооплачиваемый сотрудник.

* * *

Сегодня каждая крупная компания имеет собственную кадровую службу и проводит свою особенную кадровую политику. У нее есть юридическая и рекламная службы, бухгалтерия, несколько разных вспомогательных отделов и целый ряд вице-президентов, отвечающих каждый за свою область работы. В XVI веке руководитель крупнейшего типографического концерна и вообще одного из первых крупных капиталистических предприятий в Европе почти все делал сам, перекладывая лишь часть дел на помощников.

За все время существования издательского дома сохранилось впечатляющее количество «должностных инструкций» – правил, описывающих и регулирующих процесс работы, которые дают нам представление о кадровой политике Плантена и его потомков. В типографии царила железная дисциплина. Все проступки неотвратимо наказывались: опоздания, пьянство, ругательства, ссоры, порча имущества или материала, неучтивое поведение с хозяином (особенно в присутствии посетителей). Некоторые – лишением дневной порции эля, другие – денежными штрафами, в некоторых случаях применялись легкие телесные наказания. Став опытным руководителем, Плантен, не мудрствуя, сделал все штрафы денежными.

Жестко соблюдалась коммерческая тайна: под страхом высокого штрафа и увольнения было запрещено говорить с кем-либо о том, что происходит в типографии и над чем она работает, а также выносить из нее отпечатанные листы. Работникам даже запрещалось пускать в помещение собственных жен и детей – например, чтобы в холодный день погреться у огня.

Еще один интересный момент: «Любому, кто хочет у нас работать или ежедневно проводить время в нашей типографии, строжайше запрещено вступать в дискуссии по религиозным вопросам, критикуя или защищая ту или иную религию»[90]. За нарушение – штраф в размере дневного заработка. Для эпохи Реформации, религиозных войн и преследования еретиков – очень умное правило.

Рабочий день в типографии начинается в пять утра. В XVII веке работать стали с шести утра, как сказано в правилах – «не раньше» (неужели кому-то могло придти в голову появиться на работе еще раньше?!), чтобы люди успели зайти в церковь к мессе. В XVIII веке рабочий день еще сократился – всего лишь с семи утра до семи вечера. Но это произойдет позже. А при Плантене типография работает с пяти утра и до семи или восьми часов вечера, у сотрудников лишь один обеденный перерыв около полудня. Итак, 13-часовой рабочий день для наборщиков и принтеров, 12,5-часовой для печатников медных гравюр, 11,5-часовой для сортировщиков. И это шесть дней в неделю. Страшно себе представить, как и сколько часов в день работал сам шеф, а потом его наследники.

С другой стороны, так работали в то время вообще все ремесленники, но антверпенские подмастерья при этом жили по сравнению с другими очень хорошо – за исключением периодов экономических кризисов. Да, в типографии бывали трудные времена, и не раз Плантену приходилось урезать зарплаты, несколько раз даже увольнять часть сотрудников. Но в те периоды, когда все было нормально, жалованье его подмастерьев было чуть ли не самые высоким во всем городе. В середине 1570-х годов наборщики зарабатывали у него 165 гульденов в год, печатники 125 – самые высокие зарплаты подмастерьев в Антверпене. Кроме того, по окончании каждого издания работники получали премии. А еще определенное количество денег с каждого издания Плантен вносил в общий фонд взаимопомощи – своеобразная страховая касса на случай болезни или смерти.

* * *

За шесть лет наш герой становится одним из крупнейших типографов Европы, выпустив в период с 1555 по 1562 год 141 издание. Смешная цифра, если сравнивать с общим количеством – около 2450. Но, скажем, следующий после него в Антверпене печатник Виллем Сильвиус за всю карьеру (1559–1580) мог похвастаться только 120 изданиями. Плантену уже 40 лет, но его карьера типографа только начинается. И все-таки: в чем причины такого стремительного взлета?

Например, в многообразии продукции. Типография печатает все, что хорошо продается, не отказываясь от дешевых изданий вроде листовок, календарей, альманахов, песенных сборников. Печатаются молитвенники, классические авторы, художественная литература вроде романов и стихов. Многие издания – просто перепечатка тех французских, с которыми Плантен уже работал в Париже. Он печатает на латыни, греческом, французском, испанском и голландском языках.

Важную роль сыграла массовость: он печатает как можно более крупные тиражи, позиционируя книгу как массовый товар. И дело даже не в том, что благодаря своему богатству, нажитому коммерцией, он может позволить себе этот риск – ведь непонятно, как быстро удастся продать крупный тираж и удастся ли вообще. Скорее в его способности определять, что именно нужно печатать большим тиражом, чтобы с большой вероятностью успешно распродать. К 1562 году Плантен первым из всех типографов выходит на действительно промышленные обороты в книгопечатании.

Одним из ключей к успеху стало расширение рынков сбыта. Книги – для большинства все еще предмет роскоши, в кризисные годы их не покупают. Но периодов, когда сразу во всей Европе все было плохо, в XVI веке немного. Если в Антверпене и Нидерландах кризис – в других местах может быть все нормально. Где-то идет война, где-то неурожай, а где-то чума, но всегда есть места, где книги как раз хорошо продаются. Для многих печатников локального масштаба события в Антверпене после 1566 года означали крах, но типографический гигант Плантена держался на плаву. Впрочем, будут и в его истории моменты, когда широкий рынок сбыта ничем не сможет помочь.

Правильная оценка коммерческого потенциала изданий – этот навык Плантен, должно быть, приобрел еще во время обучения у Масе и работы у Богара, а потом отточил, занимаясь международной коммерцией. Множество изданий он финансировал сам. В более рискованных проектах часто делил производственные расходы и риски с другими издателями. Нередко большую часть расходов на печать оплачивали сами авторы, получая – в случае удачи – всю прибыль, а типография потом могла заработать на переиздании. Также типография брала заказы у других издателей. А иногда, бывало, Плантен заказывал печать своих изданий у других типографов.

Поначалу слепо следуя за спросом, в какой-то момент Плантен понял, что пора самому определять рынок: говорить людям, что они хотят читать, предлагать новые темы и новые варианты продукта. Позже он станет не просто печатать то, что приносят авторы, или выбирать из предлагаемых текстов те, что кажутся коммерчески перспективными, но и сам станет издавать то, что считает важным, даже нанимая авторов. Нечто похожее уже пытался делать Мануций, собрав ученых в Новую академию и посадив их за редакцию античных текстов. Или Этьенн, разыскивая ученых для издания латинского словаря, который в итоге создал сам. У Плантена это получится гораздо лучше.

Наконец, нельзя не упомянуть умение Плантена правильно выбирать партнеров и сотрудников. И вообще выбирать людей. Масе, Богар, Пьер Гассен, Габриэль де Сайяс… Удивительно, но, судя по сохранившимся документам, у него не было ни одного серьезного врага. Кроме обиженного Даниэля в биографии Плантена известен всего один эпизод, когда он поссорился и со скандалом разошелся с партнером – о нем речь пойдет позже. В выстраивании деловых и личных отношений с заказчиками, партнерами, поставщиками и агентами ему не было равных. Плантен писал: «Лучше я получу меньше прибыли в мире, чем больше прибыли в ссоре»[91]. Конфликты и споры оборачиваются для бизнеса катастрофой, считал он – и с этим нельзя не согласиться.

Кое-что о неблагонадежных типографах

В один из осенних дней 1550 года Кристоф Плантен вместе с парой сотен горожан стоит на рыночной площади Антверпена и задумчиво смотрит на вздымающееся в небо пламя костра. Нет, это не казнь очередного еретика или ведьмы. Жгут книги. Император Карл V выпустил так называемый «Кровавый плакат»: обновил цензурные предписания, ужесточил наказания за их нарушения и расширил список запрещенных изданий. И вот партия конфискованных книг, по мановению монаршей руки мгновенно ставших преступными, весело потрескивает в огне, разбрасывая искры. Очень познавательное, а главное, мотивирующее зрелище для человека, который недавно зарегистрировался печатником в гильдии св. Луки и собирается открыть в этом городе собственное дело. Хотя будущий типограф знает, что это не первый костер из книг в Антверпене, и прекрасно понимает, что далеко не последний. Он увидит их еще не раз.

Предполагается, что первый из официально документированных случаев применения цензуры относится к 605 году до н. э., когда царь Иудеи Иоаким приказал сжечь книгу пророчеств Иеремии. Впрочем, пальму первенства оспаривает другой зафиксированный случай: в V веке до н. э. в Афинах по распоряжению властей у граждан были изъяты сочинения известного софиста Протагора, собраны на городской площади и сожжены по обвинению в «безбожии».

Христианская церковь тоже любила жечь книги, да и вообще любые тексты, не совпадающие с официальными догматами. Поскольку даже в самой церкви догматического единства никогда не было – на Соборах до хрипоты спорили о том, как толковать Священное Писание, – костры горели часто. С появлением книгопечатания светские и духовные власти задумались о том, как не допустить массового распространения «опасных» идеи и ересей.

В 1485 году курфюрст (он же архиепископ) Майнца и городской совет Франкфурта официально ввели цензуру – для всех выпущенных изданий.

Первый закон о предварительной цензуре появился в Испании в 1502 году. В 1513 году V Латеранский собор запретил издавать книги без разрешения епископов. Вормсский эдикт (1521 год) ввел предварительную цензуру в Германии, в 1538 году она появилась в Англии, оказавшись с 1559 года в ведение «Звездной палаты», в 1585 году запретили выпуск книг во всех городах, кроме Лондона, Кембриджа и Оксфорда.

2 августа 1546 года на площади Мобер, недалеко от Собора Парижской Богоматери, сожгли на костре Этьена Доле – писателя, поэта, филолога и издателя. Он учился в университетах Парижа, Падуи и Тулузы, жил в Орлеане, Венеции и Лионе. Ему принадлежит множество сочинений на латыни и французском: стихи, гуманистические трактаты, лингвистические работы – «Комментарии к латинскому языку», «Способ наиболее верного перевода с одного языка на другой».

Работал в Лионе корректором в одной из типографий, затем открыл собственную, напечатав за пять лет 70 книг. Из Тулузы его изгнали, потому что он критиковал власти за религиозную нетерпимость. В Лионе – после того как он поддержал стачку подмастерьев-наборщиков – другие типографы донесли в инквизицию, что он печатает работы реформаторов Меланхтона и Кальвина. В 1542 году Доле арестовали, но год спустя освободили, после того как он отрекся от своих «заблуждений». В 1544 году в результате провокации со стороны врагов – новый арест, он бежал из-под стражи, но по неосторожности вернулся в Лион, где его опознали, схватили и затем доставили в Париж. После двух лет в тюрьме он был казнен.

Не то чтобы Плантен, переезжая в Антверпен, не догадывался о том, что там есть цензура. «Кровавому плакату» предшествовало множество других документов. И костры в те времена не были чем-то необычным: не только книги, но и люди горели довольно часто. Но вот 28 ноября 1545 года в Антверпене сожгли типографа. Якоб ван Лизвельт в 1526 году издал первый перевод Библии на голландский язык. Еще до Цюрихской Библии и до полного издания Библии Лютера (хотя Новый Завет он переводил с немецкой версии Лютера). Он умер не за свои религиозные убеждения, а из-за того, что он напечатал. Для Плантена это – хороший повод задуматься, даже если печатников жгли и в его родной Франции. Проблему с лютеранами, из-за которых пострадал антверпенский типограф, испанская администрация к 1562 году решила, но теперь ее главным врагом стали кальвинисты. И типографы, печатающие кальвинистские тексты, сейчас оказались в той же ситуации, что и ван Лизвельт, имея все шансы повторить его судьбу.

* * *

Официальным началом Реформации считается 31 октября 1517 года. А уже в 1518 году тексты Лютера свободно продавались в Антверпене. В этом городе, как мы знаем, жили грамотные люди, так что они внимательно все прочитали и пересказали тем, кто читать не умел. В 1519 году лютеранские идеи там проповедовал Якоб Пропет – приор католического августинского монастыря. С 1520 года переведенные в Антверпене на голландский язык тексты Лютера начинают распространяться по Нидерландам. И делается это через типографов.

Рассказывая историю цензурных предписаний в Нидерландах, исследователь Йохен Фюнер возвращает нас в 1518 год. К тому времени теологический факультет Лувена уже признал труды Лютера еретическими и потребовал прекратить их печать. Антверпенские типографы вежливо покивали головами и продолжили печатать дальше. Хотя лувенские профессора по совместительству исполняли в Провинциях обязанности инквизиторов, без санкции императора у них оказались связаны руки.

В сентябре 1520 года Карл V был в Антверпене, где его нашел папский посланник Иероним Алеандр. После серьезной беседы 20-летний император проникся опасностью «лютеранской ереси» и принял меры. В феврале 1521 года состоялся рейхстаг в Вормсе: после личной встречи Карла с реформатором Лютером 10 марта последовал Эдикт против ереси. Тексты Лютера подлежали уничтожению. 13 июля эдикт торжественно зачитали на рыночной площади Антверпена, а затем показательно сожгли около 400 книг[92].

Должного эффекта это представление не дает. На эдикт демонстративно не обращают внимания. Год спустя магистрату приходится выпустить специальное предписание, напоминающее, что соблюдать его все-таки необходимо. А граждане снова делают вид, что ничего не происходит. Типографы и дальше печатают лютеранские тексты и религиозные памфлеты. В 1525 году магистрат выпускает новое предписание, и на этот раз все серьезно: каждое издание должно иметь имя и адрес автора и типографа – иначе тираж не просто конфискуют и сожгут, а на издателя наложит штраф, но и лишат его гражданства и изгонят из города на 10 лет. В 1526 году запрещаются любые публичные и частные дискуссии по вопросам веры и религиозных практик, штраф за первое нарушение – 20 гульденов, за второе – 40, за третье – 80.

Однако это как раз тот случай, когда строгость закона компенсируется необязательностью его исполнения.

Ни у магистрата, ни у испанской администрации нет эффективных способов контроля. Нашли анонимную брошюру, отпечатанную непонятно где и непонятно кем? И кого наказывать? Ее торжественно сожгут, но тут же появится новые. Разве что кого-то из типографов поймают с поличным…

В 1528 году испанские власти выпускают похожие правила для всех нидерландских провинций – с тем же результатом: еретические тексты продолжают печатать и распространять. Все-таки все дело в людях. В странах, где разворачивается масштабная охота на еретиков и подозрительных субъектов массово тащат на костер, – действительно ли причина только в свирепости инквизиции? А те, кто всячески поддерживают казни, слепо верят приговорам, активно пишут доносы? Без их поддержки инквизиция ничего не смогла бы сделать. Голландцам не нравятся цензурные предписания, и они просто делают вид, что их не существует. Не протестуют. Соблюдают осторожность. Не выдают друг друга.

Испанские власти пробуют зайти с другой стороны: наказывать местных чиновников, закрывающих глаза на преступления против цензуры, выпустив для них целый ряд инструкций о том, как нужно выполнять свой долг. Чиновники говорят «Будет исполнено!», но по-прежнему не проявляют особого усердия в поиске вероотступников. Тем еретикам, которых все-таки случайно удалось поймать, местные судьи назначают довольно мягкие наказания. Скажем, в провинции Голландии за 8 лет 1521–1529 сожгли всего двух еретиков.

Карл V не сдается: в октябре 1529 года следует новый закон. За продажу, печать, чтение и распространение еретических текстов – конфискация имущества и смертная казнь. Штраф за религиозные дискуссии повышается с 80 гульденов до 500. Злостных, то есть ранее попадавшихся, еретиков – жечь на костре. Попавшихся в первый раз – мужчин на плаху, женщин топить.

У провинциальных и местных судов отбирается право самим определять меру наказания для виновных – в законе однозначно прописана смертная казнь. Людям дается шесть недель, чтобы сдать властям еретические тексты и покаяться – тогда амнистия. Доносчик получает половину имущества преступника до суммы 100 гульденов, от остальной суммы еще 10 %. Чиновников на местах обязывают начинать расследование по каждому доносу. А чтобы не отлынивали, в течение трех месяцев они должны отсылать испанским властям отчет о том, что предпринято по каждому случаю.

На этот раз все могло бы получиться, но в 1531 году умирает наместница Нидерландов Маргарита – тетя Карла V, новой наместницей становится его сестра Мария. Она и ее муж, король Венгрии Людовик II – гуманистически образованные люди, приверженцы Эразма Роттердамского. В Венгрии лютеран даже не преследуют, а Мария читает труды Лютера и вообще живо интересуется всем, что несет с собой Реформация, хоть семье Габсбургов это и не нравится. Голландских лютеран Мария практически не трогает, но в 1530-х годах появляется новая напасть – анабаптисты.

В 1530–1550 годах в Нидерландах наблюдается самая сильная концентрация анабаптистов во всей Европе. В северных провинциях до четверти населения принадлежало к их общинам. Лютеранство – религия образованных людей: труды Лютера и его сподвижников, как и Библию, нужно читать. Анабаптистские проповедники сразу пошли в народ. В темный и необразованный народ, стоит заметить. Рассказывая удивительные и до сих пор неслыханные вещи. И нашли огромное внимание и благодарных слушателей. Так что с анабаптистами наместница – как и все другие правители Европы – боролась беспощадно. Инквизиция тоже старалась, как могла: большинство ее жертв в Нидерландах за весь период Реформации – именно анабаптисты.

Анабаптисты – «крещенцы», нем. Täufer – радикальное крыло Реформации, включавшее в себя множество сект самого разного толка: от абсолютно пацифистских до радикально воинственных.

Общей чертой считается призыв к крещению в сознательном возрасте, часто к ним причисляют и другие секты, не исповедующие эту идею.

Самые знаменитые представители:

Мельхиор Хоффманн, братья Филипс, Ян Маттис, Давид Йорис, Мено Симмонс.

Основной проблемой в анабаптистах было то, что они отрицали авторитет властей и существующий социальный порядок, выбирая радикально другой образ жизни. Кто-то распространял анархические идеи, кто-то проповедовал скорый Апокалипсис (а если завтра конец света, то сегодня можно все!), кто-то хотел воевать и убивать.

Анабаптисты творили настолько невообразимые вещи, что католики и протестанты даже объединились, чтобы искоренить их.

В 1540 году Карл V выпускает новый Плакат – «плакатами» эдикты называют потому, что их печатают на больших листах в форме плакатов, – касающийся еретических книг. Ужесточается наказание за их печать, продажу и владение. Еретики объявляются недееспособными с момента впадения в ересь – то есть все, что они делали после этого, признается недействительным. Добавляются наказания для тех, кто еретиков укрывает. Судьям еще раз предписывается не менять прописанные в законе наказания на более мягкие. Запрещается выдавать вид на жительство подозреваемым в ереси или ранее судимым за нее.

В следующем Плакате 1544 года много интересного для типографов: смертная казнь за печать еретических книг; а за печать без разрешения властей вообще любых книг – штраф 300 гульденов и изгнание из Брабанта. В каждой книге должна иметься копия привилегии и имя выдавшего ее цензора. Книготорговцам, продающим или хранящим книгу, на которой привилегия отсутствует, – штраф 50 гульденов. Если типограф или торговец держит у себя книгу, отпечатанную за границей, дольше трех дней без предъявления властям – штраф 50 гульденов. Чиновники должны дважды в год проверять все типографии и книжные лавки и составлять список всего, что там есть. А в случае подозрений инспекцию можно проводить в любое время.

В 1546 году подоспели новый эдикт и новый список запрещенных книг. Гораздо более обширный, вместивший в себя не только откровенно еретические книги, но множество таких, чье содержание «приближается к еретическому», «может быть истолковано еретически», «не напрямую еретическое, но может направить людей на путь ереси». Новый эдикт гласил: привилегии на печать теперь могут получить только типографы с доказанной хорошей репутацией и принесшие официальную клятву; книготорговцы должны получать разрешение на торговлю от Тайного Совета или суда и тоже приносить клятву лояльности; продажа запрещенных и еретических книг карается смертью.

Под страхом отлучения от церкви еретические книги запрещено иметь, читать и распространять – Index Librorum Prohibitorum, или Индекс запрещенных книг, был впервые напечатан римской церковью для всего католического мира в 1559 году.

Еще в 325 году Никейский собор издает первый список запрещенных книг, в 499 году папа Геласий составляет Papal Index, и далее римские папы и европейские правители время от времени выпускают подобные списки. Карл V впервые составляет такой в 1529 году как приложение к Эдикту о ереси, в 1543 и 1551 годах его примеру следуют Венеция и Париж. А в Риме в 1542 году создается Конгрегация вероучения, которая готовит Индекс запрещенных книг для всех католиков. Он должен оградить веру и нравственность от посягательств и богословских ошибок и предотвратить распространение литературы, противоречащей догматам церкви и ставящей под сомнение ее власть.

Index официально отменен в 1966 году.

Это не опечатка – в XX веке! За это время в него вошли работы Галилея, Джордано Бруно и Кеплера, сочинения Эразма Роттердамского, Лютера и реформаторов, труды Декарта, Дидро, д’Аламбера и Вольтера, сочинения Кампанеллы, Бокаччо, Рабле, Макиавелли, Канта и Гейне, романы Дефо, Свифта, Бальзака, Дюма, Жорж Санд, Золя и Жан-Поля Сартра.

Вершиной цензурного законотворчества Карла становится «Кровавый плакат» от 29 апреля 1550 года. Еретики еще раз объявляются недееспособными с момента впадения в ересь. Вводится наказание для «невольных еретиков». Еретиков лишают права занимать общественные и политические должности. Переезжающие куда-то жители должны привезти на новое место характеристику от пастора их прошлой общины – о том, что они добрые католики. Чиновникам предписывается оказывать инквизиции любую помощь. Для типографов повторяют правила 1546 года, а вот для книготорговцев есть новость: получая книги из-за границы, они имеют право открывать посылку только в присутствии чиновника, который сразу же должен осмотреть ее содержимое.

Нидерландские элиты приходят в ярость. Возмутилась даже местная инквизиция. Вигль ван Айтта, глава Тайного Совета Нидерландов – того самого, что занимается преследованием ереси, – советует канцлеру Брабанта не применять новый эдикт во всей его строгости! Губернатор Геннегау отказывается его публиковать. Совет Брабанта и магистрат Антверпена не признают его. В торговой метрополии полно протестантов, живущих там временно или постоянно. Объявить все торговые сделки и договоры, заключенные ими, недействительными? А справка о благонадежности от священника? Это же фактически запрет на въезд в город для любого некатолического коммерсанта! Нет уж, Антверпен и дальше хочет оставаться крупной торговой метрополией!

Представители Брабанта идут к Марии и требуют отозвать «Кровавый плакат». Она отказывается. Назревает серьезный конфликт. Мария пишет брату, и император соглашается: хорошо, объявите всем, что на иностранных торговцев, не живущих в Антверпене постоянно, правила распространяться не будут. Но протесты продолжаются. 25 сентября Карл выпускает новую версию эдикта, в которой гарантирует иностранцам свободу от преследований. Теперь Антверпену отступать некуда – «Кровавый плакат» приходится опубликовать.

Единый реестр запрещенных сайтов – автоматизированная информационная система ведения и использования базы данных о сайтах, содержащих запрещённую к распространению в Российской Федерации информацию. Он находится в ведении Роскомнадзора, но решение о внесении в реестр могут принимать также МВД (борьба с порнографией), ФСКН (оборот наркотиков) и Роспотребнадзор (призывы к самоубийству). Кроме того, Генеральная прокуратура имеет право блокировать сайты и домены, содержащие призывы к массовым беспорядкам, экстремистской деятельности, разжиганию межнациональной и межконфессиональной розни, участию в террористической деятельности.

7 июня 2012 года в Государственную думу был внесен, а 11 июня уже принят законопроект, предполагающий внесение в федеральные законы положений, позволяющих ограничить доступ к сайтам, содержащим противоправную информацию. Ряд экспертов высказал опасения, что данные меры будут использоваться для интернет-цензуры. Среди множества сайтов, с тех пор внесенных в Реестр, в разное время оказывались популярная энциклопедия «Лукморье», интернет-библиотека «Либрусек», некоторые статьи русской Википедии, социальная сеть ВКонтакте.

* * *

«Я думал, вам это прекрасно известно: мы, типографы, ничего не можем положить под пресс – будь то стихотворение, текст или целая книга, – пока это не будет проверено, отредактировано и утверждено назначенными богословами, и пока мы не получим разрешение на печать от суда», – пишет Плантен в конце 1561 года одному из нетерпеливых авторов по поводу затянувшихся сроков публикации[93]. Итак, два документа: approbatio от церковных властей и «привилегия», или патент, от светских. Сначала текст шел к церковному цензору для проверки на религиозную ортодоксальность. Церковная цензура существовала с тех пор, как церковь оформилась в самостоятельный институт, но в Нидерландах она играла вовсе не главную роль. Важнее – и теоретически сложнее – было получить патент, ту самую «привилегию», о которой говорится в эдиктах Карла V. Он не просто разрешал типографу начинать печать, но и давал монополию на печать именно этого издания на определенное количество лет.

Читая цензурные предписания императора, в это трудно поверить, но патенты когда-то выдумали сами типографы и уговорили власти ввести их в оборот – на свою голову. Ведь начиналось все с обычного интеллектуального пиратства. На заре книгопечатания авторского права не существовало. Автор приносил типографу текст. Заплатив один раз, тот мог печатать его, сколько хотел, не отчисляя никаких процентов. И хорошо еще, если текст приносил сам автор. Например, 95 тезисов Лютера перевели на немецкий и отдали типографам без его ведома, а те стали печатать и продавать, неплохо заработав, – и это была обычная практика. Печатнику, конечно, тоже приходилось несладко: он готовил текст к публикации – гонорар автору, корректура, редактура, дизайн, сама печать; а потом, если издание начинало хорошо продаваться, кто-то просто копировал его и отнимал часть прибыли.

Проходит некоторое время, пока в любой новой сфере сформируется представление о том, что можно, а чего нельзя, и получит свое выражение в юридических документах. Вспомним, как Стив Джобс однажды очень удачно прогулялся по исследовательскому отделу фирмы Xerox, а потом, реализовав часть увиденного в своей продукции, говорил, что они же «сами все ему показали». Как Билл Гейтс возмущался, что в компьютерном клубе, где тогда собирались юные будущие лидеры рынка новых технологий, написанное им программное обеспечение ходит по рукам. И как Плантен строго следил за тем, чтобы работники ничего не выносили из типографии и не разговаривали вне ее стен о том, что там происходит.

В начале XVI века типографы пытались урегулировать вопросы интеллектуальной собственности и решить проблему пиратства. Они сами попросили власти об учреждении «привилегии» – официального документа, гарантирующего им монопольное право на печать определенных изданий и защищающего от пиратского копирования. Власти пошли навстречу, а очень скоро оказалось, что патент – отличный инструмент контроля над растущим книжным рынком, тем более что началась Реформация. И вот уже за печать без привилегии типографам грозит крупный штраф, а то и смертная казнь.

Патент на определенное издание давали обычно на шесть лет, иногда на десять. Но на практике это часто превращалось в неограниченный срок, особенно для таких, как Плантен. Кстати, привилегия стоила денег, в то время как approbatio, похоже, была бесплатной. Существовали генеральные привилегии, дающие право на печать какого-то автора на постоянной основе, на печать для какого-то города или даже страны. Например, Плантен получит генеральную привилегию на печать Полиглотты для всей Западной и Восточной Европы, а чуть позже – на печать литургических книг для Испании и колоний. В выдаче патентов власти Антверпена и Брабанта показали себя довольно либеральными. Плантен всегда знал, какой текст может быть опасен и не пройти цензуру. Это не значит, что его отношения с цензурой были безоблачны, однако он всегда старался избегать неприятностей.

Эдикты Карла V, а затем и Филиппа II производят впечатление, что процесс цензуры был урегулирован до мельчайших деталей, и дают картину отлаженной машины репрессий. На самом деле эта процедура была очень плохо и поверхностно определена. Для религиозной цензуры не было никакого центрального органа, лишь определенное количество более или менее официально уполномоченных цензоров с теологическим образованием, которые непонятно кому подчинялись и руководствовались, видимо, собственными представлениями об ортодоксальности при проверке текста. Светской цензурой официально ведал Тайный Совет Брабанта, а на местах – судебные органы, но никаких единых предписаний о том, как проверять тексты, не было.

Из переписки Плантена Леон Воэ делает вывод, что типографы могли сами выбирать себе цензоров по желанию, а цензоры были свободны согласиться или не согласиться на проверку той или иной книги. Естественно, у всех печатников были знакомые цензоры, с которыми они постоянно работали и хорошо понимали друг друга. Несмотря на жесткие законы, ситуация с цензурой до 1566 года, когда началось иконоборческое восстание, была вполне приемлемой для типографов, пишет он. Антверпенские цензоры пропускали тексты, которые брюссельские или испанские никогда не пропустили бы. Главное – не попадаться на совсем уж вопиющих нарушениях. Цензура существовала везде, и, несмотря ни на что, Антверпен все же был отличным городом для типографов.

* * *

В 1562 году все изменилось. Не в Антверпене – во Франции. Но поднявшаяся волна затронула и Антверпен. В первые годы царствования Карла IX фактически правившая Францией королева-мать Екатерина Медичи проводила политику религиозного примирения, которая предполагала расширение прав гугенотов и ограничение влияния семьи де Гизов – главы ультра-католической партии. В январе 1562 года был опубликован Сен-Жерменский эдикт, впервые разрешавший гугенотам отправлять их культ, но только за пределами городских стен и не в дни католических праздников, и обязывающий их оставить захваченные ранее католические храмы. Но он произвел эффект, обратный ожидаемому. Католики были возмущены идеей компромисса как такового; Парижский парламент отказался его ратифицировать. Гугеноты же посчитали сделанные им уступки недостаточными и продолжили захват храмов и проведение своих служб в городах. В этой ситуации любое малозначительное столкновение могло привести к масштабной гражданской войне. И привело.

1 марта 1562 года Франсуа де Гиз проезжал через городок Васси на территории своих владений. Он возвращался из Жуанвиля, где навещал мать, в сопровождении вооруженного отряда. В Васси герцог хотел отстоять мессу, но выяснилось, что в риге рядом с церковью собралось около тысячи местных гугенотов – а это безусловное нарушение Сен-Жерменского эдикта. Поскольку в начавшейся за этим религиозной войне каждая из сторон использовала события в Васси в своей пропаганде, чтобы продемонстрировать невосприимчивость другой стороны к разумным доводам, единого мнения о случившемся нет. Гугеноты утверждали, что люди де Гиза, узнав о собрании в риге, тут же атаковали безоружных людей. По версии католиков, гугеноты намеренно провоцировали де Гиза и его свиту, организовав пение псалмов прямо перед входом в церковь, а на требование герцога соблюдать эдикт стали оскорблять его и бросаться камнями. Только когда один из камней попал де Гизу в лицо, его люди атаковали нарушителей порядка. В последовавшей схватке были убиты больше пятидесяти гугенотов и еще не менее ста были ранены. Эта резня стала началом религиозных войн во Франции, которые продолжатся до 1598 года.

После Васси гугеноты организовали вооруженные отряды милиции для обороны от католиков. Они появились во всех крупных городах. Начались столкновения. В Лионе, где Плантен провел прекрасные годы детства, такие протестантские отряды в ночь на 1 мая пошли против городских властей, в ходе беспорядков были разрушены и церковь Сен-Жюст – та самая, настоятелем которой был каноник Порре, и где Плантен пошел в школу, – и дом каноника, и кладбище, на котором покоился Жан Плантен.

В Нидерланды первые кальвинисты побежали в 1540-х годах, когда на престол взошел Генрих II. Они показали себя мирными и трудолюбивыми людьми, так что власти не трогали их, гораздо охотнее казня анабаптистов. Но в 1550-х годах их становится все больше, начинаются проповеди – поначалу только за городскими стенами, как было оговорено с властями… Кальвинисты все громче заявляют о своих правах, и вступивший в 1558 году на престол Филипп II видит в них угрозу. Пропаганда кальвинизма строго запрещается, и в том же году Плантен наблюдает пять костров на рыночной площади – это жгут особо ретивых проповедников. С тех пор испанская администрация Нидерландов наблюдает за кальвинистами особенно пристально. Не распространяют ли они свое учение среди честных католиков? Как? С помощью печатного пресса, конечно.

Узнав о событиях в Васси, антверпенские кальвинисты чувствуют опасность – мнимую или реальную. Они сплачиваются все сильнее и действуют все активнее, стремясь защитить себя. Испанские власти тоже решают защитить себя. Начинаются репрессии. Главный инквизитор, некто Петер Тительман, с одинаковым энтузиазмом арестовывает, пытает и казнит как сектантов всех мастей, так и кальвинистов. Не так ли возникают войны?

Кальвинисты: Смотрите, где-то в другой стране убили наших братьев. Нам в Антверпене пока ничего не угрожает, но давайте на всякий случай наточим ножи.

Испанские власти: Смотрите, кальвинисты точат ножи! Скорее давайте точить топоры.

И когда оружие уже наточено…

Государственный преступник

Рождество 1561 года выдалось просто прекрасным. Семья Плантенов отмечает праздник в кругу друзей и сотрудников (некоторые подмастерья живут в доме хозяина), и для гостей из других городов двери их дома всегда открыты. Это был наверняка шумный и веселый праздник счастливых и довольных жизнью людей. Оглядываясь назад, Кристоф должен признать, что все идет отлично. У него получилось. Он осуществил свою мечту: типография не просто работает – она одна из лучших. Дела в торговле идут хорошо. У него любящая семья, много друзей, он живет в прекрасном городе, ставшем ему родным.

Встречая новый, 1562 год, глава типографии строит большие планы. После праздников он раздает все необходимые поручения своим помощникам и сотрудникам, а сам собирает вещи и в середине января отбывает в Париж – обычная деловая поездка на несколько недель: привезти товар для продажи, решить несколько вопросов с Пьером Гассеном, навестить Пьера Порре. Вернувшись, нужно будет обязательно проследить, чтобы все поручения были выполнены, – все-таки нельзя надолго оставлять такое крупное предприятие без присмотра.

В Антверпен он сможет вернуться только через полтора года. Уже не почтенным и богатым гражданином, одним из крупнейших типографов Европы. А сомнительной и все еще подозрительной для властей личностью, не имеющей в этом городе никакого имущества.

* * *

28 февраля королевская наместница Маргарита Пармская – та самая внебрачная дочь Карла V от голландской фаворитки – приказывает маркграфу Антверпена Яну ван Иммерсеелу начать расследование по делу о некой еретической брошюре, по ее сведениям, отпечатанной в типографии Officina Plantiniana. Типографию необходимо срочно обыскать. Власти Антверпена вовсе не горят желанием начинать охоту за одним из самых респектабельных граждан, но формальный приказ приходится выполнить. 1 марта при обыске находят несколько экземпляров брошюры – это явно кальвинистская пропаганда, та самая, за печать и распространение которой предусмотрена смертная казнь. Присутствующие корректоры настаивают, что ни они, ни хозяин к текстам никакого отношения не имеют. Тут же арестовывают троих подмастерьев-печатников, все французы. Один из них признается, что получил текст брошюры от своего дяди из Метца и отпечатал вместе с двумя коллегами тираж 1500 экземпляров – на собственные средства, на принесенной со стороны бумаге. Ни Плантен, ни его домочадцы, по словам подмастерья, ничего об этом не знали. Все трое утверждают, что тираж уже отослали в Метц, но при более тщательном обыске находят еще, по меньшей мере, 1000 экземпляров. И следователь задает главный вопрос: а где же Кристоф Плантен?

А он уже несколько недель как в Париже и возвращаться почему-то не торопится, хотя с ним желают побеседовать такие серьезные люди, как герцогиня Пармская и глава Тайного Совета. Да он, похоже, скрывается от правосудия? Значит, виноват? «Всю семью Плантена, включая слуг, необходимо арестовать и даже маленьких девочек нужно серьезно допросить»[94], – настаивает наместница. Она желает знать, удастся ли обвинить в ереси всю семью, или придется ограничиться только самим типографом. Что такое «серьезный допрос» в XVI веке – легко себе представить. Маргарите в то время было пятнадцать, Мартине двенадцать, Катарине девять, а Мадлен всего пять. Допросы беременной жены и дочерей Плантена ничего не дали. Ван Иммерсеел проследил, чтобы ничего плохого с ними не случилось, но Жанне и девочкам они стоили, конечно, немало часов и дней страха. Скоро семья присоединилась к Плантену в Париже, они остановились у Пьера Порре. В положенное время родилась пятая дочь – Генриетта.

А наместница не желает успокаиваться. Она требует от антверпенского судебного исполнителя новых арестов и допросов – на этот раз всех работников типографии: что они скажут о поведении шефа и его семьи? Требует проверить всю биографию, документы и верительные грамоты Плантена. Тот пытается, по возможности, не торопиться с радикальными мерами. Он, конечно, провел все необходимые обыски, аресты и допросы. Но при этом отважно защищает типографа. Постоянно подчеркивает в своих донесениях в Брюссель, что в ходе расследования при всех усилиях не смог найти ничего, что бросало бы тень подозрения на Плантена и его семью. Убеждает Маргариту, что издатель вовсе не скрывается от правосудия в Париже, а вовлечен там в некий имущественный судебный процесс, и не может уехать, пока он не будет завершен. Информирует герцогиню, что в одной протестантской типографии в Эмдене нашли еще один тираж крамольной брошюры, так что, видимо, ее печатью и распространением занимается все же кто-то другой. Он не арестовывает семью и слуг Плантена, хотя герцогиня на этом очень настаивает. В чем же тут дело?

После находки такой крупной партии нелегальной литературы у Брюсселя возникли вопросы не только к Плантену, но и к властям Антверпена. Ведь это именно они должны обеспечивать соблюдение королевского Плаката о еретической литературе. И что же творится в городе? Как же так получилось, что самая крупная типография страны спокойно печатает еретические брошюры большим тиражом? А может, власти проморгали настоящий кальвинистский заговор? Городской совет мог полностью обезопасить себя, свалив всю вину на Плантена и выдав его испанцам на показательную расправу. Но вместо этого целиком встал на сторону издателя.

* * *

Дело было не в том, что стоящие у власти аристократические семьи Антверпена как-то особенно сильно любили Кристофа Плантена, хотя отношения между ними сложились хорошие. Просто им категорически не нравилась идея, что испанская администрация может в любой момент обвинить и бросить за решетку любого из самых влиятельных и богатых граждан, включая, возможно, даже их самих. Они прекрасно понимали, что сейчас каждый из крупных предпринимателей, из тех, кто обеспечивает благосостояние города, примеряет ситуацию с Плантеном на себя и с тревогой следит за развитием событий.

Антверпен был самым быстро развивающимся и стремительно богатеющим городом Европы. Он притягивал торговцев и предпринимателей со всего континента, предлагая самые выгодные условия ведения бизнеса, и мог по праву гордиться своим благоприятным деловым климатом. И городской совет прилагал все усилия для того, чтобы так оно и оставалось. Власти стремились привлекать как можно больше иностранных специалистов и инвесторов, не спрашивая их о национальности и вероисповедании. Ну а если по Европе поползут слухи, что успешнейших предпринимателей иностранного происхождения в Антверпене лишают имущества и жгут на костре – кто же захочет туда переехать и привезти свои деньги? Эти семьи веками правили Антверпеном, и для них интересы города были превыше всего. Да, на данном историческом этапе он находился под властью испанской короны, но все знали, что так было и, главное, будет не всегда. Плантен оказался крупной фишкой в серьезной игре – многолетнем противостоянии между королем, пытающимся утвердить свою власть, и местной аристократией, стремящейся защитить свою самостоятельность.

Его случай был далеко не первым, когда магистрат не спешил с исполнением приказов испанцев, исполнял их не слишком строго, или даже открыто саботировал. И королевская администрация ничего не могла с этим поделать – на кого-то все-таки нужно опираться в управлении Провинциями. Нельзя прислать в Нидерланды пару сотен испанских чиновников и рассчитывать на то, что местное население безропотно подчинится им. Вместе с чиновниками придется прислать армию. А ни у одного монарха не хватит денег, чтобы годами и десятилетиями содержать где-то армию в полицейских целях. Тысячелетиями проверенная практика показывает, что самое эффективное решение – достичь согласия с местными элитами и полностью предоставить им управление на местном уровне, создав небольшую королевскую администрацию для сбора налогов и трансляции воли монарха.

Историю с типографом-еретиком следует рассматривать в контексте большой политики. Когда Филипп II сделал сводную сестру Маргариту наместницей, к этому отнеслись нормально: она росла в Брюсселе среди местной знати, так что ее считали своей. Да, она проводила католическую политику, но чего еще ожидать от наместницы испанского короля? А вот в помощники ей Филипп в 1560 году назначил – председателем Государственного совета Нидерландов – Антонио де Гранвелу. Это выдающийся государственный деятель, много сделавший для испанской монархии, ревностный католик, кардинал. Он происходил из Бургундии, но своим его здесь никогда не считали. Во-первых, он был сыном адвоката и внуком кузнеца – голландские аристократы относились к нему презрительно. Во-вторых, при этом он был очень богат, намного богаче местной знати. В-третьих, он оказался фанатичным католиком и сторонником жесткой центральной власти. И в противовес веротерпимым голландцам – ярым противником Реформации. Для голландцев он был воплощением ненавистных испанских властей – его ругали, высмеивали и проклинали по всей стране.

Испанская администрация под руководством Маргариты и Гранвелы активно боролась с ересью – в ходе чего и пострадал Плантен, хотя Гранвела в его травле участия не принимал. А местные власти эту борьбу саботировали – именно поэтому он и его семья остались живы и здоровы. Гранвела пытался установить жесткую бюрократическую власть, голландские аристократы в противовес этому объединялись под руководством Вильгельма Оранского. Уже очень скоро это приведет к полномасштабной войне. Но пока настойчивые требования голландцев убрать Гранвелу, а также не очень хорошее отношение к нему Маргариты подвигли Филиппа в 1564 году перевести его в Италию.

Чтобы успокоить Маргариту, власти Антверпена приговорили к галерам троих арестованных подмастерьев – показательное наказание для всех, кому может придти в голову нарушить Плакат. Но все равно это было очень мягким приговором! Изъятые книги сожгли на рыночной площади – подобный костер в 1550 году наблюдал Плантен.

* * *

Он обо всем знал? Был ли типограф действительно невиновен, а подмастерья воспользовались его отсутствием в городе, чтобы напечатать тираж запрещенного издания? Или же он был полностью в курсе дела? Кальвинистом он, конечно, не был – тут Маргарита перегнула палку, но мог ли он взять заказ на брошюры просто из-за денег? Это остается неизвестным. Воэ предполагает, что, вероятней всего, Плантен действительно не имел отношения к еретическому тиражу. А узнав о начавшемся расследовании, предпочел отсидеться в Париже, чтобы не попасть под суд по ложному обвинению.

Не будем забывать о том, что, во-первых, пытки тогда применялись как обычная практика дознания, и можно было не сомневаться, что палачу пришлось бы рассказать все – даже то, чего не было. А во-вторых: сколько бы подмастерья и ван Иммерсеел ни утверждали, что Плантен тут ни при чем, по закону мастер все равно нес полную ответственность за действия своих подмастерьев и учеников. Так что если смотреть строго по закону – он, несомненно, был государственным преступником, из тех, кого полагается срочно казнить. Еретиком он тоже, кстати, был. Не кальвинистом, а фамилистом. Никогда не афишируя своих религиозных воззрений и не призывая никого следовать им, Плантен, конечно, не представлял опасности для общества, но в свете сложившейся ситуации и возможных признаний под пыткой…

Власти в Брюсселе, похоже, были хорошо информированы о происходящем в типографии: обыск «удачно» провели как раз в те дни, когда еретический тираж был уже отпечатан, но еще не отправлен (или же придется предположить, что подобные тексты печатались там регулярно, так что любой обыск дал бы тот же результат). Имел место обычный донос – да Маргарита и не скрывала этого. Половина суммы от 100 гульденов и 10 % от остальной стоимости имущества? Лакомый кусок для любого доносчика. Или, может быть, дело было в устранении конкурента?

Остается понять, как трое подмастерьев могли напечатать в типографии 1000–1500 экземпляров брошюры так, чтобы никто из наборщиков, корректоров или членов семьи этого заметил. Эти люди живут и работают в одном доме. Даже если шефа нет на месте, он кого-то оставил «за старшего». Этот человек не видел, чем занимаются принтеры? На каждый пресс выдается дневное задание. Если на нем печатается что-то другое, задание останется невыполненным, начальство интересуется, почему. Если печатать вне рабочего времени – ночью или в воскресенье, шум в типографии привлечет домочадцев.

При максимальной норме в 2500 отпечатков в день (1250 листов с двух сторон): если брошюра была в формате in octavo и не более 16 страниц текста, то найденные 1000 экземпляров могли напечатать и за один рабочий день. Но это при условии, что задействовано четыре человека – два наборщика и два печатника, а вокруг бегают слуги, поднося чернила, промывая литеры и раскладывая их по местам. Может быть, трое «заговорщиков» печатали тираж несколько недель, незаметно делая по нескольку еретических отпечатков в процессе основной работы – тайно, но в то же время у всех на виду? Но тогда у них должны были быть с собой печатные формы с набранными страницами. Кстати, среди арестованных подмастерьев наборщиков не было. Кто же набирал текст? Или печатные формы принесли в типографию откуда-то еще?

* * *

Обвинениями в ереси и измене неприятности не закончились. Как только по Антверпену прошел слух об обысках в типографии и бегстве ее хозяина, в городской суд обратились два кредитора Плантена, Корнелис ван Бомберген и Луис де Сомере. Они вели с ним какие-то торговые дела, и на тот момент типограф оставался должен им крупные суммы, о чем имелись соответствующие документы. Поскольку, по их словам, Плантен уже довольно давно не платит по счетам, а теперь, похоже, уже и вряд ли заплатит, они инициируют против него процесс, требуя взыскания денег. Четко по закону суд начинает процедуру банкротства. И чуть немногим более месяца после первого письма Маргариты антверпенским властям, в начале апреля 1562 года Кристоф Плантен, находясь в Париже, становится полным банкротом. О том, что в 1562 году в типографии было четыре пресса, нам известно как раз из каталога конфискованных вещей, выставленных на аукцион. Там же описано и другое имущество типографа – все это ушло с молотка, чтобы выплатить истцам требуемые суммы.

Корнелис ван Бомберген – богатый коммерсант, вовлеченный, среди прочего, в печатный бизнес. До сих пор они с Плантеном отлично ладили. Но теперь все изменилось: в ходе расследования, конечно, начнут искать сообщников, которые могли разместить заказ на печать кальвинистской агитации. Если самого Плантена так и не поймают – попытаются найти других виноватых. Есть опасения, что опальный типограф потянет за собой в пропасть многих друзей и знакомых. Так что нет ничего удивительного в том, что ван Бомберген и де Сомере стремятся откреститься от обвиненного в ереси человека, порвав с ним все отношения. Кроме того, они пытаются вернуть свои деньги, вложенные в совместные проекты. Ведь имущество еретиков конфискуется в пользу короны, а в этом случае Плантен уже ничего не сможет им заплатить. Сразу же банкротить партнера, пустив по миру его семью, из-за риска потерять некоторую сумму, без которой вполне можешь прожить, – это, конечно, не очень порядочно, но, в целом, вполне понятно. Как и страх перед пытками и костром.

Итак, 28 апреля 1562 года все конфискованное имущество идет с аукциона. В вышеназванном каталоге его перечисление занимает 90 страниц: продали всю обстановку дома, начиная с мебели и заканчивая столовыми приборами, корзинами для покупок и салфетками; с молотка ушли четыре пресса, все запасы бумаги, деревянные гравюры, запас уже отпечатанных книг, а также запас товаров, которыми Плантен торговал в Нидерландах и за границей. Правда, в списке не оказалось литер – 22 наборов шрифтов. Не хватало многих инструментов, обычных для типографии. Среди вещей не было ценных картин и гравюр, а также других предметов роскоши, типичных для дома такого достатка. Мы не знаем точно, владела ли семья Плантен чем-то подобным и спрятала ли ценные вещи заранее. Но вот литеры и инструменты имелись точно – и после возвращения Плантена они нашлись. Кто знает, может, и прессов было больше четырех? Вывезли же как-то шрифты – три тонны свинца, – почему не могли вывезти прессы?

Выручка от продажи составила 7200 гульденов – примерно 45 годовых доходов хорошо оплачиваемого типографского подмастерья. После того как истцам были выплачены требуемые деньги, осталось еще 2878 гульденов.

* * *

Эти деньги город вернул Плантену в шесть выплат после его возвращения весной или летом 1563 года. Он не спешил назад в Антверпен, пока не обрел уверенности в том, что он и его семья будут здесь в полной безопасности. Неизвестно, были ли формально сняты обвинения в ереси и измене. Но изменилась политическая ситуация.

19 мая 1562 года Филипп II выпустил очередной документ, приказывающий неукоснительно исполнять «Кровавый Плакат» его отца, а его сводная сестра в очередной раз усилила бдительность, начав пару новых процессов против еретиков. Ее фанатичная политика привела к новому витку противостояния между испанскими властями и местными элитами. Плантен вернулся из Парижа не раньше, чем увидел, что голландцы одерживают в этой – пока что дипломатической – борьбе первые победы, и окончательно не уверился в том, что брюссельская администрация не тронет его из опасения испортить отношения с местной знатью. Ведь теперь любая искра могла воспламенить тлеющий конфликт и перевести его в стадию восстания. Впрочем, согласно бухгалтерским книгам он, похоже, тайно посещал Антверпен 5 марта и 14 мая 1562 года – чтобы принять меры по спасению семьи и бизнеса.

10 сентября 1563 года ведение бухгалтерских книг возобновляется, но записывать в них теперь особенно нечего. Нельзя, конечно, сказать, что Плантен стал абсолютно нищим. Голодная смерть его семье, во всяком случае, пока не грозила. Все-таки его коммерческая активность не была сосредоточена исключительно в Антверпене. В Париже наверняка имелся кое-какой товар, который можно было продать. Хотя полтора года вынужденного изгнания в одном из самых дорогих городов Европы, безусловно, истощили имеющиеся финансовые резервы. Приходилось много тратить, а зарабатывать удавалось мало. Банкротство и изгнание серьезно подкосили дела его торгового дома. Но главное – типографии больше не было.

Новое начало

1 октября 1563 года типография снова заработала. Теперь это было совместное предприятие с пятью пайщиками, каждый из которых внес свою долю уставного капитала:

Корнелис ван Бомберген – 3600 гульденов,

Карел ван Бомберген – 1800 гульденов,

Якобо де Сотти – 1800 гульденов,

Иоганн Горопиус Беканус – 1800 гульденов,

Кристоф Плантен – 35 наборов литер, 8 наборов пуансонов, типографские инструменты и другое оборудование, которое удалось спасти от аукциона.

9000 гульденов наличными плюс шрифты, пуансоны и инструменты общей стоимостью около 3600 гульденов – общая стоимость компании составила примерно 12 600 гульденов. Это просто огромный капитал! Мы ведь говорим о времени, когда не существовало не то что корпораций, но даже крупных компаний в современном понимании этого слова. 12 600 гульденов – это 80 лет работы хорошо оплачиваемого подмастерья (годовой заработок в 1563 году 160 гульденов).

Он переиграл Маргариту Пармскую – но пришлось пожертвовать типографией. Обвинение в ереси означало полную конфискацию имущества еретика в пользу властей. Не случайно ведь в Брюсселе уделили такое пристальное внимание доносу на одного из самых богатых коммерсантов Антверпена. Он все равно потерял бы и типографию, и все имущество. Плантен лихорадочно искал пути спасения хотя бы части капитала – и нашел. Инсценировка с ван Бомбергеном, который все-таки оказался настоящим другом (ведь Плантену пришлось полностью ему довериться, в том числе и финансово), удалась блестяще.

Был ли этот план рискованным? В Антверпене прекрасно знали, кто такой Корнелис ван Бомберген и насколько он богат. В тот год он явно не испытывал финансовых трудностей. У городских властей могли бы появиться вопросы по поводу его внезапно возникшего желания взыскать деньги. Впрочем, антверпенский суд, похоже, не слишком интересовался мотивами истца и, даже если догадывался о смысле данной операции, никак не стал ей препятствовать. Наверное, чиновники даже не удивились, когда на аукцион 28 апреля явились доверенные лица ван Бомбергена, а с ними еще несколько друзей Плантена, и купили типографическое оборудование, запасы бумаги, гравюры, книги и другие вещи. Все это Плантен потом выкупил у них обратно. Он также нашел и выкупил большую часть своей мебели. Но на новую типографию денег у него уже не осталось – на этот раз пришлось искать партнеров и инвесторов.

* * *

Однако королевская наместница дает понять, что прошлогодний инцидент не исчерпан. Она приглашает Плантена в свой дворец в Брюсселе для серьезной беседы. Дело в том, что сомнения в его виновности не только не рассеялись, но даже усилились. Ведь кальвинисты проявляют себя все активнее, а в некоторых местах дело доходит до открытого противостояния, так что Маргарита нервничает и подозревает каждого. Но, во всяком случае, у Плантена появляется возможность лично объясниться и уверить в своей непричастности.

Он продолжает настаивать на том, что ничего не знал о кальвинисткой брошюре, хотя доказать этого никак не может. Маргарита возражает, что он несет ответственность за своих подмастерьев. Плантен соглашается, но замечает, что они уже приговорены к галерам, сам он потерял типографию – разве это не наказание? Герцогиня хочет убедиться, что он не симпатизирует кальвинистам, и Плантен охотно заверяет ее в этом. Но как же те издания, которые он печатал ранее? Маргарита сообщает, что ее теологи подробнее изучили их и признали еретическими. Да, – соглашается Плантен, – это я печатал. Но посмотрите: они прошли и церковную, и светскую цензуру, у меня есть все документы. Я типограф, а не теолог, как я мог понять, что тут скрывается ересь? Тут он был прав: в 1550-х годах году цензоры считали нормальным то, что с 1562 года стало выглядеть подозрительным.

С Маргаритой удалось договориться, хотя в следующие три года – до ее отставки в 1567 году – он еще доставит герцогине хлопот. Уже в 1564 году он огромным тиражом в 3000 экземпляров выпускает карманный сборник кальвинистских псалмов на французском языке! Как такое могло случиться? Очень просто – цензура пропустила.

Профессия цензора в это неспокойное время – в высшей степени нервная.

С одной стороны, он боится пропустить явную ересь, за что его могут наказать.

С другой – он не может запрещать все подряд, что-то ведь нужно печатать.

С одной стороны на него давит испанская администрация, с другой – местные власти, с третьей – гильдия печатников, которые тоже хотят зарабатывать свой хлеб.

А в итоге именно он оказывается тем, на которого повесят всех собак, если вдруг в каком-то издании найдут ересь. Остается только молиться, чтобы издание не привлекло к себе внимания инквизиции, чтобы типограф, которому он выписал привилегию, ничем не насолил властям. Ведь стоит властям один раз заинтересоваться его работой – начнут проверять все выданные им патенты, и обязательно что-нибудь найдут, ведь цензор – тоже человек.

Речь о французском переводе псалмов Давида, выполненных Клеманом Моро и Теодором Беза еще в 1538 году. Псалмы – это то, что поют в церкви во время богослужения. 150 оригинальных псалмов составляют книгу Псалтирь. Как раз в XVI веке их начали переводить с латыни на другие языки. Моро был выдающимся поэтом и сделал отличный перевод. Но он был кальвинистом. Беза был профессором греческого языка в университете Лозанны, так что и его перевод, несомненно, был прекрасным и точным. Но и Беза был кальвинистом, после смерти Кальвина в 1564 году стал его преемником – старшиной женевских церквей. Католическая церковь вообще была против перевода религиозных текстов, а уж если его делают протестанты… Псалмам была прямая дорога в недавно изданный Индекс запрещенных книг. Не напрасно, нужно сказать. Гугеноты их очень любили, некоторые даже станут их боевыми песнями в будущей религиозной войне.

Наш герой прекрасно знал, что думают по поводу этих псалмов церковь и испанские власти. Дело было рискованным, но очень прибыльным: гугеноты, как и любые верующие, желали иметь свои религиозные книги, тем более такие, которые можно носить с собой, так что было совершенно ясно, что продаваться издание будет великолепно. Еще в начале своей карьеры, когда в Антверпене было все спокойно, Плантен добился привилегии на печать псалмов – полного французского сборника – и тогда цензура это пропустила. Теперь он снова подал документы, и правительство Брабанта – уж не в пику ли испанцам? – снова выдало привилегию! Плантен даже получил одобрение церковного цензора! И вот перед Маргаритой Пармской лежит еще одна еретическая книга из типографии того самого Плантена, который год назад уверял ее, что ничего такого никогда не печатал и печатать не будет. И ведь не придерешься – у него на руках все разрешения! Герцогиня понимает, что претензии нужно предъявлять не типографу, а властям Брабанта, на что и жалуется брату Филиппу в письмах.

А Плантен понимает, что играет с огнем, но рассчитывает, что официальные разрешения защитят его от преследования. Чтобы это не выглядело открытой провокацией, он не печатает имя переводчиков-кальвинистов на обложке. Возможно, он решил, что сможет продать весь тираж прежде, чем власти успеют конфисковать его. В этот раз ему повезло, но дольше на удачу рассчитывать не стоило. В октябре того же года в Антверпене сожгли кальвинистского проповедника. Публичная экзекуция сопровождалась массовыми беспорядками, судебного исполнителя и его помощников, вынужденных осуществлять казнь, забросали камнями. На этой волне недовольства разбирательство по книге псалмов как-то затухло. Даже цензор, которому предъявили обвинения, видя настрой жителей против властей, осмелился утверждать, что невиновен, потому что не мог себе представить, что может быть не так с простой книгой псалмов.

Маргарита снова вызывает Плантена к себе в Брюссель: не нужно делать из меня дуру, вы прекрасно понимали, что печатаете, можете даже не показывать все эти разрешения. Она приказывает немедленно прекратить продажу книги, уничтожить оставшиеся экземпляры, выкупить обратно уже проданные – и тоже уничтожить. Неизвестно, сделал ли Плантен все как сказано, известно только, что остатки тиража, еще не распроданные, изъяли и сожгли. Легко отделался.

* * *

В новой типографии у Плантена было четыре партнера. Движущей силой проекта и финансовым директором стал Корнелис ван Бомберген – тот, что пустил прошлую типографию с молотка и тем самым спас часть капитала и производственные мощности. Именно ему принадлежала идея паевого предприятия, в XVI веке – дело новое и необычное. Пока что такие создавали только в Венеции (откуда Корнелис идею и привез), а в других странах только иногда пытались повторить – с переменным успехом. Единственный известный пример в типографическом бизнесе Нидерландов того времени – одна типография в Харлеме: четверо компаньонов, около 1000 гульденов капитала, работала четыре года, напечатала 10 изданий. Не те масштабы.

Корнелис вел всю бухгалтерию, оптимизировав ее: ввел венецианскую систему, еще неизвестную в северной Европе. Сандра Лангерайс пишет, что никогда ни до, ни после него в финансах и бухгалтерии типографии не царил такой порядок. Он заставил самого Плантена вести свои кассовые книги более точно и организованно, если такое вообще было возможно. Ван Бомберген стал применять новый способ ведения бухучета – двойную запись. Да, это те самые дебет-кредит и активы-пассивы, азы бухучета. В те времена – продвинутая новинка. Первыми ее стали использовать генуэзцы в XIII веке, за ними флорентийцы, потом венецианцы, а первое систематическое научное изложение принципа состоялось как раз незадолго до Плантена.

Род ван Бомбергенов занимался книгопечатанием уже три поколения: дед Корнелиса и Карела, тоже Корнелис, участвовал в издании в Венеции первого антверпенского бревиария еще в 1496 году. Там же в Венеции издательским бизнесом занимался с 1516 года его сын Даниэль – дядя Корнелиса и Карела. Он печатал религиозную литературу на иврите: в Европе было много евреев, которым так же, как и христианам, нужны были богослужебные книги. Его 12-томное издание Талмуда стало образцом изданий на иврите на последующие века. Из венецианской типографии дяди, умершего в 1553 году, Корнелису достались отличные еврейские шрифты, четыре набора. Сам он книгопечатанием не занимался, но знал, что на этих шрифтах можно отлично заработать. И отдал их Плантену – в их совместную типографию.

Другим партнером стал кузен Корнелиса – Карел ван Бомберген. Еще один – итальянец Якобо де Сотти – был женат на сестре Корнелиса, а сестра Карела была замужем за Яном ван Горпом ван де Беке, больше известным как Горопиус Беканус – тот самый врач, когда-то лечивший ранение Плантена. Врач он был непростой: консультировал родственниц императора Карла V, позже король Филипп II предлагал ему должность придворного врача. Медициной он зарабатывал на жизнь, а вообще был лингвистом, одним из лучших в Нидерландах. Карел и Якобо де Сотти, похоже, просто вложились в прибыльное предприятие по совету Корнелиса. А Беканус внес свою долю капитала, не столько рассчитывая на прибыль, сколько в надежде опубликовать свои работы – и опубликовал. Позже он участвовал в создании Полиглотты.

Корнелис стал финансовым директором, а Плантен – техническим директором, руководя процессом печати и издательской политикой. Каждый получал жалованье по 400 гульденов в год. Договор, подписанный 1 октября 1563 года, действовал восемь лет, предполагая возможность изменений и пересмотра условий через четыре года.

Полтора года в Париже Плантен ни в коем случае не бездельничал. Занимаясь коммерцией, чтобы удержаться на плаву, он обдумывал будущее типографии: какой она должна стать, когда вновь откроется. И пришел к выводу, что необходимо серьезно реорганизовать производство, чтобы иметь возможность постоянно расширяться, завоевывать новые рынки и внедрять инновации. Он принял решение посвятить себя книгопечатанию, отказавшись от изготовления переплетов и переложив торговлю льном, кружевом и прочими предметами роскоши на других членов семьи. Он понял, что производство должно расти не только количественно – его продукция должна превзойти своим качеством все, что можно найти на европейском рынке. Она должна быть узнаваема с первого взгляда.

Создать буквально из ничего новую идею, технологию или продукт, которые изменят мир, стремительно добиться ошеломляющего успеха, а затем по собственной глупости потерять все? Легко! Многие великие люди так делали.

Когда 12 декабря 1980 года Apple превратилась в открытое акционерное общество, Стив Джобс в 25 лет стал обладателем состояния в 256 миллионов долларов. А пять лет спустя, в мае 1985 года, все было кончено: он потерял свое детище, Совет директоров выгнал его из компании, отстранив от управления.

Погоревав некоторое время в своем особняке под музыку Боба Дилана, Джобс взялся за дело: основал компанию NeXT, разрабатывающую компьютерные платформы для образования и бизнеса, приобрел подразделение компьютерной графики LucasfiLm и превратил его в студию Pixar.

В 1997 году он вернул себе контроль над Apple, возглавил корпорацию и спас ее от банкротства. В течение следующего десятилетия он руководил разработкой iMac, iTunes, iPod, iPhone и iPad, развитием Apple Store, iTunes Store, App Store и iBooks. Успех этих продуктов и услуг позволил Apple в 2011 стать году самой дорогой публичной компанией в мире. Многие называют возрождение Apple одним из величайших свершений в истории бизнеса.

Плантен использовал время в Париже, чтобы достать побольше шрифтов от Клода Гарамона и Гийома ле Бе – двух самых знаменитых мастеров. Это были, пожалуй, лучшие шрифты во всей Европе. Гарамон умер в 1561 году в преклонном возрасте и бездетным. Вдова устроила распродажу оставшейся продукции, на которую весной 1562 года очень удачно успел Плантен, купив отличный древнееврейский шрифт в 78 символов всего за 17 гульденов и эксклюзивные пуансоны нескольких еще незаконченных шрифтов.

Ле Бе был у Гарамона подмастерьем. У него типограф приобрел еврейский шрифт особо крупного формата в 35 символов, сделанный по эскизам Гарамона. Поскольку ле Бе срочно нуждался в деньгах, он продал этот шрифт всего за 9 гульденов. И, как потом выяснилось, не прогадал. Плантен был настолько впечатлен качеством работы, что позже заказал ему целых три еврейских шрифта для Полиглотты – уже по рыночной цене. Ле Бе продал ему также оригинальные пуансоны двух римских шрифтов от Гарамона – 135 и 162 символа – всего 80 гудьденов за оба. Вернувшись в Антверпен, Плантен с удовольствием записал в бухгалтерской книге, что расширил свое собрание шрифтов с 22 до 35 плюс 8 наборов оригинальных стальных пуансонов. Теперь его шрифты были самыми высококлассными. Таких больше ни у кого не было.

За 10 гульденов Плантен купил подержанный пресс и вложил 50 гульденов в его модернизацию по собственному плану. Первое издание – Вергилий в карманном формате – вышло 1 января 1564 года тиражом в 2500 экземпляров. А к началу 1565 года в типографии было уже пять прессов, через год – семь. Коллекция шрифтов увеличилась еще на 17 наборов медных матриц и 13 наборов стальных пуансонов. В те времена таких масштабов производства никто и представить себе не мог. По тем меркам – это как современная корпорация со многими тысячами сотрудников. Теперь типография точно была крупнейшей в Европе. Скоро она покинула дом, где когда-то была основана: пришлось снять целых три рядом стоящих здания на той же улице Камменстраат. Затем понадобилось арендовать еще четыре дома в другой части города, чтобы хранить и продавать растущие тиражи.

Правильно организовать предприятие и вывести его на лидирующие позиции – Плантен уже смог осуществить такое в 1555–1562 годах, и теперь снова сделал это – с крупным начальным капиталом даже быстрее. В первой типографии за семь лет он напечатал 141 издание – большинство коллег не выпускали столько за всю жизнь. За почти три года 1564–1566 из типографии вышло более 200 изданий.

* * *

В эти годы Плантен напечатал свои самые крупные тиражи. Не только тех самых новых 200 изданий. Он многотысячными тиражами переиздавал и ранние тексты, на которые у него еще имелись привилегии. Большую часть всего этого составляли несложные и довольно доступные по цене книги: Библии, молитвенники, альманахи, литературные сборники стихов и песен и прочая продукция, пользующаяся массовым спросом. Доступная цена – высокий спрос – огромное количество копий: скоро его продукция была в каждом доме, где умели читать.

С французскими псалмами случилась неприятность: часть тиража удалось продать, но остаток конфисковали и сожгли. Гораздо успешнее дело пошло с еврейской Библией: Корнелис прекрасно помнил, как хорошо она продавалась в Венеции и по всей Италии, и желал повторить этот коммерческий успех в Нидерландах и соседних странах. Книги печатались с использованием шрифтов его дяди, на обложке стояло имя Корнелиса как издателя, но свою часть прибыли с этого проекта Плантен получил. Ранее он оставлял рынок книг на иврите без внимания, а еврейские шрифты купил у ле Бе случайно. Ван Бомберген показал ему потенциал нового рынка – и Плантен начал экспансию.

Только в 1492 году из Испании изгнали 150 000 евреев, которые бежали в основном в Италию и Францию – на этой волне разбогател Даниэль ван Бомберген. Примерно такое же число евреев жило в других странах. Это была грамотная нация, спрос на книги на иврите был велик, и вскоре издатели даже стали выпускать двуязычные издания еврейской Библии. Но тут подняла голову инквизиция: эти тексты могли читать уже не только евреи, возникли вопросы к переводам. Отвечают ли они догматам католической церкви? Не закралась ли туда ересь? Конечно, закралась! Южнее Альп началась охота за любыми книгами на иврите – в 1553 году огромные костры из них горели на площади Сан Марко в Венеции и в других итальянских городах.

Севернее Альп монархов Франции и Священной Римской империи гораздо больше беспокоило распространение лютеранских и кальвинистских текстов. На издания на иврите внимания не обращали – просто не доходили руки. Плантен оценил перспективы: в Италии и Испании печатать теперь нельзя, а значит, спрос на его издания резко вырастет. В качестве меры предосторожности он печатал титульный лист только на иврите, год издания тоже давал по еврейскому календарю, словом, делал все, чтобы христианскому читателю было непонятно, что это за книга. Но инквизиция в Нидерландах в любой момент могла последовать примеру коллег с юга, поэтому приходилось ковать железо, пока горячо: в 1565–1566 годах – 9100 копий еврейской Библии in quatro, 5400 экземпляров in octavo, 5200 – в карманных форматах, итого 19 700 копий. Это заоблачные тиражи по меркам того времени. После того как он представил эту Библию на Франкфуртской книжной ярмарке, она продавалась от Восточной Европы до Марокко!

Параллельно с массовыми публикациями Плантен занимался подготовкой и выпуском роскошных изданий греческих и латинских классиков. Это самая дорогая бумага, особенно элегантные шрифты, удивительно четкая печать, прекрасное оформление и иллюстрации. Он оплачивал специальных редакторов, которые выверяли каждое слово и снабжали текст научными комментариями. Завершала картину роскошная обложка. Такие книги стоили, конечно же, целое состояние и служили украшением библиотек высшей аристократии и монархов. Листочки прошлогоднего альманаха разберут на хозяйственные нужды, карманные молитвенники рассыплются в труху от частого употребления и плохого хранения, а эти книги переживут все и прославят его имя в веках – так оно и случилось.

Другая область его интересов – научная литература. Потомкам крупно повезло, что маленький Кристоф когда-то хотел стать ученым. Еще до первого кризиса типография специализировалась на текстах классических авторов, которые изучали в школах и университетах, теперь же он поставил себе целью сделать эти издания доступными для всех: школяров, студентов, преподавателей, ученых. Он сам получил классическое образование и точно знал, что нужно целевой аудитории: книги издавались в удобном формате; между строчками оставлялось большее расстояние, чтобы делать пометки; для этой же цели – широкие поля по краям. Типография печатала все, что входило в типичную программу школ и университетов. Причем не просто копии уже имеющихся изданий – тексты редактировались видными учеными.

Из первой типографии вышел многоязычный разговорник, выпущенный для торговцев и путешественников, – первый в своем роде. Теперь на очереди был амбициозный проект – латино-голландский и голландско-латинский словари, над которыми работал Корнелис Килиан – один из корректоров. К нему мы еще вернемся. Выпускались также словари других авторов. Важным вкладом в развитие естественных наук стали изданные Плантеном труды по ботанике, зоологии и географии – книги с большим количеством качественных и точных иллюстраций. Это было очень дорого. Старомодные гравюры по дереву тут не годились, нужны были медные, гораздо более высокой стоимости. Много медных гравюр. Такие проекты – огромный риск для фирмы: высокая стоимость производства при довольно специфической и узкой потребительской аудитории. Такой риск могли позволить себе только самые крупные издатели. Плантен мог. До него никто еще не издавал естественно-научные книги такого качества такими тиражами. Впрочем, расходы на них неплохо компенсировались доходами от ненаучных иллюстрированных изданий. Например, так называемые Книги эмблем, которые тогда как раз вошли в бешеную моду.

* * *

Открытие типографии в 1555 году, ее быстрое развитие, а также международное признание Плантена как великого типографа и издателя были бы невозможны без «побочного» бизнеса – торговли предметами роскоши. Но, несмотря на то что коммерция приносит существенную часть доходов и он чрезвычайно активен в этой сфере, Плантен позиционирует себя именно как типограф, причем даже не издатель, а ремесленник, занимающийся тяжелым ручным трудом. По факту это, видимо, все же не так: сам он не стоит у печатного пресса. Однако он сознательно создает образ простого труженика, поднявшегося из низов: ни богатых родителей, ни унаследованной мастерской, с юношеского возраста предоставлен сам себе. Ведь карьеру он начинал, собственными руками делая переплеты. Он хотел, чтобы его запомнили не торговцем, а интеллектуалом, внесшим свой вклад в развитие науки и культуры. Девиз, который он еще в 1550-х годах избрал для своей типографии – «Трудом и постоянством», – типичен для ремесленника. Это попытка публично дистанцироваться от идентичности коммерсанта, хотя как предприниматель он очень успешен.

В год, когда Колумб открыл Америку, в солнечной Италии близ города Милана родился некто Андреа Альчиато.

Вырос, выучился на юриста, получил степень, преподавал в Милане, Авиньоне и Бурже. Ничем особенно не запоминающаяся жизнь университетского профессора закончилась в 1550 году, а через несколько десятилетий его благополучно забыли, и сегодня никто, кроме нескольких историков, и понятия не имеет, что такой человек существовал.

Жизнь – тлен. Многие это понимают, но далеко не все готовы смириться с фактом собственной ничтожности в исторических масштабах, поэтому стремление казаться более значительным, чем есть, было свойственно человеку во все времена. В том числе, интеллектуально значительнее. Ате, кто не способен кратко и изящно формулировать собственные мысли, чтобы показаться умными и образованными, обожают смотреть, как это делают другие.

Видимо, Альчиато это подозревал, когда в 1531 году выпустил книгу Emblematum liber («Книга эмблем»), случайно изобретя тем самым новый литературный жанр. Искусство его заключалось в том, чтобы сформулировать какую-нибудь жизненную мудрость одной красивой фразой, а потом зарифмовать в коротком стихе. Туда же подбиралась emblemo – картинка для наглядной иллюстрации мудрого изречения.

Он попал в точку. Европу охватила настоящая мания: все хотели иметь книгу с готовыми умными мыслями на все случаи жизни. А тут еще и картинки красивые! Удовольствие это было не из дешевых, тем не менее «Книга эмблем» стала бестселлером и была раскуплена вся. Альчиато переиздавал ее еще четыре раза. Видя этот успех, другие авторы и издательства занялись тем же, и «Книги эмблем» вышли на многих европейских языках. Творение пережило своего создателя: сборники изречений и цитат продаются до сих пор практически в том же виде, в котором их изобрел находчивый итальянец.

А потом появились социальные сети, и все повторилось: мы наблюдаем, как эта мания вновь охватила мир.

Любители пафосных статусов и цитатных пабликов, знайте: еще за 500 лет до вас были такие же любители похвастаться чужим умом.

Век Плантена – время зарождающегося капитализма, к которому христианское общество пока не привыкло. Делание денег и стремление к прибыли в качестве жизненного кредо все еще воспринимаются как нечто морально сомнительное. Христианская мораль, заботливо воспитываемая целое тысячелетие, очень устойчива, несмотря на кризис и Реформацию, которая уже объявила новые приоритеты. Честный ручной труд, ремесло – вот занятие, достойное доброго христианина. Oratores – bellatores – laboratores: торговцы в эту концепцию не вписываются. Они, конечно, были всегда, но до Реформации особенным уважением не пользовались: купить подешевле и продать подороже, самому физически не работая, – это «не совсем достойно». Отношение к ним можно описать русским словом «барыга».

Плантен – человек широких взглядов. Он трудится в сфере высоких технологий, имеет дело с последними достижениями науки, живет в мультикультурном городе и не отличается слепой верой в католические догмы. С другой стороны, он дитя своего времени, и католическое христианское воспитание с его моральными принципами дает о себе знать. Изначально он – совсем не тот тип человека, который бы занялся коммерцией. Но выбора не было, пришлось стать торговцем – несмотря на научный склад ума, классическое образование и желание посвятить себя чему-то более возвышенному. Это оказалось единственным способом создать капитал для типографии.

Сандра Лангерайс считает, что роль коммерсанта, похоже, подсознательно вызывала у него некий дискомфорт, особенно при общении с людьми науки, искусства и духовного сословия. Однако нельзя отрицать: только заработав достаточно денег, он получил возможность показать свой интеллект, свое образование и свое видение мира. Общаться с лучшими умами своего времени, сделать многое для науки и культуры, сыграть свою роль в информационной революции.

Стремление к прибыли – дело богоугодное. Богатство и успех – знак избранности и гарантия спасения души. Лютер и Кальвин не сформулировали этого дословно, но именно такой вывод сделали из их трудов современники. Протестантская этика – так в 1905 году в работе «Протестантская этика и дух капитализма» окрестил этот феномен Макс Вебер – отвечала экономическим требованиям времени и сформировала другое, новое отношение к коммерции, деньгам и богатству.

Важнейший вопрос для христианина – вопрос спасения души. Что делать, чтобы спастись? Полтора тысячелетия христианство пыталось дать какие-то рецепты, пока Жан Кальвин не объявил: Господь уже давно все решил и выбрал определенное количество душ, которые спасутся; одни люди предопределены к вечному блаженству, другие – к вечному проклятию; от человека ничего не зависит. Но как узнать, к какой категории относишься? Очень просто: своим «любимчикам» Бог помогает, так что они, как правило, достигают успеха в жизни. А что такое успех? По Кальвину, любой христианин должен постоянно и упорно трудиться, выходит, достижение материального достатка – главный критерий усердности и добросовестности труда. При этом он проповедовал скромность и презрение к роскоши. Занятие коммерцией в протестантизме – не ради увеличения личного потребления, а добродетельный вид труда. Если тратить заработанные деньги – «неприлично», то их нужно вкладывать, чтобы заработать еще. Идеальная религия для капитализма. Даже проблема несправедливости в распределении материальных благ решается в ней сведением к предопределению, основанному на неподвластной человеческому пониманию воле Бога.

Новый менталитет и новая трудовая этика завоевывают Швейцарию, Германию, Голландию, Англию и проникают в Новый Свет, став нравственной основой нового государства – Северо-Американских Соединенных Штатов.

Не начни Плантен делать деньги – так бы и просидел всю жизнь в какой-нибудь типографии наемным подмастерьем, сокрушаясь об упущенных возможностях и философствуя о том, как жестокая судьба сломала жизнь талантливого и образованного юноши, подающего большие надежды.

За два с лишним года совместное предприятие, основанное осенью 1563 года, стало крупнейшей типографией Европы, оставив далеко позади всех конкурентов. В 1566 году оно переживает небывалый расцвет, все идет хорошо как никогда. Но под эту успешнейшую компанию своего времени с самого начала была заложена мина замедленного действия. И не то чтобы Плантен не знал об этом, подписывая договор о партнерстве… В общем, его пайщики были кальвинистами.

Удар четвертый

Усмирение железной рукой

Взаимный террор

В конце июля 1567 года крупнейший типографический концерн Европы развалился. В начале года кузены ван Бомбергены до истечения четырехлетнего срока продали свои доли компаньонам и спешно уехали из Антверпена. Через несколько месяцев город покинули и другие партнеры. Успешное совместное предприятие прекратило свое существование. Плантен остался один. Серьезно размышляя над тем, не стоит ли ему все бросить и последовать примеру товарищей.

Наблюдая с 1562 года за ходом религиозной войны во Франции, власти соседних стран крепко задумались о том, что им делать со своими кальвинистами. В Нидерландах привыкли к свободе. Власть короля была представлена наместницей, но тон задавали местные элиты. С 1562 года крупная и мелкая аристократия объединялась под руководством Вильгельма Оранского и графа Эгмонта, ведя антииспанскую политику религиозной толерантности. Королевская администрация пыталась противодействовать, напустив на еретиков инквизитора Тительмана. В народе католическая церковь стремительно теряла влияние. Когда Плантен в 1563 году вернулся в Антверпен – голландская партия одерживала вверх, но ничего еще не закончилось. Наоборот, только начиналось.

1565 год оказался неурожайным, цены на продукты взлетели, росли безработица и общее недовольство. В это время делегация нидерландских дворян посетила Испанию, надеясь договориться с королем о приемлемой для обеих сторон религиозной политике. Филипп II отговорился обещаниями и откупился подарками – голландцы уехали ни с чем. А через несколько месяцев монарх направил сестре Маргарите указание исполнять Эдикт о ереси в полном объеме, не отступая ни на шаг. Тон письма был таким жестким, что герцогиня Пармская не осмелилась зачитать его перед представителями Провинций.

5 апреля 1566 года целая процессия, более 200 человек – протестанты, сомневающиеся и даже католики – двинулась к ее дворцу в Брюсселе. Пока что мирно. Они несли петицию с требованием толерантной религиозной политики, которая получила название «Компромисс». Ее подписали сотни дворян по всей стране. 8 апреля Маргарита, сдавая позиции, обещала приостановить деятельность инквизиции и отменить «Кровавый плакат». Кальвинистам было разрешено проповедовать – за городскими стенами, но это лучше, чем ничего.

Среди кальвинистов было много простолюдинов: рабочих, ремесленников, мелких торговцев. Часто они даже не скрывали своего вероисповедания, посещая запрещенные богослужения за городом, – всех не переловишь. Те же, кому было что терять, – местные крупные торговцы и предприниматели – предпочитали внешне оставаться католиками и не спешили открыто рвать с церковью. Все-таки ересь каралась конфискацией всего имущества и даже смертью. Эти люди если и посещали богослужения, то только тайные.

Но теперь, раз уж сама наместница публично заявила, что Плакат отменят и инквизиции больше не будет, многие совершили своеобразный каминг-аут: открыто признались в своих религиозных пристрастиях и начали посещать общие богослужения. Маргариту ждал своеобразный сюрприз: среди богатых и знатных граждан кальвинистов оказалось несколько больше, чем она предполагала. А для прочих последователей Жана Кальвина этот факт стал воодушевляющим. Многие жители пребывали в эйфории: теперь каждый может жить свободно согласно своим убеждениям! Нигде больше в Европе нет такой веротерпимости! Настроения в Антверпене были самыми оптимистичными.

Маргарита явно что-то не продумала. Или же у нее просто не было выбора. Во-первых, в Нидерланды сразу же явились кальвинистские проповедники из Франции, Германии и даже Англии – дополнительно к местным. Во-вторых, она так и не разрешила кальвинистам собственных церквей… Сколько человек может вместить средняя городская церковь? Несколько сотен? А вот под открытым небом могут собраться тысячи. Так и произошло: послушать проповедников теперь приходили целые толпы, до несколько тысяч человек, а были и такие выступления, где, по словам историка Норберта Шнитцлера, присутствовали и по 7000, и по 14 000 верующих[95]. Это уже сила. Определенным образом направленная, она может стать сокрушительной.

Видя такую податливость наместницы, кальвинисты решили ковать железо, пока горячо. В июле ей вручили вторую часть «Компромисса», в которой требовали немедленно объявить полную религиозную свободу, назначить Вильгельма Оранского Администратором Провинций (eerste landsbestuurder) и созвать Генеральные Штаты. Маргарита отказалась. И расстроенные кальвинисты перешли в наступление. Герцогиня, конечно, опасалась бунта, но сделать сама ничего не могла – только писать брату. Впрочем, некоторые меры предосторожности она все-таки приняла: в первую неделю августа направила в Антверпен небольшое подразделение наемников.

О наемниках в городе сразу же узнали, началась легкая паника. Хотя, глядя на проповеди за городскими стенами, куда люди приходили уже с оружием, и где звучали все более радикальные призывы, жители Антверпена и так каждую минуту ждали худшего. Тревожился и Кристоф Плантен. Он знал о том, что происходило в родной Франции. И очень надеялся, что обе стороны сохранят благоразумие – до сих пор ведь все неплохо уживались в Антверпене! Но все равно в его письмах звучит пессимизм: похоже, дело кончится большой кровью, тысячам невинных придется умереть. Он признается своим корреспондентам, что торговля и производство сейчас замерли в ожидании, и даже ему пришлось остановить большую часть прессов – они будут простаивать, пока ситуация как-то не разрешится и все не успокоится.

10 августа 1566 года в местечке Стенворд возле самой французской границы после проповеди кальвинистского священника Себастиана Матте толпа отправилась громить местную церковь. За ней – другие окрестные церкви. Дело пошло: нидерландские иконоборцы так увлеклись, что к 15 августа дошли до Ипра. И к вечеру 16 августа все церкви в городе и в округе находились в плачевном состоянии. Кальвинисты других городов подхватили инициативу – началось иконоборческое восстание, прокатившееся с юга на север по всем провинциям за исключением самых северных.

Они все-таки сплотились, почувствовав свою силу. 20 августа восстание началось в Антверпене. Сначала группы радикально настроенных молодых людей врывались в церкви и разрушали религиозное убранство, скоро к ним присоединились и взрослые. Распевая кальвинистские псалмы – уж не из той ли самой книги, напечатанной Плантеном в 1564 году? – под руководством проповедника Германа Модеда антверпенские кальвинисты разгромили около 30 церквей, и горе было тем, кто вставал у них на пути.

Иконоборчество – религиозное движение, направленное против почитания икон, скульптур и любых других изображений Бога-отца, Девы Марии, Христа и святых. Подобные изображения известны в христианских церквях еще со II века, однако критики этого явления находились всегда. Иконоборцы аргументировали свои взгляды одной из десяти заповедей: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им…» (Исход 20:4–5).

Первые эпизоды массового уничтожения икон, мозаик и других изображений в Византии, обусловленные политическими и религиозными причинами, относятся к VI веку, особенного размаха иконоборческое движение достигло в VIII–IX веках: уничтожены были тысячи икон, мозаик, фресок, изваяний святых и расписных алтарей во многих храмах. Иконопочитателей и иконописцев преследовали и казнили.

В Западной Европе самыми известными иконоборцами стали кальвинисты. В 1535 году последователи Кальвина вынесли из женевских церквей все, что не было упомянуто в Библии и не согласовывалось с их аскетической религиозной доктриной. То есть вообще все.

И ладно бы просто вынесли – разрушили и сожгли. С тех пор во многих городах и странах кальвинисты брали пример с женевских коллег. Тысячи церквей были разгромлены, несчетное количество памятников искусства и культуры погибло.

25 августа Маргарита Пармская, испуганная масштабами беспорядков, выпустила манифест, суливший упразднение инквизиции, смягчение законов против еретиков и легализацию протестантских религий. До решения Филиппа II, которое он должен был принять, взвесив все за и против, объявлялся религиозный мир. Она обещала амнистировать всех участвовавших в иконоборческом движении представителей оппозиционного дворянства. Сам Вильгельм Оранский – будущий предводитель войны за независимость – прибыл в Антверпен, чтобы 2 сентября подписать соглашение. О полной религиозной свободе для протестантов речь, конечно, не шла – время еще не настало. Но лютеране и кальвинисты теперь могли молиться в пределах городских стен. Хотя собственных церквей им опять не разрешили. Их священники получили законное право проводить все необходимые обряды: крещения, венчания, отпевания. Это была крупная победа. Антверпен стал ареной невиданного доселе эксперимента: в одном городе разрешены сразу три религии. Правда, Вильгельм Оранский, несмотря на триумф, был настроен скептически: «Король никогда не разрешит сделать то, что мы здесь делаем»[96].

И он был прав. Этой же осенью стало известно, что Филипп II принял свое взвешенное решение: весной, как только крупные дороги станут удобными для проезда, в Нидерланды двинется карательная армия под предводительством герцога Альбы – его еще звали «Железным герцогом», – чтобы навести, наконец, в Провинциях порядок.

* * *

Антверпенские кальвинисты догадывались, что армия Альбы идет в Нидерланды не затем, чтобы просто восстановить статус-кво. Маргарита вела себя покладисто, желая выиграть время, пока ее брат обдумывал, как именно приструнить обнаглевших голландцев. Теперь, в ожидании подкрепления, она начала действовать сама: двинула имевшиеся у нее силы на еще бунтующие города и успешно взяла их штурмом. Кто бы посмел теперь сопротивляться? Все притихли, придавленные новостью о надвигающейся армии. А наместница приступила к арестам и казням руководителей бунтов в разных городах. Самое время для кальвинистов подумать о своей дальнейшей судьбе.

Повод для размышлений был и у Плантена. Он до последнего надеялся, что дело удастся решить миром. Антверпен – многонациональный веротерпимый город, где живут чуть ли не самые грамотные люди во всей Европе, процветает торговля, многие жители путешествовали и видели мир. От них в последнюю очередь можно ожидать религиозного фанатизма. Для него, похоже, восстание стало шоком. А когда первый шок прошел – пришло время задуматься, что готовит будущее для предприятия, где из пяти пайщиков только один верный католик, двое – скрытые фамилисты, и еще двое – убежденные кальвинисты.

На ум сразу пришел крупный тираж сборника кальвинистских псалмов, которым он сумел взбесить Маргариту, вспомнилось дело о еретической брошюре, да и близкое знакомство с ван Бомбергенами в свете последних событий могло обернуться серьезными неприятностями. Они были не просто кальвинистами: семья ван Бомберген – одна из старейших, богатейших и уважаемых в Антверпене – всегда играла важную роль в жизни города. А с принятием новой веры, естественно, стала одним из предводителей кальвинистской партии, активно поучаствовав в иконоборческом восстании. Корнелис и Карел просто не могли не лезть в политику.

Услышав о приближении Альбы, кузены размышляли недолго. Корнелис продал свою долю Плантену и де Сотти, а Карел, видимо, Фернандо де Берни – так в типографии ненадолго появился новый партнер, – собрали все, что могли, и устремились в северные Нидерланды, а оттуда во Франкфурт. И не они одни: в начале 1567 года из Антверпена потекла настоящая река беженцев, даже Вильгельм Оранский предпочел уехать подальше от наступающей армии. Де Берни – кузен ван Бомбергенов, тоже кальвинист, да еще из семьи крещеных евреев. Вскоре он продал свою долю Плантену и исчез из страны, оставив в Антерпене большое количество недвижимости, которую испанцы впоследствии с удовольствием конфисковали. Уехал, продав свою долю, даже де Сотти. Компания «Золотой компас» перестала существовать. Всем акционерам были выплачены их доли. В Антверпене остались Плантен и Беканус, который от своей части тоже предусмотрительно избавился. Он был членом секты фамилистов, так что теперь предпочел не попадать в поле зрения властей, два года спустя также покинув город, ставший таким недружелюбным.

К августу 1567 года наш герой остался единственным владельцем самого крупного в Европе типографического предприятия с огромным оборотным капиталом. Правда, выплата вышедшим из дела партнерам их долей значительно сократила его финансы, к тому же в это беспокойное время, когда спрос на книги упал, работало всего четыре пресса. Но это были решаемые проблемы. Деньги, помимо типографии, приносил торговый дом. К тому, же Плантен заранее принял меры по ее спасению. Еще в августе 1566 года, когда все только начиналось, он отправил большую часть отпечатанных тиражей во Франкфурт – для продажи и на свой склад. Поздней осенью он открыл новый филиал – книжный магазин в Париже на Рюсен-Жак, через Пьера Порре. Кроме того, один из подмастерьев, Августин ван Хассельт, с некой важной миссией отправился в Вианен – свободный город, все еще не отвоеванный наместницей и не подчиняющийся испанцам. Ухудшение ситуации в Антверпене теперь уже не привело бы к катастрофе всего бизнеса. Впрочем, все эти меры в одночасье могли стать бесполезными – мертвому издателю типография ни к чему. 22 августа 1567 года армия Альбы вошла в Брюссель.

Типографам постоянно приходилось убегать.

Робер Этьенн и Конрад Бадий – два крупнейших парижских печатника – были вынуждены покинуть Париж в направлении Швейцарии. Этьен Доле метался между Орлеаном, Венецией, Лионом и Парижем, спасаясь от преследований. Самому Гутенбергу пришлось уехать из родного Майнца на десять лет – впрочем, это не было связано с типографией. А сколько мелких печатников, имеющих по одному прессу, в XVI веке колесили по Европе в поисках города, где вероятность сгореть на костре за любое из изданий была меньше всего?

Примерно в тот же год, когда кузены ван Бомбергены и другие партнеры Кристофа Плантена спешно уезжают из Антверпена, да и сам он подумывает о том, чтобы последовать их примеру, двое коллег-типографов, Иван Федоров и Петр Мстиславец, так же спешно покидают Москву, вдруг ставшую негостеприимной. Правда, им опасность сгореть на костре вроде бы не угрожает. Сгорела только типография – по одной из версий, подожженная духовенством, которое находило эксперименты московских первопечатников с новыми технологиями делом богопротивным. Государственный Печатный двор был учрежден Иваном Грозным в 1563 году. Судя по всему – вопреки упорному сопротивлению консерваторов. Впрочем, первая типография – частная и точно не датированная – появилась в Московии уже в 1550-х годах.

Первопечатники направляются в Великое княжество Литовское, где их тепло принимает Сигизмунд II Август. Впрочем, они могли бы поехать и дальше на запад: книгопечатание – интернациональный бизнес, а типографы – европейская общность; неважно, кто ты и откуда, – просто умей печатать.

* * *

«Железного герцога» принято представлять монстром, несколько лет подряд безжалостно терроризировавшим Нидерланды. Однако прежде, чем рассказывать обо всех ужасах, которые он творил в Провинциях, попробуем взглянуть на ситуацию глазами Фернандо Альвареса де Толедо и Пиментель, известного как Великий герцог Альба.

Этот человек служил еще Карлу V и наблюдал Реформацию с самого ее начала. Видел, как в Священной Римской империи она вылилась в гражданскую войну между католиками и лютеранами, командовал войсками императора в Шмалькальденской войне и как раз 20 лет назад, в 1547 году, нанес протестантам решающее поражение в битве при Мюльберге. В 1565 году он сопровождал испанскую королеву во Францию, где имел возможность обсудить с Екатериной Медичи события тамошней религиозной войны. А 1567 год начался сражением у Остервела 13 марта: морские гёзы – кальвинистские повстанцы, воевавшие на море, дрались против испанцев. Королевская армия в тот раз одержала верх, но сама битва считается первым настоящим сражением и началом борьбы Нидерландов за независимость. В Шотландии в этом же году кальвинисты подняли восстание против королевы Марии Стюарт, она попала в плен и отреклась от престола в пользу сына. Во Франции началась вторая гугенотская война.

Филипп II в лояльности Альбы мог не сомневаться: герцог привык непременно добиваться поставленных целей и сейчас был мотивирован как никогда. И дело тут не только в политических событиях. Каково настоящему католику, с детства привыкшему с благоговением молиться перед образами Христа и Девы Марии, почитающему лики святых, увидеть оскверненные, опустошенные, разграбленные церкви – сотни церквей? Герцог Альба, несомненно, многое повидал в жизни, но не исключено, что та картина, которую он нашел в Нидерландах, все-таки затронула какие-то душевные струны.

Пока кальвинисты вели себя мирно, Филипп обходился изданием эдиктов, предоставляя сестре вести нескончаемые переговоры с местной знатью. Но после восстания он с легкой совестью заменил наместницу Маргариту на наместника Альбу. Вы выбрали путь насилия и разрушений? Вы их получите. Герцогу были поставлены три задачи: восстановить порядок, наказать бунтовщиков и наполнить казну. Первое и второе отлично согласовывалось с третьим, потому что имущество еретиков можно было конфисковать в пользу короны. Маргарита Пармская, вдоволь намучившись с непокорными Нидерландами, летом 1567 года отбыла в Италию. Альба стал губернатором.

Для начала он расквартировал в Южных Нидерландах своих солдат. Естественно, за счет населения, которое теперь страдало не только от непредвиденных расходов, но и от не слишком примерного поведения бравых воинов – испанцев и итальянцев. Затем герцог учредил Совет по делам беспорядков, прозванный современниками «Кровавым Советом» – нечто вроде чрезвычайного трибунала, – и принялся разбираться с еретиками. Около 1000 аристократов были казнены, примерно 9000 богатых кальвинистов признали виновными в ереси – с полной конфискацией имущества[97]. Казнили графа Эгмонта, казнили антверпенского бургомистра, который во время бунта поддержал кальвинистов и не успел сбежать. Когда Вильгельм Оранский в 1568 году из германских земель начал боевые действия против армии герцога, «Кровавый Совет» заработал с еще большим усердием.

Чуть позже Альба вводит дополнительные налоги: 1 % налог на имущество, 5 % – с продажи земельной собственности, 10 % – с цены любого проданного товара (прообраз НДС?). Это сразу привело к падению производства и сокращению торговли, а затем и к экономическому кризису. Сегодняшние голландцы и бельгийцы платят два последних налога – в Голландии 6 % и 21 %, в Бельгии 10–12,5 % и 21 % – и не особенно жалуются. А тогда это считалось форменным грабежом.

Но Кристофа Плантена волнуют вовсе не налоги. Как бывший партнер знаменитых на весь Антверпен ван Бомбергенов, печатавший в их совместной типографии издания для кальвинистов, он чувствует себя очень неуютно. К тому же он богат. Вместе эти обстоятельства, несомненно, вызовут интерес герцога Альбы. Но есть и другая причина для страха: всего несколько месяцев назад он принял деятельное участие в создании самой настоящей преступной организации.

* * *

В Южных Нидерландах в нескольких километрах от Утрехта есть небольшой городок Вианен. В XVI веке он по каким-то причинам стал оплотом всех местных еретиков: и кальвинистов, и разного рода сектантов. Еретическая литература печаталась там непрерывно. Правда, оборудование и навыки тамошних типографов оставляли желать лучшего, да и не справлялись они с потоком заказов. И вот в конце 1566 года в Вианен приезжает новый печатник. Он экипирован гораздо лучше своих коллег, но не спешит брать много заказов. Нет, он печатает строго определенные издания – кальвинистские и преимущественно антииспанские, то есть самую настоящую антиправительственную пропаганду. Типографа зовут Августин ван Хассельт, а оборудование и материалы для типографии ему предоставил никто иной, как бывший работодатель, у которого он числился подмастерьем до 2 ноября 1566 года, – Кристоф Плантен.

Леон Воэ пишет, что Плантена никак нельзя назвать коммерческим авантюристом. Он не обладал той самоуверенной наглостью, которая втягивает людей в разного рода аферы. Но определенный дух безрассудства в нем был. Его смелая игра с судьбой вознесла его к вершинам успеха, а потом точно так же способствовала падению – и такое происходило не один раз. Но между обычной готовностью к риску и участием в организации такого предприятия, как в Вианене, лежит целая пропасть. Как только армия Альбы завоюет этот небольшой город – придется отвечать за все.

Зачем же эта типография? Желание заработать? Никакая прибыль не могла оправдать тот риск, которому он себя подвергал. Симпатии к кальвинистам? Плантен был мирным человеком и всегда старался держаться подальше от политических и религиозных споров. Воинственный кальвинизм он скорее недолюбливал, и ему точно не нравилась политика радикализации, которой придерживались местные приверженцы этой веры. Кстати, ван Хассельт, которому была поручена типография, был даже не кальвинистом, а фамилистом – когда-то его прислал к Плантену сам Никлаэс для обучения печатному делу, позже он станет типографом секты в Кельне. Но предприятие в Вианене – точно не инициатива Никлаэса; более того, он осуждал и Плантена, и ван Хассельта. Тогда что же?

Воэ выдвигает версию, что издатель был фактически принужден к участию в этом опаснейшем деле своими кальвинистскими партнерами. Корнелис ван Бомберген – один из основных инвесторов, во многом определяющий политику типографии, принимал активное участие в политической жизни. Его брат был генералом армии повстанцев, которая скоро столкнется в сражениях с армией Альбы. Так или иначе, Плантен ввязался в это самоубийственное предприятие, а когда выяснилось, что «Железный герцог» движется в Нидерланды и оно может стоить ему головы, пришло время решать: куда бежать?

Можно было податься в Париж, в недавно открытый филиал «Золотого компаса»: там Пьер Порре и Пьер Гассен, туда можно достаточно быстро перевести почти все дела. Но ведь и во Франции католики и гугеноты сейчас убивают друг друга. Или отправиться во Франкфурт, где у него книжный склад и место на знаменитой ярмарке, и куда его давно уже зовут городские власти? А может быть, в Кельн? Впрочем, есть и другие варианты… Плантен решает: остаюсь в Антверпене.

Он принимает меры предосторожности. 10 марта 1567 года ван Хассельт пишет ему письмо, где извиняется за то, что покинул «Золотой компас» и Антверпен без разрешения мастера и уехал в Вианен против его воли, дает понять, что шеф не знал, куда он отправился, и понятия не имеет об открытии антиправительственной типографии. Сам Плантен пишет письма своим знакомым, тесно связанным с испанской администрацией, в которых сокрушается, что от него ушли несколько хороших подмастерьев, которых сманили конкуренты на более высокое жалованье, так что стало очень трудно работать.

* * *

1567 год, такой богатый религиозными конфликтами и печальными событиями, по утверждению немногочисленных биографов Кристофа Плантена стал для него «годом великого страха». Леон Воэ даже считает, что это был самый серьезный кризис из всех, в котором у типографа имелись наиболее высокие шансы остаться не только без бизнеса, но и без головы. Но как же 1562 год? Обвинения в ереси и измене – не шутка. Вынужденное изгнание, потеря типографии.

Может быть, все дело в том, что в 1562 году Антверпен был мирным городом? Жил своей обычной жизнью процветающей торговой метрополии. Даже если у отдельных людей случались проблемы – в этом нет ничего необычного, – в остальном все было хорошо. К королевским эдиктам против ереси за 40 лет уже давно привыкли и научились аккуратно их обходить. Кто-то попался на нарушении? Бывает. Это, конечно, может кончиться серьезными неприятностями, но все равно как-то не верится, что вот сейчас одного из самых уважаемых граждан схватят и потащат в тюрьму. Ведь этот кто-то знает о давнем противостоянии между испанцами и местной аристократией, понимает свою роль в нем и надеется на защиту.

Теперь же, в 1566 году, мир, кажется, окончательно сошел с ума. Еще недавно такие дружелюбные, рассудительные и терпимые жители Антверпена теперь вооружаются и готовы убивать друг друга из-за веры. И убивают. Случиться может все что угодно. И случается. Громят церкви – скульптуры и фрески в чем провинились? Льется кровь. У стен городов разворачиваются пусть и небольшие, но настоящие сражения. Самых знатных и богатых горожан казнят на площадях как бунтовщиков. А дальше, возможно, все станет еще хуже. Ожидать можно любой беды. Трудно оценить, насколько серьезна в реальности была опасность, нависшая над его головой. Но сейчас Плантен действительно, по-настоящему испугался.

С декабря 1566 года он начинает бомбардировать письмами Габриэля де Сайяса – государственного секретаря Филиппа II. Это тот самый заказчик, которому он нес ларец, когда на ночной улице подвергся нападению пьяной компании. Испанец покинул Антверпен в 1559 году, но остался покровителем типографа. Во всех письмах речь идет, по сути, об одном – спасении собственной головы. Но, конечно, Плантен не пишет об этом прямо. Зато напоминает де Сайясу об одном масштабном проекте, который обсуждается уже несколько лет, но до сих пор не нашел своих инвесторов и исполнителей: он готов за него взяться, но это возможно только при высочайшем одобрении и покровительстве Его католического Величества. Зная, как важна для испанского двора репутация доброго католика, он всячески уверяет де Сайяса в своей непоколебимой верности церкви и короне, особо подчеркивая, что партнеры и сотрудники, с которыми он намеревается проект осуществить, тоже все католики. На самом деле на тот момент типография – все еще совместное предприятие, но об этом он не упоминает. Как и о только что открывшейся типографии в Вианене.

В феврале 1567 года де Сайяс пишет, что король, похоже, заинтересовался предложением, и просит прислать более подробную информацию, смету и пару пробных листов. Как гора с плеч! Издатель обрадован и окрылен: теперь он под покровительством монарха! Это спасет его и типографию от надвигающейся беды. Желая закрепить успех, он просит своего покровителя позаботиться о том, чтобы после ожидаемого окончания религиозного мира в «Золотом компасе» не расквартировали испанских солдат: «В случае, если понадобится пригласить в наш город иностранцев <…> эти варвары в моей типографии доставят гостям множество неудобств»[98], так что необходимо документальное подтверждение, что типография под покровительством Его Величества. На это ответа нет. Плантен пишет снова – и опять нет ответа. Он пишет еще и еще – никакой реакции. Он пытается решить проблему с солдатами через кардинала Гранвелу, живущего теперь в Риме. Да, он не просто знаком, но даже дружен с испанским сановником, когда-то так не любимым голландцами. Страстный библиофил, тот не мог не стать клиентом крупнейшего типографа Европы. Плантен пишет ему, что беспокоится не столько за типографию, сколько за своих дочерей. Гранвела помочь не смог.

Трудно сказать, что в это время происходило при испанском дворе и отвлекло де Сайяса от проблем друга аж до сентября, но тем временем армия Альбы вошла в Брюссель, а затем и в Антверпен, и оправдались самые худшие опасения. На Плантена произвело неизгладимое впечатление, когда одного известного коллегу-типографа забрали прямо из постели среди ночи и бросили в тюрьму только потому, что кто-то шепнул Альбе, что тот принимал участие в разгроме церкви. Он начинает заверять своих испанских корреспондентов, что никогда не имел никаких дел с людьми, участвовавшими в восстании, а ван Бомбергены якобы были добрыми католиками до самого 1566 года.

Шесть писем одно за другим – все без ответа. От письма к письму заверения издателя в лояльности церкви и короне становятся все пламеннее и убедительнее. Весной он пишет, что рад окончанию религиозного мира в Антверпене: «Я рад, что благородный город наконец-то очищен от бесстыдной банды, которая наперекор желанию Его Величества и против интересов общества вообразила о себе, что несет какое-то обновление. Теперь я вижу, что большинство из них просто сбежали, а другие готовы под страхом наказания отказаться от своих новых убеждений»[99]. Это он про кальвинистов.

Летом в его посланиях уже сквозит неприкрытый страх. Неужели де Сайяс не получает его писем? Что случилось? Не болен ли он, не приведи Господь? Или, может быть, кто-то сказал ему о Плантене что-то плохое? После прибытия Альбы в Брюссель он пишет все еще интригующе молчащему испанцу в совершеннейшей панике и полном отчаянии («поджав хвост» – по выражению Сандры Лангерайс): «Что касается ситуации с моей фирмой и торговыми делами, то я полностью распрощался с людьми, финансово поддержавшими меня в открытии типографии. Теперь, когда я ни с кем не связан, дела идут, конечно, не так хорошо, но мне так больше нравится. С этого момента я предпочту иметь меньше, чем зависеть от людей, на которых не могу положиться, когда речь идет о благонадежности и приверженности католической религии. До моего последнего вздоха я повинуюсь католической церкви в Риме и Его Королевскому Величеству»[100].

На самом деле разрыв с партнерами не был ни внезапным, ни окончательным. Ни дружбы, ни деловых отношений с ними Плантен не прекратил, просто в дальнейшем не афишировал их. Они тайно переписывались: письма прятали в тюках с товаром, курсировавших между Антверпеном и Франкфуртом, куда сбежал Корнелис. В то время это был распространенный способ: беженцы использовали торговые пути, чтобы поддерживать контакты с друзьями и близкими.

Когда весть об одобрении его идеи в сентябре 1567 года достигла Антверпена, Плантен, судя по письмам, был на грани нервного срыва и каждую минуту ждал, что за ним придут. Королевское покровительство сняло все вопросы о его религиозной и политической благонадежности. И сделало возможным осуществление самого сложного и масштабного издательского проекта того времени – Полиглотты.

«Ваше Королевское Величество!» – Полиглотта

«Чтобы продемонстрировать искренность моих намерений и не дать никому повода думать, будто я хочу заманить Его Величество в лабиринт бесконечных расходов, я готов и предлагаю издать эту Библию от имени Его Величества, если ему будет угодно предоставить мне от 12 000 до 16 000 гульденов <…>. Я могу напечатать ее в шести томах в течение трех лет с момента поступления указанной суммы и предоставить Его Величеству столько копий, сколько он пожелает в соответствии с понесенными расходами. <…> Это станет для Его Величества лучшим способом небольшими усилиями обрести солидную репутацию и бессмертную славу, чем если бы он издавал такой труд в другом месте. Я надеюсь выполнить работу так, что больше ни одна типография не сможет выпустить такого прекрасного шедевра печатной продукции. Коротко говоря, я не пожалею никаких сил для дела католической церкви и славы Его Величества»[101].

Титульный лист Полиглотты, 1568–1572. Внизу размещено имя спонсора и покровителя издания – испанского короля Филиппа II, который так и не заплатил обещанной суммы

Полиглотта – многоязычное издание Библии, где рядом с древнееврейским и греческим текстами помещен их перевод на несколько других, в том числе современных языков. Рукописные издания существовали в Античности и Средневековье. Полиглотта позволяла наглядно сопоставлять тексты на языке оригинала (древнееврейский и греческий) с различными переводами, была удобна для изучения истории библейского текста, его филологического анализа и богословской интерпретации, а также для учебных целей.

Проект первой печатной Полиглотты составил, видимо, Альд Мануций, и даже напечатал пробную страницу с параллельными текстами на трех языках, но дальше этого дело не пошло.

Затем была Генуэзская Псалтирь (1516) и Кельнская Псалтирь (1518). А за ними – так называемые «великие Полиглотты»: Комплютенская (1517), Антверпенская (1572), Парижская (1645) и Лондонская (1654–1669). Последняя включала в себя девять языков.

Папа Александр VII внес ее в Индекс запрещенных книг.

В 1556 году начинающий типограф Кристоф Плантен уже посмел обратиться к испанскому монарху, направив ему образец своей работы, и король отреагировал благосклонно. Но в тот раз он не просил 16 000 гульденов – больше, чем стоила теперь его типография. Если на кого-то сумма 16 000 не производит впечатления: это как если бы IBM или Apple получила правительственный заказ на сумму почти в полтора раза превышающую стоимость самой компании. Балансируя на грани краха из-за антиправительственной деятельности своего руководства.

В биографии нашего героя наблюдается не один такой эпизод: в кризисной ситуации, когда кажется (или даже точно известно), что все потеряно, он наперекор всему начинает новое масштабное дело – и добивается успеха. Новый кризис – и еще одно предприятие, более амбициозное, чем все, что он делал до этого. Вот и сейчас неприятности из-за партнеров-кальвинистов и преступной типографии привели к реализации величайшего издательского проекта из когда-либо осуществленных на тот момент. Самого дорогого и трудоемкого. А за этим – к росту его издательского бизнеса до невиданных доселе размеров.

Начал ли он работу над Полиглоттой только ради спасения собственной головы? Конечно, нет! Она уберегла его от репрессий герцога Альбы, но дело не только в этом. Разговоры о Полиглотте уже несколько лет ходили в издательских кругах, но взяться за нее никто не решался. Плантен загорелся этой идеей около 1561 года. Начал приобретать шрифты (только сирийский шрифт стоил 243 гульдена – полтора годовых заработка подмастерья), искал научных редакторов, платил им жалованье и позволял жить в «Золотом компасе» – все для того, чтобы они поработали с манускриптами, которые он сумел добыть всеми правдами и неправдами. Тогда ведь не было общедоступных архивов и библиотек, получить в свои руки книгу можно было, либо купив ее, либо договорившись с владельцем. Сколько писем ему пришлось написать, сколько переговоров провести!

Потом последовали обвинения в ереси, и дело пришлось отложить, по крайней мере, до 1564 года. В 1565 году он, ознакомившись с существующими на тот момент многоязычными изданиями Библии, начал готовить собственную публикацию. Хотел добавить, например, сирийский язык. А еще собирался снабдить текст не только комментариями, глоссарием и прочими привычными элементами, но и полной грамматикой языков, включенных в Библию, чтобы читатель мог изучить их принципы и работать потом и с другими текстами. Это была уже не просто Библия, а серьезный научный лингвистический проект – самый передовой учебник своего времени.

В 1567 году он не просто спасался от «Железного герцога» – у Плантена были амбиции. Можно по-разному расценивать его умоляющие письма де Сайясу, но конец 1566 года – действительно самое подходящее время для обращения к Филиппу II по поводу Полиглотты. Учитывая нависшую опасность, это и правда мог быть его единственный и последний шанс напечатать ее. Сейчас или никогда. Пан или пропал. Он твердо решил издать эту книгу, понимая ее огромное значение и собираясь вписать свое имя в историю.

В 1566 году он прозондировал почву на Франкфуртской книжной ярмарке – кто готов инвестировать? Отозвались курфюрст Саксонии – самый могущественный лютеранский правитель, курфюрст Пфальца – также протестант, и городские власти Франкфурта – но при условии, что Плантен переедет во Франкфурт. Курфюрсты также хотели видеть его в своих столицах. Они прекрасно знали, что происходит в Нидерландах, и после иконоборческого восстания надеялись легко склонить издателя к переезду. Но он остался. Переписываясь с де Сайясом и добиваясь покровительства Филиппа II.

Выбрал ли он испанского короля потому, что тогда не пришлось бы уезжать из Антверпена? Или из-за того, что испанский монарх по статусу выше курфюрстов? Может быть потому, что Филипп – монарх католический? Думал, что курфюрсты не потянут такой бюджет? На деле, испанский король – идеальный покровитель. Он не только богат – несмотря на огромные военные расходы у него «серебряный флот» из колоний, – но и может распространить Полиглотту по Старому и Новому Свету. Протестанты книгу и так купят, даже если напечатать ее под патронажем католика, – у них цензуры почти нет. А вот если напечатать Библию у протестантов – католики ее точно не купят. Во всяком случае, в 1567 году стало ясно: нужно либо бежать из Антверпена, либо любой ценой получить королевскую поддержку.

* * *

Итак, первоначальная смета: 12 000 гульденов на бумагу и пергамент, еще 12 000 – на оплату персонала и производственные расходы. В 1566 году хорошо оплачиваемый ремесленник-подмастерье зарабатывал в среднем 186 гульденов в год. Плантен просил 24 000 за три года – сумма немаленькая. Он, конечно, писал де Сайясу, что рассматривает предложения из Саксонии, Пфальца и Франкфурта, на самом же деле непременно решил добиться согласия испанского монарха, даже себе в ущерб. По словам Лангерайс, он был настолько глуп, что в итоге попросил субсидию гораздо меньшую, заведомо не покрывающую всех расходов. Более того, настолько глуп, что предоставил Филиппу выбор между двумя вариантами спонсирования – урезанным и еще более урезанным. Видимо, пришлось снизить запрашиваемую сумму, чтобы повысить вероятность решения в свою пользу – 24 000 могли отпугнуть даже такого расточительного монарха, как Филипп II.

Так или иначе, испанцы, похоже, удовлетворились его уверениями в верности короне и церкви, да и размер субсидии оказался приемлемым. Бросать его в тюрьму за измену было бы опрометчиво: издательства масштабов «Золотого компаса» не было не то что в Испании, но и во всей Европе. Такая типография королю очень пригодилась бы. Позже он будет просить Плантена открыть филиал в Мадриде и прислать оборудование и рабочих, и эту просьбу Плантен будет неизменно вежливо отклонять. Конфискация типографии тоже не имела смысла: только он мог так успешно вести дела.

И вот де Сайяс пишет, что король согласен. Издатель нашел это радостное письмо, вернувшись с Франкфуртсткой книжной ярмарки, и испытал огромное облегчение. Его радость не мог омрачить даже тот факт, что монарх, конечно же, согласился на меньшую субсидию – 12 000 гульденов. Он запросил 2000 вперед плюс 1000 ежеквартально. За 12 000 гульденов Филипп потребовал разместить на титульном листе его имя как спонсора издания и довольно большое количество бесплатных экземпляров. Так что речь, по сути, шла не о субсидии, а о кредите. Король явно не планировал покрывать всех расходов. И все же поступившая в продажу Полиглотта была известна современникам как Biblia Regia, то есть Королевская Библия, как будто весь проект был инициативой Филиппа II и осуществлен на его деньги.

Король не спешил платить, зато прислал своего редактора – Бенито Ариаса Монтано, который прибыл в Нидерланды только в апреле 1568 года. Должен был раньше, но случилось кораблекрушение у берегов Ирландии, и Монтано – раз уж все равно оказался там – предпринял путешествие по Ирландии и Англии. А Плантен терпеливо ждал. За это время он узнал, что теперь король хочет шесть экземпляров Библии в пергаменте, причем оплачиваться это дорогое удовольствие должно все из той же субсидии. То есть, по факту, из кармана самого типографа. На его возражения о высоких расходах на пергамент испанцы отвечали, что Монтано привезет с собой аккредитив от короля. Но ждать было нельзя – сезон покупки пергамента почти закончился. Срочно пришлось занимать 600 гульденов.

Далее Плантен мечется между Антверпеном, Парижем и Брюсселем, закупая материалы, решая финансовые проблемы и административные вопросы. Заезжает ненадолго в Антверпен – встретить и разместить Монтано. Тот поселился в доме бургомистра, незадолго до этого обезглавленного на эшафоте Альбы. Монтано привез аккредитив на 3000 гульденов и подписанное королем обязательство выплатить всего 12 000. Но этого, конечно, не хватило. Все время работы над Полиглоттой, с 1568 по 1572 год, Плантен будет переписываться с королевским двором, настойчиво требуя денег и напоминая, что пора оплатить счета, – король в этом смысле отличался большой неаккуратностью.

* * *

В любой непонятной ситуации – открывай Библию. Хочешь узнать, правильно ли поступаешь – открывай Библию. Не можешь принять важное решение – открывай Библию. Споришь с кем-то о чем бы то ни было – открывай Библию. И открывали. Это не преувеличение: вплоть до эпохи Просвещения, а для многих и дольше, Библия оставалась важнейшей книгой христианской цивилизации, дающей ответы на все вопросы, универсальным источником знаний на все случаи жизни. По ней учились читать. Из нее черпали знания о древней истории. В ней содержались нормы морали и частично права. По многоязычной Библии учили иностранные языки.

Несколько проблематичным при этом представлялся тот факт, что разные версии Библии не совпадали друг с другом. Библия – это не та толстая книга с крестом на обложке, которую сегодня можно купить в магазине. Первоначально она представляла собой собрание пергаментных и папирусных свитков, написанных разными авторами, на разных языках и в разное время. Свитки не находились в какой-то одной библиотеке, а были рассеяны по всему пространству Средиземноморья.

Ученые потратили века, чтобы собрать разрозненные тексты в одну книгу. Но на этом работа не закончилась. Тексты переводились с древнееврейского и греческого на латынь, а с началом Реформации и на другие языки. Множество разных переводов – какой из них наиболее близок к изначальному замыслу? Для решения этого вопроса собирали церковные конференции – соборы, на которых кипели нешуточные страсти. Пока они определились с тем, какие именно тексты в каких именно переводах составляют Библию, прошло много веков. Наконец, появилась единая Библия на латыни. Но насколько латинский текст совпадал с текстами на других языках? Идея многоязычной Библии возникла очень давно, и попыток было много.

Первой печатной Полиглоттой в современном смысле слова была Комплютенская, созданная в 1514–1517 годах. Шеститомное издание содержало Ветхий Завет на древнееврейском, латинском (Вульгата), греческом (Септуагинта) и арамейском языках, и Новый Завет на греческом и латыни. Сеть перекрестных ссылок позволяла быстро отыскать латинский эквивалент любого слова на других языках. В шестом томе имелись арамейский и еврейский словари. Полиглотта служила для читателя наилучшим пособием для изучения оригинальных языков Писания. После словарей была напечатана еврейская грамматика. Из 600 экземпляров сохранилось 97. Большая часть тиража погибла в кораблекрушении при транспортировке в Италию.

Плантен рассматривал Полиглотту как дело всей своей жизни. Первоначальный замысел повторить Комплютенское издание вылился в нечто большее. Она вышла в восьми томах in folio – Ветхий и Новый Завет на древнееврейском, греческом, латинском, арамейском и сирийском языках. Седьмой том содержал словари и грамматики всех этих языков, восьмой том – богословские комментарии, информацию об истории библейских текстов и библейских реалий (всего 18 статей).

Страницы Полиглотты: «Исход», первая глава. Параллельный текст на разных языках

Когда это «нечеловечески сложное дело» было наконец закончено, Плантен, по словам Монтано, пребывал в эйфории, потому что исполнил во славу Господа великую миссию. Речь шла не только о религиозных чувствах, но и об издательском честолюбии: он осуществил самый сложный, трудоемкий и дорогой проект в истории, и никто из современников уже не сможет с ним сравниться. Мы живем в светском обществе и рассуждаем о заслугах Плантена в контексте информационной революции. Другие аспекты его деятельности могут представляться нам более важными, чем многоязычная Библия, но сам он считал, что именно Полиглоттой вписал свое имя в историю, – и был совершенно прав.

* * *

В редактуре и сверке текстов участвовали более 20 филологов. Главным научным редактором и цензором стал Ариас Монтано – ревностный католик. В письмах де Сайясу он отмечал, что «Антверпен загажен лютеранами, кальвинистами, анабаптистами, атеистами и прочими заразами»[102]. Но в то же время он оказался настоящим интеллектуалом и блестящим ученым, выступая за то, чтобы возвращать людей в лоно церкви не принуждением, а убеждением. В этом смысле свою миссию по созданию Полиглотты, которая явит людям слово Божье во всей его полноте и правильности, он считал исключительно важной. Плантен очень ценил Монтано: «Благодаря его образцовому поведению, учености, уму, скромности, живому разуму и божественной добродетели было спасено уж не знаю сколько тысяч душ», – пишет он де Сайясу в военный 1572 год[103].

Плантен нашел выдающегося специалиста по древнееврейским текстам. Иоганн Исаак Левита, немецкий еврей, был профессором в Лувенском университете, работал с дядей Корнелиса Даниэлем ван Бомбергеном. В 1564 году он согласился на год приехать в Антверпен из Кельна и стать научным редактором еврейского текста – за жалованье всего в 70 гульденов. Впрочем, типограф пообещал издать его еврейскую грамматику тиражом в 1250 экземпляров, из которого профессор получал 100 копий, которые мог продать. Левита проделал огромную работу, но в книге его имя указано не было. Хочешь получить патент на печать в Антверпене при герцоге Альбе – бывшего раввина и лютеранина среди редакторов упоминать не стоит. При этом к древнееврейской части Полиглотты у проверяющих вопросов не возникло – сам автор цензуру не прошел, а вот его работа прошла.

Андреас Мазиус – еще один эксперт по древним языкам. Учился в Лувене, долго жил в Риме, где провел много времени в Ватиканской библиотеке, выучил языки и познакомился с экспертами из других стран. Про него говорили, что он будто жил в Иерусалиме во времена первых христиан – настолько впечатляющими были его знания.

Еще один знаменитый ученый – профессор еврейского языка из Гейдельберга Иммануил Тремеллий – не смог принять участие в работе над Полиглоттой. Это был не просто бывший иудей, покинувший родную Италию из-за трений с инквизицией, но еще и кальвинист – с таким редактором Полиглотта никогда не получила бы разрешения на печать. В этом смысле католик Мазиус, бывший своим в Риме, отлично поддерживал благонадежную репутацию проекта.

Другой специалист, знаток сирийского языка Гийом Постель, которого хотел пригласить Плантен, имел неосторожность в одной из публикаций рассуждать о близости христианства, иудаизма и ислама и возможности их объединения в одну религию, чем привлек к себе пристальное внимание инквизиции. Сжечь его не сожгли, но объявили сумасшедшим и заточили в один из монастырей под Парижем. А когда выпустили, то разрешили преподавать в университете, но не публиковаться. То есть поработать над Полиглоттой он тоже не смог.

Зато смог его ученик: в 1569 году в Антверпен приехал 28-летний Ги ле Февр (или Фабриций). Как и прочим приглашенным редакторам, Плантен предложил ему 70 гульденов жалованья и жилье в «Золотом компасе». Ле Февр читал на всех языках Полиглотты – латынь, греческий, древнееврейский, арамейский, сирийский. Именно он работал с сирийской частью Полиглотты, а также сделал сирийский словарь к ней.

Представьте себе, какая атмосфера царила в «Золотом компасе»! Ведущие лингвисты своего времени ели, спали и работали под одной крышей. Над греческой частью Библии работал Корнелис Килиан – многолетний сотрудник «Золотого компаса», «отец современного голландского языка». Важную роль в проекте сыграл Франц Рафеленг, начавший работать у Плантена корректором в 1564 году, а год спустя женившийся на его старшей дочери. Он учился в университетах Парижа (у Постеля) и Кембриджа, знал латынь, греческий, древнееврейский и арамейский, а также сирийский и арабский. Они с Маргаритой жили отдельно, но все дни Франц проводил в «Золотом компасе», где делил рабочий стол с Иоганном Исааком Левитой.

* * *

«Этот человек не от мира сего, он живет одним духом. Он не ест, не пьет, не спит»[104], – пишет о Плантене Бенито Ариас Монтано, с которым типографа теперь связывает крепкая дружба. Исключительно успешный предприниматель и издатель, он так и не научился наслаждаться жизнью. Портреты показывают нам усталого, практически изможденного человека. В его письмах из 1560-х годов часто встречаются жалобы на хронические колики. Зять Ян Моретус как-то заметил, что его тесть чувствует себя хорошо только тогда, когда покидает Антверпен, и снова начинает жаловаться на боли в животе, лишь только переступает порог «Золотого компаса»[104]. Другой друг типографа, гуманист Юст Липсий, через несколько лет в письмах их общему знакомому выражает беспокойство пошатнувшимся здоровьем тяжело работающего издателя: «Он стал тощим, как палка»[105].

Работа над Полиглоттой доставляла не только удовольствие. В 1572 году Плантен раздраженно пишет де Сайясу, что только половину тиража в 1200 экземпляров смог напечатать полностью, из другой половины – только по пять томов. Все упирается в хронический недостаток денег. Тон, в котором он теперь позволяет себе общаться с испанским двором, разительно отличается от умоляющих писем пятилетней давности. Но типограф столько труда вложил в этот проект, что считает себя вправе слать монарху требовательные письма.

Одна только закупка бумаги стоила ему стольких бессонных ночей! Дорогая бумага высшего сорта доставлялась из Франции и Италии, организовать поставки было непросто. Приходилось лично ездить заказывать ее, чтобы убедиться, что он получит нужную бумагу в нужных количествах и в нужное время. Нельзя допустить, чтобы в разгар печати запасы закончились, нельзя переходить на другую бумагу.

Изготовление пергаментных экземпляров стало настоящим испытанием. Из одной телячьей шкуры, сложенной пополам, получалось четыре страницы формата in folio. Всего в Полиглотте 7000 страниц, то есть для одного (!) восьмитомного экземпляра нужно забить 1750 телят. Это стоило 350 гульденов – в 1570 году около 2,5 годового заработка подмастерья. Но идет война, и в один прекрасный день 1572 года морские гёзы перекрыли устье Шельде – реки, на которой стоит Антверпен, – и заперли тем самым морские торговые пути. Цены на пергамент подскочили в 3,5 раза. А Плантену нужно было еще 3000 шкур, чтобы закончить печать восьмого, самого толстого тома. Это оказалось невозможным, и пришлось извиняться перед королем за бумажные листы в некоторых «несовершенных» экземплярах.

К тому же Филипп теперь затребовал себе не шесть, а тринадцать копий. Это 22 750 телячьих шкур и 4550 гульденов. Причем дополнительного финансирования монарх не предложил – все должно было оплачиваться из пресловутых 12 000 гульденов, которых все равно ни на что не хватало. Кстати, и эти 12 000 король не выплатил полностью. До самой своей смерти Плантен будет жаловаться своим корреспондентам, что король не расплатился с ним.

«Я должен повиноваться Его Величеству во всем, что касается пожеланий в связи с печатью Полиглотты. Но, честно говоря: этот проект пожирает все, поглощает все деньги, которые зарабатывает мое предприятие. Приходится выжимать из него буквально все соки, чтобы закончить работу. Теперь мне придется задействовать четыре пресса вместо двух, чтобы уложиться в сроки, и из собственных средств оплачивать работников для них, потому что Его Величество мне не помогает», – пишет Плантен Мазиусу в 1569 году[106]. Ближе к концу проекта он в 1572 году упрекает де Сайяса, что ему приходится подвергать риску собственное состояние и состояния своих кредиторов, беря многочисленные ссуды, чтобы закончить работу, потому что король не платит. А ссуд он набрал на тысячи гульденов – печать требовала множества текущих расходов.

Но как только речь заходит о деньгах, он не находит при испанском дворе должного понимания. Кроме того, там совершенно безосновательно поговаривают, что типограф из Антверпена специально раздувает смету, чтобы забрать себе больше денег – самый настоящий распил. У Филиппа закрадываются подозрения. А ведь он прекрасно знает, что 12 000 гульденов не покроют даже стоимости бумаги – ведь было запланировано шесть томов, теперь их стало восемь. И Монтано не только с этим согласился, но и поощрял Плантена использовать дорогие сорта бумаги, делать большие абзацы и вставлять в текст иллюстрации с медных гравюр. Так что издание увеличилось в размере и цене примерно на треть. На столько же выросли и расходы: вместо 24 000 уже 36 000 гульденов, а король не заплатил еще и 12 000.

Вы понимаете, что я вложил в эту Библию уже более 24 000 гульденов собственных средств?! – вопрошает Плантен в письмах де Сайясу. «Я свидетельствую перед Господом, который в милости своей дал мне сил осуществить это дело, что теперь я завершаю работу, в полном замешательстве от этого предприятия, которое я на данный момент ни за что не решился бы повторить, даже если бы Вы мне эти 24 000 просто подарили», – пишет он испанцу язвительно[107].

Работа над изданием шла в условиях экономического кризиса в Антверпене, который сильнее всего затронул как раз самую высокотехнологичную отрасль – книгопечатание. Самое неподходящее время, которое только можно себе представить: кризис, новые налоги, бегство населения, политические преследования Альбы. А в итоге выяснилось, что Полиглотта и вовсе не окупится, даже если продать все экземпляры по самой высокой цене. Итак, она оказалась некоммерческим проектом. Крупнейшим и самым дорогостоящим некоммерческим проектом своего времени.

Самая крупная и популярная интернет-энциклопедия появилась в период «кризиса доткомов», кульминация которого наступила 10 марта 2000 года: обвалился индекс NASDAQ (американская биржа, специализирующаяся на акциях высокотехнологичных компаний). Сотни интернет-компаний обанкротились, были ликвидированы или проданы, несколько их руководителей осуждены за мошенничество и растрату денег акционеров.

В это непростое время исполнительный директор фирмы Bomis Джимми Уэйлс придумал бесплатную научную онлайн-энциклопедию, где лучшие умы мира должны были создавать максимально качественный контент, контролируя друг друга. Совместно с Ларри Сэнглером он создал проект Nupedio, который развивался очень медленно: из-за многочисленных стадий проверки за первый год работы вышла всего 21 статья. Открытая в 2001 году Wikipedia изначально задумывалась для предварительной разработки материалов Nupedio, но потом появилась новая концепция: создавать статьи и делать правки в режиме реального времени теперь могли все желающие. Результат превзошел ожидания: в первый же месяц существования ресурса было создано две сотни статей, за год – 18 000 текстов. К 2018 году их стало более 40 миллионов.

Уэйлс понял, что энциклопедия должна стать многоязычной, и это во многом определило ее успех. Сейчас статьи на английском языке составляют лишь небольшой процент от общего числа. Благодаря мультиязычности она вышла за рамки своих функций, и теперь дает доступ к контенту на разных языках и возможности его сравнения; перевод различных специальных терминов ищется в ней быстрее, чем в любом словаре.

Сегодня Wikipedia используется в образовании, научных исследованиях, книгах, при отправлении правосудия и даже в работе различных министерств и ведомств. Она не выросла в прибыльную компанию, поскольку осталась некоммерческой организацией, но, даже не принося прибыли, совершенно точно стала одним из символов «новой экономики» и информационной революции, своеобразным «коллективным разумом». Если бы не ее некоммерческий характер, она имела бы все шансы войти в список самых прибыльных компаний.

При всей его научной и культурной значимости, с финансовой точки зрения издание стало настоящей катастрофой. Филипп II так и не расплатился, печать занимала почти все мощности типографии, подготовка к публикации – время дорогостоящих специалистов. Не обошлось и без политики: нашлись критики, обратившиеся в инквизицию по поводу содержания текста, и Плантену пришлось немало понервничать.

* * *

Полиглотта вышла на рынок в четырех ценовых категориях. На самой дорогой бумаге из Италии, с широкими полями и ручными иллюстрациями было напечатано 10 роскошных экземпляров по 200 гульденов (без переплета) каждый. Годовой заработок типографского подмастерья в тот год составлял в среднем 150 гульденов. Эти экземпляры были для продажи, но три из них Плантен подарил – королю, де Сайясу и Монтано, еще доплатив за красивые переплеты из собственного кармана. Следующая категория – 30 экземпляров на дорогой бумаге из Германии по цене 100 гульденов – для продажи состоятельным клиентам «Золотого компаса». 200 экземпляров на бумаге из Лиона по 80 гульденов и 960 – на обычной бумаге по цене 70 гульденов.

Каким бы роскошным и дорогим ни было издание, речь шла о серийной продукции для рынка. Для нас – обычное дело. Но тогда сильные мира сего считали приличествующей их статусу штучную продукцию, изготовленную для них на заказ. Когда пошли слухи о подготовке Полиглотты, баварский герцог попросил Плантена сделать для него роскошное издание в пергаменте. Об этом стало известно Филиппу II, который тут же напомнил издателю, что исключительные права на пергаментную версию – у него. Плантену пришлось мягко уговаривать баварца, что издание на лучшей бумаге – на самом деле качественнее, четче и вообще выглядит лучше. Не получив пергаментной версии, герцог компенсировал это дорогим и экстравагантным переплетом. Но были и более «передовые» покупатели: например, кардинал Гранвела приобрел для своей библиотеки одну из 10 самых дорогих Библий и две из 30 следующей по дороговизне категории.

Было ясно, что во времена экономического кризиса Полиглотта будет расходиться медленно – в такое время деньги на книги тратят неохотно. 1 апреля 1572 года началась война в Нидерландах, и – чтобы уж довершить катастрофу – 23–24 августа последовала Варфоломеевская ночь во Франции. Новость об этом застала Яна Моретуса в дороге на осеннюю Франкфуртскую ярмарку, с которой он вернулся очень расстроенным: большая часть парижских книготорговцев не приехала; не явились и те, кто задолжал «Золотому компасу»; но самое ужасное – прибыль в этот раз составила всего 10 гульденов! В 1566 году Плантен вернулся с этой ярмарки с 400 гульденами, а кроме этого, немалая сумма прошла безналичными расчетами.

Кризис оказался глубоким. Даже для такого крупного издательства, как Officina Plantiniana, настали тяжелые времена. Основной тираж Полиглотты пришлось продавать вместо 70 по 35–40 гульденов, чтобы покрыть самые необходимые расходы, она расходилась плохо, несмотря на рекламу и статус «королевской». Много экземпляров пришлось раздарить – цензорам и разным влиятельным людям и учреждениям. В течение шести-семи лет удалось продать на рынке только половину тиража. Ситуацию спас один богатый антверпенский коммерсант, взявший на комиссию сразу 400 экземпляров по 42 гульдена и тем самым обеспечив типографу кредит в 16 800 гульденов. Через два года Плантен выкупил все экземпляры, заплатив довольно большой процент.

1572 год: Фрэнсис Дрейк свирепствует на Карибах, астроном Тихо Браге наблюдает вспышку сверхновой, в Польше пресекается династия Ягеллонов, в битве при Молодях под Москвой русские войска громят турецко-крымскую армию. Плантен полностью выполнил обязательства по королевской субсидии, отослав в Испанию 13 пергаментных и 130 бумажных экземпляров Полиглотты. Розничная стоимость бумаги составила около 10 000 гульденов, но он включил в счет менее чем половину этой суммы, потому что надеялся в следующем году добиться покровительства для издания голландского толкового словаря – еще одного сложного проекта, требующего больших инвестиций. Филипп не заинтересовался. Более того, из присланных ему бумажных Полиглотт король 48 отослал обратно со счетом на 2880 гульденов – он ожидал, что издатель возместит ему стоимость 60 гульденов за экземпляр! Этим холодным и совершенно неуместным для спонсора жестом он, видимо, дал понять, что остается неизменно подозрительным в отношении превышения сметы. Также примечательно, что Плантен не получил награды в виде драгоценной цепи или медали – обычная практика того времени – в знак признания его заслуг на королевской службе. Не получил он также и пенсии, которую Филипп обещал.

* * *

С финансовой точки зрения проект провалился, но Плантен, понимая его огромное научное значение, вполне был готов к тому, что придется потратить собственные деньги. Но вот чего он точно не ожидал: Полиглотта встретила прохладный прием в церковной среде. Конечно, весь текст был многократно проверен и утвержден цензорами. Для каждого тома в отдельности были собраны все необходимые документы – целый ворох бумаг. Казалось, согласовано уже все, что можно было согласовать. Наконец, захватив с собой первый свежеотпечатанный экземпляр, главный редактор Ариас Монтано отбыл в Рим, чтобы провести презентацию перед кардиналами. От него долго не было вестей. И вот приходит письмо, а в нем – длинный перечень того, что кардиналы желают изменить в тексте научного аппарата и комментариев. Они издеваются?! История не сохранила для нас слов, которые произнес Плантен, прочитав письмо, но, скорее всего, это были грубые французские ругательства. А Монтано пишет, что иначе папа не даст разрешения на печать. Делать нечего: он снова сажает наборщиков за работу и заново печатает страницы, на которых кардиналы пожелали внести исправления.

В Риме, Париже, Мадриде и Саламанке, да и в Нидерландах ортодоксальные теологи назвали Полиглотту «подрывной». Понадобилось несколько лет, чтобы испанское бюро инквизиции выдало официальное разрешение на ее распространение на Пиренейском полуострове. Почему? Ведь все в церковном мире так ждали ее! Во время Тридентского собора (1545–1563), где обсуждалась церковная реформа – ответ католической церкви на Реформацию, – кардиналам и епископам нехотя пришлось признать, что во многом Лютер был прав: священники, особенно в сельской местности, катастрофически необразованны, плохо знают латынь, не умеют писать проповеди и не могут заслужить доверие паствы. Образование духовных лиц нуждается в улучшении. Церковь должна стать более гибкой и открытой, теологи разных стран должны общаться между собой. На этой волне и заговорили о многоязычной Библии как гуманистическом и научно-образовательном проекте: каждый теолог или даже просто священник получил бы возможность сам увидеть, как выглядит полное собрание слова Божьего.

Но была и другая сторона медали: многоязычная Библия показывала, что бывает очень сложно найти в Священном Писании однозначный ответ на какой-либо вопрос. Что Писание – это постепенно выросший корпус документов с собственной сложной и иногда противоречивой историей. Все это подталкивало сравнивать, думать, рассуждать и… сомневаться.

А между тем поменялась политическая ситуация, и сомневаться стало немодным: отношения с протестантами обострились, во Франции гремели религиозные войны, в Нидерландах бунт против короны перерос в настоящую войну. В 1572 году уже шли серьезные бои между армиями Вильгельма Оранского и герцога Альбы. Испанцы, занимая города, подвергали их организованному разграблению – Альба действовал жестоко даже по меркам того времени. Повстанцы тоже отличались изобретательностью: отступая, открывали шлюзы и затапливали города и селения, чтобы те не достались Альбе. В 1573 году Филипп II отозвал «Железного герцога» из Нидерландов, но война не прекратилась.

Так что церковь пересмотрела свою позицию: идет война – больше никаких дискуссий и никаких уступок; миряне обойдутся без чтения Библии – слово Божье им должны нести священники; священникам нечего рассуждать о толковании древнееврейских и греческих текстов. Отныне Библия – только на латыни и только в утвержденной версии. Идея Полиглотты стремительно теряла актуальность. Реформация ничему их не научила? Конечно, с 1517 года мир навсегда изменился и уже никогда не станет прежним – это церковь понимала. Но в условиях войны – «кто не с нами, тот против нас». Единая латинская Библия должна была сплотить католиков и не допустить больше разброда и шатаний: некоторые однажды занялись сопоставлением текстов и переводом – и вот Реформация; не нужно раскачивать лодку.

* * *

Несмотря на высокие расходы, которые пришлось оплачивать из собственного кармана, несмотря на отсутствие вознаграждения от короля, издательство с честью вышло из испытания – не в последнюю очередь благодаря крупным финансовым резервам торгового дома Плантена. К тому же, параллельно с Полиглоттой он печатал другие издания, менее сложные, но более прибыльные. Работа над многоязычной Библией не прошла даром: он доказал короне, да и всей Европе, что способен на самом высшем уровне воплощать самые крупные и сложные проекты. Еще до окончания работы над Полиглоттой Филипп II разместил в Officina Plantiniana большие заказы на печать литургической литературы для Испании и колоний. Когда после Тридентского собора церковь решила несколько пересмотреть и стандартизировать все литургические книги, Ватикан закономерно обратил свой взор на Плантена. Он отлично заработал, получив заказы на печать обновленных версий религиозных книг для Нидерландов и Испании. К моменту выхода Полиглотты в типографии было уже не 7 прессов, а 13.

Из 1200 бумажных экземпляров сохранилось 452, некоторые полностью в восьми томах, некоторые частично. Обычно Полиглотту покупали богатые коллекционеры, рассматривавшие ее как символ статуса и как денежную инвестицию, сами же обычно не могли прочесть в ней ни слова. Или богатые ученые, осознающие ее научное и культурное значение. Покупали ее также церкви, монастыри, университеты. Некоторые экземпляры отправлялись с владельцами в дальние путешествия. В 1582 году Полиглотта оказалась в Китае, в багаже известного иезуитского миссионера Маттео Риччи – первого европейца, получившего доступ в Запретный город.

Из 13 пергаментных экземпляров сохранились 11. Шесть из них Филипп II хранил в своей библиотеке, остальные раздарил родственникам, высокопоставленным придворным и другим важным людям вроде папы римского. Их можно увидеть в королевской библиотеке – та самая пергаментная Полиглотта, из-за которой было столько споров. В той же библиотеке лежит маленькая книга стихов, прославляющих короля, которую Плантен послал монарху в 1556 году. Лично им написанная, отпечатанная и переплетенная. Она – доказательство высокого мастерства Плантена как печатника и переплетчика. А Полиглотта – доказательства его ведущей позиции в мире XVI века как издателя и капиталистического предпринимателя.

Королевский прототипограф

В 1567 году Филипп II поручил герцогу Альбе вернуть Нидерланды в лоно католической церкви, и тот, как мы знаем, воспринял задание со всей серьезностью. Среди прочих мер он в 1570 году по указу короля выпустил новый эдикт о еретических текстах, ужесточающий, в том числе, условия для типографов. Для массового распространения этот документ был отпечатан в типографии Officina Plantiniana.

19 мая 1570 года появился ордонанс, вводящий в Нидерландах должность королевского прототипографа, в чьи обязанности входили контроль и надзор за рынком печатной продукции. Он имел полномочия утверждать и отрешать от профессии мастеров и подмастерьев, должен был проверять их благонадежность, нес ответственность за содержание изданий и контролировал, проходят ли они цензуру. И кто же получил эту должность? Человек, восемь лет назад обвиненный в государственной измене и ереси. Большой друг кальвинистов, когда-то рассердивший сестру короля изданием псалмов, с которыми они теперь шли в бой. Тайный фамилист, еще три года назад иногда печатавший для секты. Главный спонсор преступной типографии в Вианене, в 1567 году дрожащий – обоснованно! – за свою жизнь, опасаясь ареста полицией Альбы, с которым теперь предстояло работать. Лучшей кандидатуры и представить себе невозможно. Как все причудливо переплеталось в XVI веке!

А может, это и вправду лучшая кандидатура? Став руководителем королевского издания Полиглотты, которая, вполне возможно, на самом деле спасла ему жизнь, Плантен на этом не остановился. Он решил не прятать голову в песок, надеясь тихо пересидеть правление Альбы. Сделаться незаметным у издателя его ранга все равно не получится. Поэтому он предложил «Железному герцогу» свои услуги по печати официальных документов. Испанской администрации как раз нужен был кто-то для этой цели. Кроме того, герцог надеялся восстановить уничтоженные в ходе иконоборческого восстания религиозные книги. И кандидатуру крупнейшего типографа Европы, друга Габриэля де Сайяса и кардинала Гранвелы, печатающего Королевскую Библию, он рассматривал для этого в первую очередь. И не только для этого…

Назначение Плантена было частью плана Филиппа II: король стремился установить контроль над книжным рынком мятежной страны, прежде всего, искоренить издателей и книготорговцев, склонных к ереси и антиправительственной деятельности. Королевские Плакаты и действия Альбы не приносили желаемого результата, запрещенные тексты продолжали появляться. А кто же самая значительная фигура этого книжного рынка? Кто способен печатать еретические книги огромными тиражами, распространять их по всей Европе и тем самым доставить короне больше всего неприятностей? Пусть попробует это сделать в должности прототипографа! Зачем тратить силы на его преследование? Пусть он контролирует сам себя, да и всех остальных тоже. Собственно, королевский печатник в Нидерландах уже существовал: в 1560 году им стал Виллем Сильвиус из Антверпена. Он продолжал именоваться королевским типографом, но теперь был еще один – глава всей отрасли.

* * *

Итак, по новому эдикту каждый печатник и издатель должен быть утвержден королевским прототипографом. Для этого нужно, во-первых, свидетельство о благонадежности – что он добрый католик и в преступлениях не замечен – от церковных и светских властей. Во-вторых, любой работник типографии теперь обязан иметь свидетельство, подтверждающее владение профессией. Последнее гильдия расценила как грубое вмешательство в свои дела. Долгое обучение ремеслу и экзамены на подмастерье и мастера уже служили гарантией того, что человек профессию освоил. До сих пор правители никогда не занимались подобными вопросами: цехи и гильдии для того и существовали, чтобы регулировать отрасль, при необходимости власти обращались к их руководству.

Это был важный шаг от феодальной цеховой экономики к централизованной государственной экономической политике: власти решили взять на себя регулирование рынка труда. Королевские патенты для типографов уже существовали во Франции, теперь Филипп II последовал примеру своего французского коллеги. Мы привыкли к тому, что все важные профессии официально сертифицируются и у их обладателей имеются документы государственного образца, но в XVI веке эта идея была в новинку. И означала столько дополнительной бюрократии! Мало выдать всем документы – каждого ведь нужно как-то проверить. Но как? Эту проблему испанские власти взвалили на Плантена.

Помимо прочего, эдикт говорил, что религиозные издания теперь могут печатать и продавать не все типографы, а только некоторые. Самые благонадежные. Это был серьезный передел отрасли, ведь более половины всех издаваемых в Нидерландах текстов попадала под это определение. То есть испанцы просто взяли половину рынка – и отдали ее нескольким избранным. Избранные, в число которых попал и Плантен, конечно, торжествовали, но для остальных это оказалось страшным ударом.

Книговладельцы теперь не просто были обязаны сдавать властям запрещенные книги. Любые издания, могущие содержать запрещенные пассажи, необходимо было сразу же предоставлять на проверку цензорам. Книг было много, цензоров не так много, поэтому ждать обратно их приходилось долго. Но, в принципе, допускалось, чтобы владелец сам проводил цензуру тех запрещенных отрывков, о которых ему было известно, цензор потом лишь проверял.

Самый ранний известный портрет Кристофа Плантена. Гравюра Филиппа Галле в его альбоме знаменитых людей, 1572. Здесь Плантену около 52 лет

Плодами информационной революции пользуются не только добропорядочные граждане. Опасная информация распространяется с той же скоростью, что и полезная. С появлением интернета специальные государственные органы занимаются интернет-цензурой. Каждая страна по-своему решает, какие сайты подвергнутся блокировке. Что считать опасным?

Ненормативную лексику, оскорбления, клевету?

Интернет-пиратство и нарушение авторских прав?

Детскую порнографию и группы самоубийств?

Пропаганду экстремизма и терроризма?

Призывы к свержению государственного строя?

Критику правительства? Социальные сети?

В США и Европе идет борьба с распространением детской порнографии и экстремистских материалов, а также (особенно в США) с интернет-пиратством.

В Китае действует так называемый The Great Firewall of China или «Золотой щит», введенный для фильтрации содержимого сети и ограничения доступа к нежелательным зарубежным ресурсам. Блокируются Google, Wikipedia, Facebook и Twitter, все пользователи китайских соцсетей должны предоставлять при регистрации паспортные данные. Власти пресекают деятельность в интернете религиозных и политических антиправительственных группировок и вообще критику правительства.

В конституции Ирана говорится, что в СМИ нельзя применять «разрушительные и антиисламские практики», есть закон, по которому нельзя затрагивать темы, наносящие вред основам Исламской республики. Как и во многих исламских странах, интернет подвержен жесткой цензуре. Соцсети и Instagram блокируются, контент фильтруют на предмет несоответствия государственной идеологии. Вне закона находятся любые сексуальные и политические сайты, информация о правах женщин и блоги. Запрещен доступ к Wikipedia, Facebook, YouTube и Twitter. В Афганистане в интернете запрещено все, касающееся алкоголя, азартных игр, сексуальной тематики, а также Facebook, YouTube и Twitter. Среди стран с жесткой интернет-цензурой можно назвать также Мьянму, Вьетнам, Тунис, Саудовскую Аравию и Северную Корею.

Впрочем, цензура не равна цензуре. В одних случаях цензор вымарывал запрещенные пассажи густыми чернилами, заклеивал бумагой или даже обрезал ножницами, так что прочитать их шансов не оставалось. В других – просто проводил тонкую линию по словам, так что они все равно оставались читаемыми. Это если текст был не слишком крамольным, но требовалось предостеречь читателя, что информация неправильна и потенциально опасна. На деле, понятно, такая цензура служила рекламой самых интересных мест в тексте. В одном из сохранившихся собраний сочинений Эразма Роттердамского – запрещенного автора, имя которого даже нельзя было указывать на книгах, – «проблемные» места в греческом издании Нового Завета зачеркнуты очень тонкой, почти незаметной линией. Цензурировал его никто иной, как Бенито Ариас Монтано. Как королевский чиновник и инквизитор он должен был заботиться о соблюдении формальных требований Индекса, который сам же и составлял, но на практике соблюсти их можно было и вот таким необременительным способом.

Как замечает Сандра Лангерайс, усердие цензора решающе зависело от статуса владельца книги. Что насчет порчи собственности? Книги стоили дорого. Их рассматривали не только как источник знаний, но и как ценность и капиталовложение. А тут является цензор с чернилами или, того хуже, с ножницами… Испортит он ценное имущество, а через несколько лет запрещенные абзацы могут вновь разрешить.

* * *

То, что книжную отрасль ждут трудные времена, Плантен констатировал еще в 1569 году – об этом он рассуждает в одном из писем Гранвеле. Тому самому, которого голландцы в свое время так боялись и ненавидели. С приходом Альбы оказалось, что это был добрый и очень приличный человек. Кардинал живо интересовался происходящим в Нидерландах и полагал действия Альбы неправильными, предостерегая своего монарха, чтобы тот не позволял герцогу насилия в отношении протестантов и особенно не давал проводить беспардонные конфискации. Голландцы слишком независимы и самостоятельны, у них слишком развито самоуправление, чтобы они позволили обращаться с собой, как с рабами, даже если у герцога есть армия. Вы доиграетесь, предупреждал Гранвела, и оказался прав: скоро Антверпен примкнет к Генеральным Штатам в войне за независимость.

«Времена у нас настали трудные. Особенно плохо, что образованные люди больше не находят в себе мужества покупать книги, а многим кажется, что чтение и люди, которые его продвигают, – это против Бога и природы. Дай Бог чтобы хорошие и достойные не погибли вместе с мятежниками и упрямцами»[108]. Плантен написал это через неделю после того, как 19 марта 1569 года полиция Альбы провела зачистку всех книжных лавок и типографий Антверпена. Каждую из них обыскали, изъяли огромное количество книг, внесенных в Индекс или просто хоть чем-то подозрительных. По иронии судьбы, каждая «спецкоманда» для выявления преступных изданий получила копию Индекса, отпечатанную в «Золотом компасе». Всю запрещенную продукцию сожгли на главной площади, а ту, насчет которой были сомнения, после проверки цензорами издателям не вернули, а продали с аукциона, деньги ушли в казну Альбы. Кроме того, арестовали пятерых типографов и книготорговцев.

И в это неспокойное время Плантену настойчиво предлагают сомнительное удовольствие стать прототипографом, чтобы надзирать за книгопечатанием в Провинциях. И он после некоторых раздумий соглашается. Испугался? Встал на сторону испанцев? Может быть, дело в деньгах? В жажде власти? А мог ли он отказаться?

От короля зависело финансирование Полиглотты, и там не все шло гладко, не стоило злить Филиппа, отвергая должность. Герцога Альбу тоже расстраивать не стоило. А теперь он даже мог позволить себе написать раздраженное письмо королю, где без обиняков заявлял, что ему нужна не должность, а деньги: не пора ли оплатить заказ? Он пошел навстречу Его Величеству, и эта работа, хоть и почетная, отнимает много времени, даже при том, что в помощь ему выделены два клерка и нотариус.

Были, видимо, и другие соображения: если уж кто-то все равно займет этот пост, пусть лучше он, Плантен, а не какой-нибудь фанатик, который отправит на казнь многих коллег. Не можешь предотвратить – возглавь. Самому богатому и одновременно веротерпимому городу испанских Нидерландов Альба уделил особое внимание, чем сильно испортил деловой и интеллектуальный климат Антверпена. Богатые торговцы и знаменитые ученые перестали приезжать, а те, кто жил здесь раньше, уезжали один за другим. Он уже не был таким чудесным местом, как когда-то. Особенно для печатников.

В такой ситуации уже то, что Плантен никогда не тянул с выдачей свидетельств о профпригодности, было его немалой заслугой. Те пятеро арестованных в марте 1569 года – городской суд сумел затянуть следствие так, чтобы они попали под амнистию церковного суда летом 1570 года. Правда, к тому времени один из них умер в тюрьме, другой был уже при смерти и умер сразу после выхода из заключения. Двум из трех оставшихся Плантен как прототипограф без всяких проволочек выдал свидетельства, чтобы они могли быстрее вернуться к работе.

Всего за его подписью до 1576 года выдано 62 свидетельства мастера. Ему также удалось разработать процедуру экзамена на звание печатника. В 1571 году он через Монтано смог пролоббировать в Мадриде основание в Антверпене королевской типографии и библиотеки. Герцог Альба даже издал указ, который разрешал открыть при королевской типографии школу печатников и объявлял о строительстве особого здания для нее. В результате последующих событий, правда, ничего из этого не было сделано.

Этот пост не принес Плантену никаких преимуществ. Он был почетен, но никак не оплачивался. Может быть, испанцы надеялись, что он найдет способ заработать на выдаче свидетельств и проверке патентов? К тому же Плантен оказался между молотом и наковальней: интересы короля против интересов коллег. В среде типографов новость о его назначении была встречена хмуро: «Теперь, когда мы точно выяснили, что Вы назначены Его Величеством на новый пост, поздравляем Вас с этой честью от имени всех нас, и не будете ли Вы так любезны, объяснить нам, что мы теперь должны делать? Когда Вам будет удобно принять нас, чтобы проинспектировать и утвердить, как того требует новый эдикт? – язвительно спрашивают лувенские печатники в поздравительном письме. – Не будете ли Вы так любезны ответить как можно быстрее? Это все. Всех благ»[109].

Плантену приходилось иметь дело с руководством гильдии, которое было не в восторге от королевских нововведений, и даже с объединениями подмастерьев – прообразами профсоюзов. Профсоюзами в современном понимании они не были, но подмастерья держались вместе и иногда могли выдвигать свои требования мастерам. Все-таки это были не безграмотные крестьяне или разнорабочие: корректоры и наборщики – своего рода элита, люди умные и образованные, которые не позволят обращаться с собой, как со скотом.

Звание прототипографа не способствовало его популярности в Антверпене, хотя он, как мог, пытался выторговать у Альбы различные преимущества для печатников, да и в целом для города. Через пару лет Плантен попросил об отставке, потому что издатели бойкотировали эдикт и отказывались предоставлять свои тиражи на проверку.

Что касается финансовой стороны вопроса, то помимо административных документов он получил право печатать Индекс запрещенных книг, который становился все более объемным и строгим. Забавно, что там нашлось одно из его собственных изданий 1566 года: Reynaert de Vos – известный еще с XIII века голландский эпос про хитрого лиса Рейнарда. Книга была раскуплена вся, и Плантен выпустил второе издание, голландско-французское, с 72 иллюстрациями, для чего заказал новенькие гравюры. Теперь, следуя Индексу, он должен был уничтожить еще лежащие на складе 950 очень недешевых экземпляров. Из 1600 книг до наших дней сохранились только две.

Сотрудничество с властями – дело довольно прибыльное. Стабильный и безрисковый заработок: тираж делается на заказ, типографу не нужно беспокоиться о том, будет ли он продан, – часто он вообще не предназначен для реализации на рынке. Оплата происходит деньгами, ценным имуществом, должностью или даже пожизненной пенсией. На титульном листе он ставит свое имя – это очень полезно для деловой репутации. Как правило, выплачивается некая авансовая сумма на производственные расходы. Отличная практика. Если только все пойдет, как надо. А то бывают случаи – и довольно часто, – что заказчик просто забудет расплатиться или сам окажется в сложной финансовой ситуации. Даже у монархов не всегда есть деньги, иногда они сами сидят по уши в долгах. В таких случаях издатель может считать, что ему повезло, если соизволят сделать ему хоть какой-то ценный подарок. При этом возможности заставить городские власти или правителя заплатить по счету у типографа не было никакой – не в суд же подавать!

Прототипографом он пробыл около шести лет – до того момента, как испанцы временно потеряли контроль над Антверпеном и Нидерландами. И тогда Плантен избавился от своих административных обязанностей с облегчением. После восстановления испанской власти в городе король так и не подтвердил его полномочии, так что это звание осталось почетным титулом и элементом рекламы его изданий.

Блеск и нищета типографического гиганта

Душным августовским днем 1572 года Кристоф Плантен в своем кабинете склонился над бухгалтерскими книгами и напряженно думает, пытаясь решить: что делать? Горы счетов от поставщиков лежат неоплаченными. Он набрал ссуд на тысячи гульденов, и теперь типография вся в долгах. Испанский король по счетам не платит – и не только за Полиглотту. Некоторых сотрудников он уже уволил. Итак, скольких еще придется отпустить? Сколько прессов он может себе позволить держать в рабочем состоянии, а сколько придется остановить? Но ведь у него текущие заказы, которые необходимо закончить в срок! Так что же – опять печатать за свой счет? Он тянется к шкафу: нужно посмотреть бухгалтерские книги торгового дома – какую сумму можно взять оттуда без ущерба для коммерческих дел?

От тяжелых раздумий его отвлекает какой-то шум в доме: возбужденные, тревожные голоса… Он идет посмотреть, что случилось, и узнает страшную новость: в Париже – резня, настоящая кровавая бойня, множество убитых! Как? Почему? Что случилось? Неизвестно, пока ничего неизвестно, но счет жертв идет на тысячи! Жанна в отчаянии смотрит на мужа: Катарина! Мадлен! В Париже живут две дочери с мужьями… Что с ними? Что с Пьером Порре?

* * *

За пять лет 1567–1572 издательский дом Officina Plantiniana совершил впечатляющий скачок: 5 печатных прессов в начале 1567 года, 6 в 1568 году, 10 в 1569 году, 11 в 1571 году и 13 в 1572 году. Ни одна из типографий Европы не могла и близко сравниться с ним.

С 1567 года Плантен через Гранвелу начал переговоры с папой римским о монопольной привилегии на печать религиозной литературы – искал новые рынки. Отдельные заказчики – это прекрасно, но печатать для таких институтов, как монархия и церковь, – высшая ступень карьеры для любого типографа. Борьба за папские заказы шла нешуточная. У каждого крупного типографа имелся свой покровитель в Риме, который лоббировал заказы, – кардиналы, епископы. И не всегда Плантену удавалось одержать верх, ведь у него были конкуренты со всей католической Европы.

В октябре 1568 года пришла новость о получении папской привилегии на печать новой версии бревиария для Нидерландов. Еще не дожидаясь официального подтверждения, Плантен посадил наборщиков за работу и начал печатать, как вдруг письмо от Гранвелы: эта версия бревиария не окончательная, будут внесены еще изменения. Поторопился. 22 ноября наконец пришел папский патент, и с января 1569 года из типографии начали выходить бревиарии в окончательной версии. В июле 1570 года он добился новой папской привилегии – исключительных прав на печать бревиариев для Нидерландов, Венгрии и католических немецких земель. Это очень крупный заказ, обещающий принести много денег. К тому же очень престижный, из тех, что приводят к типографу множество новых клиентов.

В это же время он узнает, что Филипп II ведет с папой переговоры о том, чтобы, наконец, утвердить и напечатать литургические книги для Испании и колоний. Да это же золотое дно! Плантен немедленно подключает все свои связи: в январе 1569 года монополия для Нидерландов, 1 февраля 1571 года монополия на бревиарии и миссалы (один из видов католических литургических книг) в Испании и – вот это удача! – в заморских колониях. Больше никто не мог напечатать многотысячные тиражи такого хорошего качества и так быстро. Он расчехляет прессы, стоящие без дела со времен иконоборческого восстания, и начинает работу. В 1572 году у него 13 печатных прессов, и этого количества не хватает – Плантен арендует прессы у других типографий, чтобы печатать быстрее. Испанский монарх теперь выступает не в качестве спонсора, а в качестве заказчика. Отпечатанные книги отправляются прямо к нему – в Испании и колониях всю книготорговлю в те времена контролирует сам король.

За 1571–1572 годы Плантен поставил Филиппу литургических книг почти на 10 000 гульденов. Практически все его прессы, не занятые Полиглоттой, печатали литургические книги для испанского монарха. Всего с 1571 по 1576 год Плантен напечатал для короля книг на 100 000 гульденов! А кроме этого – множество обычных изданий, на которые всегда был спрос на рынке, огромными тиражами.

Однако впечатляющие суммы заказов не должны вводить в заблуждение: они вовсе не означали, что типограф эти деньги своевременно и в полном размере получил. 1570-е годы – это самое активное время для «Золотого компаса», время расцвета, но и время тяжелого кризиса. В Нидерландах бушует война. Армия Вильгельма Оранского перешла границу со стороны Германии, идут серьезные бои. Морские гёзы блокировали Шельде, взяли несколько портов. Антверпен не подвергся ни осаде, ни разграблениям, но в окрестностях бродят солдаты, наемники и просто всякий сброд, на дорогах некогда процветающего региона теперь небезопасно, блокада приостановила морское сообщение. Своевременный подвоз материалов и доставка продукции заказчикам стали настоящей проблемой. Торговля замерла. Экономика в кризисе. Книги не покупают. А деньги от испанского короля почти перестали поступать – у него сейчас другие заботы и множество военных расходов.

Плантен пишет монарху вежливые, но требовательные письма с упреками: деньги, ему срочно нужны деньги, Его Величество обязан расплатиться, иначе «Золотой компас», если он будет держаться всех сроков по заказам, ждет крах!

Финансовые беспокойства не проходят даром: с 1572 года в корреспонденции типографа появляются жалобы на здоровье. Видимо, проблемы серьезные. События в Париже также не способствуют хорошему самочувствию: новость о Варфоломеевской ночи дошла до Антверпена быстро, а вот подробности – далеко не сразу. Он долго терзался, пока не получил успокаивающих вестей: с его близкими все хорошо, книжная лавка и торговые дела тоже не пострадали. Но его здоровье пошатнулось еще больше.

Возможно, в письмах к испанскому двору Плантен несколько сгущает краски, и он бы не обанкротился, учитывая собственные издательские проекты и торговый дом. Это был кризис, но не экстраординарный. Но в августе 1572 года он увольняет большую часть персонала – оставляет только 13 из 46 работников, жалуясь де Сайясу, что без королевских денег предприятие идет ко дну. Это была своего рода забастовка. Не хотите платить? Хорошо, я останавливаю производство и отпускаю тех сотрудников, которые заняты на ваших заказах. В ноябре он вновь наймет 10 человек, а к началу 1573 года в типографии уже будет больше работников, чем до августа 1572 года.

Литургическая продукция для Филиппа II достигла своего пика в 1573–1575 годах. В 1574 году он даже столкнулся с дефицитом бумаги: опустошил все склады своих поставщиков и не знал, где взять еще. Иногда приходилось отказывать частным клиентам просто потому, что все прессы оказывались заняты. В 1574 году у него было, по меньшей мере, 16 прессов и 55 работников. Это его самый продуктивный год за всю карьеру.

Испанский король был его самым крупным заказчиком. Но и самым капризным и ненадежным. Вот Плантен вежливо, а может быть, даже немного снисходительно объясняет ему, почему невозможно напечатать слишком крупный тираж бревиария в пергаменте: рассказывает о производстве пергамента, приводит методики расчета. Но король не понимает: почему нельзя напечатать столько книг сразу? В XVI веке книгопечатание для обычного человека остается непостижимой сферой высоких технологий, доступной лишь немногим посвященным. В другой раз король интересуется, почему в книге большого формата на странице столько же текста, сколько в той же книге меньшего формата? Нет ли тут каких махинаций? Не пытается ли Плантен таким образом выжать из него лишних денег? Снова те же сомнения, что и при издании Полиглотты. Типограф терпеливо объясняет, разбирая обвинения пункт за пунктом. При этом король не платит вовремя. Плантену приходится брать кредит за кредитом, о чем он не забывает напомнить своему высокому клиенту.

В письмах к испанскому двору он неизменно жалуется на задержку платежей и сетует на нехватку денег. Впрочем, как считает Леон Воэ, скорее по инерции, чем всерьез: он давно понял, что только так, постоянно жалуясь, понукая чиновников и угрожая прекратить печать, можно заставить казначеев Филиппа II платить. Тогда это работало именно так. Содержание двора и войны быстро съедали королевский бюджет, казначеи выкручивались, как могли, по возможности откладывая оплату каждого счета. Только под страхом королевского гнева – если типограф напишет королю, что остановил печать, – их можно было заставить выложить требуемые суммы. К 1575 году король почти совсем перестал платить. Плантену пришлось продавать запасы бумаги, чтобы выдать работникам жалованье. Он шлет де Сайясу гневные письма, угрожая распродать на аукционе последний тираж в 3000 экземляров, за который денег не получил. С большим трудом королевскому представителю в Брюсселе удается отговорить его.

Компания Германа Холлерита ТМС возникла в период длительной депрессии 1873–1896 годов и добилась успеха благодаря крупному госзаказу, сделав себе имя на обработке данных переписи населения США 1890 года. Когда этот источник прибыли иссяк, пришлось заняться коммерческими разработками. После слияния в 1911 году с двумя другими фирмами она выпускала системы учета рабочего времени, весы, автоматические резчики мяса и перфокартное оборудование, с 1924 года получив название IBM.

Правительственные заказы помогли компании удержаться на плаву во время Великой депрессии, когда она не просто умудрялась платить всем сотрудникам, но и продолжала исследования, и во время войны, когда она занималась производством оружия. В 1943 году она выпустила первый американский цифровой компьютер Mark I.

В 1950-х годах, выполняя крупный государственный заказ на компьютеры для системы отслеживания и перехвата бомбардировщиков, IBM получила доступ к научным разработкам Массачусетсткого технологического института. И в 1956 году выпустила устройство RAMAC 305 – прообраз современного жесткого диска, весом 900 килограмм и емкостью 5 Мбайт.

В 1964 году выпускает компьютер System/360 – начало новой эпохи, прообраз современных ПК. Это был самый дорогой частный коммерческий проект в истории.

IBM всегда активно сотрудничала с правительством в гражданских и военных заказах. Она участвовала в космических проектах Gemini, Apollo и Space Shuttle, разрабатывала технологии безопасного хранения данных на пластиковых картах и многое другое. Тем временем она стала одним из локомотивов информационной революции: языки программирования, базы данных, жесткий диск, флоппи-диск, лазерный принтер, персональный компьютер IBM PC, портативный компьютер IBM Portable PC, линейка ноутбуков ThinkPad, превратившаяся в Lenovo. Огромное количество научных открытий, пять нобелевских лауреатов по физике – за изобретения, сделанные в стенах этой компании.

При этом в истории компании достаточно кризисов.

С 1969 года против IBM велось крупное судебное разбирательство из-за нарушения антимонопольного законодательства, закончившееся не в ее пользу. В конце 1980-х годов она получила самую большую прибыль в своей истории, а уже в 1990 и 1991 годах – по 1 миллиарду убытков, а за 1992 год – даже 8,1 миллиарда долларов – самый большой корпоративный годовой убыток за всю историю США.

Все же, несмотря ни на что, Officina Plantiniana развивается, достигая невиданных доселе масштабов. В мире не будет типографии крупнее вплоть до конца XVIII века, когда индустриальная революция в корне поменяет подход к производству. Но пока типографический гигант разрастается, быстро ухудшается здоровье его основателя. Случалось и раньше, что напряженная работа и нервы приводили к сильным коликам, теперь же все стало настолько плохо, что Плантен уже не мог прямо стоять. В 1573 году он, судя по письмам, в течение полугода каждый день страдал от колик. Но к 1575 году у него в типографии 22 пресса (в некоторых письмах де Сайясу он говорит даже о 23) и 150 сотрудников – такого мир еще не видел.

* * *

Крупными заказами от испанского короля и папы римского деятельность Плантена не ограничивается. Он по-прежнему печатает все, на что есть спрос, причем самого лучшего качества и самыми большими тиражами. Кроме продукции широко потребления вроде молитвенников, песенников, альманахов, календарей и прочего он выпускает научные книги. Больших прибылей они не приносят, но где сейчас была бы наука, не появись тогда эти массовые и доступные для большинства студентов и ученых издания?

Например, он напечатал французское издание Theatrum Orbis Terrarum Абрахама Ортелия – великого картографа, жившего в Антверпене. Это был первый в истории географический атлас мира современного типа. Первую публикацию сделал в 1570 году антверпенский коллега Коппенс ван Диет, Плантен же позаботился о том, чтобы этот важнейший научный труд стал известен всей Европе. Впрочем, в данном случае никаких финансовых рисков он не нес: все свои издания – у Плантена и других типографов – Ортелий оплачивал сам. Гравюры, с которых печатались карты, принадлежали ему, так что время от времени Ортелий просто заказывал атлас в одной из типографий и платил только за печать, получая всю прибыль. На титульном листе стояло его имя как автора и редактора, ниже – имя издателя. Черно-белый атлас стоил в книжной лавке Плантена 9 гульденов, цветной – 19.

Другие проекты – из тех, куда он вкладывал собственные деньги, – далеко не всегда заканчивались успешно. Один из крупнейших провалов Плантена – знаменитый анатомический атлас Везалия, классика медицинской науки, ознаменовавший революционный прорыв в анатомии. Впервые он был издан в 1543 году в Базеле и сразу стал хитом продаж, во многом благодаря возникшей вокруг него полемике. Везалий исправил ошибки и опроверг многие выводы Галена – главного авторитета в медицине последней тысячи лет. Карл V назначил анатома своим лейб-медиком. Тут же нашлись специалисты, называющие его шарлатаном и пытающиеся всячески очернить. Дискуссия по общественно значимым вопросам тогда уже шла через печатное слово – и так будет последующие 500 лет, лишь в последние десятилетия она переместилась в интернет. Противники Везалия бросились к типографам – печатать обличающие памфлеты и «научные» опровержения, основанные на трудах Галена. Печатники несказанно обрадовались, ведь тут же понадобилось переиздавать и Галена. Да и самого Везалия как скандального автора начали публиковать широко. Авторских прав в современном понимании еще не было, так что любой мог попытаться напечатать его труд.

Плантен стал планировать публикацию в начале 1560-х годов, заказал медные гравюры, но тут грянули обвинения в ереси. В 1566 году он вернулся к этой идее, подготовив качественное издание с отличными иллюстрациями и отпечатав небольшой тираж, который из-за политических беспорядков коммерческого успеха не имел: понадобилось три года, чтобы продать 352 экземпляра, причем большинство из них были реализованы в его парижской лавке.

В 1568 году он решил переиздать атлас на голландском. И в этот раз даже не стал возиться с комбинированием изображений и текста, просто напечатал все иллюстрации одним блоком в конце книги. Это упростило процесс печати, но связь между текстом и иллюстрациями оказалась полностью потеряна, атлас стал неудобен в работе. Кроме того, выяснилось, что имеющиеся у него медные гравюры содержат ошибки. Художники и граверы медицинского образования не имели, поэтому их совершенно не волновало, слева или справа у человека сердце и из какого желудочка выходит аорта. Чтобы отпечаток совпадал с эскизом, на саму пластину рисунок наносится зеркально. Похоже, в мастерской решили сэкономить время, скопировав некоторые рисунки на медные пластины, как есть. В результате зеркальными получились отдельные иллюстрации в книге. На что знаменитому издателю поспешили указать ученые ведущих университетов – его самые любимые клиенты. Это был позор. Еще позорней было, что он не мог немедленно исправить ситуацию: денег на новые гравюры не было, да и ошибки показались ему не такими уж важными, и в издании 1568 года оказались те же самые зеркальные изображения. Только в 1570-х годах Плантен смог переиздать латинскую версию атласа, где все было исправлено. То есть почти все.

* * *

«Я происхожу не из этой страны, поэтому не в состоянии говорить на ее языке так, как полагается»[110], – признается Плантен за пару лет до того, как из его типографии вышел первый в мире голландско-латинский словарь Dictionarium Teutonico-Latinum – важная веха в становлении голландского языка. В его семье всегда говорили по-французски, хотя в Антверпене он прожил 40 лет. Здесь выросли его дочери – три из пяти вышли замуж за голландцев, которые, судя по семейному архиву, переписывались с женами и тестем также на французском. В письмах женщин мы находим смесь из хорошего французского и часто плохого голландского: похоже, писать на этом языке они так и не научились, хотя, вполне возможно, разговаривали неплохо.

Разговорным языком – невозможно выяснить, насколько хорошо – наверняка владел и Плантен. Как любой образованный человек, он знал латынь – международный язык общения, а также испанский. Но, по утверждению Сандры Лангерайс, не сохранилось ни одного письма, собственноручно написанного им по-голландски. Для этого он прибегал к помощи зятьев. В современном мире мигранты умудряются жить в стране десятилетиями, почти не зная местного языка. Да и в Антверпене XVI века незнание голландского не было серьезной преградой для ведения бизнеса, потому что образованные люди говорили на французском и латыни. Однако Плантен, переехав, все же пытался его выучить, даже нанял учителя, но больших успехов не достиг.

Возможно, голландские слова оказались слишком грубы и тяжеловесны для его сознания, привычного к романским языкам. А может, дело было в том, что учебников голландского попросту не существовало. Не было и ни одного словаря. Попробуйте без них выучить язык, особенно научиться писать. Обучение сводилось к тому, что он повторял за учителем отдельные слова или целые фразы. В предисловии к своему словарю он пишет, что вначале с энтузиазмом собирал и записывал голландские слова, их значение и употребление, однако быстро понял, что это занимает слишком много времени. Кто-то другой так бы и продолжал зубрить этот список, но Плантен быстро догадался, что он не один такой. Антверпен притягивал тысячи иностранцев, и почти всем им голландский был необходим если не для работы, то хотя бы на бытовом уровне: снять жилье, пошить одежду, купить еды.

Необходимость разговорников и словарей была очевидна. То есть очевидна она была бы для современного человека, но в XVI веке Плантен, видимо, был первым, кто распознал эту новую рыночную нишу. И первым, кто выпустил французско-голландский разговорник для бытового общения. А за ним последовал и словарь. Нужно ли говорить, что товар мгновенно нашел спрос? А издатель поставил себе цель, научно описать и систематизировать голландский язык.

До словарей, изданных в Officina Plantiniana, голландский считался скорее не языком, а одним из нижненемецких диалектов, да и единого голландского, строго говоря, не существовало. В разных провинциях говорили по-разному. Если образованный житель Нидерландов хотел что-то написать, то он писал на латыни, реже на немецком или французском. Никто толком и не знал, как правильно пишутся голландские слова. Парадоксальная ситуация, но, если принять во внимание, что читать и писать вообще умели немногие, а писать умело еще меньше людей, чем читать, то все становится на свои места. Плантен решил сделать голландский полноценным языком, на котором можно писать и который легко учить. Он стал искать редактора, и нашел, сделав, как показала история, правильный выбор. Он вообще отличался умением подбирать людей и находить отличных специалистов, которые при этом не стоили ему много.

В современной Европе все просто: пересекаешь границу – и там уже говорят на другом языке. Проезжаешь следующую – и опять новый язык.

В XVI веке Европа – пестрый ковер диалектов, плавно перетекающих друг в друга. Географически близкие диалекты были похожи, далекие – различались довольно сильно. Единых национальных языков еще не было. Одна страна – один язык?

В XVI веке люди еще не называли себя французами, немцами, итальянцами или голландцами.

На вопрос о происхождении человек отвечал, что он саксонец, баварец, брабантец, гасконец, венецианец… Только после того как в европейских странах появились единые письменные стандарты языков, стали формироваться национальное самосознание и национальные государства.

До XVI века писали и печатали за редкими исключениями на латыни. С ростом грамотности и распространением книгопечатания появилась потребность в книгах на языках, которыми пользовалось большинство. Раньше на них писали мало, единых правил не было, теперь же возник целый ряд вопросов, касающихся правописания, грамматики, синтаксиса: как это правильно пишется?

И именно персоналу типографий пришлось разрабатывать некие единые стандарты. Можно было, конечно, печатать все прямо так, как приносят авторы. Но печатниками владели не столько гуманистические, сколько практические соображения: если во всей стране «действует» одна версия языка, то готовить издания становится намного проще, тираж можно сделать больше.

Книги на едином языке можно продавать по всей стране, в то время как текст на региональном диалекте найдет спрос только в данном регионе.

Корнелис Килиан изучал латынь, греческий и древнееврейский, а также право в Лувенском университете. А затем отправился в Антверпен и поступил в недавно основанную типографию Плантена подмастерьем. Точно неизвестно, когда именно это произошло, но в 1558 году он уже был первым ассистентом, а в 1565 году главным корректором. Работа корректора тогда подразумевала не обычную проверку правописания и грамматики, а скорее то, что сегодня называют научным лекторатом, то есть еще проверку стиля и содержания. В те времена это было почетной и хорошо оплачиваемой работой для ученого-лингвиста. В лице Килиана Плантен также нашел прекрасного редактора, который впоследствии активно участвовал в издании Полиглотты. А еще он был весьма успешным поэтом и переводчиком, впервые перевел на голландский многие известные книги того времени. Другая интересная сторона его жизни: с началом восстания Килиан работал переводчиком для голландской разведки, переводил перехваченные испанские документы.

Первый двуязычный словарь – немецко-латинский – вышел в 1477 году в Венеции. Плантен поставил Килиану задачу создать франко-голландский словарь, по примеру латино-французского и франко-латинского словарей Этьенна. Килиан превзошел себя: в 1562 году выпустил не двух-, а четырехъязычный словарь: латинские слова были переведены на греческий, французский и голландский. Сам он составил голландский сегмент, для других же языков взял уже существующие работы. Словарь вышел анонимно, без имени составителя.

Но Килиан хотел идти дальше. В 1574 году он выпустил Dictionarium Teutonico-Latinum – первый голландско-латинский словарь на 12 000 слов. Он первым разъяснил связь голландских понятий с родственными словами из других языков, став, таким образом, пионером сравнительной лингвистики. Четырнадцать лет спустя во втором издании слов было уже в три раза больше. Кроме того, появились пояснения, какие слова в каких областях употребляются, а также этимологические объяснения голландских понятий. Сегодня это можно найти в любом хорошем словаре – после почти 400 лет эволюции, в начале которой стояли Этьенн, Килиан и Плантен. Кстати, именно Плантен придумал использовать в словарях разные шрифты для разных языков – готический для голландского, римский для французского, курсив для латыни. Казалось бы, очень простой трюк, но визуально сильно упрощает поиск. Он также первым стал выпускать словари карманных размеров, печатая их без особой роскоши: маленькие и недорогие – такие могли себе позволить студенты и ученые, торговцы и путешественники.

Через десять лет после смерти шефа Килиан, все еще работавший в «Золотом компасе», издал главный труд своей жизни, который готовил при его поддержке все прошедшие десятилетия, – Etymologicum teutonicae linguae. Это первый в мире толковый словарь голландского языка, который тут же стал важнейшим лингвистическим справочником эпохи и оставался им вплоть до конца XVIII века. На момент издания он был единственным в своем роде в Европе, и по его образцу позже составлялись толковые словари других европейских языков.

Для голландцев и бельгийцев Корнелис Килиан стал тем же, кем Владимир Даль с его толковым словарем для русского языка. И этот великий человек всю жизнь проработал в Officina Plantiniana. Причем не на самых лучших условиях. Само собой подразумевалась готовность к работе в любое время дня и ночи, лишь в 1570-х годах его годовой заработок вырос с 48 до 72 гульденов – квалифицированный подмастерье получал в два раза больше.

Титульный лист Etymologicum teutonicoe linguae – первого в мире голландского толкового словаря, с которого начался единый голландский язык

Впрочем, Килиан жил там же в «Золотом компасе», расходов на жилье у него не было. Сам он был убежден, что жалованье справедливое и условия труда хорошие. Полностью погруженный в работу, он оставался холостяком до 50 лет. Похоже, единственное, чего он хотел, – чтобы ему дали возможность заниматься лингвистикой. И тут Плантен действительно предоставил ему все, что нужно, даже за свой счет нанимал помощников.

Антверпен находился на границе Фландрии и Брабанта, там говорили на смешанном фламадско-брабантском наречии. Килиан разработал для этого диалекта правописание, систематизировал грамматику, описал этимологию слов – и получился голландский язык. Когда из-за политических событий в северные провинции устремились тысячи мигрантов, они несли с собой не только капиталы, но и язык. Со временем он стал официальным языком делопроизводства во всех провинциях, поднявшись над локальными диалектами. А еще Плантен множество раз переиздавал голландскую Библию, так что через пару десятилетий она была уже в каждом протестантском доме. Для распространения единого литературного языка она имела то же значение, что Библия короля Якова для английского или Библия Лютера для немецкого. Ведь Библия – это книга, по которой учились читать. Без Килиана и Плантена неизвестно, на чем говорили бы сегодня голландцы.

* * *

«Что касается меня, то я всегда считал, что образование молодежи и все, что с ним связано, как, например, написание и печатание книг, имеет для правителя большее значение, чем деньги или что бы то ни было»[111], – в письмах к де Сайясу Плантен развивает мысль об обучении грамоте детей из бедных семей за государственный счет, для чего предлагает издать учебник. Можно ли считать эту идею предвестницей концепции всеобщего школьного образования? Король интереса не проявил, тогда издатель попытался заинтересовать наследника престола: учебник будет способствовать не только распространению грамотности и знаний, но также и воспитанию у детей лояльности к власти, конкретно к их будущему правителю. Плантен старался объяснить Габсбургам, что источником образования для подданных должно быть государство, а не церковь. И что образованные и богатые подданные максимально заинтересованы в политической стабильности, ведь любые потрясения плохо сказываются на экономическом климате.

Когда не удалось ничего добиться от королевского двора, Плантен попробовал убедить школьную гильдию Антверпена, в зажигательной речи перечислив свои аргументы, почему всеобщее школьное образование на едином языке так важно для экономического процветания и политического мира в городе. Однако и здесь потерпел поражение.

Не то чтобы Антверпен был крупным образовательным центром, жители постоянно жаловались на нехватку латинских школ и требовали от властей открывать новые. Школы появлялись одна за другой, но своим интеллекуальным подъемом город был обязан скорее статусу торговой метрополии, куда стекаются товары и информация со всей Европы, и где образованные люди всегда найдут, чем заработать на жизнь, свободное время посвящая интеллектуальным занятиям.

С началом Контрреформации многие гуманисты вынуждены были покинуть Нидерланды, но Антверпен, даже когда они разъехались, остался центром гуманизма – не из-за присутствия самих гуманистов, а из-за книгопечатания, через которое распространялось их учение.

А центром гуманизма в самом Антверпене, без сомнения, являлся «Золотой компас». Похоже, все, кто в этом городе имел дело с наукой и образованием, были там частыми гостями, многие ученые из других городов и стран жили в этом доме какое-то время. Не имея образования и эрудиции Мануция, Плантен сумел окружить себя лучшими умами своей эпохи. Подобно тому, как Альд Мануций был печатником гуманистов в первой трети XVI века, он стал типографом гуманизма второй половины этого столетия. А типография превратилась в культурный центр международного значения, причем роль ее руководителя отнюдь не оставалась пассивной – Плантен оказался одним из тех, кто определял культурную жизнь Европы того периода.

Обширная международная корреспонденция Плантена впечатляет. Он общался со многими выдающимися умами Европы, причем не только по поводу публикаций их трудов, но и просто обмениваясь мыслями. А «Золотой компас» был чем-то вроде почтовой службы для ученых и гуманистов, особенно когда они хотели устроить дискуссию. Совершая частные и деловые поездки, его основатель всегда вез с собой сотни писем из всевозможных мест, адресованных множеству людей в той стране, куда он ехал, и на обратном пути также вез огромное количество писем. Его типография стала центром, куда стекались все знания, чтобы потом в форме печатной книги – на самом прогрессивном носителе информации – разлететься по миру. Для научно-гуманистического сообщества Европы она выполняла ту же функцию, которую сегодня выполняют интернет и социальные сети.

Доступность информации – возможность получения и использования информации, необходимой для интеллектуальной и экономической деятельности – важный фактор роста и развития любого общества. Интеллектуальная эволюция человечества во многом определялась доступностью информации для представителей умственного и технического труда.

В этом смысле массовое распространение в XVI веке печатной книги, появление большого количества типографий, книжных лавок и библиотек означало огромный качественный скачок: циркуляция информации активизировалась и ускорилась, приведя к невиданному ранее прогрессу.

В 1980-х годах исследования британского ученого Тима Бернерса-Ли в ЦЕРН[112] привели к созданию Всемирной паутины. Начиная с середины 1990-х годов, росло влияние Интернета на культуру, науку, торговлю и технологии, в том числе за счет практически мгновенного распространения информации и ее общедоступности: электронная почта, видеосвязь, форумы, блоги, онлайн-энциклопедии, социальные сети, интернет-магазины. Захват Интернетом сферы глобальной связи по историческим меркам молниеносен: в 1993 году он передавал лишь 1 % информации, проходящей через двусторонние телекоммуникационные сети, 51 % в 2000-м и более чем 97 % информации в 2007 году.

Интернет легко объединяет людей с похожими интересами, разбросанных по всей Земле.

Туда переместилась научная дискуссия, ученые общаются онлайн на конференциях и форумах, ведут научные сообщества в соцсетях, их работы, опубликованные в сети, доступны всему миру.

* * *

Его переписка показывает, что существовали два Плантена: практичный бизнесмен, способный сделать деньги из всего, что можно продать, и витающий в облаках гуманист, готовый тратить огромные суммы во благо науки и культуры. И не всегда эти два аспекта четко отделены друг от друга. Бизнесмен Плантен часто позволял себе руководствоваться возвышенными идеями и целями, приспосабливаясь при этом к суровым реалиям повседневной жизни. Может быть, именно поэтому он стал – по определению Леона Воэ – «величайшим типографом своего времени и одним из величайших – всех времен»[113]?

Как бизнесмен он был прагматичным и расчетливым, но, вместе с тем, честным и надежным. Его впечатляющий успех был, в конечном счете, обусловлен его личными качествами: энергией, огромной трудоспособностью, умом и прозорливостью. Он весь отдавался своей работе. Лишенный всякой низости, он привлекал к себе восторженных друзей и единомышленников, готовых помогать ему во всем. Ученые и гуманисты тянулись к нему не только как к главе крупнейшей типографии – со многими из них его связывала искренняя дружба.

Плантен не был слабым и мог при необходимости постоять за себя, но по возможности избегал ссор и тяжб с коллегами по цеху, иногда даже идя на финансовые жертвы, лишь бы решить дело миром. Он всегда был открыт для соглашений и компромиссов, умел забывать обиды. Конечно, он пользовался своими высокими связями, а иногда даже злоупотреблял ими, – но никогда при этом не наносил вред третьей стороне, никогда не пытался за счет своих влиятельных покровителей создать проблемы конкурентам.

Он был простым ткачом. Днем – тяжелый труд на одном из многочисленных текстильных производств Антверпена. Вечером и ночью – вычитка, редактирование и комментирование античных текстов на греческом и латыни в издательстве Officino Ptantiniana. Он работал там даже без контракта – для души, удовлетворяясь некоторым количеством экземпляров своих работ или скромным вознаграждением, иногда получаемым от Плантена. Теодорус Пульманнус, он же Дирк Пёльман (1511–1581), был фанатом своего дела.

У него была непростая судьба: приличная обеспеченная семья, хорошее школьное образование в век, когда лишь малый процент людей умел читать и писать, мечты об университете и – ранняя потеря родителей, необходимость получить профессию, чтобы зарабатывать на хлеб, ученик, а затем подмастерье на ткацком производстве…

Так и не получив университетского образования, к своей работе Пульманнус подходил тщательнее и скрупулезнее многих академических ученых.

С которыми, кстати, поддерживал тесные контакты в качестве редактора издательства.

Они просто мечтали заполучить его для подготовки к публикации своих работ. Таким вот образом, отдаваясь по вечерам любимому делу, он подготовил к изданию значительное количество классических и современных текстов, заслужив репутацию отличного филолога и внеся свой вклад в науку.

Ариас Монтано в письме к де Саяйсу, говоря о Плантене, подчеркивает его «великое смирение и терпение по отношению к коллегам, завидующим ему, а он, тем не менее, никогда не перестает делать им добро вместо того, чтобы наносить вред»[114]. Он пишет: «Я не встречал никого, в ком сочеталось бы столько талантов и доброты, и в ком было бы столько достоинства»[115]. Другой их общий знакомый пишет о Плантене: «лучший и достойнейший из людей»[116].

Благодаря торговле гравюрами и бумагой, картами и глобусами, кожей и кружевами, зеркалами и шкатулками, благодаря печати безрисковых и гарантированно продающихся (хоть и не особенно интеллектуальных) изданий – художественной и религиозной литературы, альманахов, календарей, гороскопов – он получал возможность печатать коммерчески не очень успешные, но такие важные труды, ставшие теми ступеньками, по которым европейское общество поднялось к эпохе Просвещения и научной революции.

«Трудом и постоянством» – этот девиз ремесленника призван создать образ трудолюбия, скромности и простоты. Общаясь с виднейшими учеными своего времени Плантен неизменно подчеркивает, что интеллектуально он им не ровня – он всего лишь тот, кто заботливо фиксирует их научные достижения и делает их достоянием широкой публики. Хотя на самом деле этот человек весьма эрудирован и очень начитан. Он прекрасно разбирается в том, что печатает (разве что, кроме печально известного анатомического атласа). То, что он делает для развития науки, намного больше вклада отдельных ученых. Они создают узкоспециальные, разрозненные знания, но именно он несет эти знания в массы, организует публичную дискуссию, делает науку важным элементом жизни общества. Изданные им Полиглотта и голландский толковый словарь – примеры важнейших научных проектов. Реализовали их не отдельные специалисты, а именно Плантен. Это он собрал их вместе, организовал работу, вложил деньги, опубликовал результат труда и рассказал о нем всей Европе. Все, кто работал над Полиглоттой, над словарями, над научными редакциями классических текстов – без сомнения, талантливые люди и настоящие профессионалы. Но без Плантена эти научные достижения никогда бы не появились.

Семейный бизнес

Сохранилось довольно много величественных домов, дающих представление о жизни богатых бюргеров Нового времени. Есть несколько мануфактур, которые показывают, как было организовано ремесло. Но чтобы и богатый дом, и хорошо оборудованное производство в одном здании – тут дом Плантена на рыночной площади Врийдагмаркт уникален. В Средневековье и Новом времени работа и частная жизнь тесно переплетались. Семья мастера жила в том же доме, где располагалась мастерская, там же обитали ученики, слуги и даже неженатые подмастерья. Из салона можно было напрямую попасть в типографию, из типографии – на кухню и в спальни. Еще более уникален тот факт, что помимо интерьеров сохранились и архивы – очень подробные записи обо всем, что касается семьи, дома, типографии и лавки на протяжении многих лет. Они дают возможность детально воссоздать тот мир, погрузиться в него.

То, что сегодня показывают в музее-типографии, собрано за сотни лет. При Плантене дом так не выглядел совершенно точно. Он вообще был скромным и экономным человеком, к концу жизни список его имущества немногим отличался от описи 1562 года. Шикарно жил внук Бальтазар I и поколения после него. За всю жизнь каждый шеф типографии накапливал предметы роскоши и ценности, а после его смерти все это разделялось между детьми и частично уходило из дома. Но библиотека, которую начал собирать Плантен, пережила века.

Плантен старался вести все дела силами собственной семьи. На полную лояльность наемных работников рассчитывать не приходилось, хотя он всегда старался дать им уверенность в том, что они будут иметь работу и заработок, а в трудных ситуациях не окажутся покинутыми или уволенными. И даже самые хорошие партнеры, как показывал опыт, могли доставить неприятности. Пьер Порре – единственный не-родственник, которому Плантен полностью доверял. Он активно участвовал в торговых делах, был доверенным лицом издателя во Франции. В остальном: если Плантен находил партнеров или сотрудников, достойных доверия, он стремился породниться с ними. Ведь дочерей у него было целых пять.

Они с раннего возраста наблюдали за происходящим в типографии и получали задания по своим возможностям. Масштаб, в котором Плантен распоряжался детьми как рабочей силой, для современного мира просто поразителен. В письмах он рассказывает, что очень рано научил дочерей читать и писать, поскольку маленькие дети слишком хрупки и неспособны к работе в домашнем хозяйстве. Поэтому пусть хотя бы вычитывают корректуры. На нескольких языках – уже с четырех-пяти лет. Девочек учили читать тексты и разбираться в разных шрифтах, сравнивать отпечатанные листы с образцами текстов на предмет ошибок и опечаток. Так они трудились до 12 лет – с этого времени молодой девушке уже считалось неприличным постоянно находиться в типографии среди взрослых мужчин. Тогда их ждала другая работа по способностям. И, несомненно, важнейшей функцией дочерей было удачно выйти замуж за правильных людей, закрепляя деловые связи отца.

Все в семье, включая зятьев, прекрасно понимали, что их жизнь и благосостояние зависят от семейного предприятия и что они должны с полной самоотдачей работать на его пользу. Усердие и честолюбие были в почете, глава семьи возлагал на всех высокие ожидания, лень не прощалась. Трудолюбие и образцовое поведение предполагались сами собой: репутация предприятия – ключевой фактор успеха. Плантен считал само собой разумеющимся, что дочери и зятья посвятят жизнь семейному делу. Только одна из пяти дочерей вышла замуж «на сторону» – ее супругом стал ювелир с собственной мастерской. Все остальные зятья были так или иначе связаны с Плантеном.

Заглянем в семейный архив: это не просто имена с датами. Реальные люди, жившие когда-то в Антверпене в окружении друзей, знакомых, коллег. Они ходили в школу, женились, путешествовали, болели и умирали. В архиве мы находим подробную информацию об их жизни.

* * *

Известный гуманист Юст Липсий – друг семьи – описывает Жанну Плантен так: «она была добродетельной женой, не тщеславной и не особенно тонкой; любила своего мужа и была полностью вовлечена во все дела, касающиеся семьи, уделяла все необходимое внимание домашнему хозяйству». И далее замечает: «Этого должно быть достаточно для женщины. Нельзя назвать мудрой женщину, которая образована больше, чем это необходимо»[117]. Спутница жизни крупнейшего книгоиздателя своего времени, скорее всего, была неграмотна. Биографы сомневаются, умела ли она читать. В завещании, которое Плантены составили в 1584 году, Жанна расписалась крестиком.

Она была добрым и уступчивам человеком: это видно, например, по тому, как после смерти мужа она отказалась от наследства, чтобы сохранить мир между детьми. В обширной переписке Плантена Жанна упоминается редко, даже в письмах близким людям он ограничивается обычными вежливыми фразами вроде «моя жена здорова и шлет привет». Сохранилось только одно письмо, адресованное лично Жанне. Оно написано Пьером Гассеном, тот обращается к ней во время отсутствия Плантена, однако дает понять, что ответа ждет от зятя – Яна Моретуса. Помимо ведения домашнего хозяйства она иногда помогала мужу в торговле кружевами и текстилем: в его отсутствие могла выдать поставщику деньги, принять товар, оплатить счета. Но она не вела бухгалтерию и не управляла торговлей, как это будут делать дочери, когда подрастут.

Судя по всему, Жанна не смогла угнаться за успехом мужа. Ей не удалось стать важной дамой, способной принимать у себя в гостиной именитых гостей и вести блестящую светскую беседу. Она осталась простой женщиной, наблюдающей социальный взлет супруга, радуясь за него и оставаясь, насколько это возможно, на заднем плане – молчаливое, сдержанное, самоотверженное присутствие. У пары было семеро детей, один сын и одна дочь умерли в детстве. О пяти выживших дочерях известно многое, Плантен часто писал о них.

* * *

Старшая дочь Маргарита очень рано показала способности в чтении и письме. Плантену для писем особо важным клиентам, таким как король Испании, раньше приходилось нанимать каллиграфа. А у Маргариты был очень красивый почерк. Отец отправил ее в Париж, к Пьеру Порре, где она брала уроки у лучшего каллиграфа и делала успехи. А дальше – глазная болезнь. Много писать Маргарита уже не могла, так что в 12-летнем возрасте ее вернули в Антверпен и с тех пор почти не задействовали в семейном бизнесе. Впрочем, предприятию она очень помогла – вышла замуж за Франца Рафеленга.

Ему было 25 лет, когда в 1564 году он зашел в «Золотой компас» как обычный клиент – и остался навсегда.

Он происходил из небольшого фламандского городка, но мог с гордостью сказать, что изучал библейские языки в Париже и Кембридже. У Плантена моментально включилось любопытство, он дал Рафеленгу для проверки один текст. Скоро Франц стал ведущим корректором типографии, а двадцать лет спустя – шефом филиала в Лейдене.

Плантен был исключительно доволен им, особенно ценил вклад в работу над Полиглоттой. Одаренный лингвист, виртуозно владеющий многими языками, Франц был неоценимой находкой. Было ясно, что с его способностями ему открыт весь мир – он мог пойти в университет профессором, мог уехать за границу. Было много предложений. Боясь потерять Рафеленга раньше, чем будет закончена работа над многоязычной Библией, Плантен серьезно повысил ему жалованье и, в конце концов, предложил руку своей старшей дочери. Это было уже совсем другое дело – Франц становился партнером. Теперь он был кровно заинтересован в благополучии предприятия.

В июне 1565 года Маргарита, которой только исполнилось 18, венчалась с 26-летним Францем. Плантен устроил по этому поводу грандиозный банкет. Выйдя замуж, Маргарита сосредоточилась на доме и воспитании детей. Всех детей, которые на тот момент были в «Золотом компасе». Когда она в 1566 году родила первенца Кристофа, у Жанны тоже родился сын – единственный сын Плантена, Кристоф-младший, который умрет, не дожив до четырех лет. Так что в доме было трое маленьких детей: четырехлетняя сестра Генриетта и два Кристофа одного возраста, и обо всех заботилась Маргарита. Только десять лет спустя, когда Плантен выделил для Рафеленга отдельную книжную лавку, а дети уже подросли, она занялась в ней торговлей самой простой литературой, не требующей особых знаний.

Глава семьи определил домом для Франца и Маргариты книжный склад недалеко от «Золотого компаса». Там у них кроме складских помещений была спальня примерно 4x5 метров, а дни они проводили в доме отца. Когда стали рождаться внуки, Плантен писал со своеволием патриарха: «старшего я назвал Кристоффель (голландский вариант имени Кристоф. – Авт.), а второго зовут Франц»[118]. В 1571 году появилась Элизабет, еще через два года – Йост. Дети, рождавшиеся после, умирали в раннем возрасте.

Сохранилось письмо Плантена старшему внуку – строгое письмо на латыни девятилетнему Кристоффелю: что он, ради Бога, сделал с партией книг, карандашей и бумаги, посланной коллегой-книготорговцем? Продал или потерял? И далее: как успехи Кристоффеля в латинской школе? Нашел ли он общий язык с преподавателями и одноклассниками?[119] Интересная ситуация: девятилетний мальчик имеет доступ к поставкам и способен сам что-то кому-то продать. Видимо, и его с ранних лет готовили к работе на семейном предприятии.

* * *

Второй дочери, Мартине, после нескольких лет вычитки корректур в типографии Плантен доверил торговлю кружевами. Уже с 13-летнего возраста она ищет и нанимает кружевниц, размещает заказы, обеспечивает их материалом, отвечает за упаковку товара и его отправку в Париж. Отец спокойно доверяет ей крупные суммы денег, чтобы она расплачивалась за материал и платила работницам. В бухгалтерских книгах сохранились ее записи, так что историки четко представляют себе, что и с какого возраста она делала. С 15 лет Мартина начинает вести собственную бухгалтерию, пока еще регулярно предоставляя ее на проверку отцу. Она торгует кружевами в магазине, расположенном в здании роскошной антверпенской ярмарки, и с 17 лет отец полностью передает ей управление розничной торговлей там. 1 сентября 1567 года она с гордостью записывает в кассовой книге: «Первый день, когда я управляю моим магазином в здании ярмарки»[120].

Впрочем, только небольшая доля товара была предназначена для продажи в лавке Мартины. Основная часть шла на экспорт в Париж – столицу моды и роскоши. И реализовывалась через Пьера Гассена, который скоро стал королевским поставщиком кружев и льна. Они с Плантеном монополизировали французский рынок льна и кружев – в те времена самых роскошных товаров для модников, которые только можно себе представить. Когда в 1574 году Генрих III взошел на французский престол, Гассен поставил королевскому двору 39 кружевных воротников с вышитыми французскими лилиями – заказ готовила Мартина. Это был крупный бизнес: однажды она отправила Гассену 400 штук кружевных воротничков с драгоценными камнями общей стоимостью 700 гульденов.

В 1570 году Плантен выдал 20-летнюю Мартину за Яна Морендорфа (Моретуса) 27 лет, продававшего книги в лавке «Золотого компаса». Он стал партнером и получил под свою ответственность всю книготорговлю, Плантен также с облегчением доверил ему важную миссию – представлять издательство на Франкфуртской книжной ярмарке. Ян родился в Антверпене и работал на Плантена с 14 лет, поступив учеником и пройдя весь обычный путь. Он был феноменальным полиглотом: происходил из семьи ремесленников, но умел читать и писать на латыни, греческом, испанском, итальянском, французском и голландском. Когда Плантен скрывался в Париже, Ян остался без работы, он поехал искать счастья в Венецию, но потом вернулся в новооткрывшуюся типографию. Его лояльность была вознаграждена.

Выйдя замуж, Мартина продолжила управлять лавкой и торговать кружевами, активно вращаясь в деловом мире Антверпена. Причем теперь, поскольку она как замужняя женщина больше не пользовалась доходами родителей, Плантен назначил ей небольшой процент с прибыли – это были ее собственные деньги. Учитывая оборот и прибыль предприятия, 5 % – очень неплохой доход для управляющего. В Нидерландах замужние женщины не просто имели право работать, в них видели самостоятельных людей, предпринимателей. Во Франции, на родине Плантена, такого пока что представить себе не могли. Там подобные права имели разве что вдовы, «вынужденные» управлять имуществом мужа, причем приветствовалось новое замужество.

Пара осталась жить с родителями в «Золотом компасе». У них было 11 детей, из которых до взрослого возраста дожили только четверо. Когда родился первый сын, Каспар, его отправили за город к кормилице. Обычная практика для Франции, но довольно редкая для Нидерландов. Мартина была слишком занята: она управляла всей торговлей кружевами в бизнес-империи отца, работая наравне с мужчинами, времени няньчить детей у нее не было.

* * *

Средняя дочь Катарина, как и Мартина, оказалась просто создана для коммерции. С 11-летнего возраста она помогает отцу в торговых делах с Пьером Гассеном, причем Плантен искренне восхищается ее деловым инстинктом и счетными способностями. Очень скоро она уже сама ведет бухгалтерские книги. Она ездит в соседний Мехелен, где торгуется и договаривается с самыми строптивыми швеями, не желающими вовремя сдавать заказы или делать скидки. Отец доверяет ей крупные суммы денег. По словам Плантена, Гассену настолько понравилось работать с Катариной, что он поручает ей все финансы своего бизнеса в Нидерландах – торговли с годовым оборотом 24 000 гульденов. У них с Плантеном быстро созревает план насчет Катарины и Жана – племянника Гассена, который, за отсутствием собственных сыновей, стал его первым помощником и наследником.

Гассен регулярно отправляет Жана в Антверпен с разными поручениями. В век, когда единственным средством общения на расстоянии были письма, которые могли быть украдены, перехвачены или потеряны, самые важные дела приходилось обсуждать лично. Плантен много ездил, но нельзя быть в нескольких местах одновременно. В парижском доме Гассена для него даже специально отвели комнату, сделали стойло для лошади и склад для багажа. Оба стремились распространяться о своих делах как можно меньше: имея монополию на торговлю брабантским кружевом в Париже, они пытались как можно дольше не пускать на этот рынок конкурентов, поэтому никто не должен был знать, когда, откуда и в каком количестве прибывает к Гассену кружево. Ему даже пришлось перестроить дом, сделав незаметный подъезд для повозок с товаром и помещение, где можно было бы его спокойно распаковать и подсчитать без того, чтобы с улицы заглядывали любопытные посторонние.

В 1571 году 18-летняя Катарина вышла за Жана Гассена и переехала в Париж, передав все свои дела в Антверпене Мартине. Она не разделяла энтузиазма отца по поводу этого брака. Старшие сестры остались с мужьями в Антверпене, Мартина вела активную деловую жизнь, и даже Маргарита со временем получила возможность работать в книжной лавке. А вот во Франции замужние дамы ее положения, конечно же, не зарабатывали денег, их мир ограничивался домом и семьей, совать нос в мужской мир запрещалось. Еще за неделю до свадьбы она была бизнес-леди, много работала и путешествовала, отец ценил ее умения и деловую хватку. Она трудилась с 11 лет, и с тех пор оборот бизнеса, финансы которого ей доверили вести, достиг 24 000 гульденов. Теперь же талантливая и образованная женщина, выполнявшая работу, под силу далеко не каждому мужчине, могла выбросить в выгребную яму свои ум, знания и опыт.

У Катарины совершенно не было склонности к домашнему хозяйству – это выяснилось в первые же месяцы брака. Муж и новые родственники злились, когда она отказалась помогать дочерям Гассена по дому, добавив, что у них достаточно горничных. Они жаловались Порре, что Катарина надменная, злая, ленивая и гордая. Плантен был глубоко оскорблен. Впрочем, не столько отношением семьи Гассена к дочери. Нет, это был удар по его собственной репутации. Он пытался учить Катарину скромности и послушанию, просил ее делать все, что от нее требуют, даже по дому, не ссориться ни с кем, не кичиться своим умом и способностями. Но детское поведение Жана и его подверженность влиянию родственников выводили Катарину из себя. Жану Плантен написал письмо с отповедью: он должен вести себя по-взрослому и не позволять втягивать себя в ссоры и дрязги; решать семейные проблемы, а не жаловаться.

Несчастливый брак закончился еще более несчастливо: в 1574 году по дороге в Антверпен Жан Гассен был зарезан бандой разбойников. Катарина вернулась сначала к родителям, но оттуда сразу же отправилась в Брюссель и Мехелен – собирать заказы на кружева, заключать сделки, заканчивать торговые дела мужа. С крупной партией кружев она вернулась в Париж, где целый год вела дела отца за пятипроцентную комиссию. Она снова работала в семейном бизнесе.

Летом 1575 года она опять вышла замуж – за торговца пряностями из Антверпена Ханса Арентца. Этот брак был удачным. Ханс понимал ценность знаний и опыта своей жены и дал ей независимость, позволив заниматься торговыми делами. Они уехали во Франкфурт, затем в Кельн, оттуда в Гамбург, где и прожили много лет. Ханс не только торговал пряностями, но и был торговым представителем Плантена, продавая в Гамбурге его книги. Когда Плантен позже переехал в Лейден, туда же приехали и Катарина с Хансом. А когда он через несколько лет вернулся в Антверпен – вернулись и они. У Плантена сложились с зятем очень хорошие и сердечные отношения, а вот Катарина, похоже, отца за первый брак так и не простила: не назвала ни одного из детей его именем и больше не принимала никакого участия в его делах.

* * *

Особенно талантливой оказалась Мадлен (Магдалена), о которой Плантен писал, когда дочери было еще только 13 лет, что в будущем она сможет достичь успехов в областях, традиционно считающимися мужскими, – литературе и науке. Как и все сестры, она с детства трудилась в типографии, но отец страшился того дня, когда она станет слишком взрослой, чтобы работать рядом с мужчинами-корректорами. Мадлен, как он сам говорил, – самая умная из всех дочерей. Она очень помогала ему в «Золотом компасе», и не только с корректурами. В 10-летнем возрасте она, например, составила список иллюстраций для готовящегося к изданию Нового Завета. Плантен возлагал на нее большие надежды и в будущем видел своей заместительницей в издательстве.

В 1568 году Мадлен участвовала в подготовке Полиглотты. Она приносила Ариасу Монтано отпечатанные листы и читала вслух оригинальные тексты на латыни, греческом, арамейском, древнееврейском и сирийском, а Монтано сверял отпечатанный текст в поисках ошибок и опечаток. Впрочем, как замечал Пульманнус, читая на всех библейских языках довольно бегло, Мадлен не понимала содержания текста. Ее работа заключалась в простом сравнении букв и слов, поиске несоответствий. Действительно: сам Плантен писал, что его дочь читает на перечисленных языках, но никогда не утверждал, что она их понимает[121]. Однако она совершенно точно прекрасно писала по-французски и по-голландски.

Учитывая вышесказанное, довольно удивительным представляется тот факт, что глава типографии так быстро расстался с дочерью, в 1572 году в 15-летнем возрасте выдав ее замуж за 30-летнего управляющего парижским филиалом «Золотого компаса» Жиля Бэи. Это был довольно неоднозначный персонаж. Лавкой он именно управлял – вел дела и торговал, будучи подотчетен Пьеру Порре. И после многих лет эта ситуация не менялась. В своем деле он был неплох, но Плантен, видимо, никогда особенно не доверял зятю, довольно быстро разочаровавшись в его способностях. Его письма всегда начинаются простым и холодным обращением «Жиль!». Жиль не всегда мог рассчитать размер книжных заказов, был непунктуален, когда речь шла о встречах и сроках, не мог найти для тестя подходящую бумагу в Париже, был упрям при разнице во мнениях, «имел слишком большие аппетиты и постоянно все преувеличивал»[122].

Видимо, Плантен посчитал, что будет умнее не оставлять талантливую и честолюбивую Мадлен в «Золотом компасе» ассистенткой, а послать ее в Париж: не очень способному руководителю Жилю могла понадобиться ее помощь. Он не мог сделать незамужнюю девушку главой филиала, но выйдя за Бэи, она, по сути, получала управление в свои руки. И могла следить за тем, что делает муж. В письмах к Монтано издатель упоминает, что на этом браке настоял Пьер Порре, боявшийся, что с годами уже не сможет присматривать за филиалом, – а что будет, когда он умрет? Поэтому Плантен убедил Мадлен принять предложение, которое ей вскоре будет сделано, позволить родителям, которые хотят ей только добра, решить ее судьбу, и подчиниться их выбору[123]. И она подчинилась, возможно, понимая свою роль и полностью разделяя планы отца.

То, что Мадлен сделала в Париже – настоящее чудо. Через три года после свадьбы Жиль был официально освобожден от надзора Пьера Порре и получил от тестя полную ответственность за филиал. Мадлен прекрасно смогла организовать управление предприятием. Но, к сожалению, не смогла укротить буйный нрав мужа: в 1577 году Жиль страшно поссорился с Пьером Порре – и вот это он сделал напрасно. Нужно было натворить что-то действительно ужасное, чтобы вывести из себя такого компромиссного и дружелюбного человека, как Плантен. Жиль немедленно оказался на улице. Вместе с Мадлен. Плантен дал понять, что больше ничего не может ему предложить.

Бэи открыл небольшую лавку на улице Сен-Жак, немного издавал, но больших успехов добиться не смог, в том числе потому, что Плантен не позволял ему продавать свои издания. Парижский филиал он позже уступил одному книготорговцу вместе с монопольным правом на продукцию «Золотого компаса». В сравнении с сестрами Мадлен вела маргинальную жизнь с неудачником-мужем. Когда она в 1580 году написала отцу письмо с просьбой позволить Жилю продавать книги «Золотого компаса», то получила довольно холодный отказ.

Уже в 1589 году на смертном одре Плантен получает еще одно письмо от Мадлен: «Дорогой отец! Крайняя нужда заставляет меня обратиться к Вам с просьбой о пропитании моих восьмерых детей, точнее, девятерых, потому что я беременна на шестом месяце, – иначе мы умрем с голоду. У нас нет возможности зарабатывать, и даже если Вы не хотите нам помогать, то дайте денег хотя бы на хлеб – четыре франка в неделю. <…> Это ужасно <…>, мы на грани катастрофы»[124]. В тот год во Франции свирепствовала гражданская война, король держал Париж в осаде и морил город голодом. Плантен надиктовал Яну Моретусу ответ, где сообщал, что попросит владельца парижского филиала дать дочери работу.

Мадлен была несчастна – несчастна, возможно, с самого начала своего брака с не оправдавшим надежд нарушителем спокойствия Жил ем Бэи. Она часто болела и умерла в возрасте сорока двух лет. Жиль умер четырьмя годами ранее.

* * *

О младшей дочери Генриетте сам Плантен писал, что она немного медленная, – непонятно, шла ли речь о какой-то задержке в развитии или она просто не отличалась выдающимися способностями. В 8–9 лет она все еще училась читать и писать, в то время как ее сестры в этом возрасте уже закончили программу начальной школы и давно работали в типографии. Зато она научилась отлично вышивать. С 11–12 лет Генриетта помогала Мартине в торговле кружевами. Ее роль, правда, оставалась скромной, она была именно помощницей, не более того. Отец пытался задействовать ее в типографии для вычитки корректур, но, в конце концов, пришел к выводу, что она не способна на большее, чем помогать матери в домашней работе и сестрам в различных поручениях. В 1578 году Генриетта вышла замуж за ювелира Петера Моретуса – брата мужа Мартины Яна Моретуса – и стала обычной домохозяйкой и матерью: на это ее способностей вполне хватало, а большего от женщины того времени ожидать было и не принято.

У Плантена было 32 внука, и еще около 10 внуков родились после его смерти. Он всегда мечтал о сыне, но Кристоф-младший умер в раннем возрасте, и имя Плантена умерло вместе с ним, оставшись – по настоянию Жанны – в памяти потомков только в названии типографии – похоже, самого дорогого, что у него было.

Удар пятый

Испанская ярость

«Антверпен был разграблен и сожжен…»

В 1570-х годах предприятие росло невиданными темпами. Оно давно уже не умещалось в одном доме. «Золотой компас» – дом на Камменстраат, который Плантен выкупил еще в 1565 году, – теперь стал слишком тесен. Там располагалась только типография и жила семья издателя. Книжная лавка была в другом месте, и по всему городу приходилось арендовать склады для бумаги и готовой продукции.

В апреле 1576 года Плантен рад был узнать от Ариаса Монтано, который уже покинул Антверпен, но не переставал интересоваться делами друга, что тот нашел решение проблемы с разбросанными по всему городу складскими помещениями и недостатком места. Сняв большой дом на Врийдагмаркт, он мог бы поставить там 16 печатных прессов в мастерской и рядом в небольшой комнате еще 6. Плантен и его назвал «Золотой компас» – большое красивое здание на той самой площади, где обычно жгли книги и еретиков. Той самой, где когда-то с аукциона ушло его имущество и оборудование типографии.

В доме было достаточно помещений для всей семьи, нашлось место и для заядлого холостяка Килиана, который все еще жил при Плантене, и для других подмастерьев, и для многочисленных гостей. Туда поместилось все оборудование типографии, все 17 тонн шрифтов и запасы бумаги. Там имелись комнаты для бюро, хозяйственные помещения и большая кухня, колодец во дворе, сад, конюшня. Все, что было нужно разросшемуся предприятию. Сегодня в этом здании музей, где все помещения можно увидеть своими глазами, хотя во времена Плантена они выглядели по-другому, намного скромнее. А сегодняшний внушительный фасад появился уже после того, как наследники Плантена и Яна Моретуса купили примыкающие дома, частично снесли их и перестроили все в один дом. Плантен его никогда не видел.

В старом «Золотом компасе» на Камменстраат он оставил книжную лавку, которой управлял Ян Море-туе, – там они с Мартиной и остались жить. Другая лавка – возле кафедрального собора – находилась на попечении Франца Рафеленга с семьей.

Итак, 24 июня 1576 года Кристоф Плантен переехал в новый дом, поставил 22 пресса и немедленно запустил 16 из них. Работы предстояло много. Казалось, все теперь будет только лучше. Но все рухнуло в один миг – наступило 4 ноября 1576 года.

* * *

С апреля 1572 года в Нидерландах шла самая настоящая война. Убедившись в том, что герцогу Альбе не удается взять ситуацию под контроль, Филипп II в октябре 1573 года отозвал его из Провинций, назначив наместником Луиса де Рекесенса. Тот пытался проводить примирительную политику, планировал созыв Генеральных Штатов и общую амнистию мятежников, которая была объявлена 5 июня 1574 года, – при условии, что они вернутся в католицизм. Но ни король, ни восставшие не были готовы к компромиссам.

«Испанская ярость» 4 ноября 1576 года.

Гравюра Франца Хогенберга, до 1590

Военные действия велись с переменным успехом. Испанцы осадили Лейден. В 1574 году из немецких земель в Нидерланды вошла армия братьев Оранских. В грандиозной – и проигранной голландцами – битве при Моке оба брата Вильгельма Оранского погибли. Лейден продолжали морить голодом. В конце концов в октябре губернатору пришлось оставить город в покое, потому что морские гёзы открыли шлюзы и местность вокруг него оказалась под водой. Лейден был освобожден, но треть жителей умерла от голода и чумы.

В 1574 году в Провинциях (в основном в Южных Нидерландах с их населением около 1,3 миллиона человек) находилось 86 000 солдат испанской армии. Их месячное содержание обходилось в 1,2 миллиона гульденов. Неудивительно, что деньги у короля кончились почти сразу же. Уже в апреле испанские, валлонские и немецкие наемники начали бунтовать. Грабя по дороге местное население, они двинулись на самый богатый город Нидерландов – Антверпен. Рекесенс – королевский губернатор и главнокомандующий – не мог с ними справиться. В отчаянии он обратился к городскому совету: нужно срочно заплатить солдатам, иначе они совсем перестанут ему повиноваться и разнесут весь город. Антверпен собрал для наместника 500 000 гульденов – выбора не было. В этот раз беду удалось предотвратить.

В марте 1575 года Рекесенс попытался провести мирные переговоры. Испанцы обещали голландцам возвращение конфискованного имущества и амнистию, но требовали вернуться в лоно церкви; все протестанты должны были уехать из страны, получив возмещение за оставленное имущество. Безуспешно. 1 сентября 1575 года Филипп II объявил государственное банкротство Испании. Уже второй раз. К тому времени королевским полкам он не платил уже целых пять лет.

У правителей всегда были проблемы с деньгами. Даже у самых богатых. Высокие доходы компенсировались высокими расходами, в основном военными.

Первый официально зафиксированный случай государственного банкротства: в 1340 году во времена Столетней войны английский король Эдуард III не смог выплатить государственный долг итальянским банкирам, пустив по миру ряд флорентийских банкирских домов.

Франция в период с 1500 по 1800 год обанкротилась восемь раз.

Испания за этот же период – девять, еще восемь раз в XIX веке, и один раз в XX веке – своего рода чемпион. Только Филипп II объявлял банкротство три раза: в 1557,1575 и 1596 годах.

Каждая европейская страна разорялась по нескольку раз. Но настоящие любители дефолтов – страны Латинской Америки:

Венесуэла (12 раз), Эквадор (11 раз), Бразилия (10 раз), Аргентина, Мексика, Чили, Перу и Коста-Рика (по 9 раз), Колумбия и Доминиканская республика (по 7 раз), Боливия и Никарагуа (по 6 раз). И даже экономически успешные США становились банкротом целых шесть раз!

Какое-то время губернатору удавалось сдерживать, солдат, изредка выплачивая им жалованье из собственного кармана. Но 5 марта 1576 года он неожиданно умер, доведенный до отчаяния безвыходным положением, в котором оказался.

И солдаты сорвались с цепи. Испанская администрация в Брюсселе моментально потеряла контроль над ситуацией. Армия двинулась от города к городу, грабя, сжигая, убивая, громя все на своем пути. В июле одно из подразделений заняло мирный город Аальст, 3000 мародеров вырезали всех жителей и разграбили их имущество. После чего Генеральные Штаты 26 июля призвали всех граждан вооружаться, объединяться в ополчения и самим бороться с озверевшими дезертирами. А к бунтующим солдатам стремительно распадающейся испанской армии теперь присоединились и офицеры.

Толпы мародеров шли с юга не север, оставляя после себя руины и горы трупов. В сентябре они были у ворот Брюсселя. В городе вспыхнуло антииспанское восстание. Горожане и крестьяне вооружались, потому что помочь им было больше некому. Мосты сносили, водные пути блокировали, чтобы остановить надвигающуюся волну насилия и ужаса. Генеральные Штаты впервые за многие годы снова собрались вместе – в Брюсселе. Филиппа II уже никто не боялся – у него больше не было армии, она превратилась в толпу разбойников. Северные и южные провинции объединились и договорились выставить против армии дезертиров собственную армию наемников.

Брюссель удалось спасти, а вот Антверпену не повезло. Городское ополчение не смогло помешать нескольким тысячам испанских солдат занять цитадель, которую герцог Альба когда-то выстроил перед городом, чтобы утвердить свою власть над ним. Освоившись в крепости, они стали призывать мародеров и дезертиров со всех уголков страны: идите к нам – в Антверпен!

* * *

В сентябре Плантен жалуется друзьям в письмах, что на дорогах стало небезопасно (еще бы!) и очень трудно теперь привозить материалы и отправлять заказчикам продукцию (как у него вообще это получалось?). Он рассказывает, что все торговые пути – морские и сухопутные – блокированы, так что можно хоть сейчас закрывать типографию и сворачивать торговлю. В октябре он пишет Монтано, что бизнес идет плохо: пришлось уволить многих сотрудников, потому что типография почти не работает, и что у него такое чувство, что Антверпен в конце концов все-таки разграбят[125].

Так что же следует предпринять? Бежать? Остаться?

Почти всем было ясно, что добром дело не кончится, – непонятно было только, что именно последует. Многие, особенно богачи, уже предусмотрительно сбежали, прихватив, по возможности, все самое ценное. Плантен не двинулся с места. Не предпринял ни единой попытки эвакуировать типографию, не вывез даже семью. Что это – наивность, безрассудство, тупое упрямство? Он не поддался пораженческим и паническим настроениям и другим советовал этого не делать. Считал, что поток беженцев в любом случае будет катастрофичен для Антверпена – людям лучше остаться.

Те, кто, подобно Плантену, уехать не хотел или не мог, уговаривали себя: Антверпен большой, хорошо укрепленный город, сюда испанцы не сунутся – это же не армия, а разрозненные шайки оборванных дезертиров, им не взять город. Ополчение мы собрали. Отобьемся.

А когда до типографа начали доходить истории о зверских убийствах мужчин, женщин и детей в окрестностях города, когда он услышал о тысячах вооруженных людей, стекающихся к цитадели, когда в полной мере осознал опасность положения – бежать было уже поздно. Он снова заболел – да так, что не мог подняться с постели. Оставалось ждать неизбежного.

* * *

Несколько дней они наблюдали друг за другом: одни с городских стен, другие со стен цитадели. Развязка должна была наступить. Уже скоро. И вот утром в воскресенье 4 ноября в Антверпенской цитадели появился отряд из 2500 дезертиров, проделавший тяжелый 40-километровый ночной марш из Аальста. Они сразу же заявили, что им нужны не теплая трапеза и постель: «Сегодня мы будем ужинать или в Антверпене или сразу в раю»[126]. Этот разрушительный порыв охотно поддержали уже находившиеся в крепости солдаты, там же нашлись и бывшие офицеры, сумевшие навести среди этого сброда некое подобие порядка, организовав несколько отрядов.

Стоял густой туман, так что защитники Антверпена – ополченцы и нанятые Генеральными Штатами солдаты – даже не сразу заметили, как подразделения дезертиров под его покровом стройными рядами покинули цитадель и направились к городским воротам. Они прошли через городские укрепления, как нож сквозь масло. Ополченцы пытались остановить врага, но их просто смели – у солдат были пушки. Посланный Генеральными Штатами полк немецких наемников разбежался почти сразу же, оставшиеся защитники быстро рассеялись на отдельные группки отчаянно сопротивляющихся горожан, которых испанцы вскоре и перебили.

Следующие три дня стали адом. Последовало методичное и страшное разграбление и опустошение Антверпена пятитысячной толпой хорошо вооруженных и обученных военных. Разъяренные всадники с факелами ворвались в город, поджигая дома и топча конями жителей, безжалостно расправлялись с теми, кто пытался им помешать. Город горел, сгоревшие здания рушились. Подожгли ратушу. Людей, прыгающих из окон, чтобы спастись от огня, поджидали солдаты и тут же убивали. Они врывались в дома, выносили все, что могли, убивали мужчин, насиловали женщин… Их было не остановить. На Антверпене они вымещали свою ярость – за невыплаченное годами жалованье, за суровую и полную лишений походную жизнь, в то время как эти «жирные горожане» сидели по своим теплым домикам и кушали досыта. Их вели гнев и зависть к богатым гражданам процветающего города. К тому же в их глазах все антверпенцы были еретиками и сектантами, а значит, врагами веры. Убито было более 8000 жителей – около 10 % населения, – значительная часть города сгорела, что не сгорело – было систематически и дочиста разграблено.

* * *

«Четвертого ноября Антверпен был разграблен и сожжен испанскими солдатами, которые совершили еще много преступлений, убийств и прочего», – записал Ян Моретус в кассовой книге своей книжной лавки[127]. За этим лакончиным замечанием скрываются огромные потери для семьи. Они не пострадали физически, но им трижды пришлось тушить подожженную типографию, девять или десять раз Плантен платил выкуп, чтобы мародеры оставили их в покое.

Пожалел ли он о том, что не уехал из Антверпена, не увез семью? Что вовремя не оценил всю опасность положения? Каких-либо записей на этот счет не сохранилось, однако можно с большой долей уверенности утверждать: нет, ни в коем случае! Он не обманывал себя, прекрасно понимая, чем все кончится. И именно поэтому остался в «Золотом компасе» – чтобы быть там, когда придут враги. Чтобы уговаривать, умолять, предлагать выкуп, тушить занимающиеся пожары… Он потерял все наличные деньги, более 10 000 гульденов, но сохранил дом, печатные прессы, шрифты. Если бы его не было на месте, от дома и от типографии совершенно точно ничего не осталось бы. Он спас ее – дело всей своей жизни.

Но при этом подверг страшному риску жену, дочерей, маленьких внуков и внучек. Можно не сомневаться в том, что все они оставались в Антверпене – слово главы семьи было для них законом. Только представьте себе, как им было страшно! Его зятьям за свои семьи, его дочерям за своих детей. Была ли важна для них типография так же, как для отца, – настолько, чтобы умереть за нее? Каково им было наблюдать, как горит и рушится их любимый город? Хотя вряд ли они все видели своими глазами: скорее всего, женщинам и детям пришлось, дрожа от ужаса, прятаться в глубине дома, чтобы их не заметили хозяйничающие на улицах мародеры.

Страх, всепоглощающий животный страх. Когда в дом врывается толпа вооруженных головорезов, потерявших всякий человеческий облик, опьяненных кровью… Им совершенно безразлично, что перед ними королевский прототипограф, – в их озверевших глазах читается, что им и слово-то такое незнакомо. А некоторые – и вовсе не подданые Филиппа II. Слепое, нерассуждающее насилие. Мужчины, за спинами которых их жены и дети, совершенно беззащитны, безоружны перед ним. Да оружие и не помогло бы… Это XVI век – все прекрасно знают, как поступают свирепые солдаты с захваченными и отданными на разграбление городами. Сами, может быть, и не видели, телевидение – это детище следующей информационной революции, но слышали, конечно, во всех подробностях.

5 ноября в Нидерланды прибыл, наконец, новый королевский наместник – бастард Карла V и сводный брат Филиппа II, Хуан Австрийский. Ему потребовалось несколько дней, чтобы разобраться в ситуации – а Антверпен тем временем жгли и грабили, – пока, наконец, 8 ноября он не призвал тех, кто еще несколько месяцев назад составлял испанскую армию, прекратить грабежи и убийства, взяв командование на себя. Ужас закончился.

Впрочем, солдаты остались. Еще несколько недель после описанных событий 30 испанских солдат с 16 лошадьми пребывали «на постое» в «Золотом компасе» и книжной лавке Яна и Мартины. Все, конечно, за счет семей. Когда они, наконец, ушли, оба дома оказались в нежилом состоянии.

* * *

1576 год. Английский астроном Томас Диггес создал модель бесконечной гелиоцентрической вселенной, предположив, что звезды находятся на разном расстоянии от Земли. В Венеции умер знаменитый живописец Тициан – большой любитель рыжих девушек. Вице-король Хуан Баутиста де Ороско основал деревню Леон – будущий город Мехико. Во Франции закончилась уже пятая гугенотская война и была основана первая почтовая служба. Джеймс Бербедж основал The Theatre – первое в Англии сооружение, предназначенное для постоянного размещения театральной труппы и регулярных представлений со времен древнеримских завоеваний. Эпидемия геморрагической лихорадки с миллионами жертв опустошила Новую Испанию – современную Мексику. На престол Священной Римской империи взошел император Рудольф II, а на польский престол – Стефан Баторий.

А Антверпен оправлялся от потрясения, хоронил убитых, разгребал завалы и подсчитывал убытки. Оказалось, бравые вояки награбили добра на 1,5 миллиона гульденов! Только имущества! Эта сумма стала нам известна благодаря сохранившимся описям украденных и отобранных вещей, составленных впоследствии жителями города для испанских властей. Видимо, в тщетной надежде хоть на какое-то возмещение. Кроме того, один из современников писал: «Я видел оригиналы документов у одного финансового агента, бывшего в то время в Антверпене. Он пишет своему господину, что только золота и серебра мародеры забрали на 2 миллиона гульденов, не считая мебели, драгоценностей и других ценных вещей. Это больше, чем католический король получает с Испании и обеих Индий за два года»[128]. Поистине, Антверпен был невероятно богатым городом!

Печатник повстанцев

Даже не дожидаясь, пока солдаты с их лошадьми уберутся из его дома, предоставив Яну и Францу успокаивать друзей и клиентов и заботиться о семье, Плантен как можно скорее покидает Антверпен – нужно срочно достать денег. И рассказать всей Европе о подробностях «испанской ярости». Он снова бросается в бой, со всей своей прежней энергией. Его болезни исчезают, как по волшебству – болеть стало некогда. Он мчится в Льеж, где занимает крупную сумму у своего друга Левиния Торрентия – поэта, гуманиста и будущего епископа Антверпена. Оттуда – в Париж, посоветоваться с Пьером Порре и Пьером Гассеном, сколько денег для спасения типографии можно получить из французской части его бизнеса. Потом – Франкфурт и Кельн. Во Франкфурте счастье улыбается ему: Плантен встречает давнего партнера, Карела ван Бомбергена, который дает ему ссуду в 9600 гульднов. Когда он в апреле 1577 года после полугодового отсутствия возвращается в Антверпен, у него с собой немалая сумма, которой хватит на восстановление «Золотого компаса».

Пока их тесть носится по Европе, занимая денег, Ян Моретус и Франц Рафеленг печатают самые неотложные заказы – сначала на одном, потом на двух, а затем и на трех прессах. В начале 1578 года их становится уже шесть, а к 1583 году – более 10. Правда, семь из 22 прессов приходится продать, чтобы выручить за них 500 гульденов. Продают даже парижский филиал «Золотого компаса» всего за 7500 гульденов – сумма слишком маленькая, но срочно нужны деньги. Нидерланды все еще в состоянии войны – удивительно, что книгопечатный бизнес там вообще до сих пор существует. Когда-то, переехав в Антверпен, Плантен оказался в нужном месте в нужное время. Теперь же – не в том месте и не в то время. Может, устроить свою жизнь где-то еще?

Французский король Генрих III предлагает ему пост королевского печатника на библейских языках – практически ту же должность занимал когда-то Робер Этьенн – с годовым окладом 440 гульденов (хорошо оплачиваемый подмастерье получал тогда 222 гульденов в год). Но имеет ли смысл переселяться из Антверпена в Париж, когда во Франции свирепствует религиозная война, и кто знает, какие ужасы она еще готовит и как закончится? В 1581 году герцог Савойский зовет его к себе в Турин. Но Плантен остается верен Антверпену.

* * *

Officina Plantiniana была спасена, но довольно высокой ценой. Годы расцвета и интенсивной экспансии типографического гиганта остались позади, начались скудные годы. Впрочем, такими уж скудными их назвать нельзя. Да, это уже не тот бешеный рост, как когда-то, но все же бизнес-империя устояла и приносила прибыль.

Последние военные события в Нидерландах привели к сокращению заказов Филиппа II, поток богослужебной литературы для Испании иссякал изо дня в день. Впрочем, в письмах Плантена не наблюдается слишком большого сожаления по этому поводу. Да, впечатляющим ростом и успехом своего предприятия он был обязан во многом именно испанским заказам, однако он уже был по горло сыт нескончаемыми спорами и препирательствами с испанскими чиновниками, которые приходилось вести, просто чтобы получить деньги за свою работу. Они стоили ему слишком много усилий и беспокойства. Каким бы болезненным с финансовой точки зрения ни было прекращение деловых отношений с королем, не исключено, что Плантен воспринял его с глубоким вздохом облегчения.

22 пресса были необходимы, пока он печатал огромные тиражи для короля, теперь же 10 прессов или чуть больше оказалось достаточно, чтобы удовлетворить потребности европейского рынка в эти годы войн и потрясений. Работая с испанскими заказами, Плантен предусмотрительно не посвящал им себя целиком, чтобы избежать полной зависимости. Они были существенной, но все же не основной частью его бизнеса. Это его и спасло.

Теперь он продолжил, как и раньше, печатать религиозную литературу, классических авторов, научные издания, ноты, атласы, календари, альманахи – для всей Европы. Он, наконец, нормально переиздал анатомический атлас Везалия, из типографии вышли также знаменитый атлас Ортелия, ботанические и зоологические атласы. Именно к этому времени относятся многие литературные и научные издания, которые вписали имя Плантена в историю.

Впрочем, теперь он стал осторожнее, избегал финансовых рисков и не ввязывался в убыточные проекты. Бухгалтерские книги типографии показывают, что большая часть изданий вышла либо на заказ, по предварительной оплате, либо в сотрудничестве с другими издателями, либо финансировалась самими авторами. Теперь никаких авантюр. У него была репутация – имя, которое «покупали». Издаваться в Officina Plantiniana – большая честь и хорошая реклама для начинающих авторов, путь в мир тогдашней литературы или науки. Пусть платят. Он по-прежнему занимал лидирующие позиции на книжном рынке, имел представительства во всех крупных странах. Через год с небольшим после несчастья, постигшего Антверпен и типографию, Кристоф Плантен – снова крупнейший типограф Европы.

О том, что дела шли не так уж плохо, свидетельствует хотя бы тот факт, что у него нашлись деньги, чтобы в 1579 году выкупить большой дом на Врийдагмаркт, в который он перевез типографию за три года до этого, купить соседние здания и затеять масштабную перестройку. Позже его потомки повторят этот трюк – снова купят соседние дома и перестроят все в один дом, который займет целый квартал. На имеющейся теперь в его распоряжении площади Плантен решил построить четыре отдельных квартиры для сдачи в аренду. Он назвал их «Серебряный», «Медный», «Железный» и «Деревянный компасы». Купил он и другую недвижимость в городе – с теми же целями. Удовольствие это было не из дешевых, даже в период экономического кризиса и низких цен на недвижимость. Но таким образом он обеспечил себе новый стабильный источник дохода, помимо своего торгового дома. Мы видим ту же стратегию, что в 1563 и 1567 годах: в кризисной ситуации, кажущейся безнадежной, он начинает новый проект, который помогает из кризиса выйти. Издатель становится домовладельцем.

* * *

Поскольку с 4 ноября 1576 года король Испании больше не был его клиентом, пришлось искать новых крупных заказчиков и покровителей. Точнее, они нашли его сами. В сентябре 1577 года Вильгельм Оранский с триумфом вошел в Брюссель. Генеральные Штаты, заседающие теперь в Антверпене, нуждались в собственном типографе так же, как до них – испанская администрация. И снова типография Officina Plantiniana показалась властьимущим самым логичным решением.

Плантен сразу же поставил условие: монополия на печать всех официальных документов, на что в апреле 1578 года получил согласие. 14 декабря 1579 года Вильгельм Оранский с супругой нанесли визит в «Золотой компас» – Плантен с достоинством принимал их у себя. Правитель сделал символический жест: собственноручно набрал пару предложений и нажал на рычаг пресса – эти отпечатки хранятся сегодня в музее-типографии. Кроме того, он наградил типографа почетной золотой медалью, которую семья потом с гордостью хранила (интересно, с такой же гордостью, когда вернулись испанцы?). Формально все еще оставаясь королевским прототипографом Филиппа II, он стал официльным печатником Генеральных Штатов.

Мнения биографов об этом периоде жизни нашего героя разнятся. Наиболее критически настроенным оказался голландский историк Маартен Шнайдер, который в 1939 году прямо называл типографа оппортунистом. Он, конечно, был гением, пишет Шнайдер, но нельзя избавиться от впечатления, что скорее типография, которая значила для него больше, чем что-либо еще в мире, управляла Плантеном, чем Плантен управлял ею. Она стала той бездной, в которую он бросил все, даже собственные убеждения и принципы: был готов на любой шаг, лишь бы в бурные дни политических потрясений оставаться на плаву и сохранить типографию, предпочитая лавировать и приспосабливаться, а не держаться выбранного курса. Его девиз «Трудом и постоянством» относится к типографу, которому цивилизация благодарна за его вклад в культурную историю, но не к человеку. В сноске Шнайдер пишет, что полностью осознает, что нарисованный им образ Плантена отличается от привычного, но нельзя позволять околдовать себя той благочестивой аурой, которую создали другие его биографы[129].

Леон Воэ находит вердикт Шнайдера несправедливым: нельзя забывать, что Плантен жил в очень смутное время в стране, раздираемой войной. С 1566-го, и особенно с 1572 года и до самой его смерти война в Нидерландах, так или иначе, бушевала непрерывно. Удача сопутствовала то одной, то другой стороне, менялись правительства. Меньшинство населения сразу же встало на сторону повстанцев, небольшая часть всегда оставалась верной Филиппу II. Большинство же колебалось, выжидая, и затем следовало – с разной степенью энтузиазма – за теми, кому сопутствовал успех. Плантен просто принадлежал к этому большинству. Он старался выстроить отношения и с королем, и с Генеральными Штатами. Его действия, даже если и казались оппортунистскими или двусмысленными, оставались вполне безобидными. Он не был ни подлым коллаборационистом, ни хитроумным финансовым гением, пытающимся нажиться на страданиях и военной неразберихе. Все, чего он хотел – оставаться платежеспособным в эти трудные времена. Чтобы типография работала. Он был просто человеком со своими заботами, который оказался в эпицентре конфликта и пытался действовать в этих неблагоприятных обстоятельствах как можно разумнее.

Француз по рождению, Плантен переселился в Антверпен в возрасте около 30 лет и никогда не разрывал связей с родиной. Его пребывания в Париже были частыми и продолжительными, там находились его друзья, родственники, бизнес. Есть основания полагать, что он любил Антверпен всей душой и чувствовал себя там, как дома, но, насколько можно судить, это был чисто локальный патриотизм, не выходящий за пределы городских стен. На политические проблемы в Нидерландах он мог смотреть гораздо более спокойно и беспристрастно, чем сами голландцы. У него, в общем, не было никаких причин быть более горячим патриотом этой страны, чем большинство ее коренных жителей, иметь какую-то твердую политическую позицию, а тем более рисковать жизнью и типографией, защищая ее.

Это был его город, но не его страна. По биографиям, написанным Сандрой Лангерайс и Леоном Воэ, видно, что как раз за Антверпен Плантен беспокоился всей душой. Было несколько эпизодов, когда он старался сделать что-то для города и его жителей в это неспокойное время, используя свои связи с испанским двором. Он не покидал Антверпен несмотря ни на что.

Был ли он обязан хранить верность испанскому монарху до последнего? Королевские заказы дали ему возможность стать величайшим печатником, но в том, что Плантен поднялся до этих высот, – не заслуга короля. Отношения между монархом и типографом всегда были предельно прагматичными и деловыми, а для последнего еще и сопряжены со многими трудностями и тревогами. Впрочем, нужно отдать Плантену должное: до 1581 года, когда Нидерланды формально объявили себя независимым государством, а Филиппа II – смещенным, он продолжал указывать на своих изданиях титул «королевский прототипограф». И только после 1581 года на титульных листах появилось звание «типограф Генеральных Штатов».

* * *

В XVI веке никаких средств массовой информации еще не существовало – просто по причине массовой неграмотности. Впрочем, уже появился новый тип издания, содержащего оперативную информацию о самых актуальных новостях. Gazetta – этим итальянским словом назывался информационный листок, выпускаемый типографиями в связи с тем или иным событием, по названию мелкой монеты, которую обычно платили за него. К началу XVII века европейская газета получила регулярный характер. Возможно, первая периодическая еженедельная газета стала выходить в 1610 году в Швейцарии.

Согласно Центру Ответственной Политики, Билл Гейтс жертвовал деньги на более чем 50 политических кампаний во время выборов 2004 года, в том числе, по утверждению журнала Forbes, довольно крупную сумму на президентскую кампанию Джорджа Буша-младшего.

Стив Джобс поддерживал Демократическую партию и лоббировал ее от имени супруги на каждых президентских выборах в США.

Он несколько раз принимал чету Клинтонов в своем доме в Пало-Альто, а после ухода из Apple в 1985 году и сам думал о том, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на пост губернатора штата Калифорния, однако так и не сделал этого.

Политические взгляды Марка Цукерберга точно неизвестны. Он никогда открыто не выступал за или против того или иного кандидата в президенты США, хотя, например, в январе 2017 года Цукерберг в своем личном аккаунте раскритиковал указ президента Трампа об иммигрантах. В том же месяце он нанял двух бывших менеджеров президентских кампаний Джорджа Буша-младшего и Барака Обамы. В 2018 году в американской прессе ходили слухи о том, что он имеет собственные президентские амбиции.

Кроме газет у типографов были и другие возможности вмешаться в политику: издавая политические памфлеты, злободневные листовки, религиозную полемику, печатая определенных авторов, выражающих те или иные взгляды. Но насколько широко они могли воспользоваться этими возможностями в реальности? И были ли в XVI веке типографы с политической позицией?

По этому поводу точных данных нет. В современном мире любой человек – даже тот, кто информирует людей о новостях и актуальных трендах, – теоретически может беспрепятственно высказывать свои политические или религиозные взгляды. А тогда за это можно было заплатить жизнью. Так что те из типографов, которые политическую позицию имели, старались ее не афишировать. Потом на суде инквизиции всегда можно было сказать, что взялся за печать еретического или антигосударственного текста из-за денег, не особо понимая его содержание, – это могло спасти жизнь.

Плантен старался не вмешиваться в политику вообще, разве что от этого зависело будущее типографии. В его переписке можно встретить разные, иногда довольно эмоциональные пассажи по поводу тех или иных событий или решений короля, но он никогда открыто не высказывал своих политических взглядов, не стремился занимать политических должностей, и даже пост королевского прототипографа его, как было сказано выше, немало тяготил.

В 1578 году он занял должность городского типографа Антверпена с жалованьем в 300 гульденов в год. Но она не предполагала никакой политики. Просто в определенный момент Плантен был вынужден просить городской совет о ежегодной субсидии в 400 гульденов, жалуясь, что иначе придется закрыть «Золотой компас», настолько плохи его дела. Вряд ли он был в тот момент на грани нищеты, но, поскольку решение по монополии на печать документов Генеральных Штатов еще не было принято, он, возможно, решил подстраховаться. Городские власти субсидии не выделили, но предложили почетную должность, которую Плантен исполнял до самой смерти, а за ним – его наследники вплоть до 1705 года.

Конечно же, он всегда печатал тексты политического характера: от антиеретических Плакатов Филиппа II, обещавших страшные кары изменникам и отступникам от католической веры, до антииспанских воззваний Вильгельма Оранского, суливших не менее страшные кары Габсбургам и их подручным в Нидерландах. От Индекса запрещенных книг до кальвинистской религиозной литературы. Впрочем, наиболее радикальные публикации выходили из типографии с именем Франца Рафеленга или других подмастерьев на титульном листе. Это были просто заказы – он выполнял свою работу типографа. Но известно ли, как Кристоф Плантен относился к их содержанию?

Воинственный мир

Когда в апреле 1577 года Плантен снова появился в Антверпене после полугодового отсутствия, это был уже другой город. Власть испанцев кончилась. Филиппу II пришлось отозвать свои войска из Нидерландов. Вернулся Вильгельм Оранский. После Генеральных Штатов в Брюсселе он с 1578 года на пять лет поселился в Антверпене. 29 августа 1578 года Плантен с радостью наблюдал, как в его городе при содействии нового правителя был подписан религиозный мир, провозглашавший равноправие католиков, кальвинистов, а чуть позже и лютеран. И оказалось, что кальвинистов в Антверпене, несмотря на все меры по их искоренению, все еще довольно много.

Двум протестантским конфессиям разрешили не только богослужения, но и собственные церкви (несколько церквей пришлось забрать у католиков), также они теперь могли пользоваться городскими кладбищами. Была провозглашена свобода совести, кальвинистам позволили занимать государственные посты, запрещена была религиозная дискриминация. На Генеральных Штатах католики и протестанты всех провинций договорились о военном сотрудничестве, чтобы вместе противостоять армии испанского короля.

К сектам теперь тоже относились спокойнее. Леон Воэ пишет, что в это время Плантен возобновил контакты с фамилистами, но не с Никлаэсом, который умер около 1580 года, а с Хендриком Янссеном, подписывающим свои работы как Баррефельт. Они дружили до самой смерти типографа. Учение Баррефельта принципиально не отличалось от идей Никлаэса: он также стремился преодолеть ограничения католической и протестантской церквей, ставя во главу угла любовь к Богу. Но, в отличие от Никлаэса, он не строил никакой иерархии вокруг себя. Плантен даже не постеснялся познакомить Баррефельта с человеком, чья верность католической церкви вряд ли могла быть поставлена под сомнение. Бенито Ариас Монтано, ученый, главный редактор Полиглотты и инквизитор испанского короля, с интересом общался с Баррефельтом и даже привел пару его тезисов в собственных работах.

И все же, на фамилистов религиозная толерантность не вполне распространялась: ни католикам, ни протестантам не нравилось, что они не признают церковной иерархии, так что Плантен, публикуя религиозные тексты католиков и кальвинистов под собственной маркой, труды Баррефельта издавал анонимно. Как уже упоминалось, он с самого начала ввел в типографии строгую политику конфиденциальности, а теперь усилил ее, повысив штрафы за разглашение информации и вынос корректур. Эти меры оказались настолько действенными, что достоверно установить происхождение трудов Баррефельта из его типографии удалось только через три столетия.

Религиозный мир действовал три года. За это время не только имеющиеся кальвинисты вышли из подполья, но и многие католики перешли в кальвинизм. Например – к величайшему удивлению семьи – Франц Рафеленг. Его жена Маргарита и двое старших детей остались католиками. Подобное произошло во многих семьях, но у Плантена и Рафеленга это не привело к скандалу или каким-то серьезным трениям. Они с Францем решили, что будет лучше, если на антииспанских политических брошюрах, которые теперь расхватывали, как горячие пирожки, будет стоять имя Рафеленга, а не Плантена.

По сути, конечно, к власти в 1578 году пришли кальвинисты. И если религиозный мир 1566 года, дающий им некоторые права, был направлен на то, чтобы защитить их от возможных злоупотреблений со стороны католиков, то теперешний мирный договор защищал уже католиков от тех кальвинистов, которые могли и хотели мстить.

Тем временем Филипп II возобновил войну. Он как раз заключил мир с турецким султаном, а освободившиеся средства направил в Нидерланды. Его армия занимала город за городом. Голландцы организовали ополчения. По всей стране поднявшие головы радикальные кальвинисты, чувствуя приближение беды, стали мстить католикам, пока еще имели такую возможность. Религиозный мир, такой, каким замышлял его Вильгельм Оранский, не состоялся – слишком долго на кальвинистов шла охота, многие теперь хотели реванша. Особенно не повезло Генту: там снова разгромили церкви, церковное имущество конфисковали, священников изгнали, пятерых в порыве антикатолического энтузиазма даже сожгли. Да и обычных горожан-католиков били, обижали и грабили.

Плантену эта атмосфера воинственного мира очень не нравилась. Он страшился взаимной враждебности горожан и писал Монтано, что опасается экономического краха страны, потому что теперь в отрядах самообороны столько людей, что работать становится некому. Купцы и ремесленники отлично владеют оружием и их уже почти не отличить от профессиональных солдат[130]. Действительно, голландцами овладела идея освободительной войны: они решили, что сами могут и должны дать отпор испанцам. Плантен просит Монтано передать монарху, чтобы тот перестал слушать плохих советчиков и еще раз трезво взглянул на ситуацию в Нидерландах: ее не исправить, люди больше не хотят короля, не желают, чтобы ими правили иностранцы, и готовы сражаться за свою свободу. Действительно ли можно и нужно их принуждать?

Он стремится держаться как можно дальше от политики, но это не вполне удается – вся политика проходит через его печатный пресс. Информационная революция становится инструментом революции политической. Королевский прототипограф и одновременно печатник Генеральных Штатов, Плантен оказывается меж двух огней.

* * *

Первая в истории крупная информационная война, ведущаяся с помощью печатного слова, – это Реформация. И именно новая технология – наборная печать – придала ей такой размах и определила ее успех. Однако как средство пропаганды книгопечатание стало использоваться сразу же после его изобретения. Если бы его применение ограничилось только наукой и культурой, ни о какой информационной революции речи бы не шло. Уже упомянутые пропагандистские антитурецкие листовки, призывающие к крестовому походу, которые папы римские массово заказывали типографам уже с 1450-х годов, были только началом. Вскоре Европу наводнили – хоть и не такими крупными тиражами – листовки с критикой церкви и папства, содержащие, в основном, карикатуры и сатирические стихотворения.

Пропаганда – это распространение информации – фактов, аргументов, слухов, полуправды или лжи – с целью повлиять на общественное мнение. Более или менее систематические попытки манипулировать убеждениями, отношениями или действиями людей посредством символов (слов, жестов, плакатов, монументов, музыки, одежды и прочее).

У пропагандиста есть набор целей, для достижения которых он преднамеренно отбирает факты, аргументы и символы и представляет их так, чтобы достичь наибольшего эффекта. Чтобы максимизировать эффект, он может упускать существенные факты или искажать их, может пытаться отвлечь внимание аудитории от других источников информации. Этим пропаганда отличается от образования, которое показывает человеку, что всегда есть разные стороны проблемы, основания для сомнений и основания для веры в то или иное утверждение, побуждает собирать и беспристрастно оценивать факты, аргументированно доказывая ту или иную точку зрения[131].

Само слово происходит от названия католической организации Congregatio de Propogondo Fide (Конгрегация распространения веры), созданной папой Григорием XV в 1622 году в миссионерских целях. Однако пропаганда как явление существовала еще в древних культурах. Она всегда являлась инструментом любого политического или религиозного конфликта, любой войны.

Разница только в масштабах и средствах.

С XV века в ряде европейских стран (Франция, Бургундия, Кастилия, Венгрия) появляются профессиональные хронисты, пишущие историю государств, выполняя политический заказ со стороны государственной власти. Таким образом делается первый шаг к формированию наций, а история становится одним из политических инструментов. Очень крупными по тем временам тиражами издаются печатные версии политической истории разных стран, именно книгопечатание позволяет быстро утвердить новые представления в общественном сознании.

И только потом последовала Реформация, во время которой пропаганда вышла на новый, невиданный ранее уровень. В мире религиозных войн и политических потрясений печатные станки работали исправно, неудержимо набирая обороты. Не успели современники опомниться от размеров тиражей, которыми печатались труды Лютера, Кальвина и других реформаторов, и огромного количества памфлетов и листовок, свалившихся на их головы, как в 1546 году грянула Шмалькальденская война. Этот конфликт, разыгравшийся в Священной Римской империи между Карлом V и протестантскими правителями, стал, по словам историка Габриэле Хауг-Моритц, удивительным феноменом в истории коммуникации, первым примером медийного хайпа вокруг политического события: за 12 месяцев было напечатано и продано более 500 000 листовок![132] Сегодня достаточно просто открыть браузер – и информация, как нужная, так и не очень, обрушивается на нас помимо нашей воли. А тогда за хайп нужно было еще и платить – и люди платили!

С английского hype буквально переводится как «навязчивая реклама; шумиха, ажиотаж». Сегодня слово «хайп» чаще всего используется в отношении каких-то медийный событий, освещаемых в СМИ или интернете, и означает ажиотаж или шумиху, раздуваемую вокруг события или личности. Из области маркетинга это понятие переместилось в культуру и политику, хайп стал одним из средств политической пропаганды, где прекрасно нашел свое место, предлагая новые эффективные решения. Четвертая информационная революция открыла новые возможности: из печатных СМИ политический хайп переместился в интернет, обеспечивший ему невиданную доселе массовость и прямой доступ к каждому пользователю – в глобальных масштабах.

История учит нас, что на волне больших войн расцветают предприятия, часто, на первый взгляд, от войны далекие. Скажем, когда многомиллионным армиям Первой мировой войны понадобилось шить форму – кто-то получил эти заказы и разбогател. А любая религиозная война – это война доктрин, идеологий и точек зрения, которые каждая сторона стремится донести до максимально возможного количества людей. Как? Начиная с XV века – с помощью печатного пресса.

Во Францию идеи Реформации проникли сначала мирно, политическо-религиозная борьба обострилась только после неожиданной смерти Генриха II в 1559 году, когда на престоле один за другим оказались три его юных сына, а страной фактически правила их мать – Екатерина Медичи, «черная королева», одна из самых могущественных женщин XVI века. Последовало восемь религиозных войн, в которых печатный пресс сыграл не последнюю роль, причем для пропаганды его использовали не только гугеноты. По словам Хауг-Моритц, королева-мать быстро поняла преимущества новой технологии: только в 1562 году от имени короля выпустили более 300 законов – они выходили большими тиражами в форме листовок и должны были попасть в каждый уголок страны. Екатерина стремилась показать всем, что у Франции есть король, который правит, и именно он – гарантия мира и порядка в стране. Довольно большая часть законов касалась именно гугенотов и мер по борьбе с ними, нося откровенно пропагандистский характер.

Следующий вооруженный конфликт, сопровождавшийся информационной войной, начался в конце 1560-х годов в Нидерландах. Его-то и застал Кристоф Плантен. По иронии судьбы, самая крупная типография Европы оказалась в центре одного из самых долгих европейских конфликтов – Восьмидесятилетней войны испанских Нидерландов за независимость.

Четвертая информационная революция изменила мировую политику.

68 % глав государств и правительств из 193 стран – членов ООН имеют аккаунты в соцсетях.

В марте 2007 года Барак Обама, еще будучи сенатором, завел учетную запись в Twitter.

Королева Великобритании Елизавета II стала первым монархом, отправившим в декабре 2007 года электронное письмо. В апреле 2009 года королевская семья завела аккаунт в Twitter, в ноябре 2010 года – в Faсеbooк, также она имеет собственный канал на YouTube. В мае 2014 года микроблог в Twitter открыла испанская королевская семья. Духовный лидер Тибета Далай-лама завел аккаунты в Twitter и Facebook в 2008 году, в Instagram – в феврале 2014 года. Аккаунты в Twitter имеют патриарх Константинопольский Варфоломей I, глава англиканской церкви архиепископ Кентерберийский Уэлби и другие.

В январе 2011 года папа римский Бенедикт XVI благословил общение в социальных сетях.

В июле 2011 года в США прошли первые в истории интернет-дебаты: шесть претендентов на выдвижение кандидатами в президенты США от Республиканской партии провели их с помощью Twitter. В октябре 2012 года дебаты кандидатов в президенты США освещались онлайн в Twitter.

В октябре 1577 года Габриэль де Сайяс сделал запрос секретарю испанского посольства в Париже: король интересуется, что случилось с типографом Плантеном; пришлось ли ему в связи с известными событиями покинуть Антверпен? Впрочем, он мог даже не обращаться к разведке, а просто спросить Монтано. Издатель активно переписывался со своими испанскими друзьями, избегая, однако, контактов с теми из них, кто был близок к королевскому двору. Де Сайясу пришлось сделать первый шаг: в июне 1578 года он сам пишет Плантену, мягко и по-дружески укоряя его, что тот так давно не дает о себе знать. Пишет, что хочет быть в курсе дел типографии, предлагает помощь – и тут же спрашивает о размещенных ранее заказах[133].

Плантен, будучи в тот момент в Париже, тут же формулирует довольно холодный ответ: очень подробно описывает ситуацию с заказами, но почти не касается своих приключений и переживаний во время «испанской ярости». За следующие несколько месяцев они обмениваются лишь парой писем. Плантен использует эту возможность, чтобы напомнить о долгах короля и выставить счета за еще не оплаченные заказы. Политику они с де Сайясом не обсуждают.

Тем временем в июле Хуан де Варгас – когда-то один из членов «Кровавого Совета» герцога Альбы – пишет из Парижа королю, что Плантен привез туда множество еретических изданий и большое количество антииспанской пропаганды, свободно распространяя все это во французской столице. Впрочем, в Мадриде на его донос никак не отреагировали. Плантена им было не достать – Антверпен находился под властью Генеральных Штатов.

Открытые подозрения или претензии могли окончательно толкнуть его на сторону мятежников, поэтому испанский двор неизменно оставался довольно дружелюбным к типографу, даже зная, что он печатает для Вильгельма Оранского. В Мадриде, похоже, его не осуждали.

Впрочем, в роли типографа Генеральных Штатов Плантен сам чувствовал себя стесненно. В его письмах к испанским друзьям начинает сквозить неловкость, как будто он пытается оправдаться за то, что вынужден печатать все больше и больше самой радикальной антииспанской литературы. Он пишет де Сайясу и другим испанцам, объясняя, что у него нет выбора, – он должен подчиняться тем, кто сейчас у власти. И снова уверяет в своей лояльность церкви[134]. Плантен никогда не служил Генеральным Штатам особенно ревностно и вообще старался держаться как можно дальше от политики. Он сознательно стремился к тому, чтобы прессы оставались лишь инструментом. Воэ пишет: нет никаких признаков того, что он пытался извлечь какую-то выгоду из своего положения типографа Генеральных Штатов и, судя по письмам, он не делал ничего против своей совести.

А между тем испанская армия наступала – уже пали Лувен, Рермонд, Бреда, Маастрихт, Турне… Поползли слухи, что города так быстро берут из-за предательства католиков – якобы именно они открывают ворота вражеским войскам. Опасались, что такое случится и в Антверпене. Кальвинисты радикализировались и в который раз уже отправились громить католические церкви. Летом 1581 года Генеральные Штаты официально объявили о свержении Филиппа II – он больше не был правителем Нидерландов. А 1 июля городской совет запретил католические богослужения. Религиозный мир кончился, Антверпен стал кальвинистским.

Новые технологии открывают новые возможности для манипуляций. 2011 год запомнился миру Арабской весной: волна протестов и восстаний прокатилась по арабскому миру, произошли революции в Тунисе, Египте, Йемене, гражданские войны в Ливии и Сирии, массовые протесты в Алжире, Ираке, Иордании. Для организации и координации протестов, общения и информирования протестующих впервые широко использовались социальные сети. Позже опыт цветных революций с использованием интернет-медиа повторили или пытались повторить и в других уголках мира.

После победы Дональда Трампа на выборах 2016 года на Facebook обрушились обвинения в косвенной поддержке президента: из-за большого количества фейковых новостей, которые выдавали алгоритмы ленты соцсети для популярных материалов из СМИ, избиратели якобы сформировали ложное представление о кандидатах, что и повлияло на победу Трампа. За распространение ложной информации также раскритиковали Twitter и Google.

Вечером 10 апреля 2018 года Марк Цукерберг почти пять часов давал показания в американском сенате. Представители юридического комитета, а также комитета по торговле, науке и транспорту спрашивали его о возможностях вмешательства в выборы с помощью социальной сети. Цукерберг признал, что компания допустила ошибки, но пообещал принять меры для лучшего контроля за безопасностью данных: к концу года заниматься проверкой постов должны более 20 000 человек.

Он также заявил, что Facebook уже успешно применяет искусственный интеллект для поиска в социальной сети террористической пропаганды и других угроз[135].

Лейден: университетский издатель

Рискуя типографией и собственной головой, он не покинул Антверпен в 1567 году, когда от приближавшейся армии герцога Альбы сбежали его партнеры, да и многие другие горожане. Он остался в городе осенью 1576 года, снова подвергнув страшному риску себя и близких, не поддавшись страху перед толпой мародеров, бывших когда-то армией испанского короля. Ему много раз предлагали должности, инвестиции, покровительство – стоило всего лишь переехать. Но он оставался в Антверпене. И вот в начале января 1583 года Кристоф Плантен уезжает из города, в котором прожил более тридцати лет. Он отправляется в Лейден.

Что же случилось? Дело в запрете католицизма в Антверпене? В кризисе типографии? Ему, кстати, уже около 63 лет – может быть, старческий маразм? К счастью, сохранился документ, довольно подробно описывающий причины, подвигнувшие его к смене места жительства[136]. С одной стороны, он хотел отвлечься от дел, отдохнуть и поправить пошатнувшееся здоровье, пожив в городе, куда его пригласил старый друг Юст Липсий. С другой – планировал основать новый крупный филиал с собственной типографией. А заодно посмотреть, как зятья – Ян Моретус и Франц Рафеленг – в его отсутствие самостоятельно справятся с типографией и книжной торговлей в Антверпене. Ведь он не вечен, пора было решать вопрос с наследником. Кроме того, как пишет Леон Воэ, Плантен хотел создать нечто вроде резервной базы, ведь Антверпен все еще находился в центре войны, и кто мог предположить, что последует за «испанской яростью»? А может быть, свою роль сыграла давняя мечта юности – об университете, где ему так и не довелось поучиться? Теперь у него появилась возможность попасть в святилище науки в качестве университетского типографа.

В конце 1574 года морские гёзы, открыв шлюзы плотин и затопив местность вокруг города, вынудили испанские войска прекратить осаду Лейдена. К тому времени треть жителей умерла от голода и болезней. 8 февраля 1575 года Вильгельм Оранский основал в ослабленном войной и эпидемиями городе университет – первый университет провозглашенной шесть лет спустя (24 июля 1581 года) Республики Объединенных Нидерландов. Постепенно оправляясь от потрясений, Лейден становится интеллектуальным центром целой страны.

Сегодня это учебное и научное заведение принадлежит к числу лучших университетов мира. Первая в мире лаборатория низких температур, первое получение жидкого гелия, четыре нобелевских лауреата.

В 1582 году в Лейдене освободился пост университетского типографа. С момента основания университета его занимал антверпенский печатник Виллем Сильвиус – тот самый, которого Плантен когда-то подвинул на должности королевского прототипографа. Сильви-ус умер в 1580 году, а его сын Карел, не имея сил или способностей руководить типографией, пару лет спустя вышел из бизнеса. Плантен использовал этот шанс. Еще в апреле 1581 года он начал переговоры с ректоратом, предложив печатать учебную литературу и работы тамошних ученых с гербом университета на обложке. Предложение было принято.

Это было не сложно. Множество знаменитых лейденских профессоров давно печатались в его издательстве. Один из них, Юст Липсий, был его близким другом, часто гостил в «Золотом компасе» и даже имел там собственную рабочую комнату. Покинув в январе 1583 года Антверпен, Плантен смог как географически, так и психологчески удалиться от ужасов войны и даже пропустил «Французскую ярость» – еще одну резню, произошедшую почти сразу после его отъезда.

Дело было не в запрете католицизма в Антверпене – иначе бы он уехал гораздо раньше. И не в кризисе типографии – десять прессов вполне успешно работали, хотя, конечно, она не вышла больше на уровень до 1576 года. Просто кто же может открыть и поставить на ноги новый филиал, как не он сам? Это новый, перспективный рынок. Университету нужны книги, много книг; к тому же, университет производит новые знания – их тоже кто-то должен печатать. Золотое дно для любого типографа и книготорговца.

«Французская ярость» – неудавшаяся попытка герцога Анжуйского и Алансонского Франсуа де Валуа, младшего сына Генриха II и Екатерины Медичи, 17 января 1583 года захватить Антверпен.

В 1579 году он поддержал Вильгельма Оранского в борьбе Нидерландов за независимость. Впрочем, не бесплатно – Генеральные Штаты предложили ему титул суверена («Протектора Свободы Нидерландов») Объединенных провинций, закрепив его в 1580 году в конвенции Плесси-де-Тур.

Однако молодому герцогу не удалось завоевать симпатии голландцев, некоторые провинции и вовсе отказались признать его власть. Обманутый в своих ожиданиях, недовольный Франсуа решил взять инициативу в свои руки, а именно – силой захватить Антверпен, Брюгге, Дюнкерк, Остенде и другие города.

Он прибегнул к хитрости: попросил у жителей Антверпена разрешения войти в город, чтобы поприветствовать их величественным парадом.

Как только войско Франсуа оказалось в пределах городских стен, ворота захлопнулись. Антверпенцы тоже схитрили. «Испанская ярость» их кое-чему научила. Сначала горожане вдоволь отвели душу, осыпая французов из окон и с крыш камнями, палками и другими тяжелыми предметами.

А затем гарнизон выкатил пушки и открыл огонь. Более 1500 солдат погибли от рук антверпенцев, живыми удалось вырваться только нескольким, включая самого Франсуа.

Это был конец его политической и военной карьеры.

1583 год. Южные Нидерланды с января переходят на новый календарь, введенный в прошлом году папой Григорием XIII. У Англии появляется первая заморская колония – на Ньюфаундленде, а в Лондоне учреждается королевская театральная труппа Елизаветы I. Неподалеку от Копенгагена основывают первый в мире парк развлечений. Галилей описывает принцип действия маятника. В этом году родились Аксель Оксеншерна – будущий канцлер Швеции, и Альбрехт фон Валленштайн – будущий выдающийся и скандальный полководец германского императора. Через 50 лет они станут ключевыми фигурами в общеевропейском конфликте, главном противостоянии XVII века – Тридцатилетней войне. А Кристоф Плантен 1 мая официально становится университетским типографом и открывает филиал в Лейдене.

Об этом лейденском периоде сохранилось очень мало источников. Долгое время предполагалось, что Плантен своевременно уничтожил всю корреспонденцию, свидетельствующую о его активности в кальвинистском городе, чтобы не компроментировать себя перед испанцами. Однако и все письма к его католическим корреспондентам, которые, наоборот, могли бы помочь ему в случае опасности – друзья ведь у него имелись влиятельные, – тоже исчезли. Леон Воэ предлагает простое объяснение: покидая Лейден, издатель просто оставил всю свою переписку в тамошнем филиале. А впоследствии она оказалась утеряна при ликвидации типографии его потомками.

Впрочем, некоторые факты нам все же известны. Покупать дом и обустраивать типографию Плантен взял с собой Франца Рафеленга и его старшего сына Кристофа, что довольно показательно: похоже, он не планировал навсегда оставаться в Лейдене, и в этом случае оставить филиал можно было бы протестанту Францу и его семье. Но пока что Рафеленг вернулся обратно в Антверпен, чтобы возглавить типографию, работая в «Золотом компасе» вместе с Яном Моретусом, который управлял книжной лавкой. 17-летний Кристоф-младший остался с дедом – работать в новой типографии и в книжной лавке.

Плантен переехал вместе с Жанной – все дочери давно выросли, даже маленькая Генриетта уже пять лет как была замужем за Петером Моретусом. Дом был большой, так что часть комнат было решено сдавать студентам и профессорам, заодно таким способом выплачивая ипотеку – дом стоил 3300 гульденов. Вскоре издатель купил еще один дом в Лейдене, там открыл аптеку Кристиан Порре – сын Пьера. Типография находилась довольно далеко от здания университета, поэтому он добился у властей разрешения построить небольшой магазин – всего в двух шагах от университета, – чтобы продавать там книги и вообще все, что может быть нужно студентам и преподавателям. Из Антверпена Плантен привез с собой три пресса и принялся за работу.

Несмотря на то что европейские университеты на фоне всех прочих социальных институтов всегда отличались терпимостью и широтой взглядов, Лейденский университет был нелюбим католиками. Политика, к сожалению, со временем добралась и до мира науки: он считался, и небезосновательно, оплотом кальвинизма. Не все поняли выбор Плантена. И если, например, Монтано написал ему, что Плантен всегда будет оставаться его другом, может рассчитывать на него и писать в любое время, то епископ Антверпена Левиний Торрентий, дал понять, что не одобряет выбор типографа, и попытался подвигнуть его к переезду в Рим, чтобы там печатать для Ватиканской библиотеки. Впрочем, перед остальными он неизменно защищал Плантена, особенно когда тот уверил его, что остался католиком и печатает по большей части научные труды, не имеющие отношения к религии и политике.

* * *

Сегодня для того, чтобы найти нужную информацию – любую, какую только можно себе представить, – достаточно несколько раз прикоснуться к клавиатуре компьютера или экрану смартфона. Впрочем, даже этого делать необязательно: уже несколько лет мы имеем возможность ввести запрос с помощью голоса. Нет смысла рассуждать об эволюции поисковых систем – это была революция. Она произошла всего за двадцать лет, мы были ее свидетелями. А вот двадцать и более лет назад поисковая система могла быть только одна – библиотека.

Это означало, что необходимо было встать с дивана, выйти из дома и пройти либо проехать какое-то расстояние до ближайшей библиотеки, где нужной книги, кстати, могло и не оказаться, и приходилось заказывать ее в другом городе. Там можно было долго рыться в ящиках с карточками, отыскивая названия книг, в которых, вероятно, найдется нужная информация. Существовала, конечно, возможность голосового запроса: подойти к библиотекарю и поинтересоваться, что у него имеется по данной теме. Но если стихи и прозу знаменитых авторов он мог выложить перед читателем сразу же, то в специальных темах вроде конструкции ракетных двигателей или анатомии ракообразных разбираться был не обязан. Правда, мог за руку отвести к соответствующему шкафу в каталоге, а дальше – ищите сами. Вот этот самый шкаф и есть вершина второй информационной революции.

Ни один человек не может владеть всеми книгами мира, или даже всеми в области своих интересов. Возможности самых богатых коллекционеров все же ограничены. В XV веке с изобретением книгопечатания библиофилы начинают собирать печатные книги. Но XVI век – это уже массовое производство, благодаря типографии Officina Plantiniana вышедшее на промышленный уровень. Покупать все выпускаемые издания – нереально. Кроме того, читать умеет все больше людей со все более скромным достатком, они не могут позволить себе покупать книги, но тянутся к знаниям.

А значит, самыми крупными библиотеками неизбежно становятся не частные, а публичные. Сначала – университетские. С определенного момента студенту или профессору уже не обязательно покупать все книги, по которым он учится или преподает. Очевидное и простое решение: взять книгу на время или заниматься с ней в специально отведенном для этого месте.

Древнейший из известных каталогов – из Эдфу в Древнем Египте, XVIII век до н. э. – представлял собой опись храмовой библиотеки, находящейся в 34 ящиках, и был выгравирован на стене. Библиотека Ашшурбанипала (Ниневия, Междуречье, VII век до н. э.) содержала более 30 000 глинянных табличек. В ее обширном тематическом каталоге таблички выполняли функции современных каталожных карточек, на которых имелись сведения о названии документа, языке текста, «шифр хранения» и прочее. Большой известностью пользовался каталог Александрийской библиотеки (III век до н. э.), в которой было около 100 000 книг, составленный выдающимся поэтом и ученым Каллимахом. «Таблицы» Каллимаха были как каталогом самой библиотеки, так и первым в истории сводным каталогом, а также и древнейшей библиографической работой.

В эпоху Каролингов школы и монастыри использовали систему каталогов для своих книжных собраний, существовала практика проката книг, но не было никакой системы подготовки библиотекарей. Наиболее опытные из них путешествовали из города в город, помогая организовывать книжные фонды. В Средневековье каталоги приобрели вид инвентарных описей, записи велись либо по мере приобретения, либо по авторскому признаку, либо по расположению книг на библиотечных полках, где они расставлялись по отраслям знаний.

Самые лучшие библиотеки были в Византии и на арабском Востоке. Например, в X веке библиотека персидского Шираза занимала 300 комнат и имела подробные тематические каталоги, облегчающие поиск[137].

А между тем, печатных книг страновится все больше – новый носитель информации завоевывает мир. И вот уже в них – все, что можно и нужно знать. С ростом количества книг растут и библиотеки. И тут возникает проблема…

Поиск необходимой информации внутри книги – это сложно, но вполне осуществимо собственными силами читателя. После того как рукописные книги из свитков превратились в кодексы, в V–VII веках в них появились оглавления, дающие представления о содержании книги, затем номера страниц, облегчающие поиск через оглавление. Книги стали снабжать комментариями и глоссариями. В начале XVI века изобрели указатели (другие названия: регистр или индекс): алфавитные, предметные, тематические, именные и прочие. С помощью хорошего указателя читатель легко найдет в книге то, что его интересует. Но вот как найти саму нужную книгу? Особенно в библиотеке, где имеются сотни, тысячи, а в будущем даже миллионы томов?

В XVI веке делаются первые попытки собрать, систематизировать и теоретически обосновать накопленные практические знания о библиотечных каталогах – зарождается научное каталогов едение. Разрабатываются методика и техника каталогизации, система и формы каталогов. В 1560 году бенедиктинский монах Флориан Трефлер перечислил основные виды каталогов, которые должны иметься в библиотеке, и выделил их особенности. Габриэль Нодэ – библиотекарь кардинала Мазарини, собравший для него уникальную библиотеку из тысяч редких книг и манускриптов – в 1627 году выпустил Advis pour dresser wie bibliotheque («Указания по созданию библиотеки»), первую специальную книгу по библиотечному делу на французском языке, где описал процесс основания библиотеки, изложил требования к каталогам и классификации. В XVII–XVIII веках пишутся многочисленные руководства по библиотечному делу, около 1780 года в Вене создается первый библиотечный каталог с карточками.

В конце 1970-х годов в США появляются электронные каталоги, которые в 1980-х годах превращаются в АБИС – автоматизированные библиотечные информационные системы. Но это в университетских и самых крупных городских библиотеках. Для подавляющего большинства читателей мира вплоть до конца XX века шкаф с карточками – самый популярный и совершенный поисковик.

* * *

Лейденская университетская библиотека, открывшаяся для посетителей в 1587 году, началась с Полиглотты – той самой. С одного из 1200 экземпляров, изданных в 1572 году Кристофом Плантеном, купленного Вильгельмом Оранским и подаренного в 1575 году только что основанному университету. Полиглотта стала первой книгой знаменитой библиотеки, превратившейся со временем в один из немногих культурных центров Европы, задающих вектор распространения научных знаний в эпоху Просвещения, за которой последовала научно-техническая революция.

В 1595 году именно в этой библиотеке появился Nomenclator – ее первый каталог, ставший также первым в мире печатным библиотечным каталогом. В этом же году библиотека переместилась на верхний этаж здания на Фалиде Бахэйнкерк рядом с анатомическим театром, где и находилась до 1983 года. Сегодня она насчитывает 5 200 000 томов, 1 000 000 электронных книг, 70 000 журналов, 60 000 восточных и западных манускриптов, 500 000 писем, 100 000 карт, 100 000 гравюр, 12 000 рисунков и 300 000 фотографий. Но самыми первыми были Полиглотта и научные издания, выпущенные Виллемом Сильвиусом, Кристофом Плантеном, Францем Рафеленгом и его потомками.

Как найти в интернете то, что нужно? С тех пор, как с 1990-х годов сеть наполнялась информацией и туда перемещалось все больше важных данных, этот вопрос стал ключевым. На заре интернета поиск нужного ресурса происходил через каталоги сайтов, где имевшиеся на тот момент интернет-проекты упорядочивались по рубрикам. Пользователей в сети было немного, сайтов совсем мало, так что этот способ структурирования данных оказался вполне удобен.

Первой полноценной поисковой машиной стал в 1994 году WebCrawLer. Принципиальное его отличие от предшественников состояло в так называемом полнотекстовом поиске: он искал не только локально по какому-то каталогу или по мета-тегу Keywords, а анализировал полный текст веб-страницы.

Затем в 1995 году появились Lycos и AltaVista, вторая до 2000 года оставалась лидирующей поисковой системой в мире.

В 1995 году Ларри Пейдж собрался поступать в магистратуру Стэнфордского университета. PhD-студентом, который должен был показать Ларри университет, был Сергей Брин. Через год они уже работали над совместным проектом – поисковой системой Backrub, вскоре переименованной в Google. В августе 1998 года соучредитель Sun Microsystems Энди Бехтольшайм выписал Ларри и Сергею чек на 100 000 долларов, на эти деньги была основана компания Google Inc. Google совершил революцию в поиске благодаря алгоритму PageRank, позволяющему учитывать «вес» страницы, в зависимости от числа ссылок на нее. Это радикально улучшило качество поиска, и через несколько лет Google стал лидирующей поисковой машиной мира, которой и остается до сих пор. Продукцией корпорации – не только поисковиком, но YouTube, Android, Smartbox – пользуются миллиарды людей по всему миру.

Впрочем, в Восточной Азии и России Google – не самый популярный поисковик. Есть еще Bing, Baidu, Yahoo, Яндекс (в России на 2017 год им пользовались 53 % пользователей, на 10 % больше, чем Google), Naver (им пользуются 70 % жителей Южной Кореи).

* * *

В Лейдене, как, впрочем, и в Антверпене, Плантен старался держать строгий политический нейтралитет, занимаясь научными изданиями. Но в 1585 году все-таки влез в крупные неприятности: напечатал политический текст, да такой, что сразу попал в разряд государственных изменников. Дело в том, что в Португалии в 1580 году возник кризис – угасла правящая династия. Филипп II воспользовался случаем, чтобы обосновать свои претензии на португальский трон. Сами португальцы провозгласили королем Антонио I – приора мальтийских рыцарей, внука одного из бывших королей, Мануэля I. Его мать была незнатной женщиной непонятного происхождения, но меньше всего португальцы хотели оказаться под властью испанского короля. Филиппа это не остановило: он ввел в Португалию войска и занял трон. А Антонио отправился в Нидерланды – искать среди восставших поддержку и союзников против узурпатора.

Плантена угораздило напечатать документ, обосновывающий претензии дона Антонио на португалький трон[138]. С точки зрения испанского короля, это было ничто иное, как государственная измена. Неудивительно, что по возвращении в Антверпен Плантен поспешил оправдаться: по его версии, он решительно отказал представителю дона Антонио, но тот обратился к Генеральным Штатам, и они приказали Плантену выполнить заказ. Ситуация складывалась непростая: напечатав текст, он стал бы изменником в глазах испанцев; не напечатав – изменником для Генеральных Штатов. Позже Плантен утверждал, что пытался избежать этого заказа всеми силами, прибегнув к некой уловке, чтобы подчеркнуть недобровольный характер публикации: обычно он ставил на своих изданиях слова ex officina, а в этот раз поставил in officina – то есть печатали в его типографии, на его оборудовании, но инициатива исходила не от него.

Будь на его месте другой типограф – в Антверпен он мог бы уже не возвращаться, да и в Лейдене после конфронтации с Генеральными Штатами ему могло больше не найтись места. Леон Воэ верит Плантену в том, что он напечатал антииспанский текст не по своей воле, однако считает, что он явно кривил душой, когда говорил своим испанским друзьям, что из-за неприятностей с Генеральными Штатами уже приготовился покинуть Лейден. Биограф считает, что тому была другая причина: капитуляция Антверпена перед армией Филиппа II была неизбежна. А значит, скоро ему придется вернуться домой.

Удар шестой

Последний раунд

Возвращение домой

В мирном Лейдене, куда не долетает грохот войны, Кристоф Плантен ведет довольно спокойную жизнь: печатает для университета научные издания, заполняя знаменитую библиотеку, проводит время в беседах с Юстом Липсием, посвящает внука – тоже Кристофа – в тонкости книготорговли, книгопечатания и издательского дела. Тем временем, в мире большой политики многое меняется. 10 июля 1584 года в Делфте некий Бальтазар Жерар выпустил в упор три пули в Вильгельма Оранского, лишив нидерладских повстанцев их предводителя. Вильгельм умер почти сразу же, а вот его убийца – далеко не сразу. Голландцы были в ярости, понимая, что теперь без Вильгельма дела пойдут намного хуже. И первое тому доказательство было тут же представлено: командующий испанской армией Алессандро Фарнезе осадил Антверпен.

Смерть Вильгельма Оранского позволила Фарнезе, которого Филипп II назначил королевским губернатором в Нидерландах еще в октябре 1578 года после смерти Хуана Австрийского, сделать решающий рывок к успеху. Он был сыном Маргариты Пармской – той самой наместницы, которая когда-то чуть не отправила Плантена на костер.

Это было самое настоящее заказное убийство, возможно, первое в истории – с применением пистолета. Бальтазар Жерар (1557–1584) с юности был ревностным до фанатизма католиком и большим поклонником Филиппа II. После двух неудачных покушений на Вильгельма Оранского испанцы решили задействовать его в новой попытке.

Жерар устроился на службу к правителю и постепенно стал своим в его окружении, так что в роковой день 10 июля охрана спокойно пропустила его в резиденцию.

Застрелив Вильгельма, Жерар убежал недалеко.

Его поймали практически на месте, и состоявшийся вскоре суд решал только, какой именно страшной смертью «паписту» предстоит умереть. Приговор был крайне жестоким и шокирующим даже по меркам того времени. Сначала Жерара жестоко избили кнутом на дыбе, потом его раны полили мёдом и рядом поставили козла – в расчёте на то, что «нечистое» животное будет слизывать мёд своим шершавым языком. Затем его обули в тесные сапоги, которые нагрели на огне, чтобы они сжались и сломали ему кости. Потом его одели в пропитанную спиртом одежду и подожгли.

В промежутках между пытками Жерара держали закованным в металлический шар, чтобы лишить его сна и отдыха. Пытки продолжались три дня, после чего он был, наконец, четвертован и обегзлавлен.

Молодые годы Фарнезе провел в Брюсселе при дворе матери (возможно, они даже виделись с Плантеном?) и прекрасно представлял себе страну и людей, с которыми воюет. Знал их сильные стороны и слабые места. Он уже успел достигнуть компромисса с некоторыми южными провинциями, завоевал ряд городов, а в середине 1583 года блокировал дорогу из Брюсселя в Антверпен. Еще совсем немного – и бунтующие провинции оказались бы полностью окружены. Однако там имелись портовые города, и морским сообщением восставшие могли получать все необходимое, с моря к ним могла подойти и военная помощь. Осаждать морской город – бессмысленно. Или все-таки это возможно?

В 1579 году Антверпен вместе с остальным герцогством Брабант вступил в Утрехтскую Унию, объединявшую мятежные провинции, и стал, по сути, столицей восстания. Без взятия этого города Фарнезе не мог рассчитывать на успех в войне. В 1584 году в Нидерландах в распоряжении испанского наместника имелась армия в 61 000 человек. В июле этого года Фарнезе наконец удалось отрезать мятежный город от моря. Он заблокировал устье реки Шельде, на которой стоит Антверпен, заперев вход в порт.

Это было непросто. Из-за особенностей расположения города долго не удавалось построить действительно непреодолимые заграждения: по ночам, во время приливов, малые суда часто могли проскользнуть сквозь них. Тогда Фарнезе выбрал место в устье Шельде, где река была всего около 730 м шириной, построил на берегах два форта, а между ними – своего рода понтонный мост, состоящий из 31 или 32 кораблей, каждый примерно 20 метров длиной, между ними набросали бревен и веток. На кораблях он оставил достаточно солдат и пушек, чтобы встретить тех, кто попытается пробиться. И еще 40 кораблей держал в море – на случай, если Антверпену захотят помочь извне.

Голландцы испробовали все. Попытались затопить местность, где стояли форты, много раз старались поджечь баррикаду из кораблей брандерами, один из которых даже успешно взорвался, убив около 1000 испанцев. Не удалось. Испанцы больше года город морили голодом, пока он наконец не сдался. За время 13-месячной осады, ставшей одной из самых знаменитых в военной истории, около 8000 жителей умерли от голода и в результате боевых действий.

Блокируя Антверпен с моря, Фарнезе активно действовал и на суше. Продвигаясь со своей армией по Южным Нидерландам, он взял Гент, Мехелен и осадил Брюссель, который капитулировал довольно скоро. Старинные торговые центры Брюгге и Ипр, видя тяжелое положение Антверпена, сразу пошли на мировую. Алессандро Фарнезе все-таки удалось вернуть Южные Нидерланды под власть испанской короны, где они и останутся вплоть до 1795 года. Теперь появилась четкая граница между независимой Республикой Нидерланды, главой которой стал сын Вильгельма Оранского Мориц, и Испанскими Нидерландами. И хотя сама война за независимость продолжится до 1648 года, закончившись одновременно с Тридцатилетней войной, эта граница останется постоянной, превратившись со временем в границу между Нидерландами и Бельгией.

Антверпен сдался 17 августа 1585 года. Фарнезе проследил, чтобы в этот раз город не сожгли и не разграбили, направив туда только самых верных и дисциплинированных кастильских солдат. С жителями наместник обошелся довольно миролюбиво. Однако все протестанты должны были либо вернуться в лоно католической церкви – в этом случае объявлялась амнистия, – либо навсегда покинуть город. Протестанты составляли не просто половину городского населения – самую активную и преуспевающую его половину. Они уехали. А за ними и многие католики. Устье Шельды все еще было блокировано, не работали мастерские, не шла торговля. Люди уезжали просто потому, что в городе больше нечего было делать. За несколько месяцев население сократилось с 80 000 до 40 000 человек. Это был конец Антверпена.

Въезд герцога Пармского в побежденный Антверпен 27 августа 1585 года. Гравюра Франца Хогенберга, до 1590

Было совершенно ясно, что он перестал быть крупной торговой метрополией и финансовым центром.

Итак, хмурым печальным октябрьским днем 1585 года вереница повозок и карет с беженцами покидает еще недавно богатый и процветающий Антверпен… Спасающиеся от преследований жители – пассажиры карет и всадники – наблюдают странную картину: какой-то безумец не бежит из города, а направляется прямо туда, в лапы жестоких испанцев. Безумца зовут Кристоф Плантен.

* * *

Еще до окончательной капитуляции, когда стало понятно, что Антверпен долго не продержится, он начал подготовку своего возвращения. Та легкость, с которой он бросил лейденскую типографию, посвятив ей более двух лет, а теперь передавая ее семье Франца Рафеленга, та спешка, с которой он кинулся в Антверпен, – все говорит о том, что его сердце никогда не принадлежало Лейдену. Этот филиал был своего рода отпуском, мерой безопасности, резервной базой. Несомненно, Плантен был в курсе дел антверпенской типографии и очень переживал за нее. Во время осады экономика, конечно, оказалась в кризисе. Ян и Франц работали в «Золотом компасе» на одном-единственном прессе, печатая самые необходимые заказы для внутригородского рынка. Остальные прессы простаивали.

Теперь они снова должны были заработать. Плантен знал, что ему нужно оказаться в Антверпене как можно скорее, – чтобы лично присутствовать в «Золотом компасе» при передаче города католическим испанским властям и самому решать возможные проблемы. Нельзя допустить, чтобы типография – дело всей его жизни – остановилась, теперь, возможно, уже навсегда. К тому же Франц Рафеленг, управлявший типографией эти два года, – кальвинист, а значит, ему придется покинуть город. Так что Плантен поспешил в Антверпен со всей скоростью, на которую только был способен. В любимый город, к любимому детищу. По утверждению Воэ, он отправился в путь еще до того, как произошла официальная капитуляция.

Однако дорога оказалась непростой. Кратчайший путь – по прямой между городами всего чуть более 100 км – был недосягаем: воюющие армии наглухо перекрыли дороги. Плантен идет на хитрость. Он направляется в сторону Амстердама, на побережье садится на корабль до Гамбурга, но дважды корабль не может войти в устье Эльбы – мешают шторма, так что судно по нескольку дней болтается в море полностью во власти стихии. Наконец, Гамбург достигнут. Оттуда он по суше едет во Франкфурт – не так быстро, как хотелось бы. Там как раз проходит книжная ярмарка, в которой необходимо принять участие, ведь Ян Моретус сейчас в осажденном Антверпене и не может представлять издательство. Именно во Франкфурте Плантен узнает о капитуляции Антверпена – друг из Кельна, Луис Перес, пишет ему и приглашает ехать туда вместе.

Полный радости, он как можно скорее заканчивает все дела во Франкфурте и спешит в Кельн. Чтобы по прибытии узнать, что невозможно достать ни повозок, ни экскорта. Да, ситуация в этом регионе уже много лет такова, что для передвижения по некогда мирным и цветущим Южным Нидерландам теперь обязательно требуется хорошо вооруженный военный экскорт, особенно людям ранга Плантена. Вспомним печальную судьбу Жана Гассена. Приходится все-таки дождаться окончания Франкфуртской ярмарки и голландских торговцев, возвращающихся домой. К ним и присоединились Плантен с Пересом. И вот караван из 30 повозок, сопровождаемый отрядом тяжеловооруженных всадников, движется по маршруту Кельн – Льеж – Лувен – Брюссель – и, наконец, Антверпен. Долгое, опасное и изматывающее путешествие. Во второй половине октября 1585 года Плантен переступает порог «Золотого компаса». Он снова дома!

Последняя попытка

Плантен не слишком волновался о том, хорошо ли его примут в Антверпене, – причин для страха не было. Его испанские друзья, покровители при мадридском дворе и про-испански настроенные знакомые в Брюсселе не забыли о нем и не ставили ему в вину временный «отпуск» в Лейдене – этом оплоте кальвинистов. Все это время он вполне по-дружески переписывался с Габриэлем де Сайясом, Бенито Ариасом Монтано и кардиналом Гранвелой. Когда по возвращении в город его вызвали к наместнику Алессандро Фарнезе – это не было вызовом «на ковер». Королевский губернатор вел себя очень любезно, Плантену не пришлось ни в чем оправдываться. Более того, он представил Фарнезе отчет о расходах, которые понес ранее, печатая для короля, заявил, что тот все еще должен ему крупную сумму, и потребовал заплатить! Его приняли хорошо. Он общался с высшими чинами испанской администрации. Новый губернатор Антверпена Фредерик Перрено пригласил его в свою резиденцию на ужин. Впрочем, тут как раз ничего удивительного – он был младшим братом давнего друга типографа, кардинала Антонио Перрено де Гранвелы.

Какое-то время по городу распускали слухи о сотрудничестве издателя с лейденскими кальвинистами и его участии в кальвинистских богослужениях, но, благодаря высоким покровителям, их удалось быстро пресечь. Старый друг типографа, Вальтер ван дер Штеген – председатель бюро инквизиции в Нидерландах – тут же без лишних проволочек выдал ему свидетельство о католической благонадежности. Теперь Плантен опять называл себя королевским прототипографом, хотя Филипп и не подтвердил официально его полномочий. Новые власти Антверпена снова предложили ему взять на себя обязанности городского типографа, к которым он приступил с 1 октября 1586 года.

Вернув себе Антверпен, Филипп II пожелал, чтобы самый знаменитый типограф Европы снова печатал для него литургические книги. Но Плантен не согласился добавить испанского монарха в число своих клиентов. Даже при том, что Южные Нидерланды страдали от жестокого экономического кризиса, и перспективы типографии были довольно туманны. С него было достаточно. Благоприятно прошедшая аудиенция у наместника вовсе не означала, что ему выплатят все долги и впредь станут аккуратно платить по счетам. К 1586 году он имел двадцатилетний опыт финансовых препирательств с королевским двором, который отчетливо говорил, что этого не будет. Филипп II все еще оставался должен ему денег, и он снова пишет де Сайясу с требованием расплатиться. Наконец, в начале 1589 года монарх заплатил 1000 гульденов. Плантен был в бешенстве. В письмах к многочисленным корреспондентам с негодованием называл это милостыней.

* * *

Итак, о прошлом беспокоиться не стоило. Но вот о настоящем и будущем – очень даже. Рынок книг, как и рынок предметов роскоши, максимально зависел от экономической ситуации. Он процветал, пока Антверпен переживал подъем: местные богачи под впечатлением от собственной удачливости и льющегося на них потока денег сметали все, что эти рынки могли предложить. Но стоило инвесторам, торговцам и финансистам решить, что политические потрясения – бунты, войны, революции – могут обесценить их активы, и вкладывать деньги здесь становится опасно, как все пошло прахом. Экономическое чудо в Антверпене продолжалось до 1566 года. Иконоборческое восстание, правление герцога Альбы, война за независимость, «испанская ярость», переход на сторону восставших, осада… Удивительно, но при всем этом город до последнего сохранял экономическую активность!

И вот он снова под властью испанцев, которые выгнали всех протестантов – и на этом «золотой век» Антверпена точно окончен. По выражению Сандры Лангерайс: как будто воздух постепенно выходил из воздушного шарика. Как когда-то он собирал в себя потоки мигрантов со всех концов Европы, так и теперь тысячи беженцев разбегались из города в самых разных направлениях.

Плантен приехал в Антверпен в пик его расцвета, а после 1566 года вынужден был наблюдать, как город, ставший ему родным, сначала сотрясается от беспорядков, а потом медленно угасает у него на глазах. Он выстроил в нем крупнейший издательский дом Европы. Стал величайшим типографом. Но теперь годы славы, похоже, остались позади. Перед ним встал целый ряд серьезных проблем.

Например, что делать с лейденским филиалом? Оставленные там активы – вовсе не безделица. Даже как филиал эта типография – довольно крупная для своего времени, серьезный капитал. Там недвижимость, оборудование, запасы материала и книг – не надумают ли нидерландские власти конфисковать все вышеперечисленное в качестве мести за то, что Плантен переметнулся к врагу? Он знает, есть конкуренты, которые вполне могут подтолкнуть Генеральные Штаты к такому решению. Необходимо срочно переоформить этот бизнес на кого-то другого. В начале 1586 года Плантен за символическую сумму продает типографию и другое имущество в Лейдене Францу Рафеленгу – единственному кальвинисту в семье. У Рафеленга, имя которого когда-то стояло на антииспанской литературе по заказу Генеральных Штатов, никто не посмел бы это отобрать.

Франц переезжает в Лейден и 3 марта вступает в должность университетского печатника. Затем в 1587 году становится профессором в Лейденском университете. Его будущее гарантировано, он превосходно нашел себя в этом городе. Его сын Кристоф, уже совсем взрослый, управлял всем лейденским бизнесом в то время, когда его дед уже покинул Лейден, а отец еще не переехал туда, а после остался руководить книжной лавкой при университете. Второй сын, Франц-младший, после отца взял на себя управление типографией. На титульных листах изданий стояло Officina Plantiniana apud Franciscum Raphelengium. Она печатала исключительно научные труды и вплоть до 1619 года была одним из важнейших университетских издательств Европы, внеся огромный вклад в формирование нового лица науки.

В эпоху рукописной книги обучение было направлено на то, чтобы научить человека запоминать. Книг было ничтожно мало, они были дороги, доступ к ним – ограничен. Образованным и эрудированным считался тот, кто помнил наизусть как можно большее количество информации. Наука была основана на заучивании: лекции в университетах – устная передача знаний непосредственно от профессоров к студентам.

С массовым распространением печатной книги, ставшей широко доступной как для частного владения, так и в библиотеках, парадигма поменялась: не обязательно все помнить наизусть, достаточно знать, где найти нужную книгу, а в ней – искомую информацию. Поэтому теперь ценилась библиографическая образованность – умение разбираться в книгах и работать с ними. Вполне можно представить себе, как почтенные представители «старой гвардии» жалуются друг другу, что молодежь нынче пошла не та: ничему глубоко не учатся, не осмысливают прочитанное, совсем перестали запоминать информацию, потому что знают, что в любое время могут найти все необходимое, просто сняв с полки книгу и пролистав ее. Наука получила новое воплощение в печатных книгах, и это сильно продвинуло ее вперед. Знание стало существовать независимо от людей, его «производящих», теперь все могли им воспользоваться.

Это была новая ступень развития.

Сегодня опять смена парадигмы: необходимо ли нынешнему поколению хранить в голове какие-то факты и в процессе школьного обучения осваивать мнемотехники, если абсолютно любую информацию можно за секунду вызвать из интернета? Из необъятного «коллективного мозга», глобального хранилища информации. Или просто нужно сделать еще один технологический скачок – соединить мозг человека с этим хранилищем напрямую, разработать алгоритмы поиска информации и устранить, таким образом, посредника в виде компьютера или мобильного устройства? Что тогда ожидает науку – новый скачок?

А вот в «Золотом компасе» не все шло гладко. Плантену хотелось верить, что с его возвращением работа возобновится прежними темпами, и снова наступит процветание. Но Антверпен все еще оставался прифронтовым городом, Шельде была блокирована, с подвозом материалов и вывозом продукции возникли серьезные проблемы. Цены на бумагу взлетели двое, потом втрое против обычного. В окрестностях бродили бандиты и дезертиры, не упускавшие возможность напасть на проезжающих купцов – было опасно ездить без военного экскорта. В марте 1586 года торгового агента Плантена Яна Дресселера похитили по пути на Франкфуртскую книжную ярмарку и освободили только после уплаты выкупа. В 1587 году во Франции началась «война трех Генрихов», что затруднило сообщение с Парижем, где Плантен вел торговые дела, а также с Испанией. Кроме того, в городе стало совсем не найти толковых специалистов – все либо умерли, либо уехали. Некому даже заказать хорошие гравюры.

Плантену удается сохранить темпы производства 40 изданий в год, и для того времени это все еще очень много. Для любой другой типографии – но не для него. В некоторых случаях он даже может рискнуть и взять на себя расходы на производство – но таких случаев все меньше. В период с 1586 по 1589 год выходят многие важные книги: испанская версия атласа Ортелиуса, новое издание толкового словаря Килиана, работы Юста Липсия и Монтано, а также античные авторы и религиозные издания. Он не перестает регулярно участвовать во Франкфуртской книжной ярмарке – но это уже не то, что раньше.

Радость от возвращения домой и надежды на новый подъем истощаются. Будущее видится мрачным и без всяких перспектив. Плантен начинает понимать, что в условиях непрекращающейся войны типография уже никогда не достигнет былого расцвета, ее ждут только стагнация и упадок. И больше ничего нельзя сделать. Старый, уставший, измученный человек, он все чаще заканчивает свои письма словами «из нашей некогда цветущей типографии»[139].

Ему не раз приходилось начинать все сначала, и этот кризис – далеко не первый. Но теперь опускаются руки. Раньше – всегда была надежда, были планы, были перспективы. Теперь – ничего, только медленное, болезненное угасание. Он изливает душу в письмах к де Сайясу: доходы не покрывают расходов, он уже почти ничего не издает сам, только печатает для книжных домов Парижа, Кельна, Лиона… Ему заказывают книги – на них его имя, его слава, заработанная годами упорного труда, но он получает только гонорар за печать. Величайший издатель вынужден стать всего лишь наемным типографом более удачливых конкурентов[140].

Упоминания «наемного слуги», «раба» все чаще проскальзывают в переписке. Возможно, сказываются давние комплексы из тех времен, когда сын слуги, не сумев попасть в университет, вынужден был стать учеником-слугой у переплетчика Масе? Неужели придется вернуться к тому, с чего начинал? Его теперешнее положение в обществе и роль в мире книгопечатания явно не допускают подобных мыслей, но ведь все дело в том, как человек сам видит свою жизнь. Плантен очень переживает, что перестает быть издателем, становясь обычным печатником. Для него это всегда было очень важно: задавать тренды, определять, что люди будут читать, решать, кто из авторов в литературе и науке должен быть издан. По переписке видно, что именно издательское дело он любил больше всего в жизни. Не переплеты, не механическую печать на прессе, не коммерцию. Да, он и раньше часто печатал на заказ под своей маркой, но нисколько не переживал по этому поводу. Теперь же, почти не издавая больше сам, он безутешен.

Он пробует начать новое дело – открывает филиал в Саламанке. Филипп II уже давно просил прислать кого-то в Испанию, где ситуация с собственными печатниками была плачевной. Но это не типография, а только книжная лавка, продающая на Пиренейском полуострове продукцию типографии Officina Plantiniana. Ею управляет Ян Пельманн – сын давнего друга и коллеги Дирка (Теодора Пульманнуса). Со стороны Плантена это своеобразная дань заслугам человека, многие годы отдававшего себя его издательству. Но это не те масштабы – не парижский филиал, и уж тем более не лейденский.

В условиях войны, охватившей не только Нидерланды, но и Францию, Плантен все чаще сталкивается с проблемой дефицита капитала. Типография пережила уже не один кризис, и часто ее спасали именно финансовые вливания из торгового дома. Но сейчас, похоже, и он идет ко дну – ведь торговля почти остановилась. Предметы роскоши покупают плохо, а даже если бы и покупали – организовать регулярные поставки товара через зону боевых действий почти невозможно. Впрочем, вряд ли типографа можно назвать нищим. Когда-то бедный подмастерье-переплетчик, потративший по приезду в Антверпен все свои небольшие сбережения на выправку бумаг о гражданстве, он смог оставить своей семье наследство в 136 000 гульденов – по тем временам крупное состояние. И потомки его существенно приумножат. Несмотря на все трудности, Officina Plantiniana все-таки была очень прибыльным предприятием.

* * *

Как бы пессимистично ни был настроен глава издательского дома, ситуация вовсе не была катастрофической. Его типография давно уже обрела общеевропейскую известность и превратилась в туристический аттракцион задолго до того, как в конце XIX века стать музеем.

В первом путеводителе по Нидерландам под названием Descrittione di tutti i Paesi Bassi за авторством итальянца Лодовико Гвиччардини она упоминается среди главных достопримечательностей этой страны. Правда, только во втором издании 1581 года, вышедшем у Плантена.

В «Золотом компасе» постоянно толпились люди: сотрудники, заказчики, покупатели, торговцы, гости семьи. А также туристы – если можно говорить о туризме в XVI веке. Назовем их просто многочисленными любопытными путешественниками.

Плантен этого никогда не узнал, но вслед за Вильгельмом Оранским его типографию посетит целый ряд особ королевской крови: испанский эрцгерцог Альберт (1599 год), Мария Медичи (1631 год), герцог Савойский (1634 год), испанский генерал-губернатор Нидерландов дон Фердинанд (1635 год), австрийский эрцгерцог Леопольд Вильгельм (1647 год), будущие короли Польши Владислав IV (1624 год) и Ян II Казимир (1635 год), королева Швеции Кристина (1654 год), итальянский герцог Козимо III Медичи (1668 год) и другие.

На этих страницах уже упоминалось о том, что для рядового обывателя XVI века книгопечатание оставалось невероятно сложным, даже непостижимым действом, полным секретов и тайн. О том, что, как и почему происходит в типографии, не имел представления даже король Испании – Плантену не раз приходилось разъяснять ему весь процесс, уделяя внимание отдельным особенно интересующим монарха деталям. Для посетителей типография должна была представляться волшебным миром высоких технологий, в который человек вступал с некоторым благоговением, удивляясь тому, чего достигли наука и техника. Посещение «Золотого компаса» – это как экскурсия в экспериментальную лабораторию или на завод Apple в 2000-х годах – и да, для современников это были сравнимые масштабы предприятия.

Конец пути

С 1586 года Плантен был лишь тенью самого себя – того энергичного трудоголика, готового решать любые проблемы, каким он был когда-то. Предчувствуя скорый конец, он принял необходимые меры: с 1587 года Ян Моретус получил королевский патент печатника, чтобы в случае смерти шефа немедленно взять на себя управление типографией. Здоровье стремительно ухудшалось, Плантен страдал от колик и других болезней. Ощущение беспомощности от вызванного войной экономического кризиса, который все никак не заканчивался, подорвало его моральные и физические силы. Ян брал на себя все больше текущих дел.

28 мая 1589 года Плантен в последний раз работал – писал энергичное письмо автору, которого планировал издать. Потом лег в постель – и больше не встал. Ян и Франц Рафеленг-младший описывают его последние недели. На правой стороне тела у него появился большой абсцесс, причинявший сильную боль. Через восемь дней начался сильный жар, истощающий тело. Врачи, семья, да и сам типограф – все знали, что он умирает. Через пять недель после того, как он слег, настала последняя ночь. «Дети мои! Всегда сохраняйте мир, любовь и единство»[141], – завещал Плантен своим близким.

1 июля около трех часов утра великий типограф умер. С ним были Жанна, Маргарита, Мартина, Катарина, Генриетта, Ян Моретус и Франц Рафеленг-младший.

Четыре дня спустя его похоронили в кафедральном соборе Антверпена.

В год смерти Плантена в его родной Франции закончилась «эпоха Екатерины Медичи»: мать трех королей, многие годы определявшая политику страны, возможно, ровесница типографа, умерла 5 января. В начале августа был убит Генрих III, и с ним пресеклась династия Валуа.

На троне оказался Генрих Наваррский – тот самый, которому приписывают фразу «Париж стоит мессы» – под именем Генриха IV ставший родоначальником династии Бурбонов. При нем через девять лет, 13 апреля 1598 года, будет подписан Нантский эдикт, закрепляющий свободу вероисповедания для протестантов во Франции. Гугенотские войны закончатся.

И в том же 1598 году умрет испанский король Филипп II – самый ревностный защитник католической веры в Европе, посвятивший себя борьбе с протестантами и делу Контрреформации.

* * *

1 июля остановилось сердце Кристофа Плантена, но не его печатные прессы. Типография работает, и будет работать еще 300 лет. Несмотря на тяжелые времена, она остается одной из крупнейших в мире. Выпуская на европейский рынок все возможные виды печатной продукции – от строго научных публикаций до простейших изданий массового потребления, она уже сыграла и продолжит играть огромную роль в возникновении общеевропейского информационного пространства. Не только академического, о котором шла речь ранее, но и медийного. Массовые печатные СМИ – дело будущего. Пока что о важных и интересных событиях люди узнают из листовок.

В год смерти Плантена – известного всей Европе издателя, олицетворяющего для современников новые технологии и прогресс, одного из тех, кто открыл людям доступ к самым передовым знаниям мира, умер еще один человек, также знаменитый на всю Европу. Он, впрочем, известности не искал и обрел ее совершенно случайно. В момент собственной казни. Его судебный процесс стал олицетворением уходящего времени – темной эпохи мракобесия, суеверий и предрассудков.

Зажиточный крестьянин из Бедбурга близ Кельна, Петер Штуббе (или Штумп), по мнению тогдашней юстиции, за 25 лет совершил по меньшей мере 16 убийств (из них 13 детей, включая собственного сына), несколько изнасилований и инцест – все в обличии вервольфа.

Сточки зрения обывателей XVI века – рядовая ситуация: продал душу дьяволу, получил от него пояс из волчьего меха, с помощью которого обращался в вервольфа, убивая и поедая людей. Если человечину добыть не удавалось – ел окрестную домашнюю скотину. Крестьяне находили на полях изорванные трупы животных и части тел пропавших людей, вся округа жила в ужасе. Местные жители решили, что у них завелись обычные волки, патруль с собаками прочесывал окрестности, надеясь поймать их. Однажды собаки окружили весьма странного волка, один из крестьян рубанул его по передней лапе топором… Бестии удалось вырваться, но, убегая, вервольф потерял свой пояс и стал человеком. Тот факт, что у Штуббе не было правой руки, и разоблачил его в глазах односельчан.

По обычаям того времени, после ареста Петера отвели в камеру пыток. И там он признался во всем: рассказал и о сделке с дьяволом, и о поясе, и о своих превращениях, подтвердил все убийства, в которых его подозревали. Он даже подробно объяснил, где именно потерял пояс, – туда, естественно, послали людей, которые предсказуемо ничего не нашли, так что следствие предположило, что дьявол уже забрал его обратно. 31 октября 1589 года Петера колесовали и обезглавили, а труп сожгли. Вместе с ним по обвинению в колдовстве сожгли заодно его дочь и экономку.

Кому отошло его имение – а Штуббе слыл в округе богачом – история умалчивает. Был ли он настоящим маньяком или стал жертвой оговора – неизвестно.

Петер Штуббе стал самым знаменитым верфольфом Европы исключительно благодаря листовкам, в которых подробно описывались его преступления, имелись иллюстрации его деяний в качестве оборотня, и даже была зарисована казнь. Они отлично продавались не только в германских землях, но и в Нидерландах, Англии, Дании и других странах. Интересная, захватывающая история – настоящее медийное событие. Причем международного масштаба. Типографы в перечисленных государствах брались печатать эти листовки в твердой уверенности, что инцидент, произошедший где-то в другой стране, может заинтересовать их клиентов, и продукция обязательно найдет покупателей. Это говорит о том, что в Европе к тому времени сформировалось единое информационное пространство, рынок новостей.

В данном случае, как и во многих других подобных, важную роль играл тот факт, что листовки о приключениях верфольфа Петера могли покупать даже те, кто не умел читать. Визуальное измерение информационной революции не стоит недооценивать. Гравюры были задолго до Гутенберга – не самый простой в изготовлении, но довольно универсальный носитель информации. После изобретения печатного пресса они превратились в иллюстрации в книгах, а кроме того, началось массовое производство листовок. Реформация придала этому процессу общегерманский, а рост книжного рынка во второй половине XVI века – общеевропейский характер. Впервые иллюстрированные листовки вышли на международный рынок.

Как только появился интернет – в нем появились и картинки. Туда закономерно переместился весь визуальный контент печатной прессы – фотографии, инфографика, иллюстрации, – который теперь стал доступен читателям не только отдельных стран, но и всего мира. Постепенно оцифровали имеющиеся в музеях и галереях собрания живописи и графики, манускрипты, гравюры и карты из библиотек.

Но возникло и нечто новое – огромный развлекательный сегмент: пользователи загружают в сеть фотографии, рисунки, комиксы, демотиваторы, мемы. Все это общедоступно на глобальном уровне. Без привязки к какой-либо стране, без знания языков – короткие подписи к картинкам легко и быстро переводятся. Но самое продвинутое воплощение визуального измерения четвертой информационной революции – это YouTube с его 1,8 миллиардами активных пользователей в месяц. В 2017 году один из музыкальных клипов преодолел отметку в 4 миллиарда просмотров. Основанный в 2005 году видеохостинг, вбирающий в себя все возможные виды видео-контента со всего мира, – вершина глобализации. Он стал настолько значимым явлением в медиа-мире, что многие СМИ создают там свои аккаунты.

* * *

Любой успешный предприниматель, создавший что-то особенное, мечтает о том, что его дело переживет его. Самый верный путь для этого на протяжении многих веков заключался в передаче предприятия сыну. Плантен не мог этого сделать – Кристоф-младший умер совсем маленьким. Однако у него имелось пять дочерей. И если сына человек не может себе выбрать, то зятьев – в те времена прекрасно мог. Способных людей с похожими интересами, которым можно доверять. Но, хотя зятьев у него было целых пять, выбирать типограф мог лишь из двух. Жиль Бэи – это, пожалуй, единственный случай, когда он крупно ошибся в ком-то, тут чутье ему изменило. Мужья Генриетты и Катарины имели другие профессии и собственные предприятия. И однажды Плантену пришлось решать, кто из двоих – Ян Моретус или Франц Рафеленг – продолжит его дело в «Золотом компасе».

Когда-то Филипп II просил его открыть филиал в Испании, но издатель отговорился тем, что никого не мог бы послать туда для этого, кроме себя самого. Своих зятьев он тогда описал следующим образом. Франц никогда не интересовался ничем, кроме библейских языков; он прекрасный лингвист, ученый и редактор, но не бизнесмен. Ян всегда занимался только тем, что покупал, продавал и отправлял заказы, он только коммерсант. Они прекрасно дополняют друг друга, работая в тандеме, но поодиночке не будут знать, что делать, пишет Плантен[142]. Впрочем, он спокойно доверил Францу весь Лейденский филиал – типографию и лавку. А Ян был полиглотом, сам писал тексты, делал переводы и прекрасно разбирался не только в книгах, но и в типографском деле. Но об этому королю знать было, видимо, необязательно.

В 1588 году типограф пишет завещание. Учитывая правовые традиции того времени, следовало ожидать, что имущество будет поделено поровну между пятью дочерьми. Но не тут-то было. Плантен опасался, что после его смерти капитал разделят и издательство развалится. Поэтому наследник был один. И не дочь, а зять – Ян Моретус. Он унаследовал дом «Золотой компас», типографию со всеми прессами, шрифтами и другим оборудованием, книжную лавку и все книжные склады с продукцией в Антверпене и Франкфурте. То есть все, что было связано с типографией и издательством. Плюс, конечно, дом, в котором он жил с Мартиной и детьми. Все остальное – деньги, имущество, недвижимость (у Плантена было довольно много домов в собственности) распределялось между пятью дочерьми, в том числе свою долю получала и жена Яна Мартина.

Для Плантена это был логичный и естественный выбор: Ян работал на него с 14 лет, пройдя путь от ученика до полноправного партнера. Он сам его учил. Ян взял на себя абсолютно все заботы о книжной лавке. Он освободил тестя от необходимости два раза в год ездить во Франкфурт на ярмарку. Он всегда был с шефом – и в трудные времена тоже. Его исключительная лояльность, потрясающая работоспособность, острый ум, управленческий опыт – на этом фоне Франц был просто кабинетным ученым. Талантливым, но лишь ученым.

Франц сильно обиделся. Он-то считал, что если тесть несколько лет назад продал ему лейденский бизнес за символическую сумму, то филиал теперь действительно принадлежит ему. В завещании же лейденские активы оказались среди того имущества, которое требовалось разделить между дочерьми. Мягко говоря, неожиданно. Весь 1590 год они ссорились с Яном из-за наследства. Наконец, на семейном совете был найден компромисс. Его закрепили в специальном документе, подписанном всеми членами семьи в ратуше. Впрочем, не всеми: Мадлен не приехала, осталась с детьми в Париже. А вот Жиль Бэи явился – за деньгами. Ян передал ему часть наследства Мадлен. Франца и Маргариты тоже не было, их представлял 21-летний Франц-младший, он работал корректором в «Золотом компасе».

Поскольку самая большая часть наследства досталась Яну, он выплатил родственникам компенсации. Жанна 1 отказалась от всяких притязаний, чтобы не затевать лишних споров между детьми. Однако дети назначили ей хорошую пенсию – 1000 гульденов в год (хорошо оплачиваемый подмастерье получал 200). Остальное имущество поделили следующим образом. Катарина и Ханс получили доходные дома «Железный компас» и «Деревянный компас». Генриетта и Петер – «Серебряный компас» и еще один дом. «Медный компас» ранее продали одному из арендаторов. Мадлен и Жилю также достались два дома в городе. Маргарите и Францу родственники уступили лейденскую типографию и лавку, а также дом, где они жили.

Франц вскоре совсем погрузился в науку: стал профессором иврита и первым профессором арабского языка в университете Лейдена. Типографией занимался Франц-младший. Кристоф-младший управлял книжной лавкой при университете. Когда он в 1600 году неожиданно умер в возрасте всего 34 лет, пережив, впрочем, обоих родителей, Францу пришлось взять все на себя.

На помощь пришел младший брат Йост, который стал ездить на Франкфуртскую ярмарку. Но вообще-то он был ученым, известным ботаником, учился у Кристиана Порре, открывшего в Лейдене первый ботанический сад.

В 1619 году Франц и Йост закрыли и лавку, и типографию. Из всех детей Маргариты и Франца женился только Кристоф, у него была одна дочь, которая вышла замуж и родила 12 детей, ее потомки до сих пор живы. Воэ считает, что типография в Лейдене была намного ближе по духу к «Золотому компасу» при Плантене: она печатала и художественную, но преимущественно научную литературу, в то время как Ян Моретус в Антверпене все больше посвящал себя литургическим изданиям.

У Магдалены и Жиля Бэи было 11 детей, из которых выжили шестеро. Получив наследство, они перебрались в Антверпен. Жиль открыл книжную лавку на Каммен-страат – прямо по соседству с лавкой Яна Моретуса, с которым безуспешно пытался конкурировать. Он всячески подчеркивал свое родство с великим Плантеном, использовал его имя на своих изданиях, взял эмблему типографии тестя за основу собственной эмблемы и даже пытался называть свой дом «Золотым компасом». Ян был очень недоволен. Они ссорились, дело кончилось в суде, который подтвердил исключительные права Моретуса на использовании торговой марки Плантена и всех его печатных привилегий. В 1594 году Жиль решил вернуться в Париж. Ян даже пообещал ему права на продажу продукции «Золотого компаса» во Франции – лишь бы он быстрее уехал. Впрочем, уже через год Жиль умер, а Мадлен некоторое время спустя снова вышла замуж – за книготорговца Адриана Перье. Она умерла в 1599 году. Ее старший сын Кристоф стал типографом и книготорговцем, сделав довольно успешную карьеру. Другой сын, Жан, также стал типографом, но умер в возрасте 22 лет. Все дочери, кроме одной, вышли замуж за книготорговцев.

Сын Катарины от первого брака с Жаном Гассеном, Пьер Гассен, стал врачом. От Ханса Арентца у нее было еще семеро детей, но только об одной из дочерей, Анне, известно, что она вышла замуж и оставила потомство. У Генриетты, вышедшей замуж за брата Яна Моретуса Петера, было семь сыновей и две дочери. Но только у одного из сыновей были дети, два сына и обе дочери посвятили себе церкви.

Кристоф Плантен закончил свой путь. А вот его удивительному предприятию, которое, по настоянию Жанны, навсегда сохранило свое название Officina Plantiniana, предстояло еще много работы.

Продолжение истории

В 1605 году умер папа Климент VIII, и в Ватикане, как водится, собрался конклав. Самым вероятным кандидатом был «отец церковной истории», глава Ватиканской библиотеки, знаменитый кардинал Цезарь Бароний. При 40 необходимых для избрания голосах он получил 37 – испанские кардиналы, сговорившись, заблокировали его кандидатуру. Новый папа, Лев XI, однако, умер уже через четыре недели после избрания – и снова собрался конклав. И снова Бароний был одним из главных претендентов, но папой стал Павел V. Испанцы опять предотвратили его избрание.

Одна из причин такой неприязни крылась в 11-м, предпоследнем томе главного труда Барония «Церковные анналы», который тогда как раз издавали. В нем имелся экскурс «О Сицилийской монархии», где кардинал подвергал сомнению права испанского монарха на королевство Сицилия, заявляя, что оно принадлежат Святому престолу. С исторической точки зрения ученый, в общем, был прав: испанские претензии на корону основывались на сфальсифицированных документах. Но вот с политической – не очень. Король Филипп III с кардиналом категорически не согласился, по его приказу в Испании сомнительный том жгли на площадях вместе с еретическими книгами. Испанская инквизиция официально осудила «Церковные анналы».

Сам Бароний не особенно беспокоился из-за королевского негодования – Филипп III не имел над ним никакой власти. Но в Южных Нидерландах в это время не находил себе места человек, для которого оно стало настоящей проблемой. Ведь одно из изданий своего монументального труда кардинал заказал типографии Officina Plantiniana в Антверпене – Яну Моретусу. Тот пребывал в ужасном замешательстве. С одной стороны, сочинение Барония имело огромный успех и отлично продавалось, доверие кардинало льстило, да и связи в Риме – всегда полезны. С другой – власть испанцев в Южных Нидерландах была прочнее, чем до восстания. Стоит ли навлекать на себя гнев монарха? Что, если он и антверпенское издание прикажет сжечь? Однако стоило обеспокоенному Моретусу лишь заикнуться о том, чтобы изъять сомнительный открывок из текста, кардинал пришел в ярость и потребовал, чтобы этот фрагмент непременно был напечатан. Они препирались целых два года, и лишь после смерти Барония в 1607 году Яну удалось, наконец, выпустить 11-й том – без спорного экскурса о Сицилии.

* * *

Трудолюбивый работник, лояльный зять, порядочный и достойный человек. Прекрасный исполнитель и управленец, но без собственных оригинальных идей – как при жизни тестя, так и после его смерти. Ему явно не хватало визионерства Плантена, а вся его деятельстность сводилась к тому, чтобы поддерживать в должном виде то, что создал его предшественник. Такой – не вполне заслуженной – репутацией Ян Моретус долгое время пользовался в историографии. Его деятельность как главы «Золотого компаса» оценивалась не очень благоприятно.

Этот образ сложился отчасти потому, что те двадцать лет, что он возглавлял типографию, выпустив 640 изданий, прошли спокойно, без драматических взлетов и падений. Рутинная работа – это неинтересно. Описанный выше эпизод с «Церковными анналами» – ничто по сравнению с проблемами, которые вставали перед Плантеном. Мы склонны считать, что человек, чья жизнь прошла без каких-либо эффектных происшествий, скорее, не обладает должной фантазией и энергией, забывая о том, что подобные происшествия часто – следствие внешних обстоятельств. Плантен жил в эпоху потрясений и, скорее всего, не был этому так уж рад. Моретус владел типографией в более спокойное время: в Нидерландах, да и во всей Европе, настал период относительного мира. В то же время Антверпен выбирался из кризиса очень медленно. А разве это так уж мало: достойно управлять наследием Плантена во времена затяжного кризиса и вернуть ему былое величие – хотя бы частично?

В 2003 году у основателя Apple Стива Джобса был выявлен рак поджелудочной железы. Некоторое время полечившись средствами традиционной медицины, в середине 2004 года он согласился на операцию, в ходе которой опухоль была удалена. Но обнаружились метастазы в печени. Скрывая этот факт, продолжая лечение и пройдя через трансплантацию печени, Джобс продолжал работать, принимая участие в презентациях, пока его внешний вид не стал говорить сам за себя. Акции компании поползли вниз. В январе 2009 года Джобс публично признал проблемы со здоровьем и ушел в отпуск, передав дела Тиму Куку. Кук 12 лет работал в IBM и пол года в Compaq, а в 1998 году пришел в Apple, в 2007 году заняв пост операционного директора. В январе 2011 года он стал исполняющим обязанности генерального директора, а в августе, когда Джобс ушел в отставку, официально был назначен CEO корпорации Apple. 5 октября 2011 года Стив Джобс умер.

При Куке в течение пяти лет быстро росли оборот и чистая прибыль, лишь по итогам 2016 года было зафиксировано некоторое снижение. Продолжая производить разработанные при Джобсе продукты и все новые модели iPhone,

Apple остается исключительно успешной финансово – успешней, чем при Джобсе.

Но, кроме появившихся в 2014 году часов Apple Watch, никаких новых продуктов и принципиальных прорывов у компании не наблюдается.

Было бы ошибкой рассматривать Моретуса только как бизнесмена. Он знал голландский, французский, немецкий, испанский, итальянский, а также греческий и латынь. Он сделал прекрасный перевод с латыни на голландский одного из трудов Юста Липсия, которым придирчивый гуманист остался очень доволен. Кроме того, перевел с французского на голландский популярного тогда автора Гийома Салюста. Он не был ученым, но, как и Плантен, прошел долгий путь саморазвития. Человек широких взглядов, он, по мнению Воэ, был приверженцем того же учения фамилистов, что и тесть. Но внешне точно так же оставался добрым католиком, даже еще более ортодоксальным, ведь времена наступили строго католические.

Еще один повод для критики Моретуса: при нем якобы упало количество и качество выпускаемой продукции. Впрочем, Леон Воэ утверждает, что правильнее было бы сказать, что производство стало менее значимым в культурном плане: типография уже не играла такой важной роли для науки, культуры и общества, как при Плантене. Технически же качество продукции вовсе не снизилось – это была все та же прекрасная четкая печать и отличные художественные иллюстрации, известные всей Европе. Все та же высококлассная редакторская подготовка. Поменялась лишь политика фирмы.

Когда историки рассуждают о прорыве в науке и культуре, произошедшем во второй половине XVI века, о книгах, которые изменили тогдашний мир, то оказывается, что большинство упоминаемых ими трудов были изданы как раз у Плантена. В контексте информационной революции мы оцениваем его роль как человека, сделавшего печатную книгу массовым явлением. В этом плане важными представляются массовое производство литургических книг по заказу папы и испанского короля, огромные тиражи художественной литературы, альманахов и прочей продукции широкого потребления. Но другой важный аспект его деятельности – значительное количество научных изданий, вышедшее из-под его печатных прессов.

При Яне Моретусе литургические издания стали наиболее существенной частью продукции, количество научных публикаций резко снизилось. Что касается религиозных книг, то для истории культуры значима скорее их форма, чем содержание: прекрасная печать и редакторская работа, отличные иллюстрации – все по последнему слову техники. Это были самые лучшие и качественные книги своего времени. Ян Моретус почти не печатал для испанцев – только те бревиарии, привилегия на которые была еще у его тестя. В 1607 году, например, в Испанию отправили 1200 бревиариев разного формата с иллюстрациями и без. С королем он больше не связывался.

Впрочем, он выпустил прекрасные научные издания, нашедшие свое место в библиотеках всего христианского мира. Знаменитый ботанический атлас Додунса, Клузиуса и Лобеля, Thesaurus geographicus и новую редакцию Theatrum Orbis Terrarum Абрахама Ортелия, новую версию толкового словаря Килиана Etymologicum Teutonicae linguae, основные юридические труды своего времени, географическое и историческое описание Фландрии от Жака Маршана, историю Антверпена от Карла Скрибания. Когда Юст Липсий в 1592 году вернулся в Южные Нидерланды, Моретус стал его главным издателем.

Однако факт остается фактом: книги Officina Plantiniana больше не задавали тон интеллектуальной жизни своего времени. Это была максимально высокотехнологичная потребительская продукция очень хорошего качества. Но не было уже тех прорывов, какие совершал Плантен. Историки и биографы ставят Моретусу в вину именно вот это изменение издательской политики.

А мог ли он поступить иначе? Разная направленность антверпенской и лейденской типографий стала следствием не столько склонностей их владельцев, сколько различной ситуации в Северных и Южных Нидерландах. В XVI веке интеллектуально активным был юг – центр науки и гуманизма. Когда после восстания и войны испанцы вернули себе контроль над южными провинциями, интеллектуальная жизнь переместилась на север – в протестантскую республику. Кристоф Плантен сам выбрал время и место, чтобы оказаться там, где как раз расцветали культура, наука и торговля. Яну Моретусу так не повезло.

По мнению Воэ, именно Плантен указал зятю путь, которым тот должен был идти, начав менять свою политику уже после возвращения в Антверпен в 1585 году. Из двух зятьев он выбрал того – и не прогадал – кто сумел сохранить типографию даже в условиях кризиса и рецессии. Возможно, он действительно боялся ее потерять и понимал, как трудно будет преемнику. Рафеленг мог бы держаться старого курса 1560-1570-х годов, но кто знает, чем бы это кончилось. Времена настали другие. Уже и сам Плантен не мог продолжать свою великолепную визионерскую политику.

Ян Моретус смог сохранить предприятие и его лидирующие позиции. При этом – не будем забывать – ему достался только типографский бизнес, остальное имущество пришлось разделить между всей семьей. В распоряжении его тестя была целая бизнес-империя с ее финансовыми резервами. У Яна этих резервов не было. У Франца, кстати, тоже, так что вряд ли бы он имел возможность следовать курсу Плантена.

При Моретусе в «Золотом компасе» в разное время работало от четырех до семи прессов. Немного по сравнению с расцветом 1570-х годов, но все равно одна из крупнейших типографий Европы. Ян основал целую династию. У них с Мартиной было 11 детей, но только три сына и две дочери пережили своих родителей. Первый сын умер, второй стал священником, а потом сошел с ума. После смерти Яна 22 сентября 1610 года номинальной владелицей типографии стала Мартина, и оставалась ею до своей смерти шесть лет спустя, но управление она предоставила третьему и четвертому сыновьям. Множество типографских династий – и не только типографских – прекратили свое существование, когда после смерти владельца имущество предприятия разделяли между наследниками, заинтересованными лишь в собственном благополучии. В завещании Ян Моретус высказался по этому поводу совершенно определенно: есть и может быть только одна Officina Plantiniana, ее нельзя разделять ни при каких обстоятельствах. Впрочем, остальное имущество он, как и Плантен когда-то, поделил между всеми детьми поровну.

* * *

1610 год оказался богат событиями. Во Франции Франсуа Равальяк убивает короля Генриха IV, королева Мария Медичи становится регентом при малолетнем Людовике XIII. В России в самом разгаре Смутное время, идет война с Польшей; в сентябре войско Станислава Жолкевского входит в Москву и занимает Кремль. Генри Гудзон открывает залив, названный его именем. Галилей обнаруживает первые четыре спутника Юпитера, горы на Луне и пятна на Солнце. Француз Никола-Клод Фабри де Пейреск первым наблюдает туманность Ориона. Шотландский математик Джон Нэйпер и немецкий математик Йост Бюрги независимо друг от друга изобретают логарифмы. Голландская Ост-Индская компания впервые привозит в Европу зеленый чай. Бальтазар I и Ян II Моретусы берут на себя руководство «Золотым компасом».

Оба брата начали работать в типографии очень рано. Бальтазар в 1594 году, как только вернулся из Лувенского университета, Ян около 1592 года – с 16 лет. Они исполняли для отца примерно те же функции, что Франц Рафеленг и Ян Моретус для Плантена. Бальтазар был шефом типографии и главным корректором, Ян занимался лавкой и вообще всем, что касалось продаж. Оба работали без всякого вознаграждения, и лишь в 1604 году попросили отца выделить им жалованье. Ян получил 1000 гульденов в год, Бальтазару же регулярно выдавались изданные им книги, выручку с продажи которых он мог оставить себе. К моменту смерти Яна Моретуса в 1610 году фирма располагалась в двух местах – типография на Врийдагмаркт и книжная лавка на Камменстраат. Так что рабочее место Бальтазара оказалось в типографии, а Яна – в магазине. Семь печатных прессов к 1614 году превратились в девять – Officina Plantiniana снова стала крупнейшей типографией христианского мира.

О жизни Яна II сохранилось совсем немного свидетельств. Документы, оставшиеся от него в семейном архиве, – в основном счета и прочая бухгалтерия. В отличие от брата он никогда не учился в университете и, несомненно, не был фигурой большого интеллектуального значения. Что вовсе не означает, что он был необразован. Например, он вел всю обширную испанскую корреспонденцию фирмы, активно вращался в деловых кругах Антверпена, а в 1616 году даже был избран главой гильдии св. Луки. В 1605 году он женился – именно его потомки будут управлять «Золотым компасом» следующие века.

* * *

В 1618 году, когда в Европе началась Тридцатилетняя война, которая опустошит немецкие земли, лишит Швецию короля, разорит Швецию, Францию и Испанию, Ян II неожиданно умер в расцвете сил. Это был сокрушительный удар. Бальтазар не только потерял любимого брата, но и внезапно оказался лицом к лицу со множеством повседневных деловых и финансовых проблем. Больше всего его страшило то, что теперь ответственность за весь бизнес лежит на нем одном. Это видно из писем Францу Рафеленгу-младшему, в которых он предстает потрясенным и растерянным. Единственный выход он видит в том, чтобы найти партнера. Франц предостерегает его – не стоит брать в партнеры не-родственника, но Бальтазар не слушает. Он чувствует, что не справится один. Уже через месяц после смерти Яна II в «Золотом компасе» появляется Ян ван Меурс. Он не совсем чужак – женат на сестре Марии де Свеерт, вдовы Яна II. И он типограф. Бальтазар по-прежнему ведет издательство, новый Ян – книжную лавку и счета.

Ощущение беспомощности у Бальтазара Моретуса объяснялось в какой-то мере еще и тем, что он был инвалидом от рождения. У него была парализована правая сторона выше пояса, не действовала одна рука. Однако с головой оказалось все в порядке. Он прекрасно научился писать левой рукой, показывал выдающиеся успехи в школе, учился в университете Лувена. Бальтазар был не просто самым образованным из всей семьи – он по праву занимал почетное место среди гуманистов, ответственных за интеллектуальное возрождение Южных Нидерландов в первой половине XVII века. Его латинские стихи можно отнести к числу лучших из написанных в этом столетии. Правда, о них знал лишь узкий круг ученых и литераторов, ведь его труды никогда не были опубликованы. Владелец крупнейшей типографии Европы ни за что не хотел печатать в ней собственные произведения!

Он всегда пытался по возможности оставаться в тени, что, несомненно, во многом проистекало из его физического недостатка. У Бальтазара была масса комплексов по этому поводу, например, он наотрез отказывался позировать для портретов. Он довольствовался тем, что его уважают в своем кругу, ему хватало общения с интеллектуалами родного города, но он всегда рад был принять у себя иностранных гостей – ученых, поэтов, гуманистов. Он общался или состоял в переписке с лучшими умами своего времени и издавал их труды в своей типографии. В этом он был намного ближе по духу к своему великому деду и даже превзошел его. Однако следует добавить, что, несмотря на свою скромность и сдержанность, Бальтазар I жил как настоящий патриций, принимая гостей по-королевски. Он перестроил дом Плантена на Врийдагмаркт, сделав из него архитектурное сокровище, которым мы наслаждаемся по сей день, наполнил его картинами, рукописями, книгами, предметами роскоши. Он мог себе это позволить, ведь подобно деду он также не ограничивался издательским бизнесом, вкладывал деньги в недвижимость и богател.

В 1914 году Томас Уотсон-старший стал президентом основанной за три года до этого фирмы CTR, которую в 1924 году переименуют в IBM. Он руководил компанией до 1956 года, считался лучшим продавцом своего времени и стал одним из богатейших людей мира. Он провел IBM через Великую депрессию и войну, оставив после себя крупную корпорацию – пионера компьютерных технологий.

Томас Уотсон-младший работал в компании отца с 1937 года, с 1952 года став президентом, а после смерти отца в 1956 году – генеральным директором. Главной переменой с его приходом стали значительные вложения в исследования и разработки компьютеров общего назначения и программного обеспечения для них, в результате чего компании удалось получить доминирующие позиции на формирующемся рынке. Так производство компьютеров стало основным бизнесом IBM.

Он покинул IBM в 1971 году после инфаркта, затем стал председателем консультативного комитета по вопросам ядерного оружия при президенте США, а в 1979–1981 годах – послом в СССР.

С тех пор в корпорации сменилось семь директоров – не из семьи Уотсонов.

С 1 октября 2012 года обязанности председателя Совета директоров, президента и генерального директора IBM исполняет Джинни Рометти – первая женщина-руководитель компании.

Опасения Рафеленга-младшего насчет партнера со стороны оправдались, хотя не сразу и не полностью. Качество продукции нисколько не упало, да и количество увеличилось – в 1622 году работало уже 11 прессов. Но через десять лет партнерства начались конфликты, а официальный разрыв, сопровождавшийся крупной ссорой, последовал в 1629 году. После этого наступила некоторая рецессия, несколько прессов пришлось остановить, правда, в 1640 году их было снова девять.

Его дед и отец, как и многие из поколения до 1585 года, имели довольно свободные религиозные взгляды и могли быть сторонниками самых разных течений, но Бальтазар I был продуктом своего времени, то есть католической Контрреформации. Его отец был литургическим типографом по воле обстоятельств, Бальтазар же был католиком по убеждению, став главным типографом Контрреформации.

Интеллектуальная жизнь Южных Нидерландов была активной, даже в международных масштабах, но крутилась вокруг религиозных и околорелигиозных тем, большинство ученых принадлежали к духовному сословию. Антверпенские типографы, конечно, приспособились к новым реалиям. Большинство из них просто печатали то, что хорошо продавалось. A Officina Plantiniana задавала стандарт научной теологический литературы. Ее литургические и латинские издания оставались непревзойденными. Кроме того, Бальтазар I печатал научную литературу: список изданий, вышедших из-под его прессов, достаточно внушителен, хотя не такой длинный, как у его отца, и не идет ни в какое сравнение с количеством научных изданий его деда.

Бальтазар I не изобрел ничего нового, но при нем книга эпохи барокко с богатой орнаментацией и многочисленными иллюстрациями достигла своего высшего совершенства. Иллюстрации для Бальтазара I создавал сам Рубенс, с которым они были очень дружны. Этот все еще «плантеновский» стиль благодаря таланту Бальтазара, гениальности Рубенса и широким международным связам типографии стал стандартом для всего европейского книгопечатания XVII века.

Бальтазар снова сотрудничал с Испанией, где с книгопечатанием дела всегда обстояли хуже, чем в остальной Европе.

Когда Плантен в 1576 году не стал возобновлять деловые отношения с королем, монополию на печать литургических книг для Испании и колоний получил монастырь Сан Лоренцо в Эскориале. Но шло время, а качество местных книг оставалось все таким же низким. Поэтому в 1615 году королевский двор вновь обратился к старым поставщикам – типографии Officina Plantiniana. И опять это сотрудничество принесло множество хлопот: монастырь Сан Лоренцо, конечно, не согласился с потерей выгодного рынка, между ним и «Золотым компасом» завязалась самая настоящая торговая война. В конце концов, был достигнут компромисс: Бальтазар Моретус поставлял литургические книги, а иеремиты из Сан Лоренцо стали его главными клиентами, через них книги расходились по Испании. С 1615 по 1625 год в Эскориал было отправлено книг на впечатляющую сумму 163 607 гульденов. В последующие десятилетия суммы заказов станут намного выше. Бальтазар I проложил путь, по которому пойдут его наследники, – специализация фирмы на литургических книгах для испанского рынка.

* * *

К 1641 году, когда Бальтазар I умер, не имея жены и детей, в типографии уже полностью освоился его преемник. Бальтазар II, второй сын Яна II (первый сын оказался душевнобольным), как писал его дядя Францу Рафеленгу-младшему, – «единственная надежда типографии Плантена»[143]. Он унаследовал прекрасно налаженный бизнес – все еще самую крупную типографию Европы. Теперь типография и лавка размещались в одном здании на Врийдагмаркт. После перестройки дома места было достаточно, а после разрыва с партнером Бальтазар I хотел иметь оба предприятия перед глазами.

«Единственная надежда типографии» не работал с детства на производстве, как это делали молодые поколения в семье до него. Ему было всего три года, когда умер отец, и Бальтазар I взял на себя воспитание племянника, постаравшись дать ему, по крайней мере, такое же хорошее образование, какое получил сам. Младший Бальтазар учился в Антверпене, потом во Франции, но особенных способностей к наукам не проявил. В 1632 году в возрасте 17 лет он вернулся в Антверпен и стал ассистентом дяди, изучая издательское дело и книготорговлю.

Он показал себя достойным преемником и хозяином типографии, но идеалы гуманизма были ему чужды. И дело не только в его равнодушии к наукам – во второй половине XVII века интеллектуальная жизнь в Антверпене заглохла. В этот раз причиной заката города стали условия Вестфальского мира, которым в 1648 году окончилась разрушительная Тридцатилетняя война: реку Шельде закрыли для международного и вообще крупного судоходства. Международной торговле пришел конец. Леон Воэ цитирует слова Жюля Шиффле, гостившего в Антверпене в 1670 году: «Восемьсот магазинов стоят пустыми. Грусть читается на лицах горожан когда-то процветающего города. Ученые, которые украшали Антверпен тридцать лет назад, все мертвы. Все, что от них осталось – это прекрасные эпитафии в церквях да портреты в доме моего хозяина Моретуса»[144].

Антверпен.

Гравюра картографа Маттеуса Мериана, 1641.

Точкой отмечена типография на Врийдагмаркт

Бальтазар II старался, по возможности, издавать разные виды книг, в том числе и научные. Он стал последним типографом в династии, еще печатающим нелитургические книги. Количество и качество продукции при нем несколько снизилось, но, скорее, не по его вине, а как следствие общего упадка Южных Нидерландов. Получив в наследство 75 443 гульдена, он оставил после себя 341 000 гульденов[145], да и вообще был одним из богатейших людей в Антверпене и, вероятно, богатейшим типографом своего времени. С ним в «Золотом компасе» появилось новое, более беззаботное и поверхностное поколение, которое предпочитало наслаждаться жизнью и богатством, разыгрывая из себя тонких джентльменов.

Впрочем, Бальтазар II, хоть и любил пожить со вкусом и роскошно, оставался верен девизу «Трудом и постоянством». Он был трудолюбивым человеком, отличным бизнесменом и своего сына, Бальтазара III, тоже с юных лет приучал к работе. В 1647 году он стал председателем гильдии св. Луки, как когда-то его отец. Но в дальнейшем посвятил себя типографии и старался избегать официальных постов. Бальтазар II любил записывать свои мысли по любому поводу, он оставил целый ворох разнообразных меморандумов и записок, а еще целых 32 разных завещания! Любил все упорядочивать, замерять и считать, даже количество шагов, которые нужны, чтобы дойти до какого-то места.

* * *

После смерти отца в 1674 году 28-летний Бальтазар III взял на себя управление бизнесом – в партнерстве с матерью. Анна Гоос была энергичной деловой женщиной и поддерживала сына не только морально. Она сама вела дела и многому смогла научить Бальтазара. У Анны и Бальтазара II было 12 детей, но из семерых выживших две дочери ушли в монастырь, четыре сына стали священниками – так что Бальтазар III стал новой «единственной надеждой типографии». Он был представителем другого поколения, больше озабоченного внешней стороной жизни, которое могло и хотело платить за удобства и роскошь. При нем в «Золотом компасе» печатались литургические книги, а другие издания появлялись только в виде исключений.

Огромные тиражи, крупные суммы заказов, высокие прибыли… но покупатель у «Золотого компаса» был теперь практически один – иеремитский орден Сан Лоренцо в Эскориале. И с 1675 года этот орден начал испытывать серьезные финансовые трудности. Да и в целом финансы королевства Испания пребывали в плачевном состоянии, страна пережила несколько деноминаций, денег катастрофически не хватало. Иеремиты постепенно вообще перестали платить. Благополучие типографии оказалось под угрозой. На семейном совете под председательством Анны Гоос было решено послать Бальтазара III в Мадрид – требовать деньги с должников. К счастью, у него хватило способностей грамотно провести переговоры и договориться о постепенной выплате той немалой суммы, которую задолжал типографии монастырь.

В конце жизни Бальтазар III получил дворянство. Патентом от 1 сентября 1692 года ему был присвоен титул юнкера, или эсквайра. Это было время, когда испанский король раздавал мелкие титулы некоторым заслуженным семьям, оказавшим монархии разного рода ценные услуги. Началась новая страница в истории типографической династии: теперь она уже и формально принадлежала к верхушке антверпенского общества – городской знати. Но был один интересный момент: дворянину не разрешалось «опускаться» до таких вульгарных занятий, как коммерция или производство. А Бальтазар III хотел и дальше печатать книги. Он обратился к королю Испании Карлу II с просьбой разрешить в виде исключения заниматься этими видами деятельности – и получил его.

27 июня 2008 года стал последним днем для Билла Гейтса в должности руководителя Microsoft – он сложил с себя полномочия президента корпорации. Еще в 2000 году он оставил пост генерального директора. Обе должности получил Стив Балмер. Впрочем, до 2014 года Гейтс оставался председателем Совета директоров, хотя и без исполнительных полномочий, а также крупнейшим (8,7 % акций Microsoft) держателем акций корпорации.

Он посвятил себя благотворительному фонду Билла и Мелинды Гейтс, и с тех пор продолжает заниматься благотворительностью, инновациями, чистыми источниками энергии, основывать различные фонды.

Стив Балмер познакомился с Биллом Гейтсом в Гарварде и пришел в Microsoft в начале 1980-х годов. Руководил разработкой первых версий MS-DOS и Windows.

Под управлением Балмера годовой доход вырос с 25 миллиардов долларов до 70 миллиардов, а чистая прибыль увеличилась на 215 %. Он реформировал компанию, введя несколько новых направлений деятельности, при нем Microsoft приобрел Skype.

Тем не менее в 2012–2013 годах журнал Forbes включал Балмера в рейтинг «худших руководителей публичных компаний США». Балмер стал первым миллиардером в мире, обязанным своим состоянием опционам, полученным от своего работодателя, корпорации Microsoft, в которой он не был ни основателем, ни родственником основателя.

С февраля 2014 года генеральным директором стал Сатья Наделла. В Microsoft он начинал в 1992 году с позиции старшего вице-президента подразделения онлайн-сервисов, затем занимал пост руководителя подразделения «облачных» сервисов.

В отличие от многих других предпринимательских династий, клан Моретусов не выродился с веками. Поколение за поколением они работали, преодолевая кризисы, приумножая богаство и повышая статус семьи, – редкое явление в социальной истории. В XVIII веке печатные прессы больше не были основным источником дохода – у Моретусов был капитал, который они постоянно увеличивали, удачно вкладывая деньги. А типография работала, оставаясь символом семейной гордости и данью уважения предкам, даже не принося большой прибыли. В периоды потрясений и кризисов, когда дела шли не очень хорошо, семья со всей решительностью сохраняла ее за собой. Поздние Моретусы, впрочем, не руководили типографией сами, не проводили там целые дни, не вникали в детали производственного процесса – этим занимались наемные управляющие.

* * *

После смерти Бальтазара III в 1698 году его сын Бальтазар IV принял на себя управление типографией. Сам он печатником уже не был. Он и его брат Йоханнес Якоб активно участвовали в жизни города, занимали политические посты, чего их предки всегда по возможности избегали. Следующим владельцем «Золотого компаса» стал Франц (Фрациск) Йоханнес – старший сын Йохеннеса Якоба. Он был не типографом, а крупным финансистом, как и его отец.

Начало конца Officiana Plantiniana можно датировать 1765 годом. В Испании пришла к власти династия Бурбонов – ее основатель, король Филипп V был внуком Людовика XIV и дядей Людовика XV. Карл III, его сын, получив Испанию в плачевном состоянии, задумал целый ряд реформ и попытался встряхнуть страну, в частности, стимулировать местное производство. Все монополии, которыми раньше владели иностранцы, в том числе в области книгопечатания, теперь оказались переданы испанцам. Моретусы могли бы сохранить свои привилегии, учредив типографию в самой Испании. Но семья еще со времен Плантена упорно отказывалась это сделать. Между тем, у испанцев уже появились и собственные неплохие типографы. В конце концов, король отозвал у Моретусов привилегию на печать литургической литературы.

Потеря испанского рынка стала катастрофичной для типографии. Конечно, ее литургические книги все еще покупали в Нидерландах и других странах, но объемы продаж были небольшими. Увеличить их теперь, во второй половине XVIII века, когда международный книжный рынок выглядел совсем по-другому, оказалось нереально: книгопечатание шагнуло далеко вперед, конкуренция была жесточайшая. Количество прессов в типографии уменьшилось сначала с 11 до 8, к 1765 году их оставалось шесть, а затем и всего три, персонал сократился с 27 до 17 человек. И больше трех прессов уже никогда не будет – начался закат предприятия.

Франц Йоханнес Моретус решил не сдаваться и печатать, несмотря ни на что, меньшими тиражами, по более низким ценам. Но он умер в 1768 году, оставив молодую вдову с шестью малолетними детьми. И те, кто думал, что теперь типография зачахнет в хрупких женских ручках, жестоко ошиблись. Мария Терезия Боррекенс оказалась железной леди – прямо как ее знаменитая тезка-императрица. После смерти мужа она крепко взяла предприятие в свои руки и не выпускала следующие 29 лет. Но ее энергии оказалось недостаточно, обстоятельства складывались крайне неблагоприятно. В 1775 году в типографии было только 10 сотрудников, в 1783 году четыре, в 1788–1791 годах двое. Шум прессов затихал… Французская революция и наполеоновские войны не могли пробудить предприятие от наступающей летаргии, наоборот, нанесли последний удар.

Когда 26 июня 1794 году австрийские войска Габсбургов потерпели поражение при Флерусе, Южные Нидерланды охватила паника. Аристократия и богатые буржуа в страхе перед революционными французами начали разбегаться кто куда – в Голландию, в Германию, в Англию. 11 июля санкюлоты были в Брюсселе. 21 июля начался исход из Антверпена – люди бежали от надвигающейся армии; а пять дней спустя в город вошел французский авангард. Леон Воэ описывает этот период: Марии Терезии было уже 66 лет, из ее 13 детей выжили только пять сыновей, двое из которых имели семьи, а трое остались холостяками. Три сына бежали за границу, но сама старая леди в это насыщенное событиями лето 1794 года с двумя сыновьями оставалась в Анверпене.

Типография работала, несмотря на трудные времена. В среднем выходило по одному-два издания в год. Мария Терезия умерла 5 мая 1797 года, не успев, похоже, сделать никаких распоряжений насчет будущего «Золотого компаса». Только в 1805 году, когда все братья снова собрались в Антверпене, были урегулированы вопросы наследства. Типография досталась старшему сыну Якобу Паулю, который управлял ею до своей смерти в 1809 году. Его сменил брат Франц Йозеф, умерший в 1814 году, а потом еще один брат, Лодевик Франц.

5 февраля 1810 года Наполеон постановил, что книгопечатание должно строго контролироваться, а число типографий в Южных Нидерландах необходимо ограничить. Франц Йозеф написал префекту департамента, где находился Антверпен, что он отказывается от патента типографа, но хотел бы сохранить прессы и оборудование до лучших времен. Ему пошли навстречу: оборудование осталось, но власти следили за тем, чтобы на нем ничего не печаталось. Типография и магазин закрылись. Лодевик Франц стал владельцем типографии, когда наполеоновская армия уже покинула Антверпен. Он решил возобновить печать и снова открыть магазин. Они работали до его смерти в 1820 году. Затем типографию унаследовал его племянник Альберт, и при нем она простаивала годами. Вышли только несколько изданий в 1823, 1825 и 1826 годах, напечатанные шрифтами Плантена, но в другой типографии. Впрочем, с 1828 типография снова открылась, Альберт нанял шесть человек.

Он сделал это совершенно точно не ради прибыли, а скорее, для поддержания семейной традиции: Моретусы помнили, что они потомки великого Плантена и происходят из династии типографов. Впрочем, долго типография не продержалась. Индустриальная революция, путь которой своим трудом проложили Кристоф Плантен и его последователи, уже вступила в свои права, затронув и книгопечатание. Появились новые, гораздо более прогрессивные технологии, а прессы Плантена, конечно, давно устарели. Тем не менее, бизнес, как ни странно, даже в какой-то мере процветал, количество сотрудников увеличилось до 11. Но не стоит обманываться: теперь это было просто дорогое хобби.

Реестр сотрудников заканчивается в 1833 году, ведение документации книжного магазина – в 1847 году. Последнее издание Альберт выпустил в 1841 году.

Во второй половине XVIII века появилась стереотипическая печать, честь ее изобретения приписывается сразу нескольким европейцам. Первую механическую печатную машину цилиндрического типа изобрел в Лондоне около 1810 года немецкий типограф Фридрих Кёниг. Скорость печати составляла 800 копий в час.

В 1814 году он построил для типографии газеты Times две печатных машины, которые работали со скоростью 1000 копий в час, а после ряда усовершенствований – 2000.

Они приводились в движение паровой тягой.

В 1846 году британец Огастас Эпплгат создал для Times ротационную печатную машину с производительностью до 8000, а позже и до 12 000 копий в час. В том же году американец Ричард Марч Хоу запатентовал ротационную машину, способную делать до 20 000 копий в час. В 1860-х годах в типографии Times появился «пресс Уолтера», созданный владельцем газеты Джоном Уолтером III и сотрудниками Дж. Си. Макдоналдом и Дж. Кэлверли. К концу 1930-х годов скорость печати ротационных машин достигла 40 000 копий в час.

Во второй половине XIX века появились также тигельные печатные машины.

При довольно низкой производительности 1200–1500 копий в час они прекрасно подходили для тиснения и печати иллюстраций.

Когда в 1865 году Альберт умер неженатым и бездетным, типографию унаследовал его брат Эдвард. В 1876 году он продал ее городу – ровно через 300 лет после того, как его предок Кристоф Плантен перевез свое предприятие в дом на Врийтагмаркт. До этого он в 1866 году успел выпустить еще одно издание – последнее точно датированное издание типографии.

А уже в 1877 году в «Золотом компасе» был торжественно открыт музей. Это единственная в мире полностью сохранившаяся типография XVI века, с прессами, шрифтами и оборудованием времен Плантена. Уникальные экспонаты – такого больше нигде нет.

Музей-типография Плантена-Моретуса, открыт в 1877 году

Заключение

«Он как-то слишком хорош…» – трудно избавиться от этого ощущения после прочтения немногочисленных биографий Кристофа Плантена, написанных за последние века. Хотя их авторы, несомненно, старались работать объективно и научно. Людям, любящим читать, тем, для кого книги составляют важную часть жизни, очень легко попасть под обаяние этой истории, безоговорочно восхищаясь тем, что он сделал. Но под впечатлением от его огромных заслуг и значительной роли во второй информационной революции – не идеализирует ли автор Кристофа Плантена?

Он всю жизнь страстно любил книги. У него была самая настоящая большая мечта – а такое не каждому дано. Плантен не отказался от нее, несмотря на все удары судьбы. Не имея других возможностей, в юном возрасте выбрал профессию переплетчика и книготорговца, но затем все же выучился на печатника. Стал коммерсантом, чтобы собрать необходимую для открытия типографии сумму. Два раза восстанавливал предприятие буквально из ничего. Его печатные прессы исправно работали во времена восстаний, войн, экономических кризисов, хотя это было очень непросто. Для своей типографии он делал все – даже невозможное. Не считался с расходами, порой работая себе в убыток, когда речь шла об издательских проектах большого научного и культурного значения. Книги были самым главным в его жизни. Имея множество занятий и источников дохода, он всегда позиционировал себя именно как издатель – тот, кто распространяет информацию и новые знания. На самом передовом носителе.

Исторические источники – по крайней мере, те, что у нас имеются, – рисуют портрет умного и эрудированного человека, не чуждого творчеству. Например, Плантен писал стихи и оставил после себя довольно большое количество неплохих французских поэм. Его личные качества все известные нам корреспонденты описывают исключительно положительно: удивительно трудолюбивый, честный, порядочный, скромный, терпимый и дипломатичный. Конечно, кроме Даниэля – автора хроники фамилистов, – под чьим пером он предстает не только экстремистом и предателем, но и вором. Имей мы возможность побеседовать с его опальным зятем Жилем Бэи, тот наверняка также мог бы сказать о тесте массу нелицеприятных слов. А в 1930-х годах историк Маартен Шнайдер назвал Плантена оппортунистом, ради типографии готовым поступиться моральными принципами и идти на сделки с совестью. Может быть, Шнайдер прав хотя бы в том смысле, что известный нам Кристоф Плантен – это всего лишь созданный историками (пусть даже невольно) чистый безупречный образ?

Факты его биографии говорят о том, что для мечтателя и идеалиста, одержимого идеей нести печатное слово в массы, он слишком деловит, практичен и последователен. Довольно честолюбивый и очень трезвомыслящий человек, умеющий «устроиться» в жизни. Идеальный бизнесмен – по крайней мере, для условий своего времени. Не случайно ведь он добился таких впечатляющих успехов в сфере, далекой от книгопечатания, литературы и творчества, – международной торговле. Возможно, он просто расчетливый и дальновидный делец, своевременно сообразивший, что за печатной книгой – будущее, и что на этом можно быстро разбогатеть?

Конечно, эти два образа сочетались. Он был не просто коммерсантом, стремящимся к максимальной прибыли, но и визионером, действительно влюбленным в книги. То, что на них можно заработать, несомненно, было очень важным. В конце концов, ему довольно рано пришлось на собственной шкуре почувствовать, как трудно быть бедным мечтателем. Лучше быть богатым мечтателем. Больше шансов и возможностей осуществить то, что задумал. Билл Гейтс и Стив Джобс тоже постоянно думали о прибыли и ориентировались, прежде всего, на то, чтобы продать свою продукцию. Но ведь они действительно любили компьютеры с детства. На самом деле стремились создать что-то удивительное и значимое. Жили этим. У них тоже была мечта – все-таки, наверное, не о крупном банковском счете.

Массовость продукции, упор на эргономичность и дизайн, визионерство, часто не считаясь с расходами, умение собрать вокруг себя талантливых людей и заставить их работать. Уникальная репутация, сравнимая с культом, еще при жизни. Способность создать новые типы продукции на базе уже существующей революционной технологии и широко коммерциализировать их, сделав по-настоящему модными и желанными для потребителей всего мира. Кристоф Плантен и Стив Джобс – принципиально разные люди, как по темпераменту, так и по отношению к жизни, но у них много общего.

А вот по своему отношению к работе Кристоф Плантен и Билл Гейтс в чем-то похожи. И как сейчас на большинстве компьютеров, за исключением продукции Apple, установлена операционная система и программное обеспечение от Microsoft, так и в XVI столетии большинство литургических книг Европы – неотъемлемая принадлежность повседневной жизни, как и компьютер сегодня – продукция типографии Плантена. В Испании – почти все, в заморских колониях – вообще все.

* * *

Название книги, которую вы держите в руках, «Человек, научивший мир читать» – во многом дань тому прекрасному образу Кристофа Плантена, о котором говорилось выше. Не преувеличение ли? Мы все знаем, что он не был первым. И, конечно, он не был единственным. Существовали и другие – те, кто внес свой вклад в изобретение и распространение книгопечатания. Будь эта книга на английском, немецком или французском – можно было бы использовать в названии неопределенный артикль. Впрочем, стоит ли? Есть целый комплекс социально-экономических, политических и культурных причин, по которым печатная книга распространилась по Европе и всему миру в качестве основного информационного носителя. Но люди никогда бы массово не научились читать, не будь массового книжного производства и не охвати оно все приоритетные для политики, экономики, науки и общества того времени темы. И вот это – заслуга Кристофа Плантена.

Услышав о книге, посвященной информационной революции и книгопечатанию, собеседники, как правило, понимающе кивают: «А-а-а, это про Гутенберга!» Действительно, про кого же еще. О нем и так уже написаны целые шкафы книг. Если бы изобретатели письменности, колеса, мельницы или гончарного искусства были известны по именам, и о них написали бы сотни подробных биографий с лихо закрученными сюжетами, даже при явном недостатке исторических фактов. Неважно, что мало фактов, – публика любит тех, кто был первым. Именно по этой причине читатель ничего и не слышал раньше о Плантене. Как и о многих других, сделавших наш мир таким, какой он есть.

Мы ведь знаем имена изобретателей радио, телеграфа, телефона? Во многих странах они включены в школьную программу. А кто создал первую радиосеть? Кто впервые организовал крупные радиотрансляции? Кто наладил массовое производство простых и доступных радиоприемников, скоро появившихся в каждом доме? До сих пор точно неизвестно, кто изобрел радионавигацию и радиолокацию.

Кто проложил телеграфный кабель через Атлантику? Кто протянул кабель в Африку? Кому пришла в голову идея использовать телеграф на железных дорогах, благодаря чему появилась международная транспортная сеть? Кто первым начал использовать его на бирже? Как телеграммы стали для обывателя основным способом передачи информации на расстояние?

Где и кем была создана первая телефонная сеть? Кто изобрел междугородние и международные звонки? Кто отвечает за эволюцию телефонных аппаратов от висящих на стене и неудобных в использовании ящиков с трубками до привычных нам с детства кнопочных и дисковых телефонов, а затем – до небольших мобильных устройств?

Придется хорошенько потрудиться, чтобы найти эти имена, даже прочитать несколько книг. Широкой публике они неизвестны. В историю эти люди вроде бы и не вошли. То есть вошли, но как-то незаметно, всегда оставаясь в тени великих Первых, о которых, наоборот, известно все. Даже то, чего никогда не было, – ведь они становятся героями не только научно-популярных книг, но и художественных, чьи авторы дают волю фантазии. Однако без этих людей – не слишком известных, но таких важных – никаких информационных революций не было бы. Более того, каждую информационную революцию сделали именно они.

Мы привыкли считать, что живем в мире современных высоких технологий. Но читатель удивится, как много привычных для нашей повседневной жизни вещей родом из XVI столетия.

Карты – обычные географические карты. Географические атласы, знакомые с детства. Они превратились в Google Maps и другие приложения, но даже в этих новейших достижениях все еще используется двухмерная проекция, представленная в 1569 году картографом Герардом Меркатором. А в бумажном виде карты все еще висят в каждом кабинете географии и во многих детских комнатах. Атласы по ботанике, зоологии, анатомии – их начали печатать в XVI веке, и по ним до сих пор учатся школьники и студенты. Словари – как обычные двуязычные, так и толковые, с помощью которых мы изучаем иностранные языки и совершествуем знание родного. Массовое производство школьных учебников – детище второй информационной революции. Как и всеобщее обязательное школьное образование, о котором шла речь в начале повествования: все мы ходили в школу, где выучились чтению, письму, счету и многому другому.

Что еще дал нам XVI век? Легкие и удобные книги привычных нам форматов, с которыми можно посидеть в кресле или полежать на диване, которые помещаются в сумку или даже в карман. Книжные магазины – как раз в том виде, как мы их знаем сегодня. Библиотечные каталоги – в современном мире уже онлайн, но так же хорошо помогают студентам и ученым искать нужные книги. В последние годы уже теряющие популярность разговорники для путешествий. Путеводители: мы все чаще ищем информацию в интернете, но зайдите в книжный магазин, в киоск на вокзале или в аэропорту – и там найдутся те самые печатные путеводители, почти в том же виде, в каком они появились в XVI столетии.

Пользователям продукции Apple, возможно, будет интересно узнать, что стандартный шрифт айфонов и других устройств, на заре существования корпорации окрещенный Стивом Джобсом как Myriad, – на самом деле один из серийных шрифтов Клода Гарамона, который когда-то заказал великому мастеру никто иной, как Кристоф Плантен. Да и обычный Times New Roman, который мы каждый день видим в текстовом редакторе Word, в 1932 году Виктор Лэрдент и Стэнли Морисон создали его на основе шрифта Planten – это один из шрифтов типографии Officina Plantiniana, названный в честь ее основателя.

На самом деле XVI век дал нам намного больше. Но на этих страницах речь идет только об информационных технологиях, и немного о культуре, науке и образовании. К основным достижениям в этих сферах приложил руку Кристоф Плантен – наряду с другими героями информационной революции. А многое из перечисленного впервые напечатал или ввел в массовое употребление именно он. Пионером книгопечатания уже, похоже, навсегда останется Гутенберг (впрочем, кто знает, какие сюрпризы историческая наука готовит нам в будущем), – но кое в чем герой этой книги все-таки стал первым.

* * *

XVI век довольно сильно похож на наше время, весьма близок нам по духу, хоть жизнь тогда и текла намного медленнее. Тем не менее, тогдашние люди, как и мы сейчас, жили с ощущением стремительно меняющегося мира. Между 1517 и 1917 годом вполне можно провести ряд параллелей: в первом случае мир получил новую религию, во втором – новую идеологию; в любом случае, речь об идеях, завладевших умами миллионов и перевернувших прежний общественный и политический порядок. Дальше – времена потрясений и перемен. Не только в странах, где все началось. Политическая карта всего мира кардинально поменялась после Первой и Второй мировых войн. Такие же глубокие изменения мы видим на религиозно-политической карте Европы в следующие десятилетия после Реформации. Впрочем, на этом с аналогиями «год в год» лучше закончить, потому что в разные века в разных сферах развитие шло с разной скоростью.

Для общества это была эпоха слома устоев, отхода от привычных социальных норм. Эпоха новых образов жизни. Нарушен веками действующий «священный» порядок, а на его место предлагается много всего на выбор. Впервые за много столетий есть выбор! В обществе возникает масса новых движений, популярны эгалитарные идеологии, левые и либеральные идеи. Правда, в XVI столетии все это имеет еще довольно сильную религиозную окраску – но таков уж был тот мир. XX век – это рабочее движение, а еще феминизм: за справедливость и равные права и шансы бьются и пролетариат, и женщины. А в XVI веке за место под солнцем сражается третье сословие, тесня аристократию и духовенство.

В XVI столетии, как и во второй половине XX века, физика, химия, биология, анатомия, шагнули далеко вперед, по крайней мере, по сравнению с тем, что было раньше. Поменялись представления об устройстве мира и человека, о законах природы. Впоследствии, правда, они поменяются еще не раз – наши, будьте уверены, тоже. Появилось множество новых технологий, упростивших и изменивших повседневную жизнь. И, конечно же, информационная революция. Тогда она шла медленнее, и вряд ли одно поколение смогло наблюдать ее основные события. Но общие тренды – одни и те же.

Любая информационная революция – это разрушение монополии определенного круга избранных на информацию, знания и истину. Возникновение нового или радикальное расширение существующего медиапространства. Новый уровень доступности информации – для тех, кто умеет обращаться с новыми ее носителями. Количественно и качественно новый уровень вовлеченности людей в социальную коммуникацию. Следствием всего этого становятся новые экономические формы и отношения, новые политические структуры. А информация превращается во все более дорогой и важный ресурс.

Письменность разрушила монополию очень узкого круга людей на знания. И создала чуть более широкий круг избранных – церковь, контролирующую доступ к слову Божьему, доступ к истине. Возникли новые формы общественного устройства и социальной коммуникации. Книгопечатание прекратило монополию католической церкви и вообще религии на истину и знания, создало новое информационное пространство и множество новых форм коммуникации. Телеграф, телефон и радио – быстрая передача информации на большие расстояния – сделали возможным международные корпорации, более эффективное управление, создали единое мировое медиапространство, международные СМИ. Они пошатнули монополию государства – цензуру стало осуществлять все труднее. Возникло понятие свободы прессы.

И вот мы собственными глазами наблюдаем, как компьютер и интернет разрушают информационную монополию отдельных государств и, в более широком смысле, традиционных общественных институтов. Социальная коммуникация начинает происходить в обход привычных информационных каналов – неконтролируемо и непредсказуемо, и это может вылиться во что угодно. Появляются опасения, что новые горизонтальные связи могут разрушить традиционные вертикальные – привычную социальную иерархию. Когда-то «те, кому это лучше известно», считали, что обычным людям книги читать незачем, да и вообще опасно: это приводит к вольнодумству, сомнениям, дискуссиям. Сегодня те же опасения звучат по поводу социальных сетей.

В романе Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери», действие которого происходит в 1482 году, Клод Фролло – настоятель, влюбленный в цыганку Эсмеральду, переводя взгляд с силуэта громадного собора, выступающего на фоне звездного неба, на книгу у себя на столе, изрекает: «Вот это убьет то». Его страшит то, что книга – печатная. Он понимает, что наступает другая эпоха, и боится тех перемен, которые придут с новым носителем информации. Это страх духовного лица, привыкшего к монополии церкви на истину и теперь понимающего, что истина станет доступна каждому – и одному Богу известно, как и кем может быть использована. Ужас человека, который уже предвидит то время, когда разум пошатнет веру, а свободная мысль свергнет с пьедестала догмы.

«Человеческая мысль, ставшая летучей» – «она крылата, неуловима, неистребима», «она превращается в стаю птиц, разлетающихся на все четыре стороны, и занимает все точки во времени и в пространстве», «утратив прочность (в современном контексте – материальный носитель? – Авт.), она приобрела живучесть». Полное ощущение, что все это написано об интернете, которого Виктор Гюго, конечно, в глаза не видел. В его романе мы находим «предчувствие того, что человеческое мышление, изменив форму, изменит и средства ее выражения; что господствующая идея каждого поколения будет начертана уже иным способом, на ином материале». И Гюго был совершенно прав. А страхи и опасения современных ученых и преподавателей – тех, кто сегодня отвечает за помещение знаний в наши головы, – мало чем отличаются от ужаса Клода Фролло.

* * *

Между нами и Кристофом Плантеном почти 500 лет – это примерно столько же, сколько между Гомером и Аристотелем, между первым и последним римским императором, между Буддой и Христом. Через тысячу лет историки скажут: «это приблизительно одна эпоха». Эпоха книгопечатания? Плантен жил в ее начале, а мы, возможно, – в конце?

Вот это убьет то. Компьютер и интернет уничтожат бумажные книги, чтение и ручное письмо? Как когда-то печатная книга, они сегодня меняют наше мышление – но в какую сторону? Действительно ли интернет – адекватная замена книге? Райнер Ульбрих, профессор физики Геттингенского университета, рассуждая о влиянии интернета на технику и культуру, замечает, что процесс обучения – это общение ученика с преподавателем, постановка задач, достижение целей, принятие решений. Просто имея перед собой набор фактов, человек не учится ничему. Доступ к информации в интернете – это просто доступ к источнику. Но дело не в том, чтобы ее найти, а в том, чтобы уметь использовать[146]. Когда-то грамотными считались те, кто мог разбирать буквы, складывая их в знакомые слова, – имея доступ к носителю информации, мог «считать» с него данные. Но ни о понимании, ни о критическом осмыслении, ни тем более о создании собственных текстов речи не было. Это придет позже. Должна ли история повториться с интернетом?

Или такой вопрос: читать или слушать? До распространения письменности информация передавалась устно и напрямую: от автора – создателя контента – к собравшимся вокруг него слушателям. Они могли потом рассказать другим – так, как запомнили сами. После изобретения письменности передача информации требовала уже нескольких шагов. В античности, например, автор диктовал историю писцу, который помещал ее на носитель – папирус или пергамент. Затем информацию с носителя нужно было «снять». Часто это делал специальный чтец. При довольно высоком уровне грамотности древние греки и римляне все же считали, что смысл текста лучше всего раскрывается при его прослушивании. Современные аудиокниги им бы понравились.

Рост грамотности с наступлением Нового времени сделал эту цепочку короче: человек, создающий контент, теперь мог записывать текст сам. Но для массового распространения нужна была типография, чтобы поместить его на носитель – печатную книгу. Конечный потребитель читал прямо с носителя. В эпоху интернета типография стала не нужна. Автор, генерируя контент, сам набирает текст на клавиатуре и одним кликом помещает в интернет, где он напрямую доступен читающему потребителю. СМИ переезжают в интернет. Есть еще одно, более раннее воплощение этого явления – телевизор. Чтобы его смотреть и слушать, ни писать, ни читать не нужно.

И вот мы наблюдаем расцвет видеоблогов. Автор контента напрямую и практически лично сообщает информацию слушателю. Технические средства для этого – компьютер или мобильное устройство плюс интернет – никаких особенных знаний не требуют. Круг замкнулся. Мы снова слушаем напрямую. Но на новом уровне. Хотя читать то же самое в виде текста было бы намного быстрее – пока что. Для тех, кто к чтению привычен. Для прочих: время на получение информации скоро сравняется, а потом может оказаться, что слушать – быстрее.

То обилие информации – текстовой и особенно визуальной, – которое обрушивается на современного человека, не позволяет ни на чем сконцентрироваться, не оставляет времени задуматься о содержании. Мы все реже можем провести четкое различие между фактом и чьим-то мнением о факте. От информационной перегрузки ухудшается не только память, но и внимание. Все меньше людей в состоянии читать длинные тексты, все больше – хотят быстрого получения информации в простой графической или устной форме, сокрушается Ульбрих – и не он один. Понимание сложных мыслительных конструкций, идей и причинно-следственных связей требует концентрации, длительных умственных занятий с какой-то проблемой – а у нас нет на это времени.

Итак, читать или смотреть? Изображения универсальны и интернациональны. Понятны даже без знания языка. Действуют мгновенно и напрямую, обращаясь к эмоциям, часто в обход критического мышления. Они гораздо убедительнее слов – по крайней мере, в первом впечатлении. Автору текста можно доверять или не доверять, факты и аргументы можно логически оспорить – но как оспорить картинку?

Идентификация с изображением проще, чем со сформулированной идеей. Репосты фото и рисунков в сети делают чаще, чем репосты текстов. Надеть майку с Че Геварой, носить значок Пацифик – это несложно и весело. И вовсе не означает, что человек полностью разделяет данные идеи. Графическая информация воспринимается поверхностно. Изображения обеспечивают нейтральную коммуникацию: никаких споров по формулировкам – меньше поводов для конфликтов. В современном мире, где в перенаселенных городах вместе живут люди разных национальностей и религий, с разными политическими убеждениями и мировоззрением, этот фактор особенно важен.

Письменность начиналась с изображений. Рисунков, эволюционировавших в буквы и слова. Чтение – это более абстрактный и сложный вид восприятия информации, другой уровень мышления – целый отдельный мир в голове человека, наполненный тем, что он прочитал. С момента перехода от рисунков к письму изображение всегда сопровождало текст, дополняя его, но никогда полностью не заменяло. Сегодня мы общаемся в интернете с помощью смайликов и мемов, пролистывая подборки смешных картинок на развлекательных сайтах. Смотрим короткие видеоролики вместо того, чтобы читать описания событий. Раньше изображения использовались как простейший способ выражения мысли именно потому, что люди не умели читать. Теперь картинки и видео мы выбираем потому, что не хотим или ленимся читать.

Наш мозг просто не успевает качественно перерабатывать большое количество информации, – жалуются педагоги. Неудивительно, что человек выбирает наиболее простые способы ее восприятия, не требующие длительных умственных усилий – смотреть и слушать. Да, многое с помощью картинок или видео можно объяснить наглядней. Но все-таки, что мы теряем, отказываясь от текста в пользу видео и аудио?

* * *

Как известно: «книга лучше». Чем любая экранизация. Просто потому, что образы, созданные в фильме, отличаются от возникших в голове при прочтении книги.

Причем в худшую сторону. Режиссер и оператор предлагают свою версию, в которой многое из того, что мы себе представляли, не учтено вообще, а то, что есть, сделано, возможно, не так уж и хорошо. Кино не передает ничего, кроме изображения и звука. Читая и фантазируя, можно представить себе все что угодно: запахи, тактильные ощущения, эмоции и чувства…

А что происходит с ручным письмом? Остались среди ваших знакомых люди с хорошим почерком? Сейчас красивый ровный почерк не так уж важен, все давно пользуются компьютером. Только вот писать от руки – это мелкая моторика, координация, развитие определенных участков мозга. Стучать по клавишам – пожалуй, не равнозначная замена. А уж тем более – прикасаться к иконкам на экране. Впрочем, когда-то «знающие люди» опасались, что звукозапись убьет концерты, а кинематограф и телевидение – театр.

Книгопечатание не вытеснило ручное письмо. Его перестали использовать в производстве носителей информации, но оно осталось, существуя параллельно, в другом качестве, для других целей. Через 500 лет после изобретения печатного пресса люди все еще писали друг другу письма. Писали записки, рабочие отчеты, дневники, романы. Даже после изобретения печатной машинки. И сейчас, активно пользуясь клавиатурой компьютера, большинство из нас все еще умеет писать и не так уж редко это делает.

Книжные магазины пока что полны, печатные книги до сих пор покупают, хотя с практической точки зрения логичней и удобней было бы скачивать их на мобильные устройства, не тратя бумагу, чернила и производственные мощности. С другой стороны, наши первые десятилетия XXI века очень похожи на время, когда Плантен издавал свои книги. То есть – информационная революция уже набрала обороты, но еще явно не закончена. И кто знает, что нас ждет дальше.

Рассуждая о назревающем противоборстве между печатными и цифровыми носителями информации, будет полезно вспомнить, что книги XV или XVI века все еще можно читать без каких-либо серьезных трудностей, а вот перфокарты и перфоленты, дискеты и даже CD-ROM-диски – уже нет. По поводу исторических перспектив печатной книги лучше всего высказался один американский колумнист – по совместительству доцент английского языка: «Я написал это на компьютере в комнате, полной книг. Через пять лет у меня будет новый компьютер, для которого большая часть моего старого программного обеспечения и носителей информации уже не подойдет. А книги по-прежнему будут здесь, и мои дети смогут их читать. И их дети тоже»[147].

Список использованной литературы

Armstrong, Elizabeth: Robert Estienne, Royal Printer. An Historical Study of the Elder Stephanus, Cambridge University Press, Reissue, April 2011.

Bartnitzky, Horst: 500 Jahre Alphabetisierung. Auf der Suche nach sach- und zugleich kindgerechtem Schriftspracherwerb, in: leseforum.ch 2/2016, https://www.forumlecture.ch/myUploadData/files/2016_2_Bartnitzky.pdf

Benton, Thomas H.: Stacks’ Appeal, in: The Chronicle of Higher Education, July 18, 2005, https://www.chronicle.com/article/ Stacks-Appeal/45028

Blockmans, Wim: Urbanisation in the European Middle Ages. Phases of openness and occlusion [A stampa in Living in the City. Urban Institutions in the Low Countries 1200–2010, a cura di L. Lucassen e W. Willems, New York, Routledge, 2011, p. 16–27].

Brandis, Thilo: Handschriften- und Buchproduktion im 15. und frühen 16. Jh., in: Ludger Grenzmann; Karl Stackmann (Hg.): Literatur und Laienbildung im Spätmittelalter und in der frühen Reformationszeit, Stuttgart, 1984, S. 176–193.

Clair, Colin: Christopher Plantin, London, 1960.

Driessen. Christoph: Geschichte der Niederlande. Von der Seemacht zum Trendland. Regensburg, 2009.

Eisenstein, Elizabeth: Die Druckerpresse. Kulturrevolutionen im frühen modernen Europa, Wien, 1997.

Fend, Helmut: Geschichte des Bildungswesens. Der Sonderweg im europäischen Kulturraum, VS Verlag für Sozialwissenschaften, 2006.

Fischer, Ernst: Buchmarkt, in: Europäische Geschichte Online (EGO), hg. vom Institut für Europäische Geschichte (IEG), Mainz 2010-12-03, http://www.ieg-ego.eu/fischere-2010-de

Fuhner, Jochen: Die Kirchen- Und Die Antireformatorische Religionspolitik Kaiser Karls V. In Den Siebzehn Provinzen Der Niederlande 1515–1555 (BrilLs Series in Church History, Volume XXIII), Leiden-Boston, 2004.

Gebhardt, Walter: Nürnberg macht Druck! Von der Medienhochburg zum Printzentrum, in: Marion Voigt (Hg.): Lust auf Bücher. Nürnberg für Leser, Nürnberg, 2005. S. 11–43.

Giesecke, Michael: Der Buchdruck in der frühen Neuzeit, Frankfurt/M., 1998.

Grevet, Rene: L’Alphabetisation Urbaine sous TAncien Regime. L’Exemple de Saint Omer (fin XVIIe – debut XIXe siede), in: Revue du Nord, Annee 1985, 266, p. 609–632, https://www. persee.fr/doc/rnord_0035-2624_1985_num_67_266_4140

Henderson, Judith Rice: The Unfolding of Words. Commentary in the Age of Erasmus, Toronto, 2012.

Houston, Robert: Literacy in Early Modern Europe. Culture and Education, 1500–1800, London, 2001.

Houston, Robert: Alphabetisierung, in: Europäische Geschichte Online (EGO), hg. vom Leibniz-Institut für Europäische Geschichte (IEG), Mainz 2012-01-26, http://www.ieg-ego.eu/ houstonr-2011-de

Imhof, Dirk: From ascetic workaholics to gentry: life in the Plantin Household, in: Museum Plantin Moretus, Antwerp, 2016, p. 11–47.

Kaufmann, Thomas: Umbrüche im 15. und 16. Jahrhundert. Buchdruck und Reformation, in: Thomas Kaufmann, Joachim Reitner, Kurt Schönhammer, Gerhard Wörner (Hg.): Umbrüche. Auslöser für Evolution und Fortschritt, Universitätsverlag Göttingen, 2017, S. 25–40.

Kehm, Barbara: Deutsche Hochschulen: Entwicklung, Probleme, Perspektiven, Bundeszentrale für politische Bildung, vom 28.04.2015, http://www.bpb.de/gesellschaft/bildung/zukunft-bildung/ 205721/hochschulen-in-deutschland?p=all

Kovarik, Bill: Revolutions in Communication. Media History from Gutenberg to the Digital Age, Bloomsbury Publishing USA, 2015.

Langereis, Sandra: De woordenaar. Christoffel Plantijn, s werelds grootste drukker en uitgever (1520–1589), Amsterdam, 2014.

Lerner, Fred: Story of Libraries. From the Invention of Writing to the Computer Age, 2. Edition, New York-London, 2001.

Lyons, Martyn: A History of Reading and Writing in the Western World, New York, 2010.

Malanima, Paolo: Decline or Growth? European Cities and Rural Economies 1300–1600. International Conference “Economic Town-Country Relations in Europe in the later Middle Ages and at the Beginning of the Early Modern Period”, University of Vienna 7–9 June 2007, http://www.paolomalanima.it/ default_file/Papers/CITY_COUNTRY1300-1600.pdf

Neudörfer, Johann: Nachrichten von den vornehmsten Künstlern und Werkleuten von Nürnberg, 1546.

Rifkin, Glenn / Harrar, George: The Ultimate Entrepreneur, Rocklin, CA, 1990.

Rooses, Max: Le Musee Plantin-Moretus. Contenant la vie et Foeuvre de Christophe Plantin et ses successeurs, les Moretus, aussi que la description du musee et des collections qu’il renferme, Antwerp, 1914.

Rüegg, Walter: Das Aufkommen des Humanismus, in: Rüegg, Walter (Hg.): Geschichte der Universität in Europa: Mittelalter, Band 1, München, 1993, S. 387–408.

Sabbe, Maurice: Christoffel Plantin. Een levensbeeid, in: Uit het Plantijnsche huis, Antwerp, 1924, p. 6.

Sabbe, Maurice, De meesters van den Gulden Passer, Amsterdam, 1937.

Schein, Edgar et ah: DEC Is Dead, Long Live Dec. San Francisco, 2003.

Schneider, Maarten, De Voorgeschiedenis van de “Algemeene Langsdrukkerij”, The Hague, 1939.

Schnitzler, Norbert: Ikonoklasmus – Bildersturm. Theologischer Bilderstreit und ikonoklastisches Handeln während des 15. und 16. Jahrhunderts, Fink, München, 1996.

Schulz, Matthias / Hermanns, Beatrice: Buchhandel. Aus: Medien und Kommunikation in der Frühen Neuzeit, in: historicum.net, URL: https://www.historicum.net/purl/6pzgw/

Smith, Bruce Lannes: Propaganda, in: Encyclopaedia Britannica, 19.12.2018, https://www.britannica.com/topic/propaganda

Stöber, Rudolf: Deutsche Pressegeschichte. Von den Anfängen bis zur Gegenwart, Konstanz 2005.

Tenorth, Heinz-Elmar: Kurze Geschichte der allgemeinen Schulpflicht, in: Bundeszentrale für politische Bildung vom 6.06.2014, http://www.bpb.de/gesellschaft/bildung/zukunft-bildung/ 190320/allgemeine-schulpflicht

Ulbrich, Rainer: Die Schrift, der Druck und das Netz: von Technik zu Kultur? in: Thomas Kaufmann, Joachim Reitner, Kurt Schönhammer, Gerhard Wörner (Hg.): Umbrüche. Auslöser für Evolution und Fortschritt, Universitätsverlag Göttingen, 2017, S. 41–58.

Venzke, Andreas: Johannes Gutenberg. Der Erfinder des Buchdrucks und seine Zeit, München, 2000.

Voet, Leon: The Golden Compasses. The History of the House of Plantin-Moretus, Amsterdam-London-New York, 1969–1972.

Wehmer, Carl: Zur Beurteilung des Methodenstreits in der Inkunabelkunde, Gutenberg Jahrbuch, Mainz, 1933, S. 250–324.

Wendehorst, Alfred: Wer konnte im Mittelalter lesen und schreiben? in: Schulen und Studium im sozialen Wandel des hohen und späten Mittelalters, Heidelberg, 1986, S. 9-33.

Айзексон, Уолтер: Стив Джобс. М.: ACT, 2012.

Гюго, Виктор: Собор Парижской богоматери / пер. Н. Когана. М.: Изд-во «Правда», 1988.

Есипова, В. А.: История книги. Учебник по курсу «История книжного дела». Томск, 2011.

Лоу, Дженет: Говорит Билл Гейтс. М.: ACT, 2004.

Ростовцев Е. А.: История книги. СПб., 2007.

Сукиасян, Э. Р.: Библиотечные каталоги. Методические материалы. Серия «Современная библиотека», вып. 19. М., 2001.

Gesellschaftliche Kommunikationsprozesse über Krieg und Frieden: Medien-Hype im 16. Jahrhundert, http://www. pr.uni-freiburg.de/publikationen/surprisingscience/ socialmedia-sprache/medienhype/medienhype

Was den Buchdruck mit sozialen Medien verbindet. Interview mit Prof. Dr. Jürg Glauser, in: Österreichische Akademie der Wissenschaften, 19.07.2017, https://www.oeaw.ac.at/detail/ news/was-den-buchdruck-mit-sozialen-medien-verbindet/

Transcript of Mark Zuckerberg’s Senate hearing, April 10, 2018, https://www.washingtonpost.com/news/the-switch/ wp/2018/04/10/transcript-of-mark-zuckerbergs-senate-hearing/?noredirect=on&utm_term=.b3ae3fla9b29

Калькулятор инфляции для доллара, https://www.statbureau. org/ru/united-states/inflation-calculators?dateBack = 2018-4-l&dateTo = 1978-4-l&amount= 1298

Примечания

1

Malanima (2007). Только около 6 % жили в городах с более чем 10 000 жителей. Сто лет спустя – 11 % в городах крупнее 5000 и 7,6 % – с населением более 10 000.

2

Kehm (2015).

3

Rifkin/Harrar (1990); Schein (2003), 38–40.

4

По-французски его имя пишется Christoph Plantin, по-голландски Christoffel Plantijn. Латинская версия – Christophorus Plantinus традиционно транслитерировалась как Христофор Плантен. Однако он был французом, даже в Антверпене говорящим преимущественно по-французски, так что сам себя называл, конечно, Кристофом.

5

Письмо Пьера Порре Кристофу Плантену от 25 марта 1567 года, цитируется по Clair (1960), 236–238.

6

Rooses (1914), 3–8; Clair (1960), 1–6.

7

plebeius homo – из письма дочери Мадлен от 25 декабря 1580 года, цитируется по Voet (1972), vol. 1, 4.

8

Например, Henderson (2012), 177.

9

Wendehorst (1986), 9.

10

Ibid, 27.

11

Wendehorst (1986), 12–18.

12

Houston (2012), 2.

13

Bartnitzky (2016).

14

Bartnitzky (2016).

15

Priestertum aller Gläubigen – всеобщее священство – основной принцип лютеранской теологии, заключающийся в том, что каждый член общины в состоянии исполнять обязанности священника и совершать богослужение, поскольку все прихожане должны читать Библию; таким образом, отрицается деление мира на мирян и духовенство.

16

Wendehorst (1986), 24.

17

Wendehorst (1986), 25.

18

Wendehorst (1986); Langereis (2014); Houston (2012).

19

Houston (2012), 3; Langereis (2014).

20

Houston (2012), 3–4.

21

Houston (2012), 3, 12.

22

Wendehorst (1986), 28–30.

23

Wendehorst (1986), 28–30.

24

Langereis (2014).

25

Kaufmann (2017), 25, 34.

26

Stöber (2005).

27

Houston (2012), 16.

28

Houston (2012), 6–9; Bartnitzky (2016).

29

Houston (2012), 14.

30

Tenorth (2014).

31

Houston (2012), 22.

32

Langereis (2014); Houston (2012), 4, 10.

33

Houston (2012), 9.

34

Wendehorst (1986), 32.

35

Houston (2012), 10. Это, на взгляд автора, даже слишком оптимистическая оценка.

36

Wendehorst (1986), 24.

37

Houston (2012), 11.

38

Houston (2012), 19.

39

Ibid, 10–15.

40

Grevet (1985), 609–632.

41

Houston (2012), 23.

42

Wendehorst (1986), 14–15.

43

Wendehorst (1986), 20–22.

44

Wendehorst (1986), 23.

45

Langereis (2014), note 8.

46

Цитируется по Langereis (2014), note 8.

47

Blockmans (2011), 3; Malanima (2007), 5.

48

Blockmans (2011).

49

Malanima (2007), 26.

50

Malanima (2007), 28. Такой рост количества городских жителей в Северных Нидерландах к 1600 году объясняется Контрреформацией и войной: в Южных Нидерландах испанская корона преследовала кальвинистов, так что они побежали на север, дав небывалый толчок экономическому развитию этого региона. Множество жителей покинули Южные Нидерланды также из-за постоянных боевых действий.

51

Langereis (2014), ch. «Abc». Позже Плантен издал путеводитель

Гвиччардини по Нидерландам.

52

Langereis (2014), note 18.

53

Сохранилось письмо Плантена папе римскому Григорию XIII от 9 октября 1574 года, где он объясняет причины своего выбора: «…никакой другой город мира не предлагал таких прекрасных условий для дела, которое я тогда основал.

Для меня было важно, что там легко было торговать и можно было найти все необходимые материалы для моего производства. В Антверпене также можно было найти огромное количество рабочих рук, за короткое время обучив их любому ремеслу, которое только можно себе представить. Кроме этого, мне было ясно, что этот город и регион процветали под властью испанского короля и католической церкви. И, наконец, поблизости находился великолепный университет Лувена с его прекрасными учеными во всех областях, чьи труды я надеялся печатать для общего блага» (цитируется по Langereis (2014), note 19).

54

Цитируется по Voet (1972), vol. 1, 14–15.

55

Fischer (2010), 4–6; Ростовцев (2007), т. 2, 13–14, 23–25;

Есипова (2011), 53–55.

56

Fischer (2010), 7–9.

57

Fischer (2010), 10; Есипова (2011), 259–260.

58

Fischer (2010), 13–14; Есипова (2011), 260.

59

Fischer (2010), 15–16; Schulz/Hermanns (2006);

Ростовцев (2007), т. 3, 25.

60

Wehmer (1933); Brandis (1984); Есипова (2011), 237.

61

Stöber (2005), 28–33.

62

Stöber (2005), 29–30. Штёбер считает по ценам 2005 года, сегодня цена Библии приближалась бы скорее к 250 000, чем к 200 000 евро.

63

Kaufmann (2017), 30.

64

Stöber (2005), 30.

65

Rüegg (1993), 406; Есипова (2011), 237.

66

Есипова (2011), 238.

67

Kaufmann (2017), 30.

68

Ibid.

69

Rüegg (1993), 407; Kaufmann (2017), 31.

70

Fischer (2010), 1–2.

71

Stöber (2005), 22; Kaufmann (2017), 29.

72

Kaufmann (2017), 29.

73

Ростовцев (2007), т. 3, 14; Есипова (2011), 151.

74

Johann Neudörfer: Nachrichten von den vornehmsten Künstlern und Werkleuten von Nürnberg, 1546.

75

Gebhardt (2005), 13.

76

Такую версию, например, озвучивает Rüegg (1993), 408, опираясь на другие исследования.

77

Есипова (2011), 153; Ростовцев (2007), т. 3, 25;

Rüegg (1993), 408.

78

Есипова (2011), 154; Ростовцев (2007), т. 3, 15.

79

Kaufmann (2017), 26.

80

История Бальтазара, например, у Voet (1972), vol. 1, 17–20.

81

Здесь и далее история изложена по Voet (1972), vol. 1, 21–26.

82

Voet (1972), vol. 1, 23: более ранние биографы приписывают эту книгу ему, а современные на основе ряда типографических особенностей издания приходят к выводу, что, вероятней всего, она вышла не из типографии Плантена.

83

Voet (1972), vol. 1, 23–24.

84

Письмо кардиналу Хименесу от 8 августа 1587 года,

цитируется по Voet (1972), vol. 1, 26.

85

Langereis (2014).

86

Voet (1972), vol. 2, 133.

87

Ibid, vol. 2, 22.

88

Voet (1972), vol. 1, 114–117, vol. 2, 118.

89

Voet (1972), vol. 2, 244–247.

90

Цитируется по Voet (1972), vol. 2, 358.

91

Письмо Жилю Бэи, 1567 год, цитируется по Langereis (2014), note 88.

92

Здесь и далее о цензурных предписаниях см. исследование Фюнера: Fühner (2004), 177–320.

93

Письмо Герману Крузерию от 22 октября 1562 года, цитируется по Langereis (2014), note 93.

94

Цитируется по Langereis (2014), note 94.

95

Schnitzler (1996), 6-12.

96

Письмо Вильгельма Оранского Маргарите Пармской от 4 сентября 1566 года, цитируется по Langereis (2014), note 145.

97

Driessen (2009), 32.

98

Письмо Габриэлю де Сайясу от 15 февраля 1567 года, цитируется по Langereis (2014), note 180.

99

Письмо Габриэлю де Сайясу от 16 апреля 1567 года, цитируется по Langereis (2014), note 181.

100

Письмо Габриэлю де Сайясу от 30 августа 1567 года, цитируется по Langereis (2014), note 182.

101

Письмо Габриэлю де Сайясу от 19 декабря 1566 года, цитируется по Langereis (2014), note 178 (перевод автора).

102

Письмо Ариаса Монтано Габриэлю де Сайясу от 5 февраля 1571 года, цитируется по Langereis (2014), note 185.

103

Письмо Габриэлю де Сайясу от 9 июня 1572 года, цитируется по Langereis (2014), note 186.

104

Письмо Яна Моретуса Ариасу Монтано от августа 1575 года, цитируется по Langereis (2014), note 151.

105

Письмо Юста Липсия Теодору Кантерусу от 7 июля 1581 года, цитируется по Langereis (2014), note 150.

106

Письмо Андреасу Мазиусу от 26 декабря 1569 года, цитируется по Langereis (2014), note 193.

107

Письмо Габриэлю де Сайясу от 14 ноября 1572 года, цитируется по Langereis (2014), note 196.

108

Письмо Антонио де Гранвеле от 26 марта 1569 года, цитируется по Langereis (2014), note 155.

109

Письмо Серватия Сассена Кристофу Плантену от 26 июня 1570 года, цитируется по Langereis (2014), note 154.

110

Письмо Иоахиму Хопперу от 16 июня 1572 года, цитируется по Langereis (2014), note 39.

111

Письмо Габриэлю де Сайясу от 15 декабря 1567 года, цитируется по Voet (1972), vol. 1, 136.

112

ЦЕРН (CERN) – Европейская организация по ядерным исследованиям, крупнейшая в мире лаборатория физики высоких энергий.

113

Voet (1972), vol. 1, 367.

114

Voet (1972), vol. 1, 131.

115

Ibid.

116

Ibid.

117

Sabbe (1937), 9.

118

Письмо Габриэлю де Сайясу от 4 ноября 1570 года, цитируется по Langereis (2014), note 208.

119

Письмо Кристоффелю Рафеленгу от 13 сентября 1575 года, цитируется по Langereis (2014), note 209.

120

Цитируется по Langereis (2014), note 58.

121

Voet (1972), vol. 1, 144–145.

122

Письмо Жилю Бэи от 31 июля 1567 года, цитируется по Langereis (2014), note 213.

123

Письмо дочери Мадлен от 21 мая 1572 года, цитируется по Langereis (2014), note 214.

124

Письмо Мадлен Плантен отцу от 5 июня 1589 года, цитируется по Langereis (2014), note 217.

125

Письмо к Иоганну Биссетию от 27 сентября 1576 года, письмо Ариасу Монтано от 11 октября 1576 года, цитируется по Langereis (2014), note 231, 232.

126

Цитируется по Langereis (2014), note 233.

127

Цитируется по Voet (1972), vol. 1, 85.

128

Цитируется по Langereis (2014), note 236.

129

Schneider (1939), 30.

130

Письмо Монтано от 10 июля 1578 года, цитируется по Langereis (2014), note 237.

131

Статья Propaganda, Encyclopaedia Britannica, written bei Bruce Lannes Smith, https://www.britannica.com/topic/propaganda

132

Gesellschaftliche Kommunikationsprozesse über Krieg und Frieden: Medien-Hype im 16. Jahrhundert.

133

Письмо Габриэля де Сайяса к Плантену от 13 июня 1578 года, цитируется по Voet (1972), vol. 1, 102.

134

Voet (1972), vol. 1, 102–104.

135

Transcript of Mark Zuckerberg’s Senate hearing, Washington Post April 10, 2018.

136

См. Voet (1972), vol. 1, 107.

137

Lerner (2001); Сукиасян (2001).

138

Документ назывался Explanatio veri ас legitimi juris quo Serenissimus Lusitaniae rex Antonius ejus nominis primus nititur ad bellum Philippi regi Castellae, pro regni recuperatione inferendum.

139

Несколько таких писем цитирует Voet (1972), vol. 1, 117.

140

Письмо Габриэлю де Сайясу от 28 ноября 1585 года, цитируется по Voet (1972), vol. 1, 118.

141

Цитируется по Langereis (2014), note 241.

142

Цитируется по Langereis (2014), note 239.

143

Письмо Бальтазара I Моретуса Францу Рафеленгу-младшему от 22 апреля 1634 года, цитируется по Voet (1972), vol. 1, 216.

144

Voet (1972), vol. 1, 218.

145

Voet (1972), vol. 1, 222.

146

Здесь и далее Ulbrich (2017), 53.

147

Benton (2005).

Content

Ксения Чепикова
Человек, научивший мир читать. История Великой информационной революции

Вместо предисловия Пионеры информационной революции

Удар первый Крушение юношеских надежд

Начало пути

Роскошь образования

Крушение надежд

Ученик и слуга

Удар второй Напрасно потраченные годы?

Разочарованный подмастерье

Антверпен – новые горизонты

Книготорговля как она есть

Предшественники – великие и не очень

Основание типографии

Удар третий Преступник и еретик

Типография в деле

Кое-что о неблагонадежных типографах

Государственный преступник

Новое начало

Удар четвертый Усмирение железной рукой

Взаимный террор

«Ваше Королевское Величество!» – Полиглотта

Королевский прототипограф

Блеск и нищета типографического гиганта

Семейный бизнес

Удар пятый Испанская ярость

«Антверпен был разграблен и сожжен…»

Печатник повстанцев

Воинственный мир

Лейден: университетский издатель

Удар шестой Последний раунд

Возвращение домой

Последняя попытка

Конец пути

Продолжение истории

Заключение

Список использованной литературы

Примечания