Андрей Курков

Самсон и Надежда

Посвящается Всеволоду Евгеньевичу Дмитриеву, архивисту-энтузиасту, идеалисту, ненавидевшему насилие.

Глава 1

Звон упавшей на голову отца сабли оглушил Самсона. Краем глаза он поймал мгновенный блеск сверкнувшего клинка и ступил в лужу. Левой рукой уже мертвый отец толкнул его в сторону, и из-за этого толчка следующая сабля упала не на его рыжеволосую голову, но и не мимо — отсекла правое ухо, и он увидел его, падая в придорожную канаву, успел протянуть руку, поймать и зажать в кулаке. А прямо на дорогу рухнул отец с разрубленной надвое головой. И лошадь припечатала его еще раз к земле подкованным копытом задней ноги. После чего наездник шпорнул ее и рванул вперед, где с десяток бегущих горожан сами бросились в канавы по обе стороны, понимая, что их ждет. За ним — еще пять всадников.

Но Самсон их уже не видел. Он лежал на склоне канавки, левой ладонью упершись в мокрую землю и опустив голову на подложенный под нее кулак правой руки. Рана на голове горела, горела громко и звонко, словно кто-то нарочно над ней лупил молотом по стальной рельсе. Горячая кровь лилась по скуле на шею, затекала за воротник.

Снова закапал дождь. Самсон поднял голову. Посмотрел на дорогу. Увидел откинутую подошвой к нему ногу отца. Темно-синие пуговичные английские ботинки, даже измазанные грязью, выглядели благородно. Отец их носил постоянно и бережно уже шесть лет, с 1914-го, когда, испугавшийся начала войны, торговец обувью на Крещатике сбросил цену, справедливо полагая, что война — не лучшее время для продажи модных товаров.

Он не хотел видеть мертвого отца полностью, с разрубленной головой. Именно поэтому попятился по канаве, не разжимая кулака с ухом. Выбрался на дорогу, но распрямиться не смог. Стоял худой и сгорбленный, не давая себе обернуться назад. Сделал пару шагов и споткнулся о тело. Обошел, и тут снова страшный шум обрушился на его голову и хлынул внутрь ее. И шум этот вливался раскаленным оловом в отрубленное ухо. Он прижал кулак к кровоточащей ране, словно пытаясь заткнуть ее и перекрыть врывавшийся в голову грохот, и побежал. Побежал просто прочь, хоть и туда, откуда они с отцом пришли, в сторону родной Жилянской. Сквозь грохот и шум услышал отдельные выстрелы, но это его не остановило. Самсон бежал мимо растерянных, озирающихся и никуда не идущих горожан и горожанок. И когда уже почувствовал, что дальше не может, что силы закачиваются, зацепился взглядом за большую вывеску над дверью двухэтажного особняка: «Лечение глазных болезней. Доктор Ватрухин Н. Н.».

Подбежал к дверям, потянул за ручку левой рукой. Закрыты. Стукнул.

— Откройте! — закричал.

Затарабанил по ним кулаками.

— Что вам? — донесся изнутри явно старый женский перепуганный голос.

— Мне к доктору!

— Николай Николаевич сегодня не принимает!

— Он должен! Он обязан меня принять! — взмолился Самсон.

— Кто там, Тоня? — раздался удаленный и глубокий мужской баритон.

— Да кто-то с улицы! — ответила старушка.

— Впусти!

Дверь приоткрылась. Старушка посмотрела на окровавленного Самсона сквозь щелку, потом впустила и сразу закрыла дверь на замок и два засова.

— Ой, господи! Кто это вас?

— Казаки. А где доктор?

— Пойдемте!

Гладковыбритый седоволосый доктор, посмотрев на рану, молча ее обработал, приложил к ней тампон с мазью и перебинтовал голову.

Самсон, немного успокоенный тишиной квартиры, посмотрел на него с тихой благодарностью и раскрыл перед ним правый кулак.

— А ухо можно как-то пришить? — спросил едва слышно.

— Я вам не скажу, — грустно покачал головой доктор. — Я по глазным болезням. Это вас кто так?

— Не знаю, — парень пожал плечами. — Казаки.

— Красное безвластие! — сказал Ватрухин и тяжело вздохнул.

Он отошел к столу, порылся в верхнем ящике и, вынув коробочку из-под пудры, протянул парню.

Самсон снял крышечку, внутри было пусто. Доктор оторвал клочок ваты и сунул на дно коробочки. Самсон опустил в нее ухо, закрыл и спрятал в накладной карман куртки-френча.

Поднял взгляд на доктора.

— У меня там отец остался, — он тяжело вздохнул. — На дороге. Зарубили.

Доктор горько причмокнул и мотнул головой.

— Разве можно сейчас по улицам ходить? — Он развел руками. — И что же вы собираетесь делать?

— Не знаю, надо забрать его…

— Деньги у вас есть?

— У него были, в портмоне! Мы за костюмом к портному шли.

— Пойдемте, — Ватрухин жестом указал на дверь в коридор.

Улицы в этот раз оказались безлюдными. Где-то далеко стреляли из ружей. Небо еще ниже наклонилось над сглотнувшим кровь городом, словно собиралось улечься на ночь на его крыши и кладбища.

Когда дошли до Немецкой, где Самсона и отца настигли казаки, впереди увидели две подводы и с десяток мужиков. На одну подводу уже подняли несколько убитых, но отец Самсона так и лежал на краю дороги. Только теперь он был босым — кто-то снял английские пуговичные ботинки.

Самсон наклонился к его телу, стараясь не смотреть на голову. Полез рукой под грудь, нащупал во внутреннем кармане пальто портмоне. Вытащил. Его пухлость несколько смутила и удивила. Сунул портмоне в карман куртки-френча и, поднявшись на ноги, оглянулся на подводы.

— Везти надо? — спросил мужик, державший лошадь пустой подводы под уздцы.

— Да, надо, — кивнул Самсон. И оглянулся на доктора.

— А который похоронный дом тут поближе? — спросил мужика доктор.

— Да к Гладбаху ближе всех! — ответил тот. — Деньги-то есть? Только не эти, не карбованцы!

— «Керенки» есть, — сказал доктор.

— Хорошо, — кивнул мужик. — Давайте помогу поднять, а то ж испачкаетесь!

Самсон посмотрел на свои грязные штаны и грязную куртку и одновременно с мужиком наклонился к телу отца.

Вторник 11 марта 1919 года стал днем, перечеркнувшим его прошлую жизнь.

Глава 2

— Пальто я бы вам советовал забрать, — сказал по-русски с польским акцентом приказчик похоронного дома. — В пальто не хоронят! Там оно не согреет. А вот на ноги надо бы!

Тело отца лежало в грубо сколоченном гробу. Голова, покрытая квадратом китайского лилового шелка, казалась целой. Работник похоронного дома перебинтовал ее, чтобы стянуть расколотые половинки черепа.

— А вот эта доска? — Самсон указал взглядом на боковину гроба, явно уже бывшую в ином употреблении.

— Вы знаете, у нас же своя лесопильня под Фастовом, но теперь туда не доехать, а если доехать, то не вернуться, — сказал приказчик. — Там, где не хватило доброго дерева, вставили из поваленного забора… Клиентов слишком много, столяра́ не успевают… Может, ваш отец мимо этого забора и ходил!

На обычно малолюдном Щекавицком кладбище в этот раз стоял уличный шум. И даже карканье сотни ворон, облюбовавших крону могучего дуба на старообрядческом участке, было не в состоянии этот шум заглушить. Шум, плач, сердитые, но все же траурные голоса доносились с края кладбища, со стороны обрыва. Самсон же находился в самом центре, стоял и наблюдал, как двое мужиков, найденных приказчиком, углубляли узкую яму между старыми могилами. Время от времени он отходил на пару шагов, чтобы выбрасываемая из ямы бурая земля не упала на ботинки.

— Глубже нельзя! — крикнул из ямы один. — Тут уже гробы!

Видимо, для подтверждения своих слов, он ударил лопатой по дереву, которое прозвучало в ответ глухо и жалобно.

Самсон заглянул вниз.

— А гроб станет?

— Если втиснуть, то станет! — ответили ему. — Может, чуть ужмется!

Справа выглядывало потемневшее ребро гроба мамы, похороненной тут пять лет назад. Она ушла следом за сестренкой Верочкой, заразившись от нее болезнью легких. Вот теперь и папа ляжет рядом, третьим, не оставив ему, Самсону, места в семейной могиле.

Взгляд поднялся на памятник — бетонное дерево с обрубленными ветками. С вырезанной надписью «Колечко Веруся, Колечко Зинаида Федоровна. Покойтесь с миром. От отца, мамы и брата».

Надпись смутила Самсона.

Мужики опустили гроб на веревках. Узкая, «ножная» его часть легко стала на дно могилы, верхняя же застряла на два фута выше.

Мужики лопатами подтесали бурую землю в тесном месте, и верхняя часть гроба опустилась на несколько вершков вниз.

— Дале сейчас не пойдет, — покачал головой мужик. — Но потом оно осядет! Оно всегда так! Всегда оседает!

Самсон кивнул. И почувствовал, как повязка сползает. Нашел на ощупь узелок бинта над отрубленным ухом, развязал, подтянул и связал кончики наново.

— Болит? — участливо спросил один из мужиков.

— Нет, — ответил Самсон. — Только ноет.

— Оно всегда так! — сказал мужик и с видом всепонимающего мудреца закивал непокрытой головой. После чего достал из кармана ватной куртки мятую клетчатую кепку и покрыл голову.

Получив расчет, мужики пошли к подводе. Самсон остался один. И тут из-за туч выглянуло солнце, и под его лучами словно притихло все на кладбище. Вороны замолчали. И со стороны обрыва никто не шумел и не плакал. Все притаилось и задержало дыхание. Все, кроме прохладного мартовского ветерка.

Бурые пятна земли на старом заскорузлом снегу вокруг свежей могилы показались Самсону пятнами крови.

Добротное, но грязное отцовское пальто, отмыв воротник и утепленные ватином плечи, он повесил в левой половине шкафа, в правой висела одежда мамы и ее любимый полушубок из серой лисы.

Зашел в кабинет отца. В эту маленькую, но уютную комнатку с одним окном, выходящим на улицу, он заглядывал редко. Письменный стол отец содержал в немецком порядке. По правую руку на краю столешницы лежал абакус[1], подаренный хозяином торговой фирмы, где отец счетоводил до самого ее закрытия год назад. Боковинки ореховой рамы абакуса были инкрустированы вставками из слоновой кости. Сами счетные костяшки тоже были благородными, из костей «морского зверя», как любил говаривать отец.

По левую руку на столе обычно лежали картонные папки на завязках с документами. Но когда торговая фирма закрылась, эти папки перекочевали на пол. Выкидывать их отец не спешил, говорил, что жизнь невозможна без воздуха, воды и торговли, а потому думал, что и торговая фирма может снова открыться, как только «недовольные станут довольными».

На стене слева и на стене справа висело на вбитых гвоздях еще три десятка счет — целая коллекция. Раньше Самсону они казались одинаковыми, но теперь, когда он остался в квартире один и смог к ним присмотреться, то очень быстро увидел разницу и форм, и оттенков, и цвета счетных костяшек. Странно и глупо на украшенных абакусами стенах смотрелись несколько фотографий в деревянных рамках. Дедушка с бабушкой, отец с матерью, он, Самсон, с сестрой Верой маленькие в матросках…

Самсон подошел поближе к фотографии себя и сестрички. Рука потянулась к абакусу, висевшему под ней.

Он с силой толкнул костяшку влево на свободный край железной спицы.

— Вера! — сказал он грустно. Потом толкнул туда же следующую и произнес: — Мама! — А отправив за ними следом третью, уже совсем потухшим голосом сказал: — Отец!..

Потом чуть отделил четвертую костяшку от оставшихся в ряду и повозил ее пальцем по спице налево-направо.

Хмыкнул и отошел. Сел за отцовский стол. Выдвинул верхний левый ящик. Взял в руки их семейный паспорт. На фотографии они были вчетвером. Дата выдачи — 13 февраля 1913 года. Папа его оформил, мечтая о семейной поездке в Австро-Венгрию, на воды. Теперь ни Австро-Венгрии, ни Российской империи, ни папы. Один только паспорт.

Закрыл Самсон серую книжечку, положил туда, откуда взял. А рядом с ней — коробочку из-под пудры со своим ухом. И тут дотронулся до правого виска, пощупал рану под бинтом. Она действительно ныла, но не болела.

Щелкнул пальцами возле раны, и показался ему щелчок громким и звонким.

«Хорошо, что еще слышу», — подумал.

Глава 3

На девятый день после убийства отца посмотрел Самсон на себя в зеркало, на запавшие глаза, на впалые щеки, на грязный разлохмаченный бинт.

Дни пронеслись как дождевая вода по Владимирскому спуску — шумно и под ногами. Только на улицу Самсон не выходил, а выглядывал из окна отцовского кабинета или из окон гостиной. Окна его спальни, как и окна спален сестры Верочки и родителей, выходили во двор на еще голые ветки старого клена. Спальни Верочки теперь как бы не существовало. Ее дверь была полностью закрыта буфетом. Дверь в спальню родителей Самсон «спрятал» два дня назад. Теперь она находилась за передвинутым шкафом. В этих закрытых от постороннего мира комнатах пряталась боль утрат. И от этого Самсону становилось чуть легче думать о своих ушедших родителях и сестренке.

Дождь сменялся мокрым снегом, хлюпанье ног по лужам то и дело заглушалось цоканьем подков по булыжнику, а иногда и шум мотора налетал, как ветер, и тогда всё в нем тонуло, но не надолго.

Съев тарелку вчерашнего овсяного киселя, уже надоевшего за последние дни, вычистил Самсон в коридоре щеткой из отцовского пальто высохшую грязь и надел его на себя. Снова в зеркало глянул. Нет, и пальто не делало его похожим на отца, у которого мудрость и самоуверенность светились на лице одновременно с благодушием, вечно присутствовавшим во взгляде карих глаз. Пальто своей солидной важностью просто подчеркивало противоречие между ним и перепуганной, небритой физиономией Самсона.

Спрятал он вычищенное пальто в шкаф, но мысли об отце, справедливо нахлынувшие на него на девятый день, требовали каких-то действий. Ехать на Щекавицкое кладбище на могилу? Нет, это Самсон сразу из головы выкинул. Далеко и опасно. Даже если выстроить вдоль всего маршрута красноармейцев с винтовками, все равно опасно! Кто их знает, что у них на уме и в ком они вдруг врага увидят? Ведь могут и в нем увидеть и выстрелить! В церковь пойти и свечку поставить? Это, конечно, можно было бы, но ни отец, ни он сам особенно набожными не были. Только мать ходила на праздничные службы, да и то стеснялась об этом объявлять или рассказывать.

Достал Самсон отцовское портмоне, присел за его письменный стол, слушая долетавшие сквозь закрытое оконное стекло звуки Жилянской улицы. Вытащил «керенки» и «думки», пересчитал. Три визитные карточки, книжечка члена Киевского общества правильной охоты, сложенная многократно расписка портного в получении всей суммы оплаты за ткань и за пошив костюма с подтверждением правильности всех снятых для этого мерок, несколько гербовых марок для оплаты различных пошлин и сборов путем приклеивания, вырезанная по овалу фотография мамы…

Накануне вечером вдова дворника постучала ему в двери и сообщила, что в парадном соседнего дома крестьянка продает молоко и масло. Он успел в темноте сбегать и купить полфунта масла и литр молока. И когда скрипнула под его ногой нижняя ступенька деревянной лестницы, как раз у дверей дворницкой квартирки, та же вдова, женщина лет сорока пяти, любившая носить на голове неброские дешевые платки, позвала его зайти к себе на кухню. Запах там стоял страшный и сочный — будто часами кто-то лук жарил. Но, не жалуясь, принял Самсон приглашение присесть к столику и выпить с ней чаю.

— Ты ж теперь сиротка, — сказала она с жалостью и с частично вопросительной интонацией. — А оно так нельзя долго! Губительно!

— А что же делать? — спросил Самсон просто для продолжения ее словесного участия в обсуждении ситуации, в которой благодаря судьбе оказался.

— Жениться, — твердо посоветовала она. — Женитьба сиротство прогоняет. И с питанием тогда наладится! — Она посмотрела на его лицо критически. Видимо, небритость и впалость щек вызвали у нее такой взгляд. — Если повезет с женой, то и страдания твои прекратятся…

— Молодой я еще, — подумав, сказал ей Самсон. — Рано мне.

— Чего рано? — не согласилась она. — Мне вон четырнадцать было, когда замуж вышла!

Допил Самсон чай, поднялся на ноги, прихватив с колен бутылку молока и пакет с маслом. Поблагодарил соседку.

— Если у меня кто на примете появится, я тебе скажу! — пообещала на прощанье вдова и закрыла за ним дверь.

Молоко и бутылка с маслом теперь стояли внутри окна, на одно стекло ближе к улице. Холодные кафельные печки просили дров. Но Самсону казалось, что в воздухе квартиры еще витает тепло прошлой топки. Перед сном он пол-охапки дровишек сжег в той печке, что и гостиную, и спальню грела. В отцовском кабинете, конечно, колючий холод стоял, но все равно не такой, какой бывал зимой в те дни, когда оставались они с отцом вообще без дров. Но как-то же перезимовали. А под конец зимы вдруг оказалось, что кто-то в их подвале огромное количество дров спрятал. Видимо, краденых. Спрятал и пропал. Так что теперь дом мог жить в тепле. Но солнце уже на весну повернуло. До настоящего природного тепла оставалось ждать недолго.

Когда посерело за окном и время сумерек приблизилось, надел Самсон свою гимназическую шинель и, опустив в ее карман расписку от портного с указанием его адреса на Немецкой улице, вышел из дому.

Люди по улице ходили осторожно и старались не смотреть по сторонам, будто боялись увидеть что-то неприятное. На ходу напомнила о себе перевязанная рана. Поправив бинт и перезавязав его наново, продолжил Самсон тот самый путь, который последним для отца оказался. На месте его гибели остановился, на канавку посмотрел, на край дороги. Вспомнил, как сюда с доктором приходил. Загудело в голове, словно кровь поднялась в мысли его. И стали его мысли тяжелыми, малоподвижными и с привкусом крови, и словно старались его этой малоподвижностью и тяжестью охватить. Поэтому ушел оттуда Самсон решительным шагом дальше, свернул на Немецкую и уже возле дома портного остановился перед вывеской «Портной Сивоконь. Костюмы. Визитки. Фраки».

В окне мастерской горел неяркий свет. Ярче он был в двух окнах на втором этаже особнячка. Самсон стукнул по двери громко и стал ждать.

Портной, которого Самсон только пару раз и видел в своей жизни, приоткрыл дверь и спросил, не поздоровавшись: — Что вам в неурочный час?

Самсон назвался, просунул расписку через дверь, которую цепочка шире, чем на кулак, не раскрывала.

Портной впустил Самсона, выслушал его, покивал сочувственно.

— Вы же помельче батеньки вашего будете, — сказал и вздохнул. — Я, конечно, могу его на вас перешить… Но сейчас как-то некстати. Руки дрожать стали. Обождать надо. Хотите, можете забрать! Или можете пока тут оставить, если боитесь по вечерней улице нести?

— Я заберу, — сказал Самсон.

Еще не было так уж темно и страшно, когда он назад шагал. Навстречу ему даже вышли две девушки, аккуратно во все темное одетые. И услышал он слишком четко, как одна другой прошептала: — Смотри, какой красивый брюнетик! Раненый, как герой!

Остановился он, проводил их взглядом. Снова бинт поправил, чтобы не сползал. Подумал еще, что в темноте такой никто и не увидит, что повязка его старая и грязная.

Бумажный пакет с костюмом, стянутый бечевкой, он под рукой нес и старался сильнее к телу прижимать, чтобы не обращал он на себя внимания прохожих.

Дома, не разворачивая, опустил пакет на дно левой половины шкафа, под отцовское пальто.

Свое гимназическое пальто поверх одеяла постелил и спать лег в теплой нижней рубахе и кальсонах. Лежал, ждал, когда тело согреется, но заснуть никак не мог. А тут еще стал ему чудиться шершавый звук, будто мышь что-то бумажное или картонное грызет. Он поднялся, зажег керосиновую лампу и во все углы своей комнаты заглянул, не обнаруживая при этом источника навязчивого шерудения. Но удивительным образом звук этот сопровождал его и во время поисков невидимой мыши. Хотя обычно мышки замолкали и исчезали, как только он начинал их искать. Остановившись, он понял, что все еще слышит этот шум. Но понятно уже ему стало, что не отсюда, не из его комнаты звук слышится. Вышел в коридор и услышал шерудение громче и отчетливее. И доносилось оно вроде как из отцовского кабинета, хоть тяжелая ореховая дверь должна была держать все звуки этой комнатки в тайне от тех, кто в ней не находится!

Зашел Самсон в кабинет. Еще громче назойливый звук услышал — со стороны письменного стола. Подошел, резко выдвинул верхний левый ящик и всё — пропал звук. Шмыгнула мышь вглубь и дальше куда-то. В свете керосиновой лампы увидел Самсон коробочку из-под пудры с прогрызенной в верхнем углу дыркой. В дырку эту можно было уже и палец просунуть.

Взял он коробочку в руку, крышечку с нее снял. Увидел свое ухо с запекшейся кровью по краю обреза. Ухо казалось живым, совсем не усохшим. Удивился Самсон, дотронулся пальцем до него. И словно одновременно почувствовал это касание и пальцем, и ухом. Потрогал тогда он свое левое ухо пальцем. И то же самое ощущение у него возникло.

Смущенный и сонный, Самсон закрыл коробочку, прошел с ней и с лампой на кухню, нашел круглую жестянку от французских леденцов, спрятал в нее коробочку с ухом и унес с собой в спальню. Ощутил, как желание сна побеждает в его теле холод.

Глава 4

Николай Николаевич Ватрухин, казалось, нисколько не удивился, увидев перед собой Самсона.

— Ну, давайте-ка посмотрим ваше ухо! Проходите! — пригласил он парня в кабинет, кивнув прислуге, выглядывавшей из-за спины визитера.

Сняв грязную повязку с его головы и брезгливо бросив ее в корзинку для мусора, он наклонился к оголенному ушному отверстию.

Самсон заметил, что в руках доктора появилась лупа на перламутровой ручке.

— Так-так-так, — закивал задумчиво Ватрухин. — Заживает как на студенте! — протянул он, словно сам удивился данному открытию. — Теперь уже можно без бинта. Я мазью обработаю, а там…

— А можно еще разок забинтовать? — попросил Самсон.

— Отчего ж нельзя, можно! Но ведь необязательно! Теперь надо, чтобы рана дышала!

— Да ведь сыро и холодно! — растерянно говорил Самсон. — Ну, и если по правде, боюсь я без уха по улице ходить. Это же на виду у всех!

— Ладно, ладно, — доктор махнул рукой. — Не подумайте, что мне бинта на вас жаль! Хоть теперь и не купишь! Старыми запасами живу! А слух как? Давайте-ка гляну, хоть и не специалист!

Перед тем как забинтовать наново голову, доктор двумя руками с силой ее оголенным ушным отверстием к окну повернул.

— Видимых повреждений нет. Слышите-то хорошо?

Самсон вздохнул:

— Иногда кажется, что слишком хорошо! Даже заснуть трудно!

— Ну это, братец, потому, что теперь у вас слух этим ушным отверстием всенаправленный, а не такой, как левым! Ухо-то нам дано не только для того, чтобы слышать, а прежде всего, чтобы прислушиваться! Направленный слух — он выделяет из шумов жизни то, что нам надо, а всенаправленный — засоряет внимание. Уразумели?

Самсон кивнул.

— В доме кто есть, кто может наново перевязать?

Парень отрицательно мотнул головой.

— Ну во всяком случае всегда можете к парикмахеру с бинтом прийти, они умеют! И я б советовал раз в два дня этот бинт стирать! Тогда на пару недель хватит!

— А можно вас о глазах спросить? — осмелился Самсон.

— Ну чего ж, спрашивайте!

— Мне некоторые предметы теперь краснее обычного видятся… Я вот и на свечу горящую в церкви смотрел. Знаю, что у нее огонь желтоватый, а вижу красный!

Снова в руках у доктора увеличительное стекло появилось.

— Давайте-ка в окно посмотрите!

Уставился Самсон в немытое окно, на которое снаружи мокрые снежинки оседали и тут же вниз ползли, за собою серый грязный след волоча.

— А глаза не щиплют? — поинтересовался доктор.

— Щиплют немного.

— Пятна какие-то у вас на сетчатке… Красноватая грязь… Сейчас промоем!

Отошел он к медицинскому металлическому шкафу с белыми эмалированными ребрами. Звякнула дверца.

— Теперь в потолок смотрите! — приказал Самсону.

Задрал парень голову. Широко глаза открыл.

— Ой господи! — выдохнул неожиданно доктор.

— Что там? — перепугался Самсон.

— Это ж, наверное, кровь отца вашего в глаза попала! И вон частичка мозга присохла к роговице. Сейчас отмочим.

Закапал доктор в глаза парню капли.

— Сидите пока так, пусть глазки ванну примут!

Назад домой брел Самсон медленными шагами, под ноги себе глядя.

— Ни в коем случае глаза под снег не подставляйте! — строго-настрого напутствовал его доктор. — Умывайте их теплой водой раз пять на дню! Сегодня вторник, в пятницу опять придете! Будем вашу роговицу чистить!

За спиной зазвенели о мостовую подковы спешащей лошади. Самсон, испугавшись, бросился под ближний дом. На ходу оглянулся, увидел красноармейца, напряженно всматривавшегося вперед по лету лошади. Цоканье теперь отдалялось, и кто-то еще отпрыгнул с дороги, уступая ее вооруженному конному стражнику новой власти.

Мысль о новой власти вызвала у Самсона горькую усмешку. Когда была одна власть, пусть и старая, жизнь казалась неприглядной, понятной и привычной. И так же привычно было ее ругать, хотя при ней даже и после начала Мировой войны как-то и трудности, по сравнению с тем, что произошло потом, были не трудностями, а так, неудобствами. Ну а потом старая царская власть обрушилась и на ее место пришло много мелких и яростных, сменявших друг друга со стрельбой и с ненавистью. Только во времена немецкого гарнизона и невидимого гетьмана жизнь вроде бы стала опять безопаснее и тише, но и это затишье закончилось страшными «зверинецкими» взрывами и пожарами, оставившими сотни трупов киевлян и тысячи увечных и бездомных.

Тогда, в июне 1918-го воздух Киева оседал на языке и егозил в носу запахом сгоревшего пороха. Сейчас при каждом намеке на оттепель от заледеневших сугробов из мусора и снега, громоздившихся по углам жилых домов, несло теплым навозом, словно первым делом приближение весны чувствовал именно лошадиный навоз, щедро добавленный к мусорным сугробам деревянными лопатами дворников. Его словно укладывали в фундамент расширявшихся сугробных куч, и поэтому он всегда был рядом, ближе к прохожему люду, чем мусор ранней зимы, который теперь лежал где-то в холодной глубине этих черных мерзлых киевских Аппалачей и Кордильер.

При первом же скрипе нижней ступеньки деревянной лестницы дверь в дворницкую квартирку отворилась. Вдова дворника поманила рукой Самсона в свое никогда не проветриваемое царство сочных, тяжелых запахов.

— К тебе красноармейцы приходили, — сказала она. — Контрибуцию требовать хотели. Я им сказала, что ты сирота! Это им понравилось, но они все равно вернутся. У них теперь весь список жильцов. Выселить тебя хотят.

— Как? Чего это?

— Ну они ж за справедливость! Каждому по углу должно быть, а не по квартире! А еще они спрашивали про музыкантов в семье… Музыкальные инструменты реквизируют. Сами хотят музыку играть.

— Скрипка у нас была, — вспомнил Самсон. — Можно и отдать, только отец и умел на ней!

— Да я тебя не к тому позвала! Ты про женитьбу подумал?

Парень удивленно глянул в глаза вдове.

— Нет, — признался он.

— У меня на примете есть одна! Из образованных, но такая, что все умеет! И квартиру защитит, чтобы не выселили!

— Как она защитит? — не поверил Самсон.

— Ей пальца в рот не клади, она и мягкой, как масло, может быть, и твердой, как чугун! Ты бы посмотрел! Тебе б такая жена все равно что винтовка была б! Таких даже солдаты боятся! Ты знаешь что, загляни сегодня вечером на селедку! Я и ее позову, сам присмотришься!

Озадаченный Самсон поднялся к себе. Не разуваясь и не снимая гимназического пальто, прошелся по квартире, в которой действительно теперь было и холодно, и одиноко. Остановившись перед тремя березовыми поленьями у левой печки, тяжело вздохнул. Надо спускаться в подвал за дровами — от трех поленьев только чугунная дверца печной топки нагреется, а чтоб сама кафельная печная стенка теплой стала, поленьев штук десять надо!

Остановился взгляд его на жестянке из-под монпансье, внутри которой коробочка из-под пудры от мышиных зубов спряталась. Взял, отнес обратно в отцовский кабинет. В ящик стола опустил. Нет еще таких мышей, которые могли бы жестянку прогрызть!

Поменял гимназическое пальто на старую ватную отцовскую куртку и отправился в подвал за дровами.

Глава 5

В дверь грубо постучали, когда уже трещали вовсю березовые поленья в печке, в той, что и гостиную грела, и спальню его. А после грубого стука сразу другой, вежливый и вопросительный стук в дверь постышался.

На пороге Самсон увидел двух красноармейцев разного роста, но приблизительно одного возраста в мятых, вроде как большего, чем надо, размера шинелях. Рядом сбоку — вдова дворника. Понял он, что первый грубый стук по двери это от них был, а второй, вежливый, — от нее. Видимо, показала, как по-городскому в двери стучать надобно.

— Это другие, — сказала она Самсону, кивая на красноармейцев, которые уставились на него одновременно и враждебно, и смущенно. — Я им сказала, что у вас швейной машинки нету, а они не верят! Покажите им!

— А на что вам машинка? — удивился Самсон и на всякий случай на их руки, из широких рукавов шинели выглядывающие, посмотрел. Пальцы у обоих были крестьянские, не тонкие, как у музыкантов или у портных.

— А нам приказано, — ответил на это тот, что повыше, стараясь своему голосу грубости придать. Был он, может, одних лет с Самсоном.

— Заходите, смотрите, — пожал плечами Самсон. — У нас дома никто не шил!

Зашли красноармейцы в коридор, в гостиную, оглядываясь по сторонам с опаской.

— А там? — спросил тот, что пониже, остановившись перед дверью в отцовский кабинет.

И, не дожидаясь позволения, заглянул внутрь.

— А зачем всю стену этими обвешали? — обернулся он к Самсону.

— Для красоты, — просто так ответил тот. — Отец считать любил…

— А сам он где?

— Убили недавно.

— На улице?

— На улице, — подтвердил Самсон. И понял, что теперь оба красноармейца на его перебинтованную голову уставились.

— А тебя шо, ранило? — спросил короткий.

Самсон молча кивнул.

— Вот тут тепло, смотри! — отвлек его тот, что подлиннее, ладонь на кафельную стенку печки положив.

— Ну чего греетесь! — закричала на них остававшаяся в коридоре у входа в гостиную вдова дворника. — Швейной машинки нет, увидели? Вот и идите!

— Чего ты такая злая? — Короткий стянул с плеча винтовку. — Я вот щас влуплю тебе промеж глаз, тогда посмотрим!

В глазах вдовы мелькнуло опасение — это Самсон заметил. Но на лице ни один мускул не дрогнул.

— Я тебе влуплю! Я твоего комиссара квасом угощала! Вот скажу ему!

Забросил короткий винтовку обратно на плечо.

А длинный протянул руку и прошелся пальцами по рукаву стеганой ватной куртки, которую Самсон после того, как за дровами спускался, не снял еще.

— А от отца низиков не осталось? Может, кальсоны какие? — спросил он. — Зима-то у вас затяжная, не то что у нас!

— А вы откуда? — поинтересовался Самсон.

— Мелитополь.

Поспешил Самсон в свою спальню, открыл сундук, что в углу правом стоял, взял одну пару собственных кальсон и вынес красноармейцу. Заметил, как короткий на длинного с завистью посмотрел и как-то нехорошо слюну сглотнул.

— Идите-идите, — начала торопить их вдова дворника. — Только отметьте у себя, что в этой квартире нет никакого швейного инвентаря…

Вышли они не попрощавшись, а сама вдова задержалась на мгновение. Про свое приглашение на вечернюю селедку напомнила.

За час до селедки у Самсона возникло романтическое настроение. Он озаботился вопросом, который уже два года его не волновал: как он будет выглядеть? Рубашку белую нашел сразу. Гимназические брюки заставили его понервничать, потому что оказались не в шкафу, а в холщовом мешке внутри сундука вместе с летними сандалиями. Раньше он мог носить их без ремня, но теперь они спадали. Ремень также нашелся на дне сундука с его вещами, но был он без пряжки. Порывшись еще, обнаружил он и старую школьную бронзовую пряжку с двумя расходящимися лавровыми ветками и большой буквой «Ш» на фоне веера из перьев для чистописания. Одевшись, примерил куртку-френч и уже тогда успокоился, глядя в зеркало и находя себя с перебинтованной головой геройски привлекательным.

Перед тем, как спускаться к вдове, выбрил до блеска щеки опасной бритвой, попрыскался цветочным одеколоном от Брокара и тут же пожалел. Излишняя выбритость выдавала в нем больше жертву, чем героя. А запах буржуазного одеколона эта девушка могла воспринять как его слабость или, что даже хуже, как протест против запахов новой жизни. Смыв одеколон мыльной водой, Самсон вытерся холодным, пропахшим сыростью полотенцем.

Воздух на кухне у вдовы оказался этим вечером еще насыщеннее обычного. Рядом на керогазе кипела кастрюлька, в которую можно было не заглядывать, ибо именно она и наполняла всю кухню теплым ароматом картошки. На круглом столе, накрытом белой льняной скатертью, красовались три разные тарелки из одного сервиза: десертная, закусочная и обеденная, возле каждой лежало по грубоватой, пролетарского вида вилке. В центре на равном удалении от всех тарелок стояла фарфоровая курица-масленка.

— Надежды еще нет, но она обещала! — сообщила вдова, усадив гостя за стол.

«Красивое имя», — подумал Самсон.

— Ты извини, я их к тебе вести не хотела, обычно выругают и уходят! А тут: нет, мы должны сами проверить! Я им говорю: мы же с вами это, с одного куста крыжовник! Вы что, мне не верите! А они все равно!..

— Да ничего, ничего! — попробовал успокоить ее Самсон.

— И ты в следующий раз не давай, чего просят! А то ж придут те, кому нельзя отказать, а ты уже все поотдавал тем, кому можно было не давать! Весь в своего папеньку, царство ему небесное!

Раздавшийся стук отвлек вдову и придал ее движениям легкость. Она выпорхнула из-за стола. Скрипнула дверь.

— Ой, Наденька! Чудесно, что пришла! Проходи!

В кухню под стук деревянных башмачков по деревянному же полу вошла девушка излишне атлетической наружности — высокая, круглолицая, крупнотелая, но не толстая, в черном овечьем полушубке, застегнутом с натяжкой, отчего полушубок казался напыженным, в длинной, ниже колен, строгой юбке.

Перед тем как усесться на предложенный вдовой стул, она расстегнула пуговицы полушубка и стала похожа на цветок — под резко раскрывшимся полушубком обнаружилась ярко-бордовая плюшевая блузка, застегнутая по самую шею. Надежда развязала на голове серый оренбургский платок, расстегнула и верхнюю пуговичку блузки и только потом села, дружелюбно посмотрев на улыбающегося Самсона.

— Надя, — протянула она ему над столом руку.

— Самсон, — представился парень, ощутив ее крепкое рукопожатие и посмотрев ей в зеленые глаза приветливо и чуть жалобно.

— У вас так вкусно пахнет, — обернулась девушка на стоявшую над керогазом хозяйку.

— Сейчас, Наденька, сейчас все будет готово! Давай тарелку!

Три грубо очищенные, исходящие паром картофелины опустились на обеденную тарелку Нади. Три другие попали на закусочную тарелочку Самсона. Себе — на десертную — вдова положила две. Потом, уже усевшись, сняла с курицы-масленки крышку-спинку и с гордостью обвела взглядом гостей. Там лежала порезанная на крупные куски нечищеная селедка, украшенная какими-то зелеными листиками.

— Ой, где вы взяли салат? — изумилась Надежда.

— Это не салат, это листья герани! Для красоты, — голос вдовы стал извинительным. — Кушать не надо. Они горькие.

Она сама пальцами сняла с селедки листья и отнесла их к подоконнику, бросила в горшок с геранью.

— По рюмочке выпьете? — спросила услужливо.

— Если не кислое, — кивнула Надежда.

— Не кислое, — усмехнулась хозяйка. — Горькое.

Первые минут пять трапезы прошли в тишине, но потом разговор сам потек, оттолкнувшись от уличного холода и селедки и поднявшись постепенно выше проблем быта и питания.

— Очень тяжело с новыми служащими, — жаловалась Надежда. — Они приходят, говорят, что всё умеют, а потом оказывается, что они погреться пришли! А сами даже писать грамотно не могут!

— А что, у вас на работе хорошо топят? — оживился Самсон.

— Довольно хорошо! Но истопник жалуется, говорит, что почти каждый пытается дрова украсть, хоть одно полено, но под пальто спрятать! Я уже иногда и сама всех на выходе проверяю! Говорю им: стыдно у самих себя красть!

— Ну, нам еще повезло, — вздохнул Самсон. — У нас в подвале запас березовых со времен директории остался. Вроде как они сами где-то дрова забрали, а подвал у нас для дров реквизировали! Но подвал же все равно под нами остался! И дрова остались, а директории уже нет!

Вдова бросила на Самсона колкий недовольный взгляд, и он понял, что сболтнул лишнего.

— Они все равно, конечно, уже кончаются, — решил он завершить тему. — А где потом дрова брать — ума не приложу!

— Дрова — это бывший лес, в лесу их и надобно брать, — пожала плечами Надежда. — А вы, Самсон, чем занимаетесь?

— Да вот, свалившиеся на нас несчастья переживаю, — начал было отвечать он и тут же еще один колкий взгляд вдовы на себе поймал. — Отца убили, да и мне досталось…

— Бандиты? — спросила девушка.

— Казаки на лошадях… Прямо на дороге! Шашками людей рубили ни за что!

— Слабо у нас с порядком, — закивала головой вдова.

— Да, — согласилась девушка. — Это из-за прошлого безвластия, одичал народ… Как только власть укрепится и зубы покажет, такого больше не будет! А по профессии вы кто, Самсон?

— В университете электрические машины изучал. А вы, Надежда?

— Аптекарское дело, но теперь в губстатбюро, статистику собираю.

— Интересно?

— Работа не должна быть интересной! — Голос девушки вдруг стал прохладным. — Работа должна быть важной и нужной для общества!

— Мне нравится ваша решительность, — отважился Самсон на комплимент и сразу поймал на себе одобряющий взгляд вдовы.

Надежда покраснела. Потрогала рукой свои коротко обрезанные каштановые волосы, проверила пальцем ровность челки, от края которой до густых бровей оставалось около сантиметра.

— Я стараюсь показывать пример будущего человека, — проговорила она мягко. — Будущий человек должен быть решительным, работящим и добрым. Родители мои хоть и из прежней жизни, а со мной согласны!

— А где вы живете в Киеве? — спросил Самсон.

— На Подоле. А работаю тут вот неподалеку, через несколько домов.

— И что, каждый день пешком на работу и обратно?

— Иногда пешком, иногда на трамвае.

— Наденька, переселялись бы вы к нам в дом, — заговорила вдова. — Вон Самсон теперь один остался. Он вам с радостью одну комнату уступит!

— Да у меня зарплата не такая, чтобы комнату снимать. — В голосе девушки прозвучало сожаление.

— А вы бесплатно селитесь! — предложил Самсон. — Считайте, что для нужд работы вы эту комнату реквизировали!

— Для реквизиции надо, чтобы документ начальство подготовило, — совершенно серьезно проговорила Надежда.

— Это я пошутил, как бы шуточная реквизиция!

— Ну, знаете, Семен! — она вздохнула. — Возвращаться с работы домой в темноте — это вам не шутка!

Самсон извинился, еще раз повторил свое приглашение, которое, правда, сначала вдова сделала.

Пока пили чай, за окном выстрелили и с криком куда-то побежали неизвестные.

— Пойду я уже, — занервничала после этого шума Надежда.

— Оставайтесь, — попросил ее Самсон.

— Нет, пойду! Иначе мама всю ночь спать не будет!

Она поднялась, застегнула полушубок, повязала теплый платок на голову.

Вдова вопросительно уставилась на Самсона. Он вскочил.

— Я вас проведу! — сказал твердо, по-военному.

— Спасибо! — согласилась девушка.

— Вы только минутку подождите, я переоденусь в теплое! — попросил он.

Глава 6

Ночной Киев, по которому он возвращался домой с Подола, бесконечно поразил и напугал Самсона. Если, провожая и слушая на ходу Надежду, он легко шутил и даже побежал по Крещатику за трамваем, везшим вместо пассажиров какие-то мешки с красноармейской охраной, пообещав Надежде остановить его и убедить трамвайщика и солдат довезти их хотя бы до Думской площади, то легкость сменил страх, как только за девушкой закрылась зеленая парадная дверь двухэтажного дома на Набережно-Никольской. Еще до Александровской площади он дошел спокойно по безлюдным, страшным своей внезапной пустотой улицам. А как только ступил на Александровскую, то над головой грянул винтовочный залп, и Самсона пригнуло к мостовой так, что он едва руками ее не коснулся. Определить, откуда этот залп донесся, Самсону не удалось. Вспомнил он слова доктора Ватрухина о том, что ушная раковина, освобожденная от уха, все шумы без разбору и направления в голову приносит. Понял по крайней мере, что залп откуда-то с правой стороны донесся. Заставил себя выпрямить спину и ускорить шаг, чтобы быстрее открытое пространство площади пересечь.

И тут, как раз слева, со стороны, слышимой теперь лучше и тише, зазвенел приближающийся трамвай. Время для трамваев было уже позднее, так что ехать он мог только в трамвайные гаражи. Остановившись под деревом, слившись в темноте с его стволом, Самсон смотрел на приближающийся вагон. Смотрел и удивлялся, понимая, что едет он не пустой, а везет людей, и люди эти как-то слишком одинаковы — красноармейцы. Не останавливаясь на остановке, поехал трамвай дальше на Межигорскую, исчезнув за темными громадинами двухэтажных и трехэтажных зданий.

Самсон, переждав минуту, поспешил к левому боку Гостиного двора, а оттуда — вверх по Андреевскому спуску.

И тут, на Андреевском, ожидало его еще одно потрясение. Потому как сначала послышались краткие и злые перекрикивания мужских голосов. Он остановился и спрятался за угол одноэтажного домика с темными окнами. Оттуда уже увидел, как распахнулись двери дома по другой стороне спуска и чуть выше и как из них красноармейцы вынесли какую-то мебель. А следом за ними выскочил человек в пижаме и стал хватать одного из солдат за рукав. Второй солдат снял с плеча винтовку и проткнул человека в пижаме штыком насквозь. Тот сначала осел, а потом упал лицом вниз на булыжник. Фыркнула лошадь. «Грузи!» — крикнул кто-то, и лошадь вытащила под свет неяркого фонаря телегу, и на нее стали солдаты забрасывать стулья, а потом подняли и ножками кверху опустили обеденный стол небольших размеров, наверное, на четырех персон.

Двери так и остались распахнутыми. Ямщик хлестанул лошадь, развернул ее мордой вверх, в сторону церкви Андрея Первозванного. Медленно потянула она поклажу, а красноармейцы — было их, может, четверо — стали запрыгивать, чтобы тоже на телеге подняться. Ямщик попытался их остановить окриками, но быстро замолк, получив в ответ обещание помочь ему с жизнью расстаться.

Когда телега скрылась за плавным поворотом спуска, Самсон подбежал к человеку в пижаме. Тот уже не дышал. Тогда Самсон заглянул в распахнутые двери, крикнул: «Есть кто?» и, не дождавшись ответа, прошел в подъезд, шагнул в другие распахнутые двери. Там, в небольшой квартирке, все было разбросано по полу. Под ногами хрустнула разбитая чашка. Самсон увидел протянутый по стенке проводок к люстре. Нашел выключатель. Щелкнул, но свет не зажегся. Частным домовладениям этой ночью электрику не давали.

Постояв на улице еще с минуту над телом убитого, он, тяжело вздохнув, поспешил вверх к Михайловской площади. Поспешил, однако то и дело останавливался и вслушивался, не желая нагнать случайно телегу с красноармейцами и реквизированной дорого́й, ценной мебелью.

В дом зашел в начале третьего, окутанный неприятными, сгущенными ночной влажностью запахами неубранных улиц. Снял стеганую ватную куртку, понюхал ее перепуганно. Показалось, что впитала она в себя всё это нервирующее уставшую душу амбре. Снова надел, чтобы согреться. Сил хватило лишь на то, чтобы в печке три полена зажечь, отчего, конечно, будет больше теплого запаха, чем тепла. Но не сидеть же у топки до утра! Штаны Самсон снял, а спать лег в двух парах кальсон и в вязаном свитере, надетом на теплую зимнюю рубаху.

Однако выспаться не получилось. За окном только засерел мартовский жиденький рассвет, как в дверь грубо заколотили. Точно так, как накануне, когда приходили красноармейцы, регистрировавшие швейные машинки, находящиеся в частной собственности. Но тогда после грубого стука прозвучал стук учтивый — от вдовы дворника. В этот раз ее рядом со стучащими, похоже, не было.

Пошатываясь, Самсон вышел в коридор, приоткрыл двери, и тут же его оттолкнули в сторону, а в квартиру что-то внесли. Все это происходило в полумраке. Электричества еще не было, как и солнца за окном, а зажечь свечу сонный хозяин квартиры не додумался.

Но он заметил, что визитерами опять были военные красноармейцы в своих мышиного цвета шинелях. Топот их сапог скапливался в голове, вызывал боль. Самсон прижал под бинтом голую ушную раковину, отступил назад. И тут перед его лицом вспыхнула спичка, и кто-то всмотрелся в его глаза. Этот кто-то, низенький, прищуренный, показался знакомым.

— Здоров, барин! — сказал он. — Мы у тебя были, помнишь?

Самсон кивнул.

— Это пока вещи свои занесли, три ящика. Не чипай! А позже заселимся! Нам командир бумажку дал. Всё по закону!

И он протянул Самсону мятый обрывок бумаги.

В квартире внезапно стало тихо, но на улице за окном заржала лошадь и послышался тележный скрип колес.

Умывшись, Самсон оделся. Спустился на первый этаж, постучал к вдове.

Она уже не спала, встретила на пороге с керосиновой лампой в руке, но в квартиру не пустила.

— Они сказали, что ко мне вселятся! — пожаловался Самсон.

— Ну а что я могу, — вздохнула она. — Может, вашего папеньки друзья какие остались, которые помочь могут?!

— Ладно, извините! — Самсон развернулся, ступил на первую ступеньку, она жалобно скрипнула.

Как только вернулся в квартиру, дали электричество. Под стенкой в коридоре стояли три военных ящика без замков. Он поднял крышку ближнего. Сверху лежала бархатная портьера. Самсон приподнял ее край и увидел серебряный подсвечник, деревянные колодки для обуви, сапожный молоток, коробку фотоаппарата…

Вспомнил о бумажке, полученной от низенького красноармейца. Прочитал: «Сим подтверждаю, что красноармейцы Цвигун Антон и Бравада Федор определяются на постой по адресу Жилянская, 24, квартира 3. Проживатели квартиры обязаны их кормить и обеспечить тремя сменами нижнего белья, не считая двух смен белья постельного». В конце: «Комиссар» и неразборчивая подпись, а поверх нее смазанная печать.

Самсон совсем сник. «Чем же я их кормить буду?» — задался он вопросом.

Пересчитал остававшиеся в доме «керенки», «думки» и карбованцы, нашел еще несколько царских банкнот и монет. Царские, конечно, в Киеве уже давненько не принимали, но кто его знает, деникинцы ведь недалеко и, по слухам, наступают! А сам Деникин — человек царский, если они победят, то и деньги с двуглавыми орлами вернут. Царские банкноты оставались самыми большими и самыми красивыми. И хрустели в руках так, что отдавались в голове хрустом свежего яблока на зубах. «Керенки» и карбованцы не хрустели вообще. И размером больше говорили о кризисе в бумажном деле, чем о своей платежной способности. Хотя и о платежной способности тоже могли размером рассказать, если посчитать, сколько штук карбованцев или «керенок» может на одной царской трехрублевке или даже «катеринке» поместиться!

«А может, надо на работу устроиться? — задумался тут Самсон, понимая, что денег надолго не хватит и вспомнив, как Надежда про свою службу рассказывала. — Она ведь службой не тяготится, нравится ей быть полезной, а еще и зарплату государственную получать! И карточки на хлеб по первой категории, а не по третьей!»

Захотелось Самсону с кем-то из тех, кто к новой власти приноровился, посоветоваться. Доктор Ватрухин для совета не подходил. Было понятно, что он от всего нового прячется. Из тех, с кем Самсон вместе учился, только Бабукин горел революцией, а не тягой к знаниям. Надо к нему на Столыпинскую сходить! Он, как человек, которому Самсон всегда взаймы давал, старую дружбу вспомнит и помощь окажет!

Окрыленный своим решением, Самсон позавтракал овсянкой из чуланных запасов, выпил чаю, упаковка которого, купленная недавно за сто «керенских», своими слонами звала в Индию.

Как стемнело, собрался он было на выход, но тут пришли два красноармейца, которых комиссар с неразборчивой подписью определил Самсону на постой.

— А я уходить собирался, — пробормотал он растерянно, когда они со стуком поставили свои винтовки в коридоре прикладами вниз.

— Да идите, идите! Нам то что! — махнул рукой высокий.

— Вы ж, наверное, Федор? — предположил Самсон, вспомнив имена на бумажке.

— Не, я Антон, а Федор — он! — Высокий ткнул пальцем на напарника.

От их снятых шинелей поднялась в коридоре волна нового потного запаха.

— Нет, давайте я вас сначала определю, — предложил Самсон, подумав, что они могут самовольно его спальню занять.

— А чего нас определять? Мы уже определились! Будем жить в комнатке, в той, где по стенкам счетные доски висят! — сказал Антон. — Нам много места не надо, стеснять вас не хотим!

Самсон кивнул.

— Тогда я пойду? — спросил.

— Идите-идите, вы ж тут хозяин! Только ключ оставьте! А мы, если пойдем куда, двери запирать не будем! — добавил низкорослый Федор.

В трехэтажном доме на Столыпинской двери парадного были намертво закрыты, и никто на вежливый стук Самсона не откликался. Тогда, разозлившись, затарабанил он по этим дверям обоими кулаками. И подумал в этот момент, что именно так тарабанили в его двери красноармейцы, которые теперь и кабинет отца займут! Остановился. Хотел было уже развернуться, но тут двери пугливо приоткрылись, и в проеме старческое лицо с таким же перепуганным открытым ртом появилось.

— Вам кого? — Голос старика дрожал высокими нотками.

— Бабукина Александра.

— Александр Валентинович на службе. Он к семи будет!

— Да? — Самсон обрадовался. — Тогда я его обожду.

— Обождите, конечно! Вон там! — Из дверей высунулась рука и провела направление налево. — На углу Чеховского переулка советская столовая есть. Там топят!

Глава 7

Советских столовых по центру города открылось уже штук пятнадцать. Об этом Самсон от вдовы дворника знал. Как и то, что кормили там госслужащих по особым талонам и что в эти обеденные талоны хлеб не входил.

Внутри его встретил аппетитный запах чуть подгоревшей пшенной каши. Он осторожно подошел к поварихе, стоявшей по другую сторону от стола выдачи.

— Вы без талонов кормите? — спросил.

— Вы по списку губисполкома? — спросила она и стала искать глазами что-то под столом выдачи, видимо, этот список.

— Нет, я так, просто проголодался.

Она окинула взглядом помещение столовой, в котором в данный момент только одна женщина громко ела суп.

— Хорошо, — вздохнув, негромко сказала. — Пшенная каша с подливой и чай. Шесть пятьдесят.

— Это какими? — осторожно поинтересовался Самсон.

— А какие у вас есть?

— «Керенки».

— Тогда двадцать, — перешла она на шепот.

Пшенная каша с густой коричневой подливой жевалась тяжело, но оказалась вкусной. На кончике рукоятки ложки из странного серого и легкого металла, может, из нечистого алюминия, была выдавлена пятиугольная звезда. Она все время отвлекала Самсона от еды, ему хотелось ее рассмотреть. Да и рука, привыкшая к тяжелым и благородным столовым приборам, держала ложку неуверенно, даже снисходительно. А к этому еще добавлялось ощущение, что у ложки свой кисловато-ржавый привкус, который оставался на губах после каждого ее прикосновения. Привкус Самсон запивал чаем. Чай своей сладостью помогал пропихивать кашу глубже в глотку, в горло, в пищевод. По мере опустошения тарелки с синей надписью по краю «Советская столовая» желудок Самсона наполнялся тяжестью и спокойствием. Мысли постепенно отходили от еды и начинали «засматриваться» на другие темы. Вспомнилась Надежда, которая поначалу, перед встречей, представлялась ему хрупкой, тонкой, воздушной. После встречи, перевернувшей это представление на противоположное, разочарования не наступило. В ее спортивной сбитости и даже в том, как на ней с трудом застегивался черный каракулевый полушубок, во всем этом чудилась ему невероятная, почти акробатическая устойчивость к потерявшей эту самую устойчивость ежедневной жизни и к ее вызовам и проблемам.

«Как же теперь я ей комнату дам, если ко мне красноармейцы вселились? — задумался Самсон не без горечи. — Может, переведут их куда в скором времени? Не может же армия по квартирам граждан жить!»

Саша Бабукин встретил его с подозрением, но в квартиру впустил. Конечно, после двух революций 1917-го и после кровавого 1918-го каждый человек, встречавший знакомого, даже друга, которого в последние два года не видел, не без страшных предчувствий расспрашивал, что тот делал в это время смуты и крови.

— Ты ж все там живешь? На Жилянской? — спросил Бабукин осторожно, поправляя опустившиеся вниз тонкие кончики усов, отрощенных как-то по-особому, не так, как он их раньше носил. Раньше они тонкими острыми кисточками по обе стороны от носа чуть вверх смотрели.

— Да, там же, — Самсон присел на предложенный стул возле шахматного столика. — Только теперь один. Отца недавно убили, а мама с Верочкой от легочной инфекции умерли.

— Горе-то! — задумчиво произнес Бабукин и пожевал толстые губы.

Сам он сохранил плотность тела, несмотря на продовольственные кризисы, которые с удивительной регулярностью сменяли друг друга названиями, но не смыслом. Хлебный кризис был сменен молочным и масляным, тот был сменен мясным, мясной — крупяным и снова хлебным.

— А к тебе на постой никого новая власть не привела? — оглянулся взглядом по широкой гостиной Самсон, остановив свое внимание на высоких напольных часах, время на которых не могло соответствовать настоящему.

— Нет, Радомицкий уберег от этого. Выдал охранную грамоту, освобождающую от реквизиций, мобилизаций и прочего!

Самсон, услышав фамилию еще одного из прошлых товарищей, вскинул голову, с любопытством в глаза Саше Бабукину посмотрел, как бы прося о продолжении.

— Он же теперь начальник на железной дороге! — добавил хозяин квартиры. — А железнодорожники, они от всего плохого освобождены!

— Так ты теперь железнодорожник?

— Я — нет, что ты! Я на электростанции.

Самсон задрал голову и посмотрел на электрическую лампочку, единственную, светившую из четырехрожковой люстры.

— Во как! — удивился он. — Повезло тебе! И образование пригодилось!

— Какой там повезло! — отмахнулся рукой Бабукин. — Вот ты платишь за свет?

— Нет, — ответил Самсон. — Да ведь счетов не присылают!

— Никто из граждан за свет не платит! Только город за трамвай доплачивает и с топливом помогает! А топлива уже почти нет! Мы ж на дровах теперь электричество делаем! Еще две баржи с дровами на Днепре остались, а потом что? Мосты деревянные разбирать?

— Ну да, — гость сочувственно закивал. — Я же и сам вижу, свет только вечером, да и то не всегда, вода — утром и вечером, да и не всякий день!.. Я о другом хотел посоветоваться. Может, у тебя там какая-нибудь работа для меня найдется? Ну чтобы делом заниматься.

— Работы много, — усмехнулся Бабукин. — И зарплата хорошая. Только ее не платят.

— Как не платят?

— Так не платят. Талоны дают, карточки, боны какие-то на отрез сукна. А денег почти нет. Потому, что граждане за свет не платят… Хочешь такую работу? Тогда устрою!

— Надо подумать… — Самсон сник, и хозяин в ответ на это еще раз улыбнулся, только теперь с горечью.

— Думай-думай! И не спеши! Сейчас спешить должны только те, кто фанерные памятники ставят!

— А им чего спешить?

— А им платят деньгами за каждую голову памятника! За двухголовый бюст — вдвойне! Художники теперь в привилегиях! Не то что инженеры!..

Глава 8

Зайдя в коридор, Самсон сначала натолкнулся на военные ящики, а потом, в темноте, и на винтовку, что к стене приставлена была, как метла. Она упала и выстрелила. От испуга Самсон на корточки бросился и услышал сквозь грохот, как внутри квартиры с грохотом двери захлопнулись.

Дождавшись тишины, он еще раз щелкнул электрическим выключателем лишь для того, чтобы убедиться, что света действительно нет. Потом прошел в гостиную, нашел в привычном месте спички и свечу. С ней в руке осмотрелся, пытаясь понять: куда красноармейцы делись? Там их не было, и он заглянул в отцовский кабинет. И увидел их в углу прямо на полу сидящих с перепуганными, а оттого при свечном освещении еще более драматичными лицами.

— Ты это что? — дрожащим голосом вопросил Антон, поднимаясь на ноги.

— Темно, — ответил виновато Самсон. — Она упала и выстрелила.

— Это ты винтовку заряженной оставил? — Антон обернулся и злобно зыркнул на товарища.

— А чего я? Я не заряжал! — ответил Федор, тоже поднимаясь с пола.

Самсон их уже не слушал, он пытался понять, как они на ночь в этом кабинете разместятся, где только одна кушетка и стои́т.

— Может, вам лучше в гостиной спать? — спросил он.

— Большая больно! — ответил Федор, почесав небритую щеку. — Оборону трудно держать!

— Какую оборону? — не понял Самсон.

— Ну, если нападут. Надо быть всегда готовым, чтоб оборону держать. Тут меньше, сподручнее.

— А как же вы будете оборону держать, если винтовки в коридоре?

Не заметив в вопросе иронии, красноармейцы переглянулись.

— Не, на ночь сюда заберем, — сказал Антон. — Только нам тут матрац нужон и теплые покрывала.

Нашел им в чулане Самсон два узких матраца, из сундука постельное белье вытащил. Даже одну большую подушку, сильно пахнущую сапокарболем[2], достал.

Вышла на полу кабинета лежанка, при которой, конечно, головами они в письменный стол упирались, а ногами в кушетку.

— Ну идите, мы теперя спать будем! — стал Антон выпроваживать хозяина, когда напольная постель разложена была.

Самсон и ушел. Подтопил свою печь чуток, прислушиваясь к шорохам из отцовского кабинета. Потом спать лег.

Сон долго не приходил, мешал ему унылый ветер за окном. Но когда ветер стих, поплыл медленно Самсон в царство Морфея. Уже и волны его теплые щеками ощутил, как вдруг где-то рядом шепот раздался:

— Ты это, подвинься! — Голос явно Антону принадлежал.

— Я ж и так с краю, куда еще? — прошептал в ответ второй красноармеец.

— Матрац-то сырой, его бы на печке сперва пропарить!

— Да у них тут печки никудышные, простенные, только воздух греть!

— Эт-точно! И то не греют! Да он просто дрова на нас жалеет!

Отчетливость услышанного насторожила Самсона и он открыл глаза. Проверил рукой повязку — та сползла, оголив ушную раковину.

— Может, убить его? — прошептал Федор. — Бесполезный человек, а квартира богатая, если поискать, найдем немало!

— Спи, Федя, — ответил второй. — Тебе б только убивать! А когда запретят, а ты уже привык? Куда пойдешь? На дорогу?

— Да чего привык? Не привык я! Все равно болесно убитых видеть!

— А комиссар что сказал вчера? Не помнишь? Никаких случайно убитых!

Самсон поправил повязку, осторожно присел на кровати, весь в слух обратился. Стало ему окончательно понятно, что это его же отрезанное ухо, которое там, в ящике письменного стола в отцовском кабинете лежит, его об опасности предупреждает. Иначе как бы он этот шепот услышал?

«Бежать?» — подумал он и сразу отрицательно головой мотнул. Некуда было бежать. Можно было бы к вдове спуститься, у нее до утра посидеть. Она пустит. Но потом что? Да и ведь это его дом, его квартира! Почему он должен бежать? Может, взять винтовку да убить их? Только как проверить, что в ней, в той, что не упала и не выстрелила, патрон есть? И если есть один патрон, а этих двое, то второй потом его самого убьет. Они ж убивать умеют, в армии этому учат. А может, в их армию только тех берут, кто уже сам убивать научился? Вон сколько трупов по улицам Киева год назад лежало? Да и позже тоже. И когда отца убили…

Самсон осторожно встал с кровати. Холодный деревянный пол уколол голые ступни. Он нащупал тапочки, влез в них, и ступням теплее стало.

— Не надо его убивать, — снова прошептал Антон, и Самсон на мгновение благодарность к нему ощутил.

— Я ж токо так, предложил, — пошел на попятную Федор и громко зевнул.

— Ты ж не хочешь в одной квартире с трупом жить? — продолжил высокий красноармеец. — А вынести и на улице бросить уже не положено. Дворник заметит и пожалуется, да и патрули ходят…

— Холодно как-то, и эти вши, суки, кусаются! Им, наверное, тоже холодно! — Федор снова зевнул.

— Чего это им холодно? Ты ж еще живой, еще теплый!

После этого замолчали они, а еще через минуту услышал Самсон храп. Испугался поначалу, что теперь до утра этот храп слышать будет, но, видимо, храпящий повернулся удобнее, и стало в голове у Самсона тихо.

Он вышел в гостиную, постоял в темноте. Поежился из-за холодного воздуха. А потом оделся и со свечкой в одной руке и с пустым мешком в другой в подвал за дровами спустился. Набрал их десятка полтора и осторожно, переступив снова через скрипучую первую ступеньку, поднялся к себе.

Затопил каминную печку, от которой тепло и на его спальню шло. А потом решил и вторую печь в гостиной затопить, ту, что задней стенкой кабинет отца обогревала. Туда даже больше дров не пожалел, думая, что в тепле красноармейцы дольше проспят и, возможно, в хорошем и мирном настроении проснутся.

Те вышли утром из кабинета действительно благодушными. Пофыркали по очереди, умываясь в ванной комнате, — водопровод, на удивление, работал. Потом, ни слова не сказав, ушли, забросив на плечи винтовки.

При дневном свете заметил Самсон, что пуля, вечером из винтовки вылетевшая, расщепила толстую дубовую дверь из коридора в гостиную и там же застряла. Повреждение двери оказалось неприятное глазу, но малозаметное, потому что находилось оно внизу, в вершке от пола.

Возвращаясь мыслями от вчерашнего случайного выстрела упавшей винтовки к жизни, понял Самсон, что наступила пятница, и именно в пятницу звал его доктор Ватрухин, чтобы глаза почистить.

В этот раз закрыл он за собой дверь квартиры на ключ, полагая, что красноармейская служба только к вечеру заканчивается. В стеганой ватной куртке и в грязых мятых штанах, чтобы не привлекать на улице внимания, отправился Самсон к доктору.

По Жилянской слышалось хлюпанье воды под сапогами прохожих. Мерзлые мусорные сугробы пахли сильнее, а это значило, что весна опять стала отвоевывать у зимы свое календарное пространство. Март нехотя приближался к апрелю. Где-то недалеко раздался звон трамвая, а через мгновение и сам он вынырнул с Владимирской и зазвенел по Жилянской к своей конечной остановке.

На углу с Кузнечной Самсона остановил стук молотков. Он удивился, оглянулся и увидел рабочего, стоящего на деревянной лестнице, приставленной к дому. Поверх названия «Кузнечная» он приколачивал кусок фанеры с черной надписью «Ул. Пролетарская».

Перед домом доктора Самсон ощутил беспокойство раньше, чем понял его причину. С фасада над дверью пропала длинная вывеска, извещавшая, что в этом здании принимает доктор глазных болезней. Сердце у Самсона сжалось, и из памяти вынырнул ночной шепот Федора: «Может, убить его?»

Страшные предчувствия, однако, не повернули Самсона вспять, превозмог он их и постучал в двери вежливо, как положено.

Пожилая прислуга доктора впустила визитера сразу. Выглядела она неважно, лицом была бледной, а вокруг глаз имела темные круги, говорившие о бессоной ночи.

— Ах да, — обрадовался, увидев Самсона, доктор. — Не забыли! Ну проходите, проходите! Тут пока Тонечка убирает.

Прислуга действительно начала подметать с пола разбитое стекло. Сам Ватрухин одет был в домашний теплый халат, но на плечах и на груди к халату прицепились опилки и какой-то другой плотницкий мусор.

— У меня тут ночью неприятное приключение произошло, — заговорил доктор Ватрухин, начав отряхивать халат, на который сам, казалось, обратил внимание только сейчас — благодаря пристальному взгляду Самсона. — Ворвались в дом два солдата, с постели подняли! Один кричал: «Лечи!» и винтовку наставлял. Оказалось, он своему товарищу при политическом споре глаз штыком выколол! А тут моя вывеска, как назло! И он этого беднягу с вытекшим глазом ко мне толкает! И кричит: «Лечи, сволочь!» Я ж ему пытаюсь объяснить, что лечить-то уже нечего! Но потом повел в кабинет, обработал рану, тот вопит, этот штыком меня в бок покалывает, торопит. Я объясняю, что тут уже всё, только надо следить, чтобы сепсиса не было, в сухости глазницу держать. А он мне продолжает: «Лечи, а то я тебя вылечу!» А в медицинском шкафу, как назло, глазной протез лежал, декоративно-рекламный. На память о покойном товарище-протезисте. Этот солдат с винтовкой штыком стекло в шкафу разбил, схватил глаз и мне сует: «Вставляй ему! Спасай моего товарища!» Я ему объясняю, что глаза делают по размеру и после того, как глазница заживет. В общем, забрал он глазной протез, в карман шинели сунул и пообещал вернуться и камня на камне не оставить. Утащил своего товарища. Я тогда двух дворников из соседних домов поднял, сбросили мы втроем с дома вывеску, и взяли дворники ее в оплату труда, для растопки! Ну ладно, я уже отдышался от этих неприятностей. Только замок двери повредили еще, надо исправить. Показывайте ваши глаза!

Освободил доктор роговицу глаза Самсона от инородной частицы, саму сетчатку хорошенько осмотрел.

— Ну теперь-то красного вам меньше видится? — спросил.

— Меньше, — ответил Самсон.

— А бинт вы так и не стирали! — покачал головой доктор. — Я же не могу вам больше новый повязывать — медицинской пользы он вам более не несет!

— Да ничего, я дворничиху попрошу, она постирает, — ответил Самсон. — Всё времени не было. Думал на работу устроиться, только пока не нашел.

— На работу? К ним? — с сомнением произнес Ватрухин. Но потом голос его чуть смягчился. — А может, и надо! Говорят, что работать у них легче, чем при царе. Никто никого не эксплуатирует. Никто над головой не стоит и не проверяет. Зарплата, карточки, талоны… Я тоже думал в клинику устроиться, в Александровскую. Пришел, а там двадцатилетний студент мне говорит, что медицина теперь бесплатная, а значит, и доктор должен без зарплаты лечить. Мол, доктора достаточно при царе заработали! Я что — гражданин враждебного класса, третьей категории, полфунта хлеба всего положено! А должны были вторую категорию дать, я ведь не купец! Ан нет, оказалось, что эксплуататор! Прислугу имею. А я ей ведь говорил: «Идите, Тонечка, вы свободны! Наступило ваше время!» А она мне: «Нет, Николай Николаевич, куда я пойду? Некуда мне! Я у вас останусь!» Эх, хотя бы порядок в городе навели! Бандитов бы и солдат убрали, и то уже легче жилось бы!

Доктор вздохнул. Упомянутая Тонечка тут же в дверях кабинета появилась, вернулась после того, как убранное с пола битое стекло вынесла.

— Я вам чаю заварю, — сказала твердо.

— Сделай, сделай! — согласился доктор. — Чай — это то лекарство, у которого побочных действий не бывает!

Глава 9

В ночь на субботу шепот красноармейцев Самсона не беспокоил. Услышал он только жалобу Федора на то, что он по маме скучает и что без его крестьянских рук маме с землей не справиться.

Ну а утром через грязное окошко в спальню солнце заглянуло, подчеркнув своими лучами и то, что оконные стекла грязные, и общий беспорядок, за который родители, будь они живы, отчитали бы Самсона по полной. Живо и радостно закаркали на дворе звонкие киевские вороны.

Выйдя в гостиную, из-за тишины подумал Самсон, что красноармейцы еще спят. Взял в чулане веник с совком, подмел спальню.

Тут из коридора вежливый в дверь стук раздался.

Проходя к выходу, заметил Самсон, что винтовок под стеной нет.

Открыл незапертую дверь.

— Вот, всем жильцам приказано «указівку» раздать, — сунула ему в руки вдова дворника желтоватую бумажку. — А еще сегодня субботник по обязательной уборке с улиц мусорных сугробов! В десять утра.

Новость о субботнике не могла омрачить хорошего, солнечного настроения. Но вот «указівка», напечатанная с экономией типографской краски, заставила задуматься.

«Граждане жители, с 22-го марта сего года по городу Киеву будет производится реквизиция излишней мебели для обустраивания советских учреждений. Реквизиция будет проводиться красноармейцами и представителями губисполкома в присутствии уполномоченных домового комитета. Взамен мебели будет выдан документ, подтверждаемый список реквизированного с печатью и подписью.

Не подлежит реквизиции необходимая для проживания мебель из рассчета: стул и кровать на каждого члена семьи или жильца, один шкап, один обеденный и один письменный стол на семью. Кухонная мебель, не упомянутая выше, реквизиции не подлежит.

Председатель губисполкома, факсимильная подпись, печать».

Перечитав «указівку» дважды, Самсон решил проведать письменный стол отца и осторожно вошел в кабинет. Красноармейцев уже не было, но матрацы с постелью скособоченно лежали на полу, да и вещи их тут же валялись. И запах их стоял нерушимо, как столб, — странная смесь из затхлости, табачного дыма и машинного или оружейного масла.

Первым делом Самсон проверил верхний ящик стола. Жестянка лежала на месте, как и другие бумаги и их семейный паспорт. В нижнем ящике царил прежний порядок — немецкая карандашница слева, оплаченные старые счета рядом с ней, неоплаченные старые счета правее.

Вытащил Самсон неоплаченные счета, полистал. Все они касались 1917 года. Тут и от киевского водопровода, и от электростанции, и от магазина минеральных вод, давно закрывшегося, и за очки с костяной оправой, и от аптекаря за сдобрительную мазь для пяток…

Опустил он счета на место, вытащил из глубины стола пузырек с мазью «Лаинъ». Отец ею лечил экземы на ногах. Покрутил в руках, сунул обратно и ящик задвинул.

Наклонился над столом, открыл окно, желая выветрить немного красноармейский дух. В отцовский кабинет ворвался громкий и говорливый уличный шум, непривычный для субботы. По другой стороне Жилянской двое пожилых хорошо одетых мужчин старались откалывать от их мусорного сугроба края — один лопатой, а второй — коротковатым ломом.

«Субботник!» — вспомнил Самсон и прикрыл окно, но не полностью, чтобы кабинет и улица могли обменяться воздухом.

Одевшись в самую невзрачную одежду, он спустился вниз, где сосед Овецкий как раз получал от вдовы дворника большой тяжелый лом.

Самсону досталась угольная лопата, не очень удобная для разбивания сугробов. Но выбора не было. По всей Жилянской стоял весенний шум. Солнце на удивление стойко держалось на небе и подтачивало своими лучами мерзлые сугробы. По булыжнику мимо ехали то автомобили, то экипажи и телеги. Извозчики матерились, когда под копыта их лошадей летели куски грязного льда и черного снега. Мороз, ранее хранивший замерзшее зловоние беспорядочно перезимовавшего города, отступал, а значит воздух наполнялся мусорным смрадом. Но наполнялся им он медленно, и люди успевали привыкать к запахам скисшего кваса и прошлогодней плесени, а потом и к другим запахам, и ни один из присовокупившихся к воздуху запахов не заставлял горожанок затосковать о розах на даче и об опрокинутых пудреницах. Они тоже старательно дробили сугробы у своих домов и, кажется, даже радовались возможности выходного, субботнего физического труда, который уже объявлялся несколько раз «праздничным», хотя Самсону так и не удалось для себя определить, может ли физический труд быть праздничным и если может, то как его надо правильно праздновать?

В пятидесяти аршинах в направлении Кузнечной возле немалого сугроба трудилось несколько женщин, и вот они трудились действительно празднично, почти пританцовывая. Самсон поглядывал в их сторону всякий раз, когда доносились до него сквозь другой, более ближний шум, веселые, задорные голоса.

Иногда мимо проходили красноармейские патрули, которые останавливались ненадолго возле каждого разбираемого сугроба, осматривали участников субботника, между собой сквозь усы и черные зубы комментировали или подшучивали, о чем говорил иногда солнечный, а иногда и злорадный блеск в их глазах. При появлении патрулей субботник, конечно, ускорялся, и даже слабосильный сосед Овецкий, которому по телосложению полагалось бы держать в руке скорее веник, чем лом, приступал к разбиванию сугроба с новыми силами.

Очередной патруль высказал жестами и мотанием головы неуверенность в том, что для Самсона и его соседа этот день закончится победой.

С завистью посмотрел Самсон снова вдаль, в сторону Кузнечной, на веселый дамский субботник, возле которого уже и сугроба почти не было. И тут показалось ему, что среди звонкоголосых субботниц узнал он Надежду.

Опустил он лопату на булыжник и решил пройтись, проверить, не обманули ли его глаза.

И действительно, там оказалась Надежда, а само здание, возле которого девушки мусорный сугроб убирали, было не чем иным, как советским статистическим учреждением, где она работала.

— Ну как у вас? — поинтересовалась она приветливо, узнав подошедшего.

— Мучаемся, — признался Самсон. — Нас-то ведь только двое, даже дворничиха не вышла в помощь!

— А мы поможем! Мы такие! — озорно воскликнула Надежда и оглянулась на подруг. Те закивали.

Вернулся Самсон к своему дому в сопровождении раззадоренных субботним трудом красавиц. Замелькали в руках у них лопаты — новенькие, стальные. Сосед Овецкий даже отошел и решил отдышаться, а Самсон взял у него лом и стал вонзаться его тяжелым острием в сугроб. Работа заспорилась. И в окне первого этажа появилось удивленное лицо вдовы дворника. И на лице ее появилась улыбка, добрая, приветливая.

— Что ж это вас так мало вышло? — спросила, не прекращая работы, Надежда.

— Так а нас тут мало! Гузеевы с третьего этажа еще в начале февраля в Одессу укатили, а жена соседская ребенка нянчит, — ответил Самсон.

— Ну да, вы же жильцы, а у нас — учреждение, людей много! Ой, посмотрите! — внезапно отвлеклась она, глядя за спину какого-то парня.

К их сугробу бойким шагом подошли, громко и весело переговариваясь на своем языке, четверо китайских красноармейцев. Они жестами попросили девушек-субботниц отойти, скинули с плеч винтовки и стали наносить сугробу ощутимые штыковые удары. Искрошив верхнюю часть мерзлой горки, они приветливо помахали руками и ушли.

Работы теперь оставалось немного. Разобрав сугроб до основания и его осколками устелив всю мостовую, разошелся их субботник по домам. Только Надежда и Самсон оказались приглашенными к вдове дворника на чай. Она их прямо из окна позвала. А после чая предложил Самсон девушке в Купеческий сад прогуляться. Она охотно согласилась, тем более, что сад лежал прямо на ее ежедневной дороге из дому на работу и обратно.

Солнце уже спряталось за облака, но воздух еще отличался теплом. Два трамвая стояли на трамвайном кольце бывшей Царской площади. Возле них шумела толпа, желающая стать пассажирами. На лестнице, ведущей к панорамной площадке и к летнему театру, было людно. Самсон в гимназическом пальто — после чая он забежал домой, чтобы переодеться, — и Надежда в своем каракулевом полушубке оказались в этой гуляющей гурьбе словно среди родственных радующихся солнечной субботе душ.

— Удивительно, как тут не ощущается истории! — сказала вдруг девушка.

— Какой истории? — уточнил Самсон.

— Той, которая сейчас меняет мир! Не ощущается войны! А ведь наша армия сейчас готовится к решающему бою! Против всех врагов! Понимаете? — Она посмотрела пытливо на парня.

Самсон кивнул.

— Я про врагов понимаю, — сказал он. — Но вот красноармейцы, которые у меня на постое, по селу тоскуют, по земле! Нельзя так много людей от земли отрывать…

— Да, у крестьян сейчас мысли только о будущих посевах, — согласилась Надежда. — Но именно это и должно заставить их победить неприятеля! Чтобы быстрее домой вернуться! Рабочие ведь тоже хотят вернуться на заводы и в семьи! Это нетерпение победы должно нам помочь!

Самсон вздохнул. Они подходили к краю обзорной площадки. Ощущалось приближение сумерек, и гулявшие в парке поворачивали уже назад к лестничному спуску возле бывшего купеческого собрания. Когда они с Надеждой остановились на краю площадки, рядом уже никого не было.

— Вы свой дом отсюда видите? — поинтересовался Самсон.

— Нет, — мотнула головой Надежда. — А видите, как красиво дым из труб идет?

— Вижу! — ответил Самсон.

— Мне так нравится, когда зимой воздух пахнет печным дымом! — мечтательно произнесла Надежда. — Но для этого надо на дачи ехать, там этот воздух такой чистый! А еще недавно дым из труб столбиком поднимался, и будто небо эти столбики подпирали! А теперь его сразу ветром сносит!

— Ну так раньше уголь жгли, а угольный дым — он плотнее, устойчивее, — пояснил Самсон. — Теперь вот дровами топят, а кое-где даже книгами! А дровяной дым — он легкий, бесформенный. Его малейшее дуновение ветра сносит!

— Ой! Фонари зажглись! — обрадовалась Надежда и показала рукой вниз, на вспыхнувшие уличные огоньки Подола. — Интересно, как теперь электричество для фонарей получают?

— Тоже из дров, — усмехнулся Самсон. — Только дров не очень-то хватает! Товарищ с электростанции жаловался, что запасы кончаются! Ну вот как закончатся дровяные запасы, то и потухнут фонари!

— Ну вы и скажете! — махнула рукой Надежда. — Столько лесов вокруг Киева!

— Да, лесов много, а лесорубов нет, их в армию мобилизовали!

— Ничего, надо будет — объявят субботник, выдадут каждому по топору и на девятнадцатом трамвае в лес повезут! — уверенно сказала девушка.

— И вам выдадут?

— И мне выдадут? Чем я хуже! — Она обернулась к Самсону и одарила его самоуверенной улыбкой. — Ой, я ж забыла! — наклонилась она к своей сумочке, висевшей на согнутом локте. Открыла ее, вытащила с хрустом что-то, завернутое в газету. Развернула, и в руках у нее оказалось что-то странное, похожее на какую-то выпечку, скорее всего напоминающее хлеб в виде молотка. — Вы, Самсон, больше сладкое любите или соленое? — спросила она.

— Сладкое, — признался парень.

Надежда отломила «ударную» часть булки-молотка, а себе оставила «ручку».

— Нам «Красная пекарня» для субботника в подарок спекла! Тоже в свой субботник! В молоточной части — повидло сливовое, а в ручечной — тушеная капуста! — засмеялась она.

Надежда смачно откусила свой кусок булки, и глаза ее засветились радостью. Самсон осторожно свою часть булки тоже откусил, но за один укус до повидла не добрался.

Глава 10

Вернувшись без приключений с Подола на Жилянскую, Самсон увидел перед парадным дома устланную сеном подводу. Извозчик как раз разворачивал брезент и раскладывал его поверх соломы. Двойные двери парадного медленно раскрылись, и из них спиной выдвинулся красноармеец, что-то несущий. Через мгновение Самсона взяла оторопь, потому что увидел он, что его постояльцы, Антон и Федор, вынесли на улицу отцовский письменный стол и опустили его рядом с подводой. Следом за ними вышел из парадного еще один военный, постарше, в кожаной куртке вместо шинели.

— Извините, — подскочил к ним Самсон, — что это вы себе позволяете? Это мой стол!

— Мы ж говорили, он мешает, — виноватым голосом попробовал объяснить Федор.

— Гражданин, ваш стол реквизирован! — обернулся к Самсону мужчина в куртке. — Дворник должен был вас предупредить. У нас не на чем дела вести! Грузите!

Красноармейцы поднатужились и перевернули стол на подводу, опустив его на брезент столешницей. Самсон отчетливо услышал, как зазвенело-затарахтело, как монеты в кубышке, всё, что лежало в выдвижных ящиках.

— Да там же мои вещи! Документы! — закричал он, чувствуя в этот момент такую же свою беспомощность, как тогда на дороге, когда убили отца.

— Ящики опечатаны, ничего не пропадет! — нервно сказал, обернувшись, человек в кожаной куртке.

— Да как же ничего не пропадет! Куда вы его забираете?

— В учреждение милиции, на Тарасовскую!

— В полицию? — удивился Самсон и вспомнил, как его самого с университетским товарищем доставляли туда два года назад жандармы за участие в манифестации возле памятника Александру Второму на Царской площади. Их попытались обвинить в краже с ограды памятника серебряных венков, однако венки нашлись быстро — оказалось, что их украли рабочие арсенальных мастерских. Так что даже переночевать им в отделении полиции не пришлось, но саму жандармскую обстановку он хорошо запомнил: пухлые кожаные диваны невероятной тяжести и массивности, такие же рабочие столы, заваленные папками, лампы с мраморными ножками на столах.

— Так ведь там полно мебели! — Самсон вскинул на человека в куртке набравшийся внезапной решительности взгляд.

— Разграбили, а то, что не смогли через двери вынести, то топорами порубали! — ответил тот, потом, повернувшись к извозчику, крикнул: — Чего стоишь! Пошел!

Хлестанул извозчик лошадь и левый поводок натянул. Стала подвода разворачиваться, скрипя колесами и выбрасывая из-под них под ноги стоящим осколки мусорного сугроба.

Антон и Федор, потоптавшись на месте, вернулись в парадное. Самсон, проводив их взглядом, обернулся вослед подводе, увидел, как запрыгнул на нее человек в куртке. Может, с минуту чувствовал он себя опять насильно лишенным важной части своего тела, но потом толкнула его некая сила в спину и зашагал он поспешным шагом за подводой, зашагал, не глядя под ноги. А когда подводу быстрее лошадь потянула, то почти перешел Самсон на бег, чтобы не отстать и не потерять зрительный контакт с отцовским письменным столом. И показалось ему в этот момент, что бежит он за гробом своего отца, который подвода на Щекавицкое кладбище везет.

Вскоре подвода возле знакомого кирпичного здания остановилась. Человек в куртке зашел внутрь, а вышел уже не один, а с тремя солдатами. Сняли они стол и, как лежал он вверх ножками, так и занесли они его в помещение. Извозчик спрыгнул с козел, заглянул в открытые двери, крикнул что-то об оплате за транспорт. Вышел на его крик тот же человек в куртке, дал извозчику в руку бумажку размером с «керенку», но не деньги. Тот покрутил ее перед глазами, посмотрел вопросительно на представителя милицейского учреждения, глазами матом выругался и махнул рукой.

Проводив пустую подводу взглядом, осмелел Самсон настолько, что сам к порогу учреждения подошел и внутрь ступил.

— Куда? — строго спросил красноармеец, стоявший сразу за дверью, удерживая правой рукой за ствол винтовку, упертую прикладом в пол.

— Тут только что мой стол занесли, — попробовал объяснить Самсон. — А куда дальше, я не увидел.

— Стол туда занесли, — кивнул красноармеец на деревянную лестницу с красивыми красными перилами.

— Можно? — спросил Самсон.

— Ага, — ответил дежурный красноармеец, уважительно глянув на перебинтованную голову визитера.

Он взбежал по ступенькам и столкнулся наверху лицом к лицу с мужчиной в старом зеленом френче и в синих форменных штанах. И френч, и штаны были от разных униформ, поэтому сложить их воедино в мыслях Самсону не удалось, а под раздраженным уставшим взглядом этого человека и подавно времени на это не оставалось.

— Что вам тут? — спросил с хрипотцой мужчина.

Коротко, но сбивчиво объяснил ему Самсон цель визита, а также на ходу припомнил полученную «указівку» про реквизицию излишней мебели, где подробно описывалось, что один письменный стол на семью не является лишним, а также сообщалось, что в обмен на изъятую мебель выдавался документ. Документа ведь ему тоже никакого не дали, а стол реквизировали явно по жалобе двух постояльцев, которым этот предмет мебели спать мешал.

Выслушав визитера, поманил его мужчина в комнату и показал на знакомый стол, у которого действительно ящики опломбированы были мастичными печатями.

— Он? — уточнил мужчина.

— Он! — кивнул Самсон.

— Ну так садитесь и пишите реляцию в деталях обо всем происшествии! — сказал мужчина. И сам же принес два листа бумаги и толстый, незаточенный карандаш.

Слово, употребленное по отношению к требуемой бумаге, вызвало уважение и доверие. У Самсона промелькнула даже надежда на положительный исход этого дела.

Он подвинул к столу из угла пустоватой комнаты одинокий стул, присел, посмотрел критически на потолок, откуда едва светила тусклая лампа.

Мужчина молча принес из другого помещения настольную лампу, подключил.

Тут уж ничего не оставалось Самсону, кроме как реляцию писать.

— Вначале о себе напишите, фамилия, краткие биографические сведения и адрес! — подсказал мужчина.

Выложился в документе Самсон по полной. Не забыл и о смерти отца упомянуть, думая, что это также характеризует его самого с положительной стороны, потому что жертва редко бывает отрицательным жизненным персонажем.

Получил в руки мужчина через недолгое время два исписанных аккуратным почерком листа.

— Вы теперь домой возвращайтесь! — вздохнув, сказал он. — Я утром прочитаю.

— Почему не теперь?

— Глаза устали, надо им отдых дать. А вы утром приходите, к десяти! Я тут и живу, так что встречу! Скажете, что к Найдену!

— А его не увезут? — кивнул Самсон на стол.

— Обещаю! — твердо заверил его мужчина со странной фамилией.

Поправил Самсон бинт на голове, подтянул автоматическим движением рук и вышел к лестнице.

Незакрытые двери квартиры как бы сразу напомнили вернувшемуся хозяину, что не хозяин он тут уже. Две винтовки с насаженными на дуло штыками стояли под стенкой, как метлы в дворницкой. Рядом с ними — туго набитый мешок. Самсон включил свет, лампочка вспыхнула и тут же почти погасла, ее слабое свечение дрожало, как свечной огонек. Он заглянул внутрь мешка, вытянул из него кусок ткани, оказалась выкройка жилетки с жирными меловыми линиями будущего шва. Стало понятно, что красноармейцы зря времени не теряли и наведались к портному. Холодный сырой воздух пахну́л в лицо из гостиной, заставив Самсона, не раздеваясь, отправиться за дровами в подвал.

Затопив печку, обогревавшую спальню, обернулся он и на печку, которая задней стенкой кабинет отца грела. В том кабинете сейчас спали на полу два красноармейца, освободившие свое спальное пространство самым подлым образом!

Злость заклокотала в мыслях Самсона, но он потушил ее и все равно их печь затопил, только дров в этот раз на них осознанно пожалел.

Не спалось ему ночью. Несколько раз казалось, что он тайный, заговорщицкий их шепот слышит. Подходил на цыпочках к кабинетной двери, левое, единственное свое ухо к ней прикладывал, но ничего кроме тишины и одиночного, случайного храпа услышать не мог.

А под утро представил себе, что при столкновении с ними лицом к лицу обязательно выскажет им в глаза неприятные свои мысли. А они, как простой люд, на это объяснениями ответить не смогут, а только насилием. Что ему тогда? Противопоставлять новые мысли новому насилию? Провоцировать их на еще большее насилие? Нет!

Решил Самсон с утра уйти из дому, чтобы к десяти, нагулявшись, прибыть на Тарасовскую к товарищу Найдену.

Спускаясь к выходу, он специально на первую скрипучую ступеньку наступил. Как знал, что на ее взвизг вдова дворника выглянет. И она выглянула, позвала к себе, чай сделала.

В общем, вместо гуляния просидел он больше часа в теплой, изобиловавшей запахами простой жизни кухне у вдовы. Рассказал о том, как с Надеждой в Купеческом саду гуляли, а про стол не рассказал и удивился даже, что не спросила она его про стол. Не могла же она не видеть, как красноармейцы его из парадного выносили? Но не коснулась их чайная беседа злосчастного стола. А тем временем улица за окном проснулась, зашумела.

— Ты если что спрятать хочешь, можешь мне на хранение дать, — сказала напоследок вдова. — Завтра снова будут по домам ходить! Постельную повинность на жильцов накладывать! Так ты смотри, прибереги то, что сохранить хочешь!

Глава 11

— Васыль, чаю сделай! — крикнул товарищ Найден кому-то, увидев поднимающегося по лестнице с красными перилами вчерашнего озабоченного письменным столом визитера.

Завел Самсона Найден в тот же кабинет, и поразился парень сразу происшедшим за ночь изменениям — теперь кроме его стола и стула под другой стенкой стоял книжный шкаф без книг, а по бокам — два важных купеческих кресла. Перед правым из них — шахматный столик.

— Садитесь! — указал Найден именно на это кресло, возле которого столик стоял. — Сейчас чаю попьем!

Самсон осторожно опустился, и приняло его кресло как некую значительную особу. Усадило оно его в себя мягко и уважительно. Так, что даже сам он себя на мгновение важным почувствовал.

— Прочитал я вашу реляцию, — выдохнул задумчиво Найден. — Хорошо пишете!

В кабинетное помещение зашел с двумя кружками чаю стариковатый, сутулый мужчина с проседью в волосах. Протянул одну кружку опустившемуся во второе кресло Найдену, а вторую — Самсону.

— Хорошо пишете, — повторил Найден, когда Васыль вышел. — Давно так легко не читал! И мысли умеете излагать точно и детально!

— Спасибо, — ответил Самсон на похвальбу, ожидая от говорившего скорейшего перехода к сути вопроса.

Суть вопроса тоже прозвучала, но визитера не порадовала.

— Вынужден наложить на вашу реляцию отказ, — после паузы проговорил Найден грустно. — Ответственного сотрудника, который реквизировал стол, накажем за два проступка по должности: за реквизицию не подлежащего реквизиции и за невыдачу документа о реквизируемом столе. Но стол, — Найден бросил на упомянутый предмет разговора задумчивый взгляд, — стол нам очень нужен. Дел все больше, а работать не на чем, да и почти некому…

Он повернулся теперь лицом к Самсону и посмотрел на него выжидательно.

Самсон сник. Понял он, что зря вечером накануне так старался выводить карандашом по бумаге убедительные мысли.

— Я вижу, он вам дорог, — участливо добавил Найден.

— Это стол отца, в ящике его… наш семейный паспорт…

— Ну, эти документы скоро не будут иметь смысла, выдадим новые, — Найден отпил горячего чаю и, видимо, обжег губу о край кружки, скривился.

— А вы к деникинцам как относились? — спросил, отвлекшись от ожога.

— Никак, плохо.

— А к гетьману?

— Как все, — осторожно ответил Самсон. — Так же, как и к его немцам!

— Ага, — закивал Найден. — А директории сочувствовали?

— Почему? — удивился парень вопросу.

— А нашей, рабочей власти?

Самсон посмотрел вдруг на собеседника с реальной жалостью во вгляде.

— Вам сочувствую, — сказал он, имея в виду именно этого уставшего, давно не высыпавшегося собеседника с почти утраченными из-за образа жизни чертами лица.

Найден помолчал, потом подошел к столу, взял написанную накануне реляцию, снова опустился в кресло.

— Я могу вам помочь, только если вы захотите помочь нам, — сказал он.

— Это как же?

— Мы должны остановить уличный бандитизм и беспорядок. Нам нужны решительные, — при этом Найден бросил взгляд на истрепанную бинтовую повязку Самсона, — решительные и грамотные люди… Если вы согласитесь, этот стол будет вашим рабочим столом! И весь кабинет будет вашим! Мы тут еще кушетку поставим, чтобы можно было отдохнуть, не покидая помещения!

— Это как? Кем я тут буду? — Самсон огляделся по сторонам, примеряясь к кабинету.

— Ну по должности — это мы решим, а по службе будете бороться с грабежами, будете на страже порядка! Всем, чем сможем, мы вас обеспечим. Талоны в советскую столовую я вам смогу хоть завтра выдать, если согласитесь!

Самсон чуть помедлил с ответом. В его памяти снова сверкнула сабля, которой убили отца, и вторая сабля, отсекшая его ухо, ухо, лежащее теперь тут, в этом кабинете, в верхнем левом ящике отцовского стола. Выходило так, что сам стол переехал из квартиры в милицейское учреждение, чтобы отомстить за смерть хозяина, чтобы принять участие в борьбе за порядок, которого теперь не было нигде, даже в самой его, Самсона, квартире, где лежали украденные и награбленные Антоном и Федором вещи.

— А оружие дадите? — Он посмотрел на собеседника пристально, почти требовательно.

— Конечно!

— Я согласен, — сказал Самсон, и тут же его губы пересохли. Захотелось чаю, уже чуть подостывшего, а значит, не такого обжигающего.

— Правильно, — кивнул Найден. — Сейчас я принесу бумагу, и мы все оформим по правилам.

— И можно будет из ящиков вещи забрать?

— Это же ваш стол, можете забрать, можете хранить. Только опечатывание должен товарищ Пасечный снять. Он опечатывал, он и распечатать должен.

Глава 12

— Наденька про вас рассказывала, — улыбнулся при рукопожатии Трофим Сигизмундович, невысокий, чуть сутулый мужчина лет пятидесяти, с животиком, арестованным жилеткой, надетой поверх белой рубашки, и с накинутым на плечи пледом. — У нас с дочечкой очень доверительные отношения! Проходите! Милочка, поставь чаю! — Это он уже крикнул жене, которая тут же выбежала из комнаты, чтобы выполнить поручение.

Отец Надежды усадил Самсона на мягкий стул, сам присел на кушетку рядом.

— Она вот-вот появится, наша Наденька. К тетушке побежала, тетушка тут рядом живет!

Чувствуя при отсутствии Надежды осторожную дистанцию с ее впервые встреченными родителями, Самсон медлил с разговором. Однако понимал, что молчать невежливо.

— Холодновато у вас, — он осмотрелся по сторонам в поисках печки. Увидел ее в противоположном углу, выстроенную столбиком и покрытую изумрудного цвета кафелинами.

— Неужели у вас теплее? — удивился Трофим Сигизмундович и забросил на ноги боковые края накинутого пледа. — Мы-то почти привыкли! Но весны ждем с нетерпением!

— Не теплее, — Самсон поежился, потер ладони одну о другую, словно желая их нагреть, глянул на дверь, в которую вышла посланная поставить чай хозяйка, — но весна вот-вот будет! Недаром в городе уже и мусор убирают.

Отец Надежды закивал.

— У вас дача есть? — спросил.

— Дача? — удивился вопросу Самсон. — Была, под Васильковом… Даже не знаю, что там теперь!

— Давно не ездили?

У Самсона сжалось сердце. С ужасом он подумал, что о летнем семейном гнезде, каковым являлась на протяжении сладких годов его детства их дача, он уже года два не вспоминал! Да и от отца о ней не слышал после того, как вдвоем они остались. Припомнилась тут долгая дорога туда конным экипажем, папины списки необходимых на летнее переселение вещей, галочки напротив каждого упакованного предмета. Господи, неужели вроде бы такое недалекое прошлое может казаться таким далеким, словно вычитанным из книг, а не своим собственным?

— Давно, — Самсон кивнул.

— Что-то вы погрустнели, молодой человек, — Трофим Сигизмундович участливо заглянул в лицо гостя. — Или разграбили ее, вашу дачу?

— Даже не знаю, что там, — признался Самсон и услышал в собственном голосе словно слезы о прошлом.

— Ничего, как все успокоится, поедете, посмотрите! Океан вот может месяцами штормить, а потом все равно наступает штиль, мертвую рыбу на берег выбрасывает, природа очищается и отдыхает.

Самсон ухмыльнулся. Мама Надежды внесла чайник, стала накрывать на стол. В коридоре застучали о деревянный пол каблучки, и в комнату заглянула Надежда в каракулевом полушубке и с теплым платком на голове.

— Гости? — изумилась она, блеснув глазками на Самсона. — Если б я знала, я бы раньше прибежала!

— Да я без предупреждения, — стал оправдываться Самсон. — Хотел новостью поделиться!

— Какой новостью? — Она сняла платок, повесила его аккуратно на спинку стула, расстегнула полушубок, присела.

— На службу определился, — сообщил парень.

— Не может быть! — всплеснула ручками девушка. — И куда?

— В милицию, Лыбедской участок.

— О! Так это у вас там рядом, на Тарасовской! И ходить на службу далеко не надо! — она улыбнулась.

— На Тарасовской? — повторил отец Надежды. Обернулся к жене, уже наполнявшей чашки чаем. — А помнишь, мы туда к Савельевым в гости ходили?

— Не к Савельевым, а к Трушкиным, — поправила жена. — Савельевы на Назарьевской жили, а Трушкины возле Мариинского приюта, на Паньковской.

— Ах да! — закивал глава семейства. — Все-то я перепутываю!

С пледом на спине перекочевал Трофим Сигизмундович за стол. Все расселись дружным кругом.

Самсон, видя, что к чаю ничего не предложено, ощутил легкий голод. Но тут зашумело что-то в его голове. Словно птица, хлопая крыльями, попыталась через оголенную ушную раковину и через повязку внутрь, в голову влететь. Закрыл он правый висок ладонью, вызвав на себя вопросительные взгляды и отца, и матери Надежды.

— Рана не зажила еще? — участливо спросил Трофим Сигизмундович.

— Иногда побаливает, — ответил Самсон, опуская руку и чувствуя неловкость.

А тут опять шум услышал и как бы оглянулся, в поисках того, кто этот шум производил. И опять поймал на себе смущенный от любопытства взгляд хозяйки.

И на фоне этого непонятного шума прозвучали громко, словно не рядом, а прямо внутри его головы два выстрела, отчего он вскочил и почему-то к окну бросился. Выглянул на улицу с высоты второго этажа, не видя на ней никакого движения и вообще никого.

— Вы слышали? — спросил Самсон, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Что слышали? — уточнил отец.

— Выстрелы!

— Не было, — ответила Надежда обеспокоенно. — Я не слышала.

В голове Самсона продолжали нагромождаться шумы, тяжело сдвинулась рядом мебель с протяжным скрипом по деревянному полу. Он уже начал догадываться, откуда все это слышит. И от этого стало ему страшно, страшно и неудобно перед семьей Надежды.

— Извините, мне надо бежать! — Он повернулся к окну спиной, посмотрел на двери в коридор и прошел туда спешным шагом. Спрыгнул по деревянной лестнице к выходу из дома. И по улице действительно побежал, чувствуя в ногах и силу, и усталость и пытаясь не наступать на разбросанные по булыжнику мерзлые осколки мусорных сугробов, с которыми, похоже, субботник накануне боролся по всему городу. После нескольких минут бега он сбавил против своей воли шаг, почувствовал, что наваливается на его плечи тяжесть, которую ему не снести. И тут увидел впереди у обочины пролетку с извозчиком. Запрыгнул.

— Гони к милиции на Тарасовскую! — крикнул неподвижному увальню, сидящему на передней лавке.

Тот, в шапке с опущенными ушами, обернулся, и увидел Самсон его неприятельские глаза и скривившийся рот, и жидковатую бородку.

— Не поеду! — прошипел он. — Я свою гнедую вашими талончиками с печатью не накормлю! Мне на овес надо работать!

Вытащил Самсон из кармана пальто «керенку» — сороковку. Толстая кисть извозчика высунулась из длинной трубы широкого рукава мешковатой, во множестве складок, подпоясанной красным кушаком темно-синей поддевки, выхватила «керенку», и тут же словно плечи у извозчика поднялись, а на самом деле поднял он только правую руку и стеганул свою гнедую, прикрикнув: — Но! Но!

И застучали колеса пролетки по булыжникам, а Самсон, пытаясь отдышаться, глазел по сторонам и вперед тоже заглядывал.

Когда только закричал извозчик: «Тпру!», натянув поводья, а лошадь еще не остановилась, спрыгнул уже Самсон на дорогу и в открытые двери милицейского учреждения забежал. И сразу по лестнице вверх, перехватывая левой рукой красные перила. Остановился в дверях кабинета, который ему Найден определил. Перед его столом лицом вниз красноармеец лежал. Справа, на полу, облокотившись спиной о низ кресла, лежал сам Найден, прикрывавший ладонью рану над сердцем, из-за которой верхняя часть френча потемнела, напитавшись кровью. Два красноармейца, стоявшие почему-то бездеятельно слева, покосились на вбежавшего Самсона. А он бросился к Найдену.

— Что тут? — выкрикнул. — Что случилось? Вы ранены?

— За врачом уже побежали, — выдавил из себя Найден. — Эти вот дураки дезертира привели, а обыскать его не додумались! А он наган выхватил! И успел стрельнуть, пока я его не убил!

Застучали ноги по лестнице и через мгновение в кабинет втолкнули молодого парня с желтым саквояжиком в руке. За ним следом ввалился, тяжело дыша, тот самый мужик в черной куртке, который стол у Самсона реквизировал.

— Давай! Быстро лечи! — скомандовал он парню, кивая на раненого.

— Это кто? — спросил, глядя на парня, Найден.

— Доктор! Прямо из университета привезли!

— Студент? — В голосе Найдена прозвучало возмущение.

— Четвертый курс, уже выученный!

Найден еле себя сдержал, чтобы не сказать еще что-нибудь обидное. Самсон это по его болезненно искривившемуся лицу увидел.

Студент опустился на колени рядом с раненым и раскрыл на полу саквояжик. В руках у него блеснуло лезвие.

— Что это? — спросил Найден.

— Медицинский нож, надо же рану освободить!

— Не трожь! — захрипел раненый. — Я тебе дам резать! Помоги снять! Кто мне потом новый френч пошьет? Ты?

Найден, постанывая, приподнял руки, показывая, что сначала надо с правой руки рукав стянуть. Самсон бросился на помощь студенту. Раздели они Найдена быстро и аккуратно, не причинив никакой дополнительной боли.

— Вы спиной на пол лягте! — попросил раненого студент, вытаскивая из саквояжика пузырьки и бумажный пакет с бинтом.

Самсон поднялся на ноги, подошел к убитому дезертиру и тут увидел, что письменный стол кровью забрызган. Неприятно стало Самсону, и он будто вкус этой чужой крови на своих губах ощутил. Захотелось сплюнуть.

Осмотрелся по сторонам, увидел, что стариковатый Васыль тоже в кабинет заглядывает.

— Принесите воды и тряпку, — попросил он Васыля.

— Воду я вон для доктора принес. Больше пока нет. Только в чайнике немного чая!

— Давайте чай! — попросил Самсон.

Пока оттирал он уже подсыхающие кровяные пятна со столешницы и ящиков, студент бинтовал грудь Найдена белоснежным бинтом. Даже только краем глаза следя за этим, чувствовал Самсон неудобство из-за того, что его бинт на голове такой грязный и обтрепанный.

— Васыль, раздень его! — прозвучал вдруг голос Найдена тверже и решительней.

Васыль присел на корточки перед убитым дезертиром, перевернул его на спину, отодвинув от письменного стола. Лицо убитого было словно в глубь пулею вломано — видно, попала она под ноздри, а может, и в самый нос.

— Целехонькое все, — прошептал довольно громко Васыль, выворачивая правый борт шинели, чтобы вытянуть из рукава руку убитого. — Влучно вы его!

Снова появился в кабинете мужчина в кожаной куртке. Задержал удивленный взгляд на Самсоне, дочищавшем от крови левые ящики стола.

— А это ж у вас реквизировали! — вспомнил он, напрягши лоб. — Так что вы тут делаете?

— Он тут служить будет, Костя, — ответил перевязанный Найден, которому студент только-только помог в кресло усесться.

— Пулю заберете? — спросил студент у раненого, показывая ему что-то красное, зажатое в пинцете.

— Заберет, заберет, — ответил за Найдена мужчина в куртке. — У меня уже две таких!

Найден закивал.

Студент опустил пулю в почкообразный эмалированный лоток, где уже лежал окровавленный медицинский нож и два других, не знакомых Самсону, хирургических инструмента. Полил на пулю жидкости из пузырька, потом обтер ее кусочком ваты.

Васыль, закончив порученное дело, оглянулся на двух стоявших в нерешительности красноармейцев.

— Винтовки отставьте и вынесите его к двери, токо не на улицу! — скомандовал он, кивнув на обезличенный меткой пулей раздетый донага труп.

Самсон привлек к себе внимание мужчины в куртке.

— Это же вы опечатывали? — спросил, кивая на ящики.

— Я. Константин Пасечный меня зовут, можете просто Костей.

— Распечатать можно?

— Ну да, — ответил тот. — Только сделайте себе печать и будете на ночь сами опечатывать! Чтобы за внутренним порядком следить!

— А что, тут тоже воруют? — удивился Самсон.

— Бывает по мелочам, — с сожалением выдохнул Пасечный. — Но мы с этим покончим! Обязательно покончим! Да, товарищ Найден?

Найден, сидевший в кресле, кивнул. Его лицо было бледным, да и голые чуть посиневшие от холода плечи подрагивали.

— Вас надо накрыть! — участливо сказал Самсон.

— Я сейчас, у нас тут одеял хватает! Спать-то нам здесь приходится, — произнес Пасечный.

Он вышел и быстро вернулся с толстым синим пледом. Накрыл Найдена по подбородок. Потом взгляд его на вещи убитого дезертира упал. Поднял он снятую с того шинель и ее тоже на раненого накинул, поверх пледа. Потом приказал Васылю горячего чаю организовать.

— Музыку бы послушать, — мечтательно протянул Найден.

— Будет тебе музыка! — уверенно заявил Пасечный. — Обязательно будет!

Глава 13

Когда Самсон вернулся домой, Антон и Федор тут же спрятались в отцовском кабинете. Не хотели сталкиваться с хозяином лицом к лицу. Пока он копался в сундуке с одеждой в спальне, услышал торопливые шаги. Понял, что красноармейцы ушли.

Самсон решил убедиться и вышел в коридор. Винтовок не было, но зато к вчерашнему мешку с выкройками и другим добром добавился еще один, из него торчала женская пыжиковая шапка.

Вытащил Самсон ее из мешка и заглянул глубже, даже рукой внутрь полез, накололся пальцем на вилку, вытащил — серебряная, с вензелями хозяев, бывших хозяев.

Ком стал в горле у Самсона, он задумался о стоящих в гостиной ящиках с чужим добром. Удивился, почему его раньше появление этих вещей не удивило? Это же чужие вещи, украденные или забранные силой, а стало быть — красноармейской силой, которую собой и представляли тут Антон и Федор! Они же, чтоб им было куда удобнее ноги ночью протягивать, забрали и отдали в милицию стол его отца! Это хоть с грабежом и не вязалось, однако все равно было поступком подлым и низким.

Самсон почувствовал, что прямо сейчас в его мыслях между ним и этими красноармейцами вырастала стена, и похоже было, что эта стена — классовая. Вороватость и подловатость красноармейцев заставила его почувствовать себя лучше их, чище, честнее. И от этого другое неприятное чувство возникло в душе — будто он не имеет права думать о них плохо. Они же воюют, и даже умирают в бою! Это здесь, где война замерла, они чувствуют себя не у дел, а может, и враждебно. Потому что люди ходят по городу, как будто все хорошо. Трамваи ездят, автомобили гудят. Плакаты с буржуями, толстое пузо которых проколото штыком, висят на каждом шагу и словно призывают их, этих замерших из-за отсутствия боя красноармейцев, найти такого буржуя, проткнуть штыком и сорвать пыжиковую шапку с подлой капиталистической головы. Имеет ли он право их судить?

Остановил Самсон свои мысли, распереживался, но тут вспомнился убитый дезертир, который Найдена ранил. Он же тоже красноармеец, только дезертир. А может, он просто войну закончил, раз его больше в бой не звали, а переодеться ему было не во что! Так вот и становятся дезертирами? Нет?

Легкий голод отвлек Самсона от размышлений. Вытащил он из кармана гимназического пальто полученные от Васыля обеденные талоны. Потом внимательно изучил и три других бумажки с важными синими печатями. Одна — разрешение ходить по городу в любое время ночи, вторая — направление на однодневные курсы стрелков и третья — направление на склад воинской одежды для подбора и получения положенного обмундирования.

На курсы стрелков ехать завтра, а вот вопросы обеда и обмундирования следовало решить сегодня.

С гордостью протянул Самсон поварихе талон на обед в советской столовой на Столыпинской, где уже побывал однажды в качестве обычного гражданина третьей категории. Получил все, кроме хлеба — гороховую похлебку, пшенку с подливкой и теплый молочный кисель. Подсел к громко жующему, серовато одетому гражданину. Больше свободных мест не было. Принялся за суп, и тут знакомые голоса в голове услышал.

— А ты по старой картотеке проверил? — спросил голос Пасечного.

— Да проверил! — ответил голос Найдена. — Жандармами задерживался за вандализм памятника царю Александру. Больше ничего. А пишет хорошо.

— Красиво?

— Нет, очень понятно и грамотно! Лучше, чем ты.

— Я на писаря не учился. Стрелять метко всё одно важнее! Как он стреляет?

— Никак пока. Отправил на курсы.

— Ну-ну, а из какой семьи?

— Отец — счетовод, так что и с арифметикой у него должен быть порядок.

— А с головой у него что?

— Да казаки какие-то шалили, отца зарубили насмерть, а ему ухо отсекли.

И тут длинный тяжелый звук подсказал Самсону, что кто-то из говорящих выдвинул ящик его стола.

— Глянь, какой паспорт! Это, вот, значит, отец!.. И мать ничего, и сестричка тут! — протянул голос Пасечного.

— Нет их всех, один он остался.

— Погром? Он что, из евреев?

— Нет, из православных, но неверующий! Это я сразу понял.

— А это что за монпансье?

— Не надо, Костя! Не привыкай в чужих вещах рыться!

— Хе-хе! — засмеялся Пасечный. — А чем мы с тобой занимаемся?

— Мы, если уж говорить напрямую, роемся в преступлениях! А не в вещах!

Ящик стола был с силой задвинут.

Гороховую похлебку повариха недосолила, что подчеркивало, что советские столовые снабжались не очень-то и хорошо. Соль, конечно, давно стала дефицитом, ею, наверное, можно было и извозчикам вместо денег платить!

В голове стихло, видимо, Найден и Пасечный отошли от стола.

Сладкий молочный кисель лег на недосоленный похлебкой язык нежно, как теплое одеяло на младенца.

Снова услышал Самсон громкое чавканье соседа, но не ощутил раздражения. Тот уже доедал кашу, а кисель свой, видимо, допил еще до того, как Самсон к нему за стол присоседился.

За окнами столовой светило солнце, которого еще полчаса назад не было. Быстро закончив с обедом, поспешил Самсон под его лучи. До склада воинской одежды можно было проехаться на трамвае. Но прогулка до трамвая забрала минут пятнадцать.

Промелькнул в трамвайных окнах Крещатик, началась бесконечная Александровская улица, спускавшаяся на Подол. На Александровской площади пересел Самсон на девятнадцатый, и уже понеслась назад по обе его стороны Кирилловская, а с ней и пивоваренный завод, и Иорданская церковь. Вскоре началась Куреневка, грязная, одноэтажная, совсем не похожая на Киев. Правда, гужевого транспорта тут было побольше, то и дело по дороге стучали деревянными колесами подводы, а еще удивился Самсон, заметив, как разбрызгивают колеса подвод воду из луж. Значило это, что то ли тут теплее было, чем в верхнем городе, то ли солнце уже основательнее припекать стало.

Вагон трамвая останавливался резко и держащийся рукой за свисавшую кожаную петлю Самсон во время остановки качался, как язык колокола.

Пассажиров оставалось все меньше, отчего возникала мысль о том, что вот-вот доедет трамвай до своего кольца. Уже и присел Самсон на освободившееся деревянное сиденье. Спросил у трамвайного водителя о складе. «После следующей, за дачами!» — ответил тот.

Склад располагался в кирпичном здании, похожем на фабрику. Перед воротами было пять подвод, груженных мешками. Рядом стояли отдельными группами славянские и китайские красноармейцы. Пустая подвода выехала из ворот и тут же груженая потянулась неспешно к широким дверям здания.

Самсон проследил за нею. Подвода остановилась метрах в двух от входа, к ней вышли трое солдат в военных суконных рубахах, подпоясанных ремнями. Забросили на плечи по мешку и бодро понесли внутрь.

— Ты куда? — остановил Самсона, попытавшегося там же войти на склад, извозчик. — Это торговые ворота, тебе вон туда!

Он показал налево. Самсон прошел до угла, обошел здание склада и увидел обычную учрежденческую дверь. Показал бумажное направление дежурному красноармейцу, тот подозвал еще одного, конопатого и совсем юнца, и уже тот провел визитера на склад, передал его чиновничьего вида мужчине в сером костюме, из нагрудного кармана пиджака которого торчало три заточенных карандаша.

Мужчина изучил бумажку, затем осмотрел Самсона внимательно. Кивнул и дал вторым кивком указание следовать за ним.

Огромное пространство складского зала было разделено на две части. Одна — завалена мешками и тюками, вторая больше напоминала предбанник городских бань: деревянные лавки в несколько рядов и через них перекинутые кальсоны, рубахи, шинели. Именно к лавкам подвел мужчина Самсона, взял одну рубаху, встряхнул и расправил, приложил к торсу Самсона, довольно кивнул. Отобрал на глазок еще одну.

— Держите! — сказал.

Потом так же приложил к ногам взятые с лавки кальсоны и теплую нижнюю рубаху. В носу у Самсона заиграл кислый запах медицинского мыла.

— Вам, наверное, куртку, а не шинель! — сказал вдруг, прищурившись, человек в костюме.

И, не дожидаясь ответа, переступил через две лавки и с третьей снял кожаную куртку с резаной дыркой на рукаве.

— Она хорошая, — кивнул на куртку мужчина. — Зашить цыганской иглой — три минуты дела! Теперь сапоги!

И он повел Самсона на другую сторону. Возле тюков и мешков пахло прелостью и гнилью. Самсон поморщился.

— Это все на дезинфекцию и перемой пойдет! — объяснил мужчина в костюме, кивнув на тюки. — Сапоги вы можете и сами па́ром пропарить или прокеросинить! Их всегда не хватает!

В правом углу зала китайский красноармеец вытряхивал из мешков сапоги и пытался расставить их попарно.

Мужик нагнулся, подтянул одну пару поближе, поднял, осмотрел, потом глянул на приличные ботинки Самсона.

— Вы бы их поберегли! — сказал он задумчиво. — Таких вы уже не купите! А ну наденьте!

Самсон опустил на пол полученную одежду, опустился на корточки. Правый сапог натягивался с трудом, но когда натянулся, ощутил Самсон в ноге уверенность. Натянул и левый. Потоптался.

— Не жмет? — спросил мужик.

— Нет.

— Не снимайте, — сказал он. — Я вам мешок дам, все сложите!

Когда Самсон ехал на трамвае обратно, то ловил на мешке и на своих сапогах напряженные взгляды пассажиров, иногда, казалось, даже враждебные. Хотелось ему как можно скорее доехать до Александровской площади и там уже пересесть на «двойку», в которой, как казалось Самсону, даже в это сложное время пассажиры отличались и большей опрятностью, и приветливостью, не то что на линиях, идущих к окраинам.

Глава 14

Только зайдя в квартиру, понял Самсон, что из всего полученного обмундирования померял на складе только сапоги. И подошли они ему с первого раза. Тут же вспомнился чиновничьего вида мужчина в сером костюме с острыми карандашами, торчащими из нагрудного карманчика. Вспомнилось, как тот измерил его взглядом так, словно его взгляд и был оптическим глазом точнейшего немецкого нивелира. Видимо, уверенность этого человека в своем правильном определении размеров одежды передалась в тот момент Самсону, из-за чего и мысли не возникло на месте примерить полученное.

Но теперь, опустив мешок с обмундированием на обеденный стол в гостиной и желая воспользоваться тем, что он один — ведь винтовок в коридоре не было, а в самой квартире царствовала тишина, — решил Самсон посмотреться в зеркало уже одетым в полученное обмундирование. Натянул темно-синие штаны, хоть и нуждавшиеся в приглаживании утюгом, но все равно имевшие приличный, не обтрепанный вид. Поверх суконной зеленой рубахи натянул кожаную куртку. Линейный порез на рукаве сразу выпятился, и, глядя в зеркало, представил себе Самсон, откуда он взялся, ведь проходил он прямо по задней части локтя. А значит, прежний обладатель куртки защищался от кого-то поднятым локтем, но что может локоть против сабли?

Слезы навернулись на глаза Самсона. Предстал пред ним тот последний миг жизни отца, и блеснула в памяти вторая сабля, падавшая на его, Самсона, голову и не достигшая своей цели только благодаря последнему, посмертному акту отцовского сынолюбия. И ведь он даже подумать не успел, что можно поднять руку для защиты! Потому-то и осталась целою его одежда!

Вытер Самсон тыльной стороной ладони слезы. После этого сунул ладонь в карман куртки, наткнулся пальцами на бумажку. Вытащил, глянул — кусок самокрутки. Проверил другой карман — там пусто. Полез во внутренний и вытащил оттуда конверт, а в нем — фотография.

Женское милое личико, чуть наклоненное к правому плечу, взятое фотографом в овал, смотрело на Самсона с любовью и с грустью.

Справа под овалом подпись: «От любящей жены Насти мужу и бойцу Петру на щемящую память».

Тяжелый вздох сам вырвался изо рта Самсона. В коридоре раздался шум — вернулись красноармейцы, со стуком поставили прикладами на пол винтовки, зашли в гостиную и замерли, увидев хозяина с фотографией в руке.

Подошли, посматривая на мокрые глаза Самсона. Антон глянул на фотографию, закивал грустно, потом достал из-за шинельной пазухи свою фотографию, и тут движение его руки стало бережным. Он поднес фото своей жены так, чтобы Самсон мог и ее рассмотреть. Тут фотограф был попроще, но лицо гладковолосой молодой крестьянки с воротничком блузки или кофты под самую шею показалось Самсону все равно симпатичным, хоть никакой овал его романтичности не подчеркивал.

Самсон осторожно взял фото у Антона, повернул обратной стороной.

«Дорогому мужу Антонию на надежную память!» — прочитал.

Федор, стоявший рядом, тоже было полез за пазуху, да вдруг остановился и вытащил руку обратно, в карман шинели сунул.

— Ты за стол извини, — попросил Антон. — Но больно он уж мешал!

— А за куртку сколько отдал? — он примерился взглядом к ее коже.

— Бесплатно, — ответил Самсон. — От службы выдали!

— На службу устроились? — удивился Федор. — На какую?

— На милицейскую.

Федор и Антон напряженно переглянулись. Антон кивнул, и пошли они в отцовский кабинет. Закрыли за собой дверь.

Посмотрел Самсон еще раз в зеркало. И боком стал, и анфас. Показалась куртка ему чуть жесткой. С другой стороны, у человека, который сталкивается с опасностью, она должна быть жесткой, защитной. Хотя предыдущего обладателя куртка не защитила, иначе бы до сих пор ее носил!

Сам Самсон зашивать не умел. Спустился к вдове дворника. Попросил об услуге.

Она, прощупав толщину кожи в месте пореза, замотала головой.

— Не проткну, — сказала. — Силы не хватит!

Надел тогда Самсон куртку и решил на Немецкую к отцовскому портному сходить.

Портной принял Самсона дружелюбно, чаем угостил. Шов на локоть машинкой наложил быстро, потом черной ваксой промазал и щеткой до блеска довел. Теперь рукав казался цельным.

На обратном пути остановился Самсон перед домом доктора Ватрухина. Теперь этот дом ничего не говорил о своих жильцах. Новых вывесок не появилось, старая исчезла, равно как и мусорный сугроб, который еще недавно устойчиво у правого угла дома на тротуаре стоял.

Постучался Самсон в двери, и прислуга Тонечка тут же их открыла.

Сам Николай Николаевич выглядел плохо, одет был в теплый банный халат, из-под которого выглядывала кофта синего цвета, покашливал.

— Я на минутку, — сразу предупредил его Самсон, зайдя в сопровождении прислуги в кабинет. — Только вопрос хотел задать.

— А вы так бинт и не постирали, — с сожалением и укором произнес Ватрухин.

— Не выходило никак.

Присел Самсон на стул для пациентов сбоку от письменного стола. А доктор на свое место опустился, и выражение его лица стало профессиональным, внимательным.

— Ну так что за вопрос? — поинтересовался он.

— Когда к вам красноармейцы ворвались, они протез глаза украли. Правильно?

— Ну да, забрали, реквизировали, — иронично подтвердил доктор.

— А тот протез, он ведь только с виду глаз заменяет, чтобы дырки не было? Он же не видит?

— Конечно не видит! Это для душевного удобства.

— А не знаете ли, может, кто протезы уха делает?

— Не встречал, честно говоря, — доктор пожал плечами. — Из гипса-то сделать легко, но крепиться не будет…

— Мне бы тоже для душевного удобства помогло… Я б тогда и бинт сразу снял.

Доктор снова поднял взгляд на забинтованную голову парня.

— Вы бы его все равно сняли! Я уж не знаю, сколько на нем теперь вирусов и бактерий! Не дай бог заражение крови случится!

— А как же мне с дыркой вместо уха по улице ходить? — чуть не страдальческим голосом спросил Самсон.

— Ну что вы как юнец несмышленый, — удивился доктор. — Сейчас по погоде, можно сказать, зима еще. Можете шапку с ушами носить — никто не увидит вашу рану. Потом другой головной убор найдете или закажете! Что вам этот бинт дает? Только внимание на себя обращает!

Подсказка доктора зажгла мысли Самсона радостным огнем.

— Как это я сам не додумался? — поразился он.

— Я вам не знаю как благодарен, — сказал он тут же Ватрухину. — Не знаю, почему это мне самому в голову не пришло!

— Ну не за что, не стоит! — отмахнулся доктор. — С глазами-то как? Не тревожат?

— Нет, не тревожат! Завтра еще зрение на стрельбах проверю!

— На каких стрельбах? — От неожиданности доктор откинулся на спинку стула, словно чтобы лучше сидящего перед ним визитера осмотреть.

— На службу пошел, в Лыбедской участок милиции. Завтра на курсы по стрельбе. В тир Общества правильной охоты, за Куреневкой.

— Знаю, знаю! — закивал задумчиво доктор. — Сам когда-то охотой баловался! И что ж, большевиком станете? — он посмотрел на куртку Самсона.

— Нет, что вы! — поспешил заверить доктора парень. — Я за порядок буду бороться.

— Порядки разные бывают, — доктор пожевал растерянно губами. — Есть большевистский порядок, есть махновский, есть деникинский. Все они на бумаге не записаны, и все они меняются, как погода в Англии. Ничего не устаивается. А для жизни нужен устоявшийся, оформившийся законами порядок, чтобы одинаковые правила для всех…

— Будет, — пообещал Самсон доктору. — Обязательно будет! Пойду я уже.

— Ну-ну, идите! Наводите ваш порядок! — несколько омраченно напутствовал парня Ватрухин. — А если что с глазами, приходите! У медицины один закон и один порядок уже тысячелетия! Потому что болезням наплевать и на большевиков, и на петлюровцев!

Глава 15

Не имея более своего уха в кабинете отца, Самсон всю ночь не спал, беспокоился, подходил к двери и пытался услышать: не шепчутся ли опять о чем-то живущие у него красноармейцы. Только когда оттуда донесся отчетливый храп, успокоился Самсон и улегся в постель окончательно, ощущая ломоту во всем теле.

Рассвет встретил с открытыми глазами. Чай с ломтем хлеба привел его в чувство, а одевание в полученное накануне обмундирование придало уверенности. Единственное, что заставило задуматься, так это то, что вчера ему не выдали фуражки! Но в шкафу нашлась отцовская бобровая шапка, сплошная, без ушей на завязочках, и, хоть она стилем и не вязалась с грубой кожей куртки, но Самсон решительно заменил ею обтрепанный бинт. Так как у отца голова была покрупнее, шапка закрыла и левое ухо, и то, что осталось от правого. И вышел он на улицу в сапогах и кожаной куртке совсем не так, как привык выходить в гимназическом пальто и английских ботинках. Сутуловатая спина, за которую его больше некому было дома ругать, сама выпрямилась, натянулась под курткой, как тетива лука. Сапоги требовали особой походки, и эта походка сама у ног появилась, словно ноги знали, как и в какой обуви ходить.

Под милицейским учреждением стоял легкий грузовоз «Уайт». Возле кабины курил Пасечный и разговаривал с водителем через опущенное стекло дверцы. Водитель тоже курил. Самсон видел, как облачко папиросного дыма вылетело из кабины. Подошел. Поздоровался.

— Еще одного товарища ждем, — предупредил его Пасечный.

— А как товарищ Найден? — поинтересовался Самсон.

— На месте. Вчера вечером врач его смотрел, сказал пока из дому не выходить.

— Так он дома?

— Тут его дом, — Пасечный кивнул на двери участка. — В своем кабинете на кушетке лежит. А что это они тебя не по форме одели? — Пасечный с интересом поднял глаза на бобровую шапку.

— Нет, это я пока отцовскую взял. Мне вчера ничего на голову и не предложили!

— Ну да, не буденновку же тебе носить! — закивал понимающе Пасечный. — Ничего, найдем что-нибудь! Да и мастерские скоро заработают! Тринадцать швейных машин уже реквизировали, скоро сядут за них работницы, и польется песня по просторам! Ты что, не куришь?

— Нет, — признался Самсон. — В гимназии попробовал — не понравилось!

— Ага, — усмехнулся Пасечный. — Значит, ты только то, что нравится, делаешь? О! А вот и товарищ Холодный! — переключил он вдруг внимание на кого-то за спиной Самсона.

Самсон обернулся и увидел перед собой крепко сбитого, щекастого мужчину с удивительно белой кожей на нижней части лица, в коричневой кожанке и черных мешковатых штанах.

— Это вот Самсон Колечко, тоже наш новый сотрудник, — кивнул на Самсона Пасечный.

— Се́ргий Холодный, — представился подошедший.

— Се́ргий? — переспросил Самсон, так же, как и представившийся, сделав ударение на первом слоге имени.

— Ну как хотите, — махнул рукой мужчина. — Называйте просто — товарищ Холодный!

— Товарищ Холодный был служителем культа, — пояснил Самсону Пасечный. — Осознал ложность религии и недавно от Бога отрекся! Хочет со злом бороться! Поэтому к нам пришел!

Самсон глянул в лицо Холодному с новым интересом, и тут ему стала понятной непривычная белизна нижней части лица бывшего служителя культа. Видно, очень долго он носил бороду и вот только недавно сбрил. Кожа, не видевшая света белого из-за защищавшей ее бороды, пока словно стыдилась окружающего мира.

— Так, — привлек их внимание к себе Пасечный, достав из кармана часы и отщелкнув серебряную защитную крышку. — Пора нам уже! Залазьте в кузов!

Уселись Холодный и Самсон на лавки лицом друг к другу. Грузовичок тронулся, и сразу жесткость его деревянных лавок дала о себе знать. Хоть и не разгонял водитель машину, а трясло их по булыжной улице сильно. Пожалел в мыслях Самсон, что не на трамвае они поехали. Ведь трамвай тоже в ту сторону ходит! Но не ему решать, каким транспортом должно в бывший тир Общества правильной охоты добираться.

После Галицкой площади кружил водитель странными улочками, пока не выехали они минут через сорок перед Кирилловской площадью и дальше медленно поехали по широкой Куреневской, то и дело утыкаясь в подводы и крестьянские телеги и иногда удачно их обгоняя, при этом заезжая на трамвайные рельсы, из-за чего руки Самсона и Холодного сами хватались за лавку.

— Я тут вчера уже был, — кивнул Самсон Холодному на трамвай, поехавший в сторону Подола.

— На курсах?

— Нет, на складе обмундирования! А вы в каком чине Богу служили?

— Священником, — охотно и громко, чтобы перекричать шум движения, ответил собеседник. — В Черниговской губернии.

— Семья там осталась? — спросил Самсон.

— Семья в Чернигове пока! Некуда ее звать! Вот приселят меня в какую квартиру, тогда позову! Хотя там, в Чернигове, понадежнее! И к Москве ближе! Я сначала думал в Москву ехать и там от Бога отречься, но там уже таких много!

— Да, в Киеве о таком я не слышал, — признался Самсон.

— А вы-то сами, товарищ Самсон, от Бога тоже отреклись?

— Я с гимназических лет атеист!

— А, так вам и не пришлось! А скажу, что жаль мне вас! Не пережили вы такого душевного очищения, какое я пережил!

Территория бывшего тира Общества правильной охоты больше напоминала огороженный участок леса. Но среди сосновых стволов то и дело стояли фанерные истуканы, разрисованные плохим художником в разнообразных врагов революции. У всех этих врагов на нарисованных носах сидели нарисованные очки и пенсне. Каждый третий фанерный истукан изображал бородатого попа.

Эхом в кроны уносились короткие, как точка, выстрелы. Сейчас стреляла группа из четырех начинающих чекистов. Инструктор выстроил их в линию и сначала исправил начальную стойку для стрельбы из нагана, а потом уже по очереди позволял стрелять по фанерным мишеням.

Далее около получаса инструктор занимался девушками в длинных черных юбках и в черных кожаных куртках с кожаными беретами на головах. Их форма Самсону приглянулась, но вид стреляющих из нагана девушек внушил осторожность в суждениях о них. Тем более, что они, как оказалось, уже не первый раз тренировались на курсах и стреляли отлично. В какой-то момент Самсону показалось, что одна из девушек неожиданно отвлеклась от прицела и бросила на него вопрошающий взгляд. Он тут же отвернулся.

Только потом очередь дошла до Самсона и Холодного. Держать наган на весу оказалось делом не таким легким, как Самсону думалось раньше. Кроме того инструктор заставил его снять бобровую шапку, сказал, что такие шапки при стрельбе очень мешают. Болела кисть, но Самсон старался исполнять все указания инструктора. Стрелять, согнув руку в локте, ему было легче, чем с вытянутой руки. Но пули летели мимо разрисованной фанеры. Не то что у Холодного, который с первого разу попал в лицо прообразу врага да и держал наган так крепко и уверенно, будто родился с ним. Самсон даже позавидовал бывшему священнику. А инструктор, поработав с Холодным, вернулся к Самсону и, в конце концов, добился от него относительного прогресса. Последние пять выстрелов достигли своей фанерной цели.

Перед тем как покинуть территорию тира, Пасечный завел обоих в деревянный домик бывшего Общества правильной охоты, взял в канцелярии две рукописные бумажки с лиловыми печатями. Одну дал Холодному, вторую Самсону. Тот сразу уставился в документ.

«Выдано Колечко Самсону Теофиловичу в том, что он закончил курсы красной стрельбы 22 марта 1919 года».

— Берегите бережно и всегда в кармане! — наказал Пасечный. — Вообще, чем больше в кармане документов, тем лучше!

— А новые паспорта выдавать будут? — спросил вдруг Самсон, вспомнив о старом семейном паспорте, в котором главной персоной значился покойный отец, а значит, без отца этот паспорт для остальных членов семьи, живых и неживых, оказывался бесполезным.

— Будут, — кивнул Пасечный. — Как только определятся границы нашей власти, сразу будут и паспорта!

Вернувшись в милицейский участок, Самсон и Холодный получили на руки наганы с ремнем и деревянной кобурой и с десятком патронов каждый, а к ним письменное разрешение на оружие.

Самсон подпоясался и ощутил на ремне справа приятный вес. Теперь жизнь должна была измениться. Она всегда меняется, когда человек получает оружие.

— Я тебе на стол пару дел царской полиции положил, чтобы ты понял, что такое сыск и разведка, — сообщил Пасечный Самсону. — Иди работай, а мы с товарищем Холодным обсудим другие дела!

В кабинете Самсон воодушевленно уселся за родной отцовский стол, осмотрел всё еще опечатанные печатью Пасечного ящики. Сорвал печати, выдвинул левый верхний. Посмотрел с нежностью на круглую жестянку из-под монпансье и на вспоминаемый недавно семейный паспорт отца.

Потом пододвинул к себе папку, на которой красивым размашистым почерком было написано: «Дело об убийстве заводчика Корниенко С. П. и членов его семьи по адресу Жилянская, 47, третий этаж».

Перед глазами Самсона всплыло знакомое здание в двух кварталах от его дома. Поискав на папке дату, он понял, что дело было заведено в январе 1916 года. Раскрыл и принялся вчитываться в первый рукописный листок — донесение о преступлении, одновременно пытаясь припомнить: не слышал ли он об этом убийстве ранее?

Память в ответ напомнила, что в те годы он старался не слышать об убийствах, потому что случалось их множество, и жизнь из-за этого казалась хрупкой и нуждающейся в защитном футляре, как сосуд из венецианского стекла. Теперь, когда на правом боку он ощущал вес нагана, читать описание убийства целой семьи, жившей неподалеку от них, на той же улице, было не так волнительно и боязно.

Глава 16

Трофим Сигизмундович, открыв дверь квартиры, испугался, сначала не узнав Самсона, а когда узнал, то испугался еще раз, но внутрь пустил.

— Вам все-таки гимназическое пальто больше к лицу, — сказал он, ожидая, пока гость повесит на вешалку ремень с кобурой и куртку.

Надежда же особенно не удивилась новому виду Самсона. Хотя во взгляде девушки он и прочитал жалость и сразу понял, что причиной этой жалости стало не покрытое бинтом правое ухо. Он сразу внутренне в комок сжался. Шапку-то тоже на вешалке оставил, не садиться же в ней за стол?

Чай по чашкам разлила Людмила, мама Надежды. Она же еще и пряники в игривой фарфоровой конфетнице выставила.

— Я, извините, ваше отчество забыл, — заглянул в глаза Самсону отец девушки.

— Теофилович.

На губах Трофима Сигизмундовича вздулась улыбка одобрения. И одновременно в глазах Надежды проблеснула ирония.

— Человек должен иметь право освобождаться от того прошлого, которое стесняет! — сказала она хитроватым тоном.

— Мне вот не от чего освобождаться, — вставил отец.

— А мне есть, — упрямо, но довольно весело заявила она. — А вам, Самсон?

Парень задумался.

— Мне бы кое-что из утраченного вернуть, — произнес осторожно, боясь, что девушка потребует продолжения мысли. И сразу решил поменять тему. — У нас в милицейском участке новый сотрудник появился! Бывший священник!

— Расстрига? — оживился Трофим Сигизмундович.

— Да, сказал, что от Бога отрекся и хочет бороться за порядок!

— Вы с ним поосторожней, — озабоченно заговорила мама Надежды. — Когда человек становится своей противоположностью, он может запутаться в добре и зле!

— Каждый может запутаться, — махнул рукой отец. — Время такое, что иногда и непонятно: где добро, а где зло? Вот, например, я уже знаю, что петлюровцы — зло, а по поводу гетьмана даже сказать не могу! А деникинцы? Придут они в Киев — это добро или зло?

— Не придут, — сердито остановила отца Надежда. — Киев не лодка, чтоб ее так качало!

— Ну большевики-то уже второй раз пришли! — продолжил отец.

— А Бог троицу любит, — произнесла мама и тут же закрыла рот ладонью, словно осознав неуместность сказанного.

После чаепития, натянув шапку и надев куртку и амуницию, повел Самсон Надежду на недалекую прогулку.

Вечер казался удивительно спокойным. Вороны каркали размеренно. Мимо позвякивали железными колесами о рельсы трамваи.

— Куда вы меня ведете? — допытывалась Надежда.

Ей нравилось, как прохожие кто с интересом, а кто и с опаской косились на кобуру Самсона.

— Скоро узнаете! — тянул время Самсон.

Они шагали мимо закрытых железными занавесями витрин магазинов, мимо горящих фонарей, освещавших перекрестки, мимо тумб театральных афиш, с которых бросались в глаза незнакомые названия пьес. Вышли на северный край Александровской площади.

— Мы на Крещатик? — снова заинтересовалась целью прогулки Надежда.

— Нет, мы почти пришли!

Остановились они у пустынного базарчика, раскинувшегося возле Самсонова колодязя.

— И что тут? — она разочарованно огляделась по сторонам. — Я думала, вы меня в кафе позвали!

Самсон вздохнул.

— Осмотритесь внимательнее! — попросил он.

Надежда игриво в пируэте обернулась вокруг себя, как балерина, и остановила взгляд на нем.

— Ну говорите же! — попросила.

Он подошел к краю фонтана-колодязя, указал рукой на фигурку Самсона, разрывающего пасть льву.

— Знаете, кто это?

— Самсон? — спросила она и тут же звонко расхохоталась. — Вы решили мне своего тезку показать?

— Да, — кивнул парень. — Тут впервые познакомились мои родители. На базарчике. А потом бросили сюда монетку. И меня назвали Самсоном в его честь, — кивнул он на смешноватую фонтанную фигуру. — Не было б его, не было б и меня!

— Как пьетозненько[3]! — всплеснула она ручками. — Но вы действительно милашка! — Ее рука коснулась плеча куртки, словно она хотела привлечь Самсона поближе к себе. Коснулась и вернулась на место.

— Мне кажется, важно сохранять какие-то фамильные истории! Чтобы тепло в душе оставалось, — голос Самсона стал серьезным, чуть назидательным. — Я сегодня про старые убийства читал… Ну я не буду вам сейчас настроение портить, но мне потом раненый товарищ сказал, что каждый человек есть свидетелем зла или преступления, что каждый, в конце концов, за это заплатит или тем, что станет жертвой, или тем, что будет признан соучастником. И сказал, что я должен еще раз внимательно осмотреться по сторонам, чтобы увидеть то зло, которое я сознательно не замечаю…

— И где вы его увидели? — несколько обиженно спросила Надежда. — У нас дома?

— Что вы, мне ваши родители очень милы! Нет! Зло сейчас находится в моей квартире! Прямо в кабинете покойного отца. Они там спят, они там обсуждают дезертирство, чтобы успеть домой к посевной!..

— И кто же это они?

— Антон и Федор, красноармейцы, — пояснил Самсон. — Они принесли в квартиру три ящика с реквизированным или ворованным добром. И мешок с вещами портного…

— Но, может, они действительно реквизировали?

Самсон отрицательно мотнул головой.

— Теперь я знаю, что реквизированное отвозится на склады, а не на квартиры, где солдат определили на постой!

Надежда замолчала. Она думала и смотрела на безводный фонтан, на мусор, валявшийся под ногами, на деревянные прилавочки, кособокие и изломанные.

— Я бы на вашем месте спросила их прямо! — сказала она вдруг, решительно подняв взгляд на Самсона.

— Завтра я заведу на них дело и опишу свои подозрения подробно! Потом дам товарищу Найдену, и он своей рукой напишет, что делать дальше.

— Видите! Вы переживаете, а правила уже существуют! Надо только не забывать им следовать!

— Да! — согласился Самсон. — Пойдемте, я вас проведу домой!

— Пойдемте!

Когда они вышли к углу Межигорской и Спасской, неожиданно вокруг погасли электрические фонари.

— Ну вот, — грустно выдохнул Самсон. — На электростанции закончились дрова!

— Вы можете достать наган? — спросила испугавшаяся темноты Надежда.

Самсон отстегнул деревянную крышку кобуры, вытащил тяжелый наган, показал ей.

— Не бойтесь, — сказал нежно. — Я вас смогу защитить!

Его глаза привыкли к темноте довольно быстро. Они шли медленнее обычного, стараясь прислушиваться не только к своим шагам. Остался позади покинутый пассажирами и водителем вагон трамвая, остановившийся, видимо, по той же причине внезапной пропажи электрической энергии.

Надежда взяла Самсона под руку и прижалась к нему боком. Они остановились.

— Ты можешь выстрелить? — прошептала она заговорщицки.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы боялись не мы, а нас! — Ее теплое дыхание ударило прямо в левое ухо.

Самсон зарядил наган, посмотрел в темное, спрятавшееся в себя небо и туда же выстрелил. Воздух от выстрела зазвенел и посыпался эхом на крыши близлежащих домов и дальше. Было слышно, как кто-то сорвался с места и побежал, громко ударяя подошвами по булыжнику.

— Спасибо! — прошептала в левое ухо Надежда. И тут же он ощутил ухом прикосновение ее нежных, чуть липких губ.

Глава 17

То, что кабинет у Найдена был в два раза меньше его кабинета, удивило Самсона сразу. Но спросить об этом он решился только этим утром, когда постучал и зашел к нему также и с вопросом заведения дела о преступлении.

Найден сидел на кушетке за столом и с выражением лица, какое может возникнуть, если в рот залетела муха, читал какие-то рукописные бумаги. Левая рука, согнутая в локте, неподвижно висела, подвешенная к шее полотняным ремнем. А может, это был и ремень от винтовки. При виде Самсона на лицо его набежала благосклонность. В ответ на безобидный бытовой вопрос Найден кивнул на буржуйку у окна.

— Тут уютнее, — сказал он. — Быстрее топится, да и сосредотачиваться легче! Как в тюремной камере!

— А что, в большом кабинете работать труднее?

— Там стены не давят, а когда стены давят — это стимулирует! Меньше пустых размышлений, больше работы!

— У меня ведь совсем большой кабинет, — растерянно высказал Самсон, задумавшись о только что услышанных словах.

— Да мы тебя скоро уплотним! — пообещал Найден. — Ты-то по какому делу? А то мне вот каракули агентов читать надо!

— Хотел совета, — признался Самсон. — Мне дело заводить, как при царе было? Через «Донесение»?

— А что, уже есть дело?

— Оно и было, но я до вчерашнего разговора этого еще не понимал. Вы же сказали вчера, что каждый человек живет среди преступников и преступлений, но старается их не замечать, пока сам не станет жертвой!

— Ну?

— У меня в квартире на постое два красноармейца. Они уже снесли ко мне три ящика и два мешка награбленного и планируют дезертировать для возвращения домой к посевным работам.

— А я что говорил! — покачал головой Найден. — Ну давай, впрягайся!

— Так получается, что я доношу сам себе о преступлении?

— Нет, «донесений» больше не пишем! Ты пиши заявление о преступлении в судебно-уголовный розыск Лыбедского участка. Потом покажешь мне, и я тебе наложу резолюцию на расследование! Понял?

Самсон кивнул и отправился за свой стол. Снял ремень с кобурой, опустил на пол по левую от стула сторону. Сразу задышалось ему легче, и, словно боявшиеся прежде его вооруженности, новые мысли в голову пришли. Позвал Васыля, попросил чаю и бумаги. Тот принес папку с делами царской полиции.

— Чистой бумаги пока нет, — сказал он. — Расшивайте дела и на свободных оборотах пишите! А чай сделаю!

Стараясь не отвлекаться на царские протоколы и заключения, выбрал Самсон несколько мало исписанных страниц. Опустил перед собой на покрытую туго натянутой темно-зеленой кожей часть столешницы. Достал ручку и чернила. Сверху написал: «Заявление». Ну и дальше пошло оно легко, словно он всю жизнь заявления писал: «Сим заявляю о преступных деяниях красноармейцев Антона и Федора, готовящихся к дезертированию из Красной армии и подозреваемых в грабежах и незаконных реквизициях…»

Тут легкость, с которой ему писалось, пропала. Понял он, что фамилий своих постояльцев не знает, видел их только в документе определения на постой и тут же забыл. Кроме того, не знает, из какого они отряда или полка. То есть вообще ничего конкретного, кроме адреса их пребывания, то есть своего адреса, он в заявлении обозначить не может. Снова идти к Найдену не хотелось, ведь только-только он его отвлекал от агентских донесений!

Решил по памяти дописать Самсон в заявление то, что видел в мешке и в ящиках. В конце короткого сообщения приписал: «Прошу арестовать вышеупомянутых граждан для проведения подробного следствия и для определения для них меры наказания».

Попив чаю, снова заглянул к Найдену.

— Хорошо пишешь, — закивал тот, прочитав бумагу. — Только мало, не хватает подробностей! Конечно, такие и сами на допросе все расскажут, но подумай! Может, еще что полезное из разговоров с ними вспомнишь?

В обед Самсон вместо советской столовой отправился домой. С собой в кармане он прихватил жестянку из-под монпансье. Красноармейцев в квартире не было. Он зашел в отцовский кабинет. Тут пахло табаком и потом. Увидел, что постояльцы нарушили порядок костяшек на счетных досках, висевших на стенах. Заметил еще два мешка в углу. Порылся в них, а там только одежда, среди которой атласная костюмная жилетка большого размера. Хмыкнув, он отошел к книжному шкафу, открыл дверцу и засунул жестянку с ухом между книгами и верхом второй полки. Дверцу же шкафа оставил приоткрытой.

Заглянул и в деревянные ящики еще раз, пересмотрел их содержимое повнимательнее, стараясь запомнить все, что увидел.

Когда Самсон шагал назад к участку, чуть не сбила его пролетка. Обматерил его, обернувшись, извозчик, а напоследок еще и «гнусью большевистской» назвал.

Поэтому в кабинет свой вернулся Самсон с кислой миной. И мина эта помимо воли Самсона на его лице, видимо, сохранялась не меньше часа, потому что Васыль, заглянув к нему, вдруг спросил, не стали ли в столовой наконец нормально супы и каши солить?

Но в тот момент на первом этаже раздался крикливый шум, и Васыль, не дождавшись ответа, исчез. Самсон, прихватив наган, тоже спустился вниз. Увидел, что агенты двух бандитов со связанными за спиной руками в подвал повели, чтобы их в арестантскую затолкать.

Поднимаясь обратно, Самсон столкнулся с Найденом, который решил посмотреть на улов собственными глазами или же хотел агентов о делах расспросить.

— Ну что, пишешь? — спросил Найден.

— Пишу! — кивнул Самсон.

На самом деле, вернувшись за стол, принялся он на обороте другого полицейского протокола записывать вопросы и слова, с помощью каких можно было бы сегодня вечером у красноармейцев побольше об их черных делах выведать. Понятно, конечно, было, что любые его вопросы могут вызвать у постояльцев тревогу и подозрения. Но ведь и тут он не проиграет! Чем больше они затревожатся, тем больше потом шептаться будут! А шепот их ему может куда важнее оказаться, чем любой с ними разговор!

Домой шел налегке и удивлялся, что с наганом на боку было ему на улице страшнее, чем без нагана.

Воздух на кухне показался в этот раз схожим с воздухом в отцовском кабинете. Тоже пахло сыростью и табаком, только сырость была не природная, а от неправильной жизни. Приоткрыл Самсон окно. На улице было сухо, и к запахам кухни присоединился дымок от соженного угля, видимо, опустившийся с крыши одного из соседних домов. Никто не знал, кто и чем свои квартиры топит. Кому-то не хватало дров, а кто-то еще дожигал в печках прежние запасы углей.

Выпив чаю, Самсон растолок в чугунной ступке тяжелым пестиком пшенную крупу, высыпал в кружку и залил кипятком. Теперь полчасика обождать, и можно ужинать. Хотя такой ужин только желудок своим весом обманывает! Лучше бы уже в советскую столовую сходить! Но прав Васыль — соли они жалеют, а без соли еда несытная!

Красноармейцы застучали сапогами в коридоре, поставили винтовки.

Антон в кухню заглянул. Увидев хозяина, кивнул безразлично.

После каши спустился Самсон за дровами. И стал обе печки топить: и ту, что красноармейцев грела, и свою. На стук бревен и скрип печной дверцы из отцовского кабинета вышел Федор. Обрадовался, понимая, что ночью им тепло будет.

А через пару минут в гостиной появился и Антон.

— У нас лекция по болезням сегодня была, — сказал он. — Доктор приходил, рассказывал, как можно снова здоровым сделаться и тифом не заболеть!

Интонация его сразу подсказала Самсону, что не просто так красноармеец про лекцию заговорил. И действительно, уже через минуту или две, помолчав чуток, Антон продолжил:

— Он сказал, что любая печка — тоже лекарь! Надо только уметь ею лечиться!

— Это про лежание на русской печи? — спросил Самсон.

Федор отрицательно мотнул головой, а следом также мотнул и Антон.

— Нет! Разносчики всех болезней — это паразиты, которые на человеке живут! — Антон внимательно посмотрел на принесенные и разложенные перед двумя печками гостиной поленья. — Все эти паразиты жару боятся. И доктор сказал, что можно печку до пыла разогреть, а потом угли сдвинуть, а на их место одежду свою покласть! И немножко водой полить! А потом дверцу закрыть и только посматривать, чтобы одежда не загорелась или не затлела!

— Это против вшей, что ли? — понял Самсон.

— И блохи, и вши! Все эти твари печку не переживут! Но для этого надо много дров! — И он покосился на поленья, которые перед печкой, гревшей задней стенкой спальню Самсона, лежали.

— А вас вши мучают? — вырвалось у парня.

— Уже какой год! — Антон выразил лицом неимоверное страдание. — Давай, как доктор сказал, сделаем! В этой печке!

Самсон согласился. Сам перенес поленья, добавил.

— А керосин у вас есть? — поинтересовался Федор.

— Есть, — признался Самсон.

Красноармейцы переглянулись, и в глазах их блеснула радость.

Принес Самсон бутыль керосина из чулана, заткнутую резиновой пробкой. А Антон уже вовсю дрова в их печку пихал. Печь загудела. Давно Самсон гудения печи не слышал, потому что топил всегда экономно, не провоцируя огнем тяги.

Через час стало в гостиной жарко, как в предбаннике городских бань. И тогда Антон попросил у хозяина железное ведро, выгреб в него из печки жар и посоветовал Самсону это жар в свою печку высыпать!

— Не пропадать же! — сказал.

Пока Самсон чугунным совочком перебрасывал жар в свою печку, разделись красноармейцы догола и всю одежду внутрь печи сунули. Федор кружку воды из кухни принес и тоже внутрь влил.

— Снимайте свое, влезет! — обратился к Самсону Антон.

— Нет, спасибо! У меня нет! — ответил парень и почувствовал себя при этих сказанных словах неловко. Показалось ему, что одарили его красноармейцы недобрым взглядом.

— Ну тогда подите сюда, и керосин возьмите.

Следующие полчаса остались у Самсона в памяти на всю жизнь, но никогда он о них вслух не вспоминал.

— Берите вон тряпку, — кивнул Антон Самсону на кружево, которое верх тумбы с зеркалом покрывало, — мочите керосином и будете нас протирать!

Бельгийское кружево никак на это дело не годилось, и достал Самсон мамин фартук, который она только изредка надевала, когда хотела показать гостям, что сама торт испекла. В этом фартуке она только торт к столу выносила. И вот взял Самсон этот фартук, покапал на него из бутыли керосином.

— Нет, — остановил его Федор, подойдя и пугая Самсона ломаной нестройностью своей голой фигуры, а еще какими-то пятнами на волосистой коже груди, то ли грязью, то ли болезнью. — Надо, чтоб с тряпки лилось!

Никогда еще у Самсона на лице не возникало такого отвращения, как когда он намоченной в керосине тряпкой протирал подмышки и промежности Антона и Федора, втирал керосин в коротко остриженные головы, просовывал мокрую тряпку меж пальцев ног и возил ее так, как скрипач смычок, пока те пыхтели и посматривали на лицо хозяина с кривыми ухмылочами.

— Не привыкшие вы к керосину! — усмехался Антон и делал вид, что вдыхает противный аромат с удовольствием.

Вскоре вытащил Федор из печки одежду с портянками. Перехватывая из пальцев правой руки в пальцы левой из-за того, что были они горячими, стал он трусить рубаху и кальсоны. И в свете лампы увидел Самсон, как осыпаются перхотью на пол из вытащенных тряпок упревшие вусмерть паразиты.

Кальсоны Антон и Федор натягивали на ноги еще горячими, охая, ахая и довольно улыбаясь.

— Учись, гимназист! — выдохнул радостно Антон, натянув рубашку.

Больше ни слова не сказав, очищенные от паразитов огнем и керосином, красноармейцы удалились спать.

Глава 18

Пересыпанные в его печку угли тепла спальне Самсона не добавили. Улегся он под одеяло и только силой воли заставил себя отвлечься от холода. Замер, напрягши мышцы ног, рук и шеи.

И обрадовался, тут же услышав шепот Антона и Федора.

— Тепло-то как! — сказал Федор. — Все равно что в бане после бани остаться!

— Да, — прозвучал голос Антона. — В таком-то здоровом виде и снова завтра в патруль или в охрану отправят! Надо нам, думаю, уже бежать! А то ведь скоро могут на казармы бросить! Деникин, говорят, все ближе!

— А в чем бежать? Надо бы где крестьянскую одежду добыть. Или извозчиков ночью раздеть! У этого дурня вся одежда такая, что нашим лицам не подойдет! Сразу остановят!

— Ну а чего, — не согласился Федор. — Там у него еще что-то в шкафу, костюм городской. Можно в пепле извалять, тогда в глаза не бросится!

— Знаешь, — зашептал после паузы Антон, — кажись, он в наших вещах рылся! В ящиках вилки наверху, а были на дне.

— Украсть хочет?

— Думай, Федя! Ты забыл, куда он на службу пошел?

— Ой! — вырвалось у Федора совсем не шепотом. Но сразу он на шепот вернулся. — Так лучше, может, задушим, пока спит?

— Не хочется, — ответил Антон. — Не хочется! Но может, и надо. Но ведь его искать начнут! Сюда сразу придут из милиции! Нет. Надо Гришке сказать, чтоб он этого одноухого на улице подстерег и ударил. А мы давай завтра вещи к Якобсону перенесем и скажем, что мы на его цену согласные. Деньги и за то, что раньше отнесли, и за это получим, и сразу скатертью дорожка к родной рогожке! А будет пручаться, скажем, что продадим все аптекарю!

— Ага, — твердо прошептал Федор. — Складно ты думаешь, не то что я!

— Ну так ты служкой звонаря не был! А я был! Как вспомню, так и в голове эхо!

— А если б не война, ты бы звонарем стал? — спросил Федор.

— А чего? — шепот Антона зазвучал радостнее. — Это ж каждый день можно на колокольню, и все вокруг как твое! Понимаешь! И все гудит от твоей руки! Сила!

Самсон, успокоенный пониманием того, что этой ночью его душить не будут, заснул. И ранним утром первым квартиру свою покинул.

Посидел за отцовским столом без движения, только вспоминая и обдумывая все услышанное. А потом складно и детально заявление свое наново написал.

В этот раз Найден протянул правую свободную руку и похлопал Самсона по плечу, проявляя свое одобрение только что прочитанному письменному документу.

— Следующей ночью их заберем, — сказал. — Пошлем грузовик и четверых агентов. Сам-то хочешь участвовать?

— Нет, — честно признался Самсон. — Я их голыми видел. Мне как-то стыдно будет.

— Перед ними? — удивился Найден.

— Перед собой. Перед покойными родителями.

— Ну и ладно, — успокоил его Найден. — Но тебе на аресты выезжать надо! Оно закаляет! И будешь лучше людей в лицо понимать! Да, и вот у меня еще что для тебя есть!

Он протянул Самсону кожаную черную фуражку.

— Теперь ты полностью в форме!

Самсон натянул фуражку на голову, понял сразу, что полностью она оголенную ушную раковину не покрывает, но не стал об этом задумываться. Поблагодарил Найдена.

В советской столовой на Столыпинской на обед давали овсянку со свиным жиром и гречневый суп с луком. В этот раз почему-то решили добавить ломоть хлеба и никакой доплаты не потребовали.

Аппетит у Самсона проснулся хороший. Он ел с удовольствием и думал о Надежде. Эти мысли были ему особенно приятны после прошлого вечера и дальнейшей ночи. О вечере и ночи он думать не хотел, но никуда не исчезали из памяти выпадающие из одежды на пол вши и блохи, да и сами голые, пахнущие керосином красноармейцы сидели в памяти, как заноза в пятке. И только очень сильно думая о Надежде, удавалось Самсону о них кратковременно забывать.

К вечеру в участок заявился Сергий Холодный, поп-расстрига крупной и физически цельной внешности. Оказалось, он два дня ходил на курсы дознания, о чем сообщил, приподняв над коленом с силой сжатый кулак.

— Ну теперь я знаю, как с ними разговаривать! — добавил он с явной угрозой.

Они сидели у Самсона: он за столом, а Холодный по другую сторону, в кресле. Пили чай, принесенный Васылем.

Но не допили. В кабинет быстрым шагом ворвался Найден. Лицо его выражало сердитое беспокойство.

— В городе агенты атамана Струка, — сказал он. — Приказано усилить патрулирование! Через час пойдете! Документы проверять у всех, даже у других патрулей! Если кто побежит при проверке — сразу стрелять! Понятно?

Оба кивнули. Снизу через оставленные открытыми двери к лестнице донесся шум. Кто-то спешно заходил в участок. Напряженное жужжание мужских голосов поднималось снизу на второй этаж. В этих шумах угадывались только короткие, но все равно невнятные слова. Словно длинными словами никто на первом этаже этим вечером не пользовался.

Получив приказ ходить по Прозоровской дороге до башни, а потом мимо бараков на Прозоровскую улицу и дальше до городской скотобойни и назад, Самсон и Холодный с наганами на боку отправились по указанному маршруту.

Город их встретил насупленно. Мало какие окна в домах светились, но фонари на перекрестках горели, а вот людей почти не было.

Навстречу выехала пролетка, и пока Самсон задумывался: надо ли ее останавливать и проверять пассажиров, она проскочила мимо. Но Самсон успел заметить, что в пролетке ехала женщина.

— Как же это! — недовольно пробурчал Холодный. — В патруле должно быть трое, а они нас вдвоем отправили!

— Почему трое? — не понял Самсон.

— Как почему? Чтобы в случае опасности отстреливаться в три стороны! Если вдруг окружат! А вдвоем так не получится. Да и вообще, Бог троицу любит! — добавил он и тут же, поймав на себе в свете уличного фонаря недоуменный взгляд Самсона, проговорил: — Но я Бога не люблю и мне не важно, что он об этом думает!

Пройдя два квартала по пустой улице, они увидели спешащего навстречу человека, при приближении оказавшегося довольно пожилым. На требование он достал старое, дореволюционное удостоверение врача военного госпиталя. Объяснил, что задержался у больного, который лечится дома от отравления некачественным спиртом.

— Бедняга! — посочувствовал этому больному Холодный, и пожилого врача отпустили.

Уже на Прозоровской дороге им навстречу вышел красноармейский китайский патруль — трое с винтовками. Только один из китайцев говорил по-русски. Поначалу возникшее напряжение спало, как только они впятером, подойдя к уличному фонарю, изучили документы друг друга.

— В патруле ведь должно быть трое? — спросил у китайца Холодный.

— Долзно! — закивал тот.

— А сколько у вас китайских красноармейцев? — заинтересовался Самсон.

— Военная тайна.

— Но это у вас отдельная рота? — продолжал допытываться съедаемый любопытством Самсон вполне дружелюбным тоном.

— Военная тайна, но да, отдельная рота. Много рот, — кивнул китаец.

— А как вас зовут? — никак не мог угомониться Самсон, хоть Холодный уже и дергал его за рукав.

— Солдат Ли Инь Юнь.

— О! — удивился парень. — Как июнь!

Китаец улыбнулся. Попрощались приветливо. Ли Инь Юнь сказал своим товарищам что-то по-китайски, и они, резко став смирно, отдали милицейскому патрулю честь.

— Хороший народ, хоть и не православный, — выдохнул Холодный, когда они продолжили путь. — А может, потому и хороший!

Где-то далеко раздалось несколько выстрелов. Самсон и Холодный остановились и огляделись по сторонам. Понять, где стреляют, в данный момент оказалось делом невозможным.

Глава 19

— Руки вверх! — прогремело внутри головы у Самсона, и он резко обернулся, словно искал поддержки, а то и спасения от Холодного.

Тот, заметив резкое движение головы напарника по патрулю, остановился и посмотрел на Самсона вопросительно.

— Ты ничего не слышал? — спросил Самсон.

— Нет, — признался Холодный.

Они уже шагали назад к началу Жилянской. Фонари на перекрестках только-только погасли. До рассвета оставалось около часа.

— Никого! — Самсон вздохнул и внимательно осмотрелся.

Холодный тоже осмотрелся. Выглядел он уставшим, но вполне самоуверенным и твердым. В темноте кожа его нижней части лица не выглядела такой белой, как днем.

Самсон, уже понимая, кому приказали поднять руки, вслушивался в происходившее в кабинете его отца. Но происходившее там не было слишком громким или отчетливым. Шум, топтание, хлопок двери, пару ударов прикладом по голому или почти голому телу. Было понятно, что красноармейцев арестовали и они тоже теперь двигались к Лыбедскому участку, где их препроводят в подвальное арестантское помещение.

Самсону захотелось домой. Проверить, что там, закрыть двери на замок, выветрить запах чужих постояльцев. А потом выспаться. Но мало ли что человеку хочется, когда он себе более не принадлежит?

На Жилянской их обогнал автомобиль с водителем в военной форме. Восточный край неба засветился. Холодный зевнул на ходу.

Поднявшись на второй этаж, они заглянули к Найдену и доложили об окончании патрулирования. Он уже не спал, был одет, сидел на кушетке и при дрожащем свете свисавшей с потолка лампочки пытался разобрать какой-то рукописный документ.

— Твоих жильцов уже взяли! И вещи краденые тоже, они у тебя! Сделай опись в двух экземлярах, а потом возьми у Васыля заявления потерпевших, посмотри! Может, найдешь хозяев ворованным вещам! А вас Пасечный ждет, — перевел Найден взгляд на стоящего в дверном проеме Холодного.

Тот сразу исчез.

В своем кабинете Самсона пробрал холод. То ли действительно из-за холода, то ли из-за того, что справа под стенкой он увидел не только три военных ящика и два мешка, притащенные на Жилянскую красноармейцами, но и свой собственный сундук из спальни, в котором он держал чистое постельное белье и нижнюю одежду.

— Там они по ошибке мой личный сундук принесли! — пожаловался он Найдену.

— Бывает, — кивнул тот, опять отвлекшись от документа. — Напишешь заявление об ошибочном изъятии и о возврате! Я наложу резолюцию, и заберешь!

Лампочка светила неуверенно и нервно. Не снимая куртки, а только расстегнув ремень с кобурой и опустив его на пол, подсунул Самсон поближе чистый оборот какого-то царского протокола и озаглавил листок словом «Опись».

Начал с мешка, вытрусив его прямо на пол. Под конец со звоном из него выпало несколько серебряных ножей, но все, что было сверху, оказалось выкройками и отрезами ткани. Ткань на ощупь казалась теплой и толстой, коричневые полоски чередовались с черными, и это сочетание казалось Самсону необычным, странным.

Он взял одну выкройку, похожую на бок и перед жилета. Белым мелом были наведены линии будущего шва, а также размеры в сантиметрах.

Самсон попробовал сложить из выкроек костюм и, на удивление, получилось это у него легко и быстро. Полосатый коричнево-черный костюм выглядел строгим и высокомерным и уж точно не подходил к этому моменту времени. Куда можно было бы сейчас пойти в таком костюме?! В советскую столовую?

Вставив выкройки и отрезы такой же ткани в опись под номером «один», он далее записал 4 серебряных ножа и отошел к первому военному ящику.

Когда Васыль занес Самсону кружку чаю и кусок булки, опись вещей перебралась уже на второй лист бумаги — тоже оборот какой-то старой справки о неблагонадежности с печатью, в центре которой красовался царский двуглавый орел.

Под номером четырнадцать Самсон вписал четыре голенища и до двух десятков других сапожных заготовок, включая три задинки и шесть подошв. Под пятнадцатым номером пошли в опись девятнадцать серебряных столовых приборов. Далее тяжелые подсвечники, также из серебра, два портсигара, желтый кожаный портфель с пачкой царских облигаций и акций паровой мельницы.

К обеду наконец Самсон опись закончил, и заняла она четыре плотных столбца, в которые поместилось все краденое. Только теперь оно выглядело не абстрактными скинутыми в ящики и мешки бандитскими трофеями, а отдельными наборами предметов, указывающими частично на возможных жертв этих ограблений, среди которых отдельно выделялись пострадавшие ремесленники: портной и сапожных дел мастер. Остальное добро могло принадлежать любому зажиточному киевлянину.

Отвлекшись от добычи арестованных красноармейцев, Самсон написал заявление на возврат своего сундука. Отнес к Найдену на резолюцию, но тот потребовал присовокупить к заявлению опись содержимого. Так что вернулся в свой кабинет Самсон с тем выражением лица, которое не скрывало ни усталости, ни сердитого разочарования.

Составление описи своих вещей не принесло Самсону особой радости. А тут еще случайно на дне сундука обнаружил он связку писем, полученных от своей первой любви Полины, уехавшей в 1917 году вместе с родителями в Сербию. Эту пачку он в опись не вставил, а сунул в верхний ящик стола поверх семейного паспорта.

Только пробежав взглядом дозаполненное заявление, Найден диагонально написал размашистым почерком вверху «Вернуть» и поставил подпись. Глянув на бледное лицо парня, отправил его в столовую на обед, после чего посоветовал вернуться домой на пару часиков и подремать.

Поздноватый обед в советской столовой на Столыпинской вдохнул в Самсона новые силы, но эти силы не добавили бодрости телу — только мыслям.

Хлебая картофельный суп, он думал про арестованных красноармейцев и про их добычу. Планы и цели этой простой, крестьянской парочки становились Самсону сейчас куда понятнее, чем накануне. Оба думали вернуться домой к посевным работам. Оба должны были найти себе другую, не военную одежду. Отсюда, ясное дело, и ограбление портного, и налет на сапожную мастерскую. Но и то, и другое можно было с уверенностью назвать провалом. У портного они разжились только тканью да выкройкой костюма, а у сапожника — заготовками, из которых сапоги может сделать только сам сапожник! Получается, переодеться, чтобы незаметно дезертировать, им все равно было не во что! Там, среди награбленного, конечно, еще имелись пару портьер, скатерть с бахромой и даже женская шуба! Но все это годилось лишь на продажу или обмен! А из других ценностей в ящиках и мешках спрятаны были только серебряные предметы! Ни золота, ни ювелирных камней!

Самсон, думая, и не заметил, как отставил пустую тарелку от супа и на ее место придвинул тарелку с пшеничной кашей, политой мясной подливкой.

«Наверное, они брали это в домах в отсутствие хозяев, иначе попались бы ему и серьги, и перстни золотые, и бумажники, — Самсон тут вспомнил о желтом кожаном портфеле с акциями и облигациями. — Это тоже, видимо, где-нибудь в тайном месте нашли, на шкафу. Еще года два назад содержимое портфеля могло стоить немалых денег. Но теперь? Они, наверное, и не разбирались. Заглянули внутрь, а там пачки бумаг, похожих на деньги! Потому и потащили!»

Компот оказался несладким. Уходя, Самсон попрощался с поварихой, но она только кивнула. В столовой теперь она оставалась одна.

Весенний, обещающий скорое тепло ветер дунул ему в лицо. Мимо прошла дама в облезлой лисьей шубе и с красным платком на голове, завязанным так, что только ее глаза и нос были видны. Ее деревянные каблуки гулко стучали по мостовой. Когда он обернулся ей вослед, она остановилась и закашлялась.

Захотелось пройти давно не хоженными улицами, и Самсон свернул на Святославскую, по ней дошел до Нестеровской и вышел на Фундуклеевскую. Больше решил не кружить и отправился прямиком к дому.

Глава 20

Вечером, сидя в кабинете, Самсон перечитывал заявления пострадавших. Васыль принес ему толстую папку. Написаны они были в произвольной форме, и это сразу подсказывало Самсону, что за человек писал ту или иную бумажку. В основном потерпевшие заявляли о грабежах, о снятых пальто и шубах, о портмоне и золотых монетах, отданных грабителям под угрозой оружия. Шесть заявлений, в которых упомянуто было столовое серебро, Самсон отложил в сторону. Попались ему и сразу два заявления от пострадавших сапожников, причем один из них имел мастерскую неподалеку от его, Самсона, дома. У одного сапожника украдены были готовые сапоги и три пары отремонтированной женской обуви, у другого — всё подчистую, включая заготовки для яловых и хромовых сапог, а также коробка медных сапожных гвоздей. Оба эти заявления Самсон присовокупил к отложенным. Далее пошли заявления об угнанных экипажах с лошадьми, об украденном охотничьем австрийском ружье фирмы «Франц Зодиа Ферлах», о похищенных медных музыкальных инструментах. Но ни одного заявления от портного!

Васыль принес кружку чаю, посмотрел на парня с сочувствием и тут же зевнул.

— Товарищ Найден просил к нему зайти! — сказал он и исчез за дверью.

Поднимаясь из-за стола, Самсон пошатнулся. И вспомнил, что не выполнил поручение Найдена, касающееся домашнего короткого сна. Зайдя домой после позднего обеда, он проветривал квартиру и даже мыл керосином пол в кабинете отца, выглядевшем теперь очень странно без письменного стола, но со счетными досками на стенах. Вот и сейчас у него в носу витал запах керосина, вызывавший до сих пор неприятные воспоминания. Однако теперь он мог быть спокоен о дезинфекции такой дорогой ему комнаты. Надо только все-таки заполнить в ней эту странным образом возникшую пустоту!

— Ты уже своих арестантов допрашивал? — поинтересовался Найден.

— Нет, изучал заявления от пострадавших!

— Одно другому не мешает! Тем более, что они могут и помнить, кого и где грабили!

— Так мне что, сейчас их вызвать на допрос? — переспросил Самсон, с трудом понимая, как это все будет происходить.

— Нет. На первом этаже есть комнатка для дознания. Васыль покажет. И даст тебе красноармейца, который будет конвоировать арестованных и стоять на страже. Будешь по одному брать и все записывать в протокол, а потом брать у них под протоколом подпись или отпечаток большого пальца правой руки. Из них двоих кто главный?

— Антон.

— Тогда начинай со второго! Понял?

Самсон кивнул.

Взяв бумаги и ручку с чернилами, отправился он следом за Васылем на первый этаж. Комнатка для дознания походила на тюремный карцер. Окна в ней не было, железные двери запирались на два засова изнутри. Стол тут стоял со старых времен и выглядел он, как парта в плохой гимназии — исцарапан ножами или другими острыми предметами, много раз перекрашенный, последний раз в грязно-зеленый цвет. С одной стороны стола жесткий, неудобный стул с черным квадратом кожи не для мягкости, а для какой-то странной красоты или для порядка. По другую сторону — табурет на удивительно толстых ножках. Под его сиденьем крупная железная цепь свисала к кольцу, вмурованному в каменный пол. Самсон из любопытства подвинул этот табурет, но натянувшаяся цепь не отпустила его дальше чем на вершок.

В дознавательную комнату постучал и сразу зашел молодолицый красноармеец.

— Сказали к вам прийти, — доложил он.

— А как вас зовут? — спросил Самсон.

— Вы бы со мной на «ты», товарищ милиционер, — голос красноармейца звучал непривычно музыкально, мягко. — Семен я, из Калуги.

— Хорошо, товарищ Семен, — кивнул Самсон. — Приведи ко мне на допрос Федора Браваду.

— Слушаюсь! — кивнул красноармеец и вышел.

Самсон настроился на сердитый разговор. Прямо перед собой подготовил бумагу и ручку, долго выбирал правильное место для синей стеклянной чернильницы, в конце концов выбрал, рассчитав расстояние так, чтобы легко было опускать в нее ручку и снова возвращать ручку к бумаге.

Когда Семен завел Федора в комнатку, Самсон его не узнал. Лицо в синяках, один глаз запух. Губы тоже казались теперь толще, чем он их запомнил.

— Садись! — Самсон кивнул ему на табурет.

Тот сел.

— Ну рассказывай!

— Чего рассказывать?

Самсон взял в руку листки с описью.

— Где и у кого забирали найденные у вас вещи?

— Какие? — Федор смотрел взглядом уставшего сельского дурачка на сидевшего перед ним милиционера.

— «Выкройки мужского костюма и отрезы ткани, — зачитал Самсон. — Четыре ножа столовых серебряных, два больших подсвечника серебряных…»

— Да как же я знаю, где мы их забрали? — Федор энергично пожал плечами, из-за чего шинель на нем наежилась. — Я ж не из Киева, улиц тут не знаю…

— То есть просто заходили в дома и грабили? — уточнил Самсон.

— Ну да!

Возникшая после этого пауза дала Самсону возможность вспомнить первую встречу с этими красноармейцами. Тогда привела к нему их вдова дворника и что-то говорила о том, что они ищут швейную машинку.

— А зачем вы швейную машинку искали? — спросил он, глядя Федору в глаза. — Тогда же еще машинки не реквизировали!

— Ну чтоб сшить себе что! Штаны, рубаху.

— А кто из вас шить умеет?

— Я не умею, — признался Федор. — Может, Антон.

Самсон, вздохнув тяжело, заскрипел пером по бумаге, пересказывая письменно свои вопросы и ответы допрашиваемого. Снова поднял на него взгляд.

— А не легче ли было просто сапоги с кого-нибудь снять и пальто со штанами? Зачем заготовки брать?

— Да конечно легче бы! — согласился Федор. — Но так вышло…

— Странно вышло, — кивнул Самсон. — А что, в квартирах, куда вы заходили, только серебро попадалось? Ни золота, ни камней?

— Да Антон говорил только серебро брать, ничего другого! Он… — И тут Федор замолк, словно спохватившись, что наговорил лишнего.

— Он что?

— Да нет, ничего… так получилось, с серебром. Ничего другого не попадалось!

— А портфель с ценными бумагами?

— Да то я по дурости, думал, что деньги, — на худом лице Федора промелькнула глупая улыбка.

— А что там Антон говорил про серебро? — вернулся Самсон к только что услышанному.

— Да ничего, ничего он не говорил! То мне показалось!

Снова записал Самсон свои вопросы и его ответы на бумагу. Задумался. Посмотрел на неподвижно стоящего возле двери красноармейца Семена, державшего в руке винтовку, уперев ее прикладом в каменный пол.

— Ну хорошо, — снова заговорил Самсон. — А кто тот Гришка, которого вы хотели попросить меня убить?

Федор вздрогнул.

— Не было такого! — вскрикнул он.

— Было, — спокойно возразил Самсон. — У меня в квартире особые стены. Они мне все докладывают!

— Да боец один, — промямлил Федор.

— Он с вами на разбой ходил?

Федор отрицательно мотнул головой.

— Нет, он не хотел! Но у него острая классовая ненависть. Он уже несколько жирных котов штыком проткнул.

— Это я, что ли, жирный кот? — удивился Самсон.

— Не, вы нет, — Федор посмотрел на него пренебрежительно, словно до звания «жирного кота» Самсону было не дорасти.

— А как фамилия Гришки?

— Фертичный.

— Полк? Рота?

— Нежинский полк, повар.

— Гришка — повар? — удивился Самсон.

— Ага!

— А стены мне еще докладывали, что вы про какого-то Якобсона говорили! — пошел Самсон дальше на свою хитрость.

Федор замер. Словно заморозился. Губы толстые сомкнул.

— Ну что, кто это?

— Не знаю, — прошептал Федор, и шепот его был наполнен ужасом. — Такого точно не было.

— Чего не было?

— Не говорили мы о таком!

— А об аптекаре?

— А что об аптекаре?

— Вы говорили, что краденое продадите или аптекарю, или Якобсону!

— Никакого Якобсона не было!

— Ну хорошо, — Самсон вдруг почувствовал волнение. — Якобсона не было, а кто этот аптекарь?

— Не знаю, это Антон его знает! — забубнил Федор. — Мне в отхожее надо, отпустите! — попросил он.

— Подожди, запишу! — Самсон обмакнул перо в чернильницу и принялся дополнять свой протокол допроса. Закончив, заставил Федора поднести связанные в запястьях руки к столу и сунуть в чернильницу большой правый палец, а потом поставить его отпечаток внизу документа.

— Теперя можна? — спросил Федор.

— Отведи его! — скомандовал Самсон красноармейцу Семену.

— Потом привезти назад? — спросил тот.

— Нет, не надо. Потом приведешь мне Антона Цвигуна!

Глава 21

Нижняя ступенька деревянной лестницы скрипнула под ногой Самсона около полуночи. Он успел подняться еще на шесть ступенек вверх, когда за спиной громко открылась дверь дворницкой квартиры и из проема решительно выглянула вдова, одетая в черную юбку и черную кофту.

— Самсон! — окликнула она. — Куда спешишь? Там тебя никто не ждет! Арестовали твоих постояльцев!

Меньше всего в этот момент сонному и уставшему парню хотелось говорить со вдовой дворника, но пойман так пойман. Он обернулся.

— Знаю я! — сказал и хотел было подниматься дальше — до двери оставался еще один пролет лестницы.

— Спустись! У меня же для тебя письмо! — крикнула вдова.

— Почтовое? — удивился вслух Самсон.

— Нет, от Наденьки!

Тут уж ноги сами сбежали вниз. И не минул он, забывшись от счастья, первой ступеньки, которая опять резко скрипнула, вызвав на лице у вдовы болезненную гримасу.

— Зайди, — сказала она, хотя Самсон уже вошел и сразу повернул на кухню.

Свет электрический в эту полночь горел. Значит, дров на электростанции хватало. Самсон, усевшись за стол, заставленный грязными тарелками и чашками, бросил взгляд на потолок, на скромный желтый абажурчик из какой-то натянутой на круглый проволочный каркас материи.

— Я чаю греть не буду, — выдохнула, присаживаясь рядом на стул вдова. — Могу настойки налить!

— Налейте! — согласился Самсон.

Бутылка с красноватой настойкой уже украшала стол. И рюмка граненая на ножке стояла перед вдовой — себе она и налила сначала. Потом взяла другую рюмку. Не было очевидно: чистая она или нет. Наполнила и поставила перед гостем.

— Ты что-то лицо потерял, — произнесла с сочувствием.

Самсон пригубил. Настойка оказалась крепкой и горькой. А ему хотелось сладкого. Он вспомнил тяжелый и безрезультатный разговор с красноармейцем Антоном, который смотрел на него с ненавистью и обещал в следующий раз не жалеть и своими руками задушить. Особенно раскричался он, когда Самсон спросил его про Якобсона. Если бы руки Антона не были связаны, наверняка схватился бы он что было силы за Самсонову шею. Но не давали веревки Антону руки распустить, а когда совсем раскричался арестант, то красноармеец Семен двинул его в щеку прикладом ружья, и тот сразу стал смирный, но угрюмый. Протокол вопросов-ответов с ним не получился, потому что молчание словами не запишешь, а оскорбления и угрозы Самсон записывать не хотел. Ведь сразу было бы видно, что не смог он провести допрос. Отвел его потом Семен назад. Сам Самсон еще заглянул в свой кабинет, оставил бумаги на столе и решил, что с Найденом обо всем поговорит завтра. Дело можно скоро и закончить. Краденое вернется пострадавшим, несостоявшиеся дезертиры и состоявшиеся грабители получат свое наказание, а он займется другими делами! И среди этих других дел обязательно бы нашлось время для Надежды. Но тут неожиданно оказалось, что она сама приходила и оставила письмо.

— Так ты теперь в милиции? — спросила вдова, взглянув на парня заинтересованно и задумчиво.

— Ну да.

— И можешь убийц разных найти?

— Могу, — излишне самоуверенно заявил Самсон и посмотрел на пустую рюмку.

Вдова тут же ее наполнила. И себя не забыла.

Выпили.

— Если ты убийц моего Петра найдешь, я тебе золотом заплачу! — сказала вдруг она.

Самсон вспомнил ее мужа, дворника — крупный, бородатый, шумный и приветливый мужик, который всегда отпирал парадное, когда возвращался он гимназистом поздно после гулянки. Руки имел крепкие. Однажды поругался с ломовым извозчиком и тремя ударами топора разрубил его телегу пополам. Извозчики его потом здорово поколотили, но он, полежав дома дня два, уже на третий снова был бодр, весел, задирчив и шумлив. Мертвым его нашли под домом год назад, в восемнадцатом. Было похоже, что кто-то ночью в парадное громко колотил, а он взял и открыл. Почему открыл — уже никто не узнает.

— Вот твое письмо, — протянула вдова Самсону записку, сложенную вчетверо.

Он отвлекся от ее покойного мужа. Взял записку. И тут снова прозвучало в его голове обещание вдовы за найденных убийц золотом заплатить. «Откуда у нее золото?» — подумал. И в ответ на эту мысль припомнился допрос Федора. «Сказали только серебро, ни золота, ни камней не брать!» — Так или почти так пояснил сначала Федор, почему в их добыче не было золота. И припомнилась фамилия Якобсон, которую они упоминали ночью и которую услышав, так испугался Федор.

А голова Самсона тем временем заболела, загудела, стала сна и отдыха просить.

«Дорогой Самсон! Куда же это вы пропали? Я думала, что наши встречи вас радуют! А тут уже несколько дней ни лица вашего не вижу, ни голоса не слышу! Может, я вам надоела? Так все равно честнее будет мне об этом сообщить любым способом! Надежда»

— О господи! — вырвалось у Самсона.

— Что случилось? — испугалась его возгласа на записку вдова.

— Почти случилось! — ответил он и ушел в себя, пытаясь понять, когда он завтрашним днем может Надежду увидеть. Когда и где?

— Раз вы уж этих красных арестовали, то, значит, можете Наденьку у себя поселить! — сказала вдруг вдова. — Оно и ей приятно будет, ведь работа рядом! Ну а про ваше удовольствие я вообще молчу!

Последняя фраза чуть было не разозлила Самсона. О каком его удовольствии эта старая вдова подумала! Но что касается проживания Надежды рядом, то тут она права, и хорошо, что напомнила! Надо только с утра, на свежую голову об этом подумать! Да, впрочем, можно еще перед сном написать Надежде записку и оставить ее у дежурного красноармейца, который на входе в их советское учреждение стоит. Так он ей уже с самого утра сообщит, что все ее опасения напрасны и что он только о ней думает в каждую свободную минуту. Просто минут этих в последние три дня не было!

В квартире все еще пахло керосином. Холод присутствовал в воздухе тоже, но не был таким злым, как еще неделю назад. Затопив ближнюю к спальне печку четырьмя березовыми дровами, Самсон забрался под одеяло, и тут же понесло его течением усталости к Морфею. Только и вспомнить успел о желании записку Надежде написать, но глаза уже закрылись, и тело налилось тяжелой, оловянной теплотой, не позволявшей шевелиться или другим способом от глубокого сна отвлекаться.

Утром, как только проснулся, он вспомнил о Надежде и о записке. Попросил в послании своем заранее прощения, что зайдет к ним домой довольно поздно. Но пообещал постараться, чтобы даже поздний его визит прошел в рамках приличия. Объяснил, что теперь он полностью принадлежит службе, и она, Наденька, как сама советская служащая, должна его хорошо понимать.

Дежурный красноармеец взял записку так привычно, словно на почте работал. Видимо, этот способ коммуникации в статистическом бюро был весьма распространен.

В участке Самсон первым делом доложил Найдену о допросах и выводах. Не забыл упомянуть и о том, что нашел некоторых пострадавших.

— Вот что, — остановил его Найден, сидя на кушетке и разминая пальцами здоровой руки пальцы левой руки, подвешенной ремнем к шее. — Ты дурью не майся! Столовое серебро возвращать не будем, пойдет в казну! Ткани и кожу можешь вернуть, если они сами придут и предъявят свою опись украденного. Все остальные твои мысли забудь! Есть два преступления у этих крестьян: грабеж и подготовка к дезертирству. Дезертирство смывается кровью, а грабеж… Ну без войны это три года тюрьмы! А с войной, так и расстрелять можно!

— Но мне кажется, ими кто-то руководил! — вставил Самсон. — И они его очень боятся. Какой-то Якобсон! Который приказывал воровать только серебро!

— Чушь! — отмахнулся здоровой рукой Найден. — Может, кто и давал наводку! Но мы его искать не будем! Я завтра посоветуюсь! Скорее всего предложим им кровью смыть свои преступления! Фронт-то все ближе!

— И что, могут снова Киев захватить? — осторожно спросил Самсон.

Найден вздохнул.

— Нет, не захватят! — сказал после паузы уверенным голосом. — Кишка у них тонка с нами бороться!

— Товарищ Найден, а можно еще вопрос?

— Ну?

— А зачем человек может приказывать воровать только серебро и не воровать золото и бриллианты? — В глазах Самсона загорелось искреннее любопытство, и Найден не мог этого не заметить.

— Может, ему слитки нужно серебряные лить… или пули, — пожал он плечами.

— Серебряные пули? — удивился Самсон.

— Ну это вряд ли! Суеверные люди думают, что серебряной пулей можно вампира убить, — Найден усмехнулся.

— А вы верите в вампиров? — осторожно спросил парень.

Найден отрицательно мотнул головой.

— Ты лучше у Холодного спроси! — посоветовал он. — Может, в церковных книгах что-то про вампиров и серебряные пули есть? Я их не читал и читать не буду! А в тех книгах, которые я читаю, о такой чепухе не пишут!

Глава 22

Сапожника Голикова со спины можно было легко принять за юнца лет шестнадцати. Щуплый, низкорослый и сутулый, даже когда он стоял, то лоб его нависал над носками ботинок так, словно он именно носками своих ботинок в этот момент пристально интересовался. Все становилось на место, когда он садился в своей мастерской за сапожную лапу. Тут уже сразу становился понятен постоянный наклон его головы.

Когда Самсон подошел к углу Жилянской и Дьяковского переулка, то сразу растерялся, потому что очевидного жилого дома тут не было. Однако пострадавший от кражи сапожник указал в заявлении не домашний адрес, а мастерскую — небольшой, приземистый деревянный домик, покрашенный в городской синий цвет и именно этой покраской как бы подчеркивавший свой ранг и свое отличие от обычного деревянного сарая, какие предприимчивые местные жители, ощутившие отсутствие привычного закона и порядка с наступлением революции и войны, понастроили во всех возможных закутках Галицкой площади и прилегающих базарных улочек и переулков. Но если в тех не крашенных сараях жители хранили для продажи дрова и прочее, тут, в приличной сапожной мастерской, в глаза бросался забытый было порядок, а в нос — аромат сапожного вара, воска, ваксы и разных видов вымоченных и еще не вымоченных кож.

— Вы меня расстрогали! — На глаза сапожника набежали слезы. Он смотрел на высыпанные из мешка на рабочий стол заготовки и постоянно трогал их руками, словно именно руки соскучились по украденному. — Я уже не верил! Мне и жена говорила: «Не неси никаких жалоб! Тебя еще виноватым сделают! Что, не видишь, что даже убитых с улиц не сразу убирают!» Но я же помню, как при царе было! Меня ведь уже грабили! Шесть раз!

— Шесть? — удивился Самсон. — А мне казалось, раньше столько краж не было!

— Что вы, молодой человек! Тут? Да тут, вокруг Галицкой всегда были грабежи и кражи! Я уже молчу про карманников на рынке! Но вы меня расстрогали! Можно, я хоть денег вам дам?

— Что вы! Ни в коем случае! — испугался Самсон. — Мое дело — вернуть краденое, и все! Вот тут распишитесь в получении! — подсунул он сапожнику опись возвращенного имущества.

Тот достал карандаш и поставил закорючку.

— Медных гвоздей, о которых вы писали, у воров не оказалось!

— Они их на улице уронили! — махнул рукой сапожник. — Я их потом сколько увидел на дороге, столько и собрал! Конечно, меньше, чем было! Они мелкие, между булыжников засыпались! А может, пойдемте ко мне! Жена борщу нагреет! Пообедаете с нами?

— Нет, я в столовой обедаю! — решительно отказался Самсон.

Но в душе у него разливалось небывалое раньше тепло от осознания того, что вот простого, можно сказать — простейшего человека он сделал счастливым, просто совершив служебную справедливость, вернув краденое. Прав Найден — человек, у которого украли столовое серебро, вряд ли будет так благодарить, если ему вернут все вилки-ложки или их часть.

Сапожнику, если судить по лицу, было лет сорок, хотя тяжелый труд и сама рабочая поза уже наложили на его фигуру отпечаток, который останется с ним до смерти. Черный фартук, надетый поверх овечьей безрукавки, выглядывавшей краями шейного выреза возле головы, придавал ему основательность и самоуважение.

— Если сапоги прохудятся — сразу ко мне! — сказал напоследок хозяин мастерской. — Я перед вами в долгу! Так что не забывайте!

Уже на улице под свежим весенним ветерком спрятал Самсон пустой мешок из-под заготовок в холщовый саквояж-баул, одолженный у Васыля из кладовки вещдоков. Там пока лежали костюмные выкройки, но занимали они дорожную сумку не полностью, так что для мешка в ней места хватало с лихвой.

Дальше по намеченному плану отправился Самсон на трамвае «девятке» до угла Мариинско-Благовещенской и Кузнечной, а оттуда дальше пешком на Немецкую к портному покойного отца, от которого он хотел услышать мысли о том из его коллег, который стал жертвой грабежа или кражи и не сообщил об этом.

Портные, конечно, являли собой класс более высокий, чем сапожники. С ними можно было пить чай и говорить о политике, что как раз портной покойного отца и доказал уже дважды. Ну и кроме того, думал на ходу Самсон о том, что портных в городе не так много и наверняка они друг друга знают, как и сапожники, которых должно быть в Киеве больше, чем портных, ввиду приземленности и крайней необходимости их труда для всех жителей, а не только для тех, кто имеет вкус и деньги.

Специалист по фракам и жилеткам, портной Сивоконь очень обрадовался, открыв Самсону двери. Впустил его в свой мир радушно. Усадил на мягкий стул, крикнул жене, чтобы поставила чайник.

— Вы уже бинт сняли! — сказал участливо, примерившись взглядом к заживавшему обрезу уха, едва выглядывавшему из-под кожаной фуражки.

— Да, — кивнул Самсон.

— Что-то в вас изменилось, — наморщил лоб Сивоконь. — В лице! Вы как будто повзрослели!

— Да я так и чувствую, — признался Самсон и, открыв раскладывающееся в квадрат «горло» саквояж-баула, выложил на пол пустой мешок, а потом стал выкладывать уже на стол аккуратно сложенные костюмные выкройки.

При этом действе взгляд портного заострился, он даже поднялся со своего венского стула и подошел поближе. Расправил ладонью одну выкройку, надел очки и наклонился над написанными мелом на ткани циферками.

— А что это у вас? — он поднял взгляд на парня. — С чем это вы ко мне пришли?

— Понимаете, — заговорил Самсон, опустив на стол последний кусок расчерченной мелом черно-коричневой полосатой ткани, — это вот краденое… Но заявления от пострадавшего портного не поступало! Может, знаете, кого из портных в последнее время грабили?

— Да всех грабили! — Сивоконь пожал плечами, потом вернулся взглядом к ткани. — Это же йоркширская шерсть! Ишь ты! — Он примял край ткани пальцами. — Дорогущая! Видно, из старых запасов! — Взял двумя руками один кусок, поднял перед собой. — Ага, боковушка передней части… циферки-циферки… Почерк на Бальцера похож! Он так любит, чтоб все циферки под углом, вверх уходили!

— А где его найти?

— На Бассейной, возле бывшей школы десятников. Почти на углу, напротив крытого рынка! Только не думаю, что он в городе! Говорили, что он в Брюссель собирался!

— Проверим! — закивал Самсон. — Если остался, то будет рад, что украденное вернули!

— Ну да, — согласился Сивоконь. И снова перевел взгляд на выкройки, взял в руки еще одну, подвесил перед глазами. — Смешной размер! — удивленно мотнул головой. — Как на пухленького пацана! И кто бы это сейчас заказывал своему сыну-недорослю костюм из йоркширской шерсти, да еще и такой строгий? Императорских и биржевых приемов больше нет, а на субботник в таком не выйдешь! Какой-нибудь красноармеец поймет это как классовую атаку и штыком проткнет и костюм, и того, кто в нем!

— Ну, может, он своему сыну шил? — предположил Самсон. — На совершеннолетие, например? Совершеннолетие ведь никто не отменял!

— Пока не отменяли! — поддакнул портной.

Очевидной витрины портного Бальцера на указанном Сивоконем отрезке Бассейной Самсон глазами не нашел. Заклеенные газетами окна кондитерской смотрели на мир грустно и с тоской. Рядом на двери в полуподвальное помещение желтой краской было выведено «Москательная лавка». В третьем от угла двухэтажном доме на первом этаже в окнах отсутствовали стекла, но на втором, казалось, жизнь продолжалась. Дверь в парадное этого дома оказалась открытой. И уже внутри на стенке справа была нарисована кисть руки с указующим вверх по лестнице перстом и с подписью «Ремонт одежды».

С саквояжем-баулом в руке Самсон поднялся по деревянным ступеням и постучал в единственную на этаже высокую дверь.

Лысоватый с усиками щеточкой мужчина, открывший визитеру, посмотрел на него через толстые линзы очков пристально и сердито.

— Что вам починить? — спросил он и опустил взгляд на саквояж-баул.

— Я ищу портного Бальцера, — признался Самсон.

— Я крупных заказов больше не беру, — ответил он. — Только мелкий ремонт.

— Так вы и есть Бальцер?

— Да, Бальцер это я! — представился мужчина. — Зайдите!

Комната за дверью была одновременно и мастерской, очевидно временной, и проходным помещением, за которым располагась, видимо, его квартира. Швейная машинка с ножным приводом стояла в правом углу, накрытая простыней. Но широкую педаль для приведения в движение швейного механизма простыня не закрывала. Широченный стол занимал почти половину комнаты. В дальнем левом углу тумбу украшали пять разноразмерных угольных утюгов, и слева под стеной стоял узкий утюжильный столик. В деревянных ящиках под окнами хранились, видимо, тканевые отрезы или инструменты. На стене над утюгами в рамках под стеклом поблескивали золотым тиснением иностранные дипломы.

— Ну что у вас? — нетерпеливо указал Бальцер пальцем на саквояж-баул. — Показывайте! У меня нет времени!

Неприветливость хозяина не раздражала Самсона. Наоборот, он представлял сейчас, как Бальцер изменится в лице, когда увидит то, с утратой чего, похоже, он смирился! Ведь если б не смирился, то написал бы заявление о краже!

— У меня для вас хорошие новости, — Самсон поставил саквояж-баул на стол, раскрыл и стал выкладывать рядом куски выкройки.

Бальцер побледнел. Он смотрел на выкройки с ужасом и потом с таким же ужасом перевел взгляд на Самсона.

— Что это? — спросил он.

— Ну это, похоже, у вас украли! Я пришел вернуть!

Бальцер сначала отрицательно замотал головой.

— Это не мое! — добавил он словесно. — Ничего у меня не крали! Тут уже и красть нечего! — он окинул помещение взглядом. — Вы откуда?

— Из милиции, — признался Самсон. — Но мне сказали, что это, скорее всего, ваше! Дорогая шерсть!

— Дорогая, — Бальцер покосился на верхнюю выкройку. — Но не моя! Заберите!

Озадаченный, Самсон стал было складывать выкройки обратно в сумку, но вдруг остановился.

— Так может, вы знаете, у кого это могли украсть? — посмотрел в глаза портному.

Тот опять замотал головой, прежде чем ответить.

— Не знаю! Мало ли! Перед войной вон человек пять еще немецких портных в Киев перебрались! Тут заказов было больше, чем в Вене! Может, у кого из них…

— А почерк вы не узнаете? — Палец Самсона указал на написанные мелом циферки выше линий выкройки.

— Так какой же это почерк! Это ж размеры! — Бальцер явно нервничал.

— А можно на ваши выкройки посмотреть? — взгляд Самсона припечатал хозяина к стенке.

— Я сейчас никаких заказов не исполняю… Нет у меня выкроек! Идите уже!

— Но если вы услышите, что какого портного ограбили, вы сообщите? Знаете, где Лыбедской участок?

— Знаю, знаю! — Бальцер сделал вдруг шаг вперед и чуть грудью не оттолкнул Самсона. — Идите уже! — добавил он нетерпеливо.

— Ну и типчик! — выдохнул Самсон на нижней ступеньке деревянной лестницы.

Постоял минутку, размышляя о только что закончившемся знакомстве. А далее пожал плечами и вышел на Бассейную.

Над головой захлопала крыльями ворона и рядом с его плечом на мостовую упало белое птичье пятно.

Глава 23

В дверь закрытого парадного в доме Надежды Самсон стучал, пока не заболела кисть. И только когда перестал, услышал оттуда женский перепуганный голос:

— Вы к кому?

— К Надежде! — выкрикнул он. И сразу добавил: — И к Трофиму Сигизмундовичу!

— Так они спят! У них и свет не горит!

— Света в городе вообще нет, — Самсон оглянулся в сторону темного перекрестка. — Видно, на станции дрова кончились!

— А вы подождите, я спрошу! — сообщил женский голос и пропал.

Самсон услышал со стороны ближнего перекрестка чьи-то шаркающие шаги. Стало не по себе. Сплошная темень словно заставляла его прильнуть к закрытой двери, стать ее частью, ее доской. Рука легла на деревянную кобуру нагана. Палец столкнул натянутый ремешок крышки кобуры с медного «грибка». Отпущенная крышка приподнялась.

И тут, когда Самсону показалось, что приблизившийся невидимый человек добрался до угла дома, с другой стороны двери тяжело проскрипел вытащенный засов и в проеме заколыхалось пламя свечи, в бликах огонька которой он увидел лицо Надежды, доброе, взволнованное, нежное.

— Быстрее! — поторопила она.

Самсон потянул что было сил дверь на себя, и засов снова сделал ее неприступной.

— Милочка уже спит, — сообщил вошедшему позднему гостю Трофим Сигизмундович, сидевший за столом в теплом банном халате, накинутом на обычную одежду не ради ощущения «домашности» обстановки, а для дополнительного согревания тела.

На столе в пятирожковом подсвечнике горели три свечи. Пахло керосином, и Самсон сразу увидел откуда! В трех аршинах от стола на грубой кухонной табуретке стояла керосинка «Триумф», на которой кипел медный чайник, добавляя в воздух гостиной теплой сырости.

— Мы уже два раза воды добавляли! — проследив за взглядом гостя, произнес вполне миролюбиво отец Надежды. — Милочка так вас ожидала, но ее свалила мигрень. Садитесь! Расскажите, что нас ждет?

Самсон снял ремень с кобурою, крышку кобуры снова закрыл, натянув ремешок дыркой на медный «грибок» сбоку. После повесил на край спинки стула. Подождал, пока Наденька разольет чай.

— Разное говорят, — произнес грустно и ответственно. — Война ведь по всей стране. Ну а у нас свой фронт… Только да, хуже стало!

Трофим Сигизмундович закивал.

— Уже и фонари на улице не горят! — добавил он.

— Это временно… Но есть еще такая беда, как воровство казенных дров…

— Знаю. Главное до тепла продержаться!

— Ну, уже-то теплее! — более радостным голосом вступила в разговор Надежда. — Еще чуть-чуть, и будем клумбы высаживать! Тогда и настроение у всех поднимется!

Разговор плавно ушел к весенним мотивам, и Самсон действительно ощутил прилив теплоты. Душевной теплоты. Даже улыбнулся внутренне, но тут же понял, что теплом на самом деле повеяло от керосинки, стоявшей рядом.

Отец Надежды, снова проследив за взглядом гостя, поднялся и, быстро подойдя к керосинке, загасил ее. Вернувшись на свое место за столом, он зевнул, чем заставил Самсона вспомнить о времени.

— Трофим Сигизмундович, — обратился к нему молодой гость, — у меня в квартире уже постояльцев нет! То есть налицо излишки площади. Вот хотел предложить Надежде комнату! Это же прямо рядом с ее службой, и не надо будет по темноте домой возвращаться каждый вечер!

Трофим Сигизмундович задумался.

— Даже не знаю, как нам без нее, — проговорил после минутной паузы. — Хотя вы правы, как никто другой! Время тревожное, трамваи то ходят, то стоят, фонари не горят, люди вокруг такими невзрачными стали, что за «керенку» и убить могут!.. Я бы Милочку спросил, но она спит уже. Мигрень…

Он посмотрел на дочь. Она, казалось, тоже в этот момент размышляла, поглядывая на Самсона пытливо и проницательно, словно искала в его лице, в его глазах некое подтверждение своим мыслям и догадкам.

— Я бы, наверное, с радостью, — наконец выдохнула она. — А Валерьян Сергеич, мой начальник, он бы распоряжение написал, чтобы все по правилам!

— Но мы-то у вас ни разу не были, — растерянно проговорил отец. — Как-то даже неловко спросить, каковы в вашей квартире удобства для девушки?

— Ну вы знаете, у меня же сестра была… Ее комната свободна. Я туда никого не пускал!

— Да-да, знаю про сестру, — закивал Трофим Сигизмундович и тяжело вздохнул. — Как же это вам удалось ее комнату от новой власти уберечь?

— Да они и не знают! Я и родительскую спальню спрятал. Одни двери буфетом задвинул, а вторые — шкафом.

— Может, казенной по рюмочке? — неожиданно предложил отец Надежды.

— Папа, что вы! — удивилась девушка.

— Доченька, ты бы, может, уже отдыхать? Тебе ведь с утра на службу! А мы еще минут десять посидим, и я молодого человека из дома выпущу.

Надежда с доводами отца согласилась. Попрощалась с Самсоном кивком головы, улыбнулась и ушла. А папа достал из буфета графин и рюмочки. Пододвинул свой стул поближе к Самсону.

— Я понимаю, что вы за нее беспокоитесь не меньше нашего, — зашептал он, взяв рюмку двумя пальцами и поднеся ко рту. — И это меня к вам располагает… — он выпил водку и подождал, пока Самсон последует его примеру. А потом продолжил: — Но мне бы не хотелось, чтобы у вас с Наденькой… Ну чтоб без ответственности и приличия, понимаете?

Самсон кивнул.

— Вы в Бога верите?

— Не верю, но уважаю, — ответил Самсон.

— Уважаете Бога?

— Уважаю веру как традицию. Но сам не верю.

— Ну так и я больше про традицию, — закивал отец. — Чтобы если вдруг у вас большее возникнет, чем соседство по квартире, то через венчание…

— Конечно, — заверил его Самсон. — Я же только про соседство и опеку!

— Ну да, я вижу! — Трофим Сигизмундович напряженно улыбнулся и налил себе еще полрюмки.

Чтобы вытянуть засов и открыть дверь, Самсон опять что было сил потянул на себя бронзовую ручку. Засов выскользнул почти беззвучно. За дверью пахло дымом. Тишина прерывалась эховыми осколками то ли от позднего трамвая, то ли от ударов подков по булыжным мостовым.

— С богом! — попрощался отец Надежды и закрыл дверь.

По внезапно оборвавшемуся скрежету засова Самсон понял, что сил у Трофима Сигизмундовича не хватило дожать дверь так, чтобы закрылась она намертво. Взял Самсон и подпер дверь плечом.

— Давайте! — крикнул.

— Ой, спасибо, спасибо! — донеслось из-за двери, когда лязгнул засов легко и уже негромко, пройдя до упора под железной скобой.

Быть невидимым, но хорошо слышимым, идя в полной темноте по Подольской улице, Самсону не нравилось. И хоть пробовал он ступать по дороге мягко, а все равно железные набойки на подошвах сапог выдавали его с головой. Он уже пробовал идти на носках, но слишком тяжелым и утомительным для ног оказался такой способ.

Возле Самсонова колодязя остановился он отдохнуть. Тут вроде как и шумнее казалась городская ночная тишина. Словно сверху, с холмов накатывались какие-то звуки. А то и эхо чьих-то шагов долетало справа через не ограниченную ухом ушную раковину, создавая ощущение неудобства и опасности.

Натянул Самсон фуражку на правый висок, стараясь от лишних ночных звуков закрыться. Оттого набекренилась она на голове точь-в-точь, как кепи у подольской шпаны.

Стало ему чуть спокойнее, и отправился он дальше в сторону Андреевского спуска.

И тут от церкви Пирогощи выступил ему навстречу силуэт человека и раздался выстрел. На фоне оглушающего эха этого выстрела тонким комаром рядом с правым виском пропищала не знающая своего пути пуля. Самсон бросился на булыжник, отстегнул верхний ремешок кобуры, быстро вытащил наган и, все еще видя в темноте выстреливший в него силуэт, разрядил в него весь барабан, переполнив уже нарушенную тишину еще семью громами и молниями. И на громогласном обрушившемся на него фоне боя что-то еще упало недалеко на дорогу, а вместе с падением донесся до Самсона стон. И где-то невдалеке кто-то засвистел и закричал неистовым голосом. Но те звуки и крики пришли из-за домов, возможно, оттолкнувшись не раз от их ночных холодных стен.

Быстро вскочив на ноги, Самсон подбежал к лежавшему рядом с церковью Пирогощи человеку. Рассмотреть он его не мог, да и спичек в кармане не имелось. Лежавший стонал. Самсон легко вынул из его руки маузер, а потом правой полез по карманам коротковатого пальто. Это пальто придало Самсону уверенности в своей правоте и смелости, так как с маузером и в пальто по ночному Киеву ходить мог только бандит.

Из внутреннего кармана вытянул Самсон какие-то картонки-бумажки. Забрал. Из бокового кармана выгреб пригоршню патронов.

И тут снова и уже ближе кто-то закричал, и цоканье подбитых сапог зазвучало совсем рядом.

Самсон, не зная, кто еще сюда бежит, рванул вверх по Фроловской, оставив позади и раненого нападавшего, и спешащих на шум внезапного боя неизвестных. В бесфонарной городской темноте доверять было некому.

Глава 24

Утром, еще лежа на боку на самом краю кровати, в рассеянном свете рассвета рассматривал Самсон брошенные накануне на пол сапоги, кобуру с наганом и маузер без кобуры. Кожаная куртка удостоилась более уважительного места — она висела наброшенной на спинку стула у туалетного столика.

Голова чуть гудела, и списать это Самсон мог легко как на две рюмки казенки, выпитой дома у Надежды, так и на стрельбу, из которой он дивным образом вышел победителем.

Вспомнился короткий ночной разговор и со вдовой дворника, которую ему пришлось разбудить, чтобы подняться к себе. Дверь в парадное, обычно остававшаяся допоздна открытой, в этот раз встретила его таким же крепким засовом, какой сдерживал накануне двери в парадное дома Надежды. И тоже стучать пришлось Самсону минуты, может, две, прежде чем услышал он, как заскрипела, открываясь, дверь дворницкой квартиры.

— Кто там? — кричала сонным голосом вдова. И только разобрав ответ, открыла.

— От кого заперлись? — устало поинтересовался Самсон, мысленно, впрочем, одобряя ее осторожность.

— От кого, от кого? — раздраженно забурчала она. — Вам ли не знать! От петлюровцев!

— А что, они уже в городе? — пошутил парень.

— Если нет, то завтра — послезавтра обязательно будут!

— И кто это вам сказал?

— На базаре сказали!

— Много они там на базаре знают! — ответил на это Самсон.

— Ой много, Самсончик! — заявила вдруг вдова, и голос ее прозвучал уже не сонно, а душевненько. — Так много, что ты и представить себе не можешь! Базар же это не тока торговля, обман и обмен! Это ж большая политика! Там люди за слова не отвечают, поэтому всю правду-матку в глаза и режут!

У Самсона не было ни сил, ни желания обсуждать базарные новости. Он хотел было помочь вдове засов на место поставить, но она это сделала легко и сама. Потому что двери, сделанные с душой и ответственностью, оставались соразмерными своим замкам и засовам, не выгнулись, не разбухли, не перекособочились из-за дождей, снегов и ветров.

Самсон осветил свечой более темный по краске прямоугольник деревянного пола между спинкой кровати и широким подоконником. Там еще недавно стоял его сундук, в котором он бы мог сейчас взять себе чистое исподнее, а то и постельное белье поменять! Но сундук, несмотря на уже имеющуюся резолюцию Найдена на заявлении о возврате, все еще занимал место в его кабинете. И если б не занимал, то и куртка бы лежала теперь на нем, а не на спинке стула. Туда одежду бросать было удобнее, на крышку сундука, покрытую белой кружевной бельгийской скатеркой, которую мама раньше два раза в году стирала.

Опустив ноги на пол, Самсон еще пару минут посидел на кровати, после чего встал и достал из кармана куртки бумаги, вытащенные у напавшего на него ночью неизвестного.

Первая же развернутая и прочитанная бумажка бросила Самсона в дрожь! «Предьявитель сего товарищ Мартенс Леонтий Адамович действительно есть помощник заведывающего Активной частью Особого отдела Всеросийской чрезвычайной комиссии при 3-й Армии. Коему все учреждения, как гражданские, так и военные, обязаны оказывать всяческое содействие при исполнении им служебных обязаностей, как то: арестовывать указанных им лиц, по первому его требованию проводить обыски и выемки, проверять документы у кого он найдет нужным. Товарищу Мартенсу разрешается ношение и хранение всякого рода оружия и беспрепятственный и свободный проход и проезд». Приклеенную фотографию на левой стороне дополнительно прошили нитками, которые своими концами были вплавлены в красную сургучную печать выдавшего документ учреждения.

В голове зашумело.

«Это что же, я в чекиста стрелял?» — с ужасом подумал Самсон.

И тут же, словно в кинематографе увидев вчерашнюю ночь, вспомнил, что чекист стрелял в него первым. А вот почему он стрелял? Может, он сидел в засаде и перепутал Самсона с настоящим врагом?

Пальцы рук ощутили холод, и ладоням стало холодно. Соединил Самсон свои руки, стал тереть друг о дружку ладони, чтобы согреться. Взгляд его упал на кровать слева, где другие бумаги из кармана напавшего на него чекиста лежали. Опустив удостоверение с другой стороны кровати, Самсон поднес к глазам следующий документ.

«Мандат. Дан сей как удостоверение личности тов. Кириллову Михаилу Владимировичу, что он является членом Киевского Губернского Военно-Революционного комитета и членом Киевской Губернской Чрезвычайной комиссии, что подписями и приложением печати удостоверяется».

Следующий картонный документ оказался какой-то польской легитимацией на польском языке и на фамилию Будржевского, однако тоже без фотографии. А вот на последней бумажке фотография присутствовала. Этот документ удостоверял личность помощника начальника Киевских железнодорожных мастерских Кочевых Петра Филимоновича.

Мысли Самсона спутались. Он взял в руки первое удостоверение с красной печатью и последний документ. Фотографии оказались одинаковыми: квадратноликий мужчина среднего возраста с русыми волосами и немного презрительным взглядом светлых глаз. Один — чекист Мартенс, второй — помощник начальника железнодорожных мастерских Петр Кочевых.

Тяжесть в груди нарастала. Подумалось Самсону, что вчера, совершенно без всякого умысла, а только из-за отсутствия дров на электростанции он сорвал чекистам какую-то важную операцию. Об их операциях и облавах он уже слышал, но как-то жизнь уберегала его от роли свидетеля или, что хуже, подозреваемого. И вот совершенно нежданно-негаданно он стал больше чем свидетелем невероятной и трагической ошибки!

«Надо доложить Найдену», — решил Самсон. И сразу стало ему спокойнее.

«Честность — это лучший способ сохранения самообладания и самоуважения». Так говорил отец, когда видел, что маленькому Самсончику не хочется признаться в каком-то мелком проступке. Эти слова тогда казались Самсону странными и тяжеловесными. Он знал, что человека должны уважать другие люди, но не понимал: почему человек должен так же уважать сам себя? Теперь ему слова отца были понятнее, но сказать об этом отцу уже не представлялось возможным. Разве что на могиле на Щекавицком кладбище!

Собрав документы, а также опустив в портфель маузер с россыпью патронов, отправился Самсон в участок, даже не подумав о чае и завтраке. По поводу чая он, конечно, мог оставаться спокойным — Васыль чай разносил всем на втором этаже. Может, и на первом тоже, но жизнь первого этажа с канцелярией и камерой для дознаний Самсона интересовала не сильно.

Найдену, что-то писавшему, сидя у себя за столом в маленьком кабинете, неожиданный ранний визит Самсона пришелся не ко времени. Он попросил зайти через полчаса. И вот в эти полчаса пропал у Самсона весь запал выложить старшему товарищу ночное происшествие как на духу. Может, поэтому рассказывал через полчаса Самсон Найдену о перестрелке возле церкви путанно и сбивчиво. Однако вроде никаких деталей он не упустил и на стол Найдену выложил из портфеля маузер с патронами и все взятые из кармана раненого бумажки.

— Прикажете написать все? — спросил он в конце.

— Погоди! — остановил его Найден.

Изучил документы, покрутил в руках маузер — левая рука уже была не на привязи к шее, а значит, ранение оставило Найдена в покое.

— Ничего не пиши! Это оставь мне! Я узнаю! Потом подумаем! — сказал он, не скрывая озабоченности.

Перед обедом читал Самсон несколько десятков заявлений потерпевших о новых кражах и грабежах. Ничего вроде бы особенного в этих заявлениях он не вычитал, но отметил про себя, что написаны они все весьма грамотно, что говорило о хорошем образовании потерпевших.

— Такое чувство, что теперь только грамотных грабят, — сказал он, возвращая пачку бумаг Васылю.

Тот посмотрел на Самсона хитрыми глазками.

— Так ведь безграмотные и не напишут! Утрут слезу и дальше пойдут! — сказал он.

— Но ведь у безграмотных и красть нечего! — ответил на это Самсон.

— Как сказать, как сказать! — многозначительно, уходя, протянул главный по чаю.

Провожая его взглядом, Самсон обратил внимание на беззвучность его сапог. То есть скрипеть-то они поскрипывали, но сам шаг был тихим. Значит, не носил он железные набойки!

Закрывшись на крючок, Самсон стянул с ног сапоги и с помощью штатной отвертки для сборки-разборки нагана освободил подошвы сапог от звонкого железа.

«Теперь меня ночью никто не услышит!» — подумал.

На обед удалось ему уговорить Холодного составить ему компанию. И отправились они в советскую столовую. В обмен на талончики с печатью получили по миске горохового супа и по тарелке кукурузной каши с куском селедки. На запив — по стакану узвара.

Похлебывая суп, рассказал Самсон бывшему батюшке о странном поведении немецкого портного, который не захотел получать обратно украденные выкройки.

— Так может, ткань и до этого краденой была? — предположил Холодный, почухивая нежную бледную кожу чисто выбритых щек. — Или испугался, что арестовывать его пришли? Может, рыльце у него и так в пушку!

— А еще я другое спросить хотел, — задумался вслух Самсон, подняв взгляд на сидевшего напротив. И тут, как назло, спросил он совсем не то, что имел в виду: — Можно ли в нынешнее время венчаться не в церкви?

Холодный чуть не поперхнулся супом. Откашлялся, но на лице возникла довольная улыбка.

— Конечно, — сказал он, отпивая из стакана узвар. — Знаю я одного батюшку-атеиста. Артемием звать. Он себе часовенку на Собачьей тропе построил, за ночлежным домом и покойницкой. Он там разъяснения тем, кто в Печерскую лавру идет, дает по поводу Бога и молитв.

— Какие разъяснения?

— Ну как проповеди против Бога! Объясняет, что зря они туда идут и что молитвы их надеждам не помогут!

— Так если он будет венчать, это ж все равно в церкви? — не понял Самсон объяснений Холодного.

— Часовня священника, который не верит в Бога, церковью не является. Это же почти советское учреждение!

— Но если учреждение, то у него должна быть печать для скрепления входящих в союз?

— Про печать не знаю, — признался Холодный. — Но мы же там недалеко в патруль ходили! Можешь подойти и спросить. Токо смотри, чтоб собаки не покусали! Там их множество! Запомни: отец Артемий.

— Я запомнил, — закивал Самсон и снова промелькнуло у него в мыслях, что за главный вопрос он к Холодному имел: — А я тут еще об одном деле думал… Зачем человеку много краденого серебра?

— Краденого? — Холодный задумался. — Если б не краденое, то монастырям всегда надобно много! Для окладов, для крестов… А краденое — не знаю. Может, чтоб в свой колодезь бросить для очистки воды… Но это вряд ли! Такое раньше делали!

— А если человек в вампиров верит и их боится? — спросил Самсон. — Будет такой человек серебряные пули против вампиров лить?

Холодный тяжело вздохнул.

— Ну не знаю, — сказал неуверенно. — Людей обескровленных всегда находили! Может, и есть вампиры. Кто их знает? А про пули серебряные я даже в газете читал! Но давно это было! Там сосед соседа серебряной пулей в сердце убил и сказал, что тот был вампиром. Однако доказательств никаких не нашли.

— Доказательств, что сосед вампиром был? — уточнил Самсон.

— Да, — кивнул Холодный. — Если вампиры и есть, то они очень к себе располагают! Приятные и умные люди. Им же главное жертву к себе завлечь! Они в чужих домах кровь не пьют.

— Откуда это вам известно? — удивился таким точным знаниям собеседника Самсон.

— Ну это говорят так на улице! А я сам в это не верю. Такие мысли из-за темноты в голове появляются.

Перед вечером зашел к Самсону Васыль без чая и сказал, что с полуночи опять пойдут они с Холодным в патруль. И еще красноармейца им дадут с ружьем. А до вечера Самсон может домой сходить.

Домой Самсон решил не сходить, а поехать. Вместе с сундуком. Подводу нашел легко, наперед извозчику заплатив. А когда сундук они вдвоем с Васылем на улицу сносили, то услышал Самсон среди общего галдежа и шума, из открытых дверей первого этажа доносившегося, как сказал кто-то кому-то: — Гляди! Одноухий-то себе добра краденого целый сундук реквизировал!

Застряли в голове у Самсона эти слова до полуночи. И уже когда отправлялись они в патруль, приказал он красноармейцу Семену пойти на первый этаж, где прикомандированные солдаты поручений и выходов на аресты ждали, и сказать громко, чтобы каждый услышал, что сундук, который Самсон на подводе из участка забрал, его собственный и только по ошибке в его квартире изъятый, о чем есть понимание и резолюция товарища Найдена.

Глава 25

Вежливый стук в двери легко пробудил Самсона. Сон у него после выхода в ночной патруль крепостью не отличался. Тело, конечно, требовало отдыха, но голове спать все равно не хотелось. Голову мысли беспокоили. Мысли и свежие воспоминания о прошедшей ночи, на протяжении которой встретились им три других патруля, включая один «китайский». И, конечно, при каждой такой встрече проверяли патрульные документы друг у друга. Но у Самсона все эти удостоверения и подтверждения личностей теперь полного доверия не вызывали. Перед глазами всплывали бумаги Мартенса-Кочевых, человека с двумя фамилиями, одним лицом и одним маузером. Думал он, что если к фотографии можно другую фамилию подставить, то что уж говорить о документах, в которых нет фотографий? Как таким документам доверять? По печатям и подписям? Так этих печатей и подписей сотни и тысячи. Почему-то только бумаги китайских красноармейцев не вызывали у него сомнения. Да и вообще китайские имена, написанные русскими буквами, вызывали даже уважение, а иногда и восхищение. А еще в правой ушной раковине до сих пор гремело эхо убегающих ног. Они такое эхо несколько раз слышали, но в погоню не отправлялись. Потому что непонятно было, откуда и куда убегает кто-то по киевской темноте. А вот последнее эхо самым громким оказалось, и там вроде бы и понятно было, куда за убегающим бежать. Но все равно они не стали преследовать неизвестного. Вот если бы он выстрелил, а потом убежал! Но ведь выстрела не было. Были другие выстрелы, более далекие, то ли от Днепра, то ли с Печерска. Однако они только подчеркнули то, что и так всем троим в патруле ясно было — вместе с таянием снега и льда оттаяла замершая было на зиму нечисть. И пошла эта нечисть красть, грабить и убивать чаще обычного. Тех, кто крал, было больше, и так уж случилось, что именно их кражи казенных дров на вокзалах и станциях лишали город ночного фонарного освещения, делая грязную грабительскую работу проще и легче.

Деревянный пол уколол мелким холодом босые ступни Самсона. Спал он не раздевшись, а только разувшись, поэтому, пошатываясь, сразу в коридор вышел и двери открыл.

— Тут к вам Наденька с молодым кавалером! — объявила ему вдова дворника и сама же посторонила его, проходя в коридор и заводя за собой упомянутую пару.

Наденька в расстегнутом полушубке улыбалась. Молодой мужчина в необычной черной тканевой куртке, по покрою напоминавшей обычную кожанку, и в коричневой кожаной фуражке приветственно кивнул Самсону и тут же протянул ему руку.

— Валерьян Поддомов, — представился он. — Я Надежды начальник, она сказала, что могла бы вас тут уплотнить! Решил посмотреть, все ли у вас в порядке.

— Да все в порядке, — заверил его Самсон и зевнул.

Остановились в гостиной. Валерьян Поддомов заглянул через открытую дверь в спальню, где у кровати сапоги валялись. Самсон тут же ее прикрыл.

— Вот, видите, две печки! — обратил он внимание начальника Надежды на источники квартирного тепла.

— А ретирада работает? — спросил тот, обернувшись в сторону коридора.

— Конечно! — Самсон повел всех за собой к кухне, открыл дверь в туалетную комнату, потом показал и ванную. — Вода, как знаете, теперь не всегда есть.

— А где же вы Надежду определите? В какой комнате?

Вдова рыскала взглядом по всем закоулкам квартиры, что Самсону не понравилось. Она ведь уже бывала у него тут, и в прежние свои захаживания никакого любопытства к квартире не проявляла, но теперь ее глазки бегали.

Вернувшись в гостиную, Самсон глянул на буфет, за которым скрывалась дверца в спальню покойной сестры. Потом перевел взгляд на шкаф, надвинутый на дверь в спальню родителей.

— Не больно-то у вас просторно, — с сомнением произнес Валерьян Поддомов.

Самсон опять задержал взгляд на его странной, словно собственноручно сшитой куртке. Показалось, что видит он на ней какой-то узор черным по черному. Словно бы кресты!

— Помогите! — попросил он начальника девушки и подошел к левому боку шкафа. — Давайте его отодвинем.

— Не пустой он у вас, — выдохнул Валерьян, когда они переместили одежный шкаф под правую стенку, где теперь он между двух окон, выходящих на улицу, стоял, частично правое из них перегораживая.

Самсон открыл ранее спрятанные шкафом двери. Там, в просторной спальне родителей посередине стояла широкая кровать. Слева от нее — туалетный столик с зеркалом, два стула, этажерка со стеклянными парфюмерными пузырьками и пудреницами.

— Ой как мило! — всплеснула ладонями Надежда. — Правда же? — она обернулась к начальнику.

— Ей-богу, мило! — согласился Валерьян. — Мы с женой тоже семью одного кондитера уплотнили, тут недалеко. Но обстановочка у нас куда беднее этой!.. Так что, Надежда Трофимовна? Будете въезжать?

— Буду-буду!

— Ну, спасибо! — снова протянул Валерьян руку Самсону. — Я ордер на доселение выпишу и с печатью и подписью через Надежду Трофимовну передам!

— А скажите, — взгляд Самсона уже в третий раз остановился на куртке визитера. — Это вы сами сшили?

— Что вы! — рассмеялся начальник девушки. — Нам на службу для сотрудников реквизированные подрясники из Выдубецкого монастыря привезли. По два на каждого выдали. Вот я портному отнес, а он мне из них куртку пошил. Внутрь ватин заложил, чтобы теплее было.

— Вот как! — закивал Самсон и вспомнил немецкого портного, а следом и выкройки костюмные вспомнил, которые в саквояже-бауле до сих пор лежали.

Перед обедом в участок вернулся. Доложился Найдену и, попросив красноармейца Семена привезти для допроса Федора Браваду, зашел в безоконное помещение со стулом, столом и табуреткой на цепи.

Федор в этот раз выглядел получше. То ли синяки с лица сошли, то ли дали ему старательно и с мылом умыться. Уселся он на табуретку и насупился, глядя на Самсона. Это выражение его лица Самсону не понравилось. Отозвал он красноармейца Семена к двери и шепотом попросил сходить к Васылю и чаю попросить.

Так сидели они вдвоем с Федором в мрачной комнате и молчали, пока красноармеец железную кружку с чаем не принес. Тогда Самсон передал кружку Федору. Тот лицом выразил удивление. Связанные в запястьях веревкой руки поднял. Схватил горячую кружку и на колени опустил.

— Скажи, — обратился к нему Самсон, — сколько портных вы ограбили?

— Не упомню, — ответил Федор. — Я ж говорил, что к двум вломились, но там у них ничего ноского не было.

— А того портного, у которого выкройки и ткань забрали, вы видели? Был он там собственной персоной?

— Был, но прятался. За креслом сидел.

— И что, ничего не сказал?

— Ругался.

— А ругался он на каком языке?

— На каком, я что, слушал его? Он ругался, когда Антон его прикладом ударил, а поначалу он вперед выпрыгнул и кричал!

— Но что он кричал? С акцентом? Или, может, по-иностранному?

— Да швалью нас ругал и еще как-то! Точно, одно слово нерусское было! Какое-то «швайсе»…

— Может, швайне или шайсе? — уточнил Самсон.

— О! Точно! Шайсе!!!

Самсон удовлетворенно закивал. Потом написал на листке свои вопросы и ответы Федора и решил поменять тему допроса. Опять про серебро и Якобсона спросил. Но тут замолчал Федор намертво. Даже лицо от допрашивающего отвернул в сторону красноармейца Семена. Стал на него смотреть и на ружье, столбиком стоящее и штыком в мрачный серый потолок тыкающее.

— Ну ладно, пей свой чай! — смирился Самсон с тем, что разговор дальше не пойдет.

После обеда в подвале для арестованных бунт случился. Дезертиры сильно конокрада поколотили. Так, что живого места на нем не было. Только Найден, сбежавший вниз и над головами из револьвера стрельнувший, спромогся арестованных успокоить. Отошли они под стенку, испугавшись свирепого блеска в его глазах. После этого смогли два красноармейца побитого конокрада к лестнице выволочь. Закрыли потом арестованных на замок, а Найден к побитому наклонился и спросил:

— Крепко тебе досталось?

Тот кивнул и попытался сплюнуть, но вместо этого кровавая слюна у него из уголка рта вниз потянулась.

— Вот что, — сказал Найден. — Отлежишься тут, а потом проваливай! Негде мне тебя держать! Еще раз поймают, сам поколочу! Понял?

Конокрад едва заметно приподнял голову, снова пытаясь кивнуть. Промычал что-то.

— Подтолкни его под стенку! — скомандовал Найден караульному. — Как отлежится и сможет уйти — пусть уходит! Не задерживать!

Под вечер дезертиров забрали, а вместе с ними и Антона с Федором. Повезли на грузовике с охраной.

— По этим двоим дело закрой, — сказал Самсону Найден, зайдя в кабинет и бухнувшись в кресло. — Напиши, что согласились искупить кровью!

— Слушаюсь, — кивнул Самсон.

Дело, все дванадцать его листов, лежали на столе: и протоколы допросов, и описи краденого и возвращенного потерпевшим.

— Сошьешь и в коробку! — добавил Найден. И вдруг задумчиво в потолок посмотрел, на слабо горящую лампочку в зеленом абажуре. — С документами твоими интересная история, — усмехнулся он и опустил взгляд на Самсона. — Все подделанные! Нет в природе ни чекиста Мартенса, ни Кириллова, ни поляка Будржевского, ни Кочевых! То есть в природе они могут и существовать, но в другой природе, не в нашей. Так что неизвестно, кого ты убил!

— Убил? — Самсон напрягся. — Я ж не убил, я ранил!

— Три пули в сердце и четыре в живот? Ранил? — рассмеялся Найден. — Пасечному рассказать — не поверит! Он думает, что лучше всех у нас в участке стреляет! А вот и неправда!!!

— Так он же стонал! Его нашли убитым?

— Нашли. Даже сфотографировали. За покойным никто не пришел, вот и отдали пока студентам-медикам! На Фундуклеевскую отвезли! В покойницкий театр!

— А можно мне еще один допрос по делу красноармейцев провести? — обратился Самсон. — Только не этих двоих, что увезли, а портного, которого они ограбили? Больно он перепугался, когда я выкройки хотел ему вернуть… К тому же он немец!

— Да он просто нашей власти боится! Пол-Киева ее боится! — сказал Найден.

— Холодный думает, что то, что у него украли, тоже краденым было! — ответил на это Самсон.

— Так ты хочешь его припугнуть, чтобы еще одну кражу раскрыть? Холодный так считает? — опустил Найден взгляд в пол, губы скривил, словно о чем-то неприятном задумался. Минуты через две ожил. — Ладно, возьми красноармейца да арестуй этого немца на денек! Он тебе сразу все свои страхи и выложит! И сам больше кражи не ищи! А то наберем опять целый подвал сброда, а они тут друг другу горлянки перережут!

Около девяти вечера прошил Самсон документы дела грубой серой ниткой и хотел уже было иголку ножом отрезать, но тут про портного вспомнил. А вдруг тот что интересное расскажет? Тогда надо будет еще один протокол сюда, в дело вшивать!

Сунул он дело, из которого нитка с иголкой болталась, в верхний ящик стола. Раскатал полоску мягкой мастики, прилепил к краю ящика и печать в нее свою вдавил.

Бесфонарная темень снова окутала Киев страхом и ощущением опасности. По безлюдным улицам изредка проезжал, дрожа светом желтых фар, служебный автомобиль. А Самсон с грозно висевшей с ремня на правом боку деревянной кобурой и красноармеец Семен с винтовкой за плечом шли на Бассейную. Сапоги Самсона ударялись подошвами о булыжную мостовую гулко, но не звонко. Это Самсона радовало. А еще его радовало, что так же гулко, но не звонко стучали по дороге подошвы сапог Семена. Потому что звуки их служебного присутствия не врывались в гудящую тишину города, а вплетались в нее.

Нужные двери Самсон нашел сразу, и они вдвоем поднялись почти на ощупь по деревянной лестнице на второй этаж. Самсон постучал в дверь портного сначала вежливо, а потом громко. Показалось ему, что услышал он из-за двери какие-то звуки — то ли шаги, то ли от перестановки стула. Но двери никто не открывал. И тогда забарабанил Самсон по ней двумя руками.

— Кто есть там? — наконец прозвучал знакомый голос.

— Из милиции! — крикнул ему Самсон. — Помните, я вам выкройки приносил! Откройте!

— Я уже спал! — сказал портной.

— Откройте! — настойчиво повторил Самсон. — Мне надо задать вам два вопроса.

За дверью снова словно сдвинули по деревянному полу стул. Но тут послышался легкий скрежет ключа, отпирающего замок. Самсон сделал шаг назад, не помня, в какую сторону открывались эти двери.

Двери открывались наружу. Но поначалу в открытом проеме показалась рука с горящей керосиновой лампой. За ней выглянуло перепуганное лицо.

Самсон схватил портного за кисть руки, выхватил лампу, отчего стеклянный колпачок слетел с нее и вдребезги разбился под ногами.

— Вы арестованы! — заявил он.

И тут словно портного кто-то толкнул в спину и он навалился на Самсона всем своим весом. Тут же прозвучал выстрел, и глаза портного замерли, а вес его стал еще более нестерпимо тяжелым для Самсона. Он начал оседать вместе с портным, и тут из-за его спины выскочил человек в пальто, и Самсон от неожиданности шагнул назад, наткнувшись своей спиною на перила и едва удержавшись на краю верхней ступеньки лестницы. Он видел в свете керосинового мечущегося, не защищенного более стеклянным колпачком пламени человека, лица которого невозможно было разглядеть. Только силуэт фигуры и вытянутая вперед рука с наганом или маузером. И дуло смотрит Самсону в грудь. Самсон отпустил портного, который, упав, занял почти всю площадку перед распахнутой дверью. Оставались Самсону, может, секунда или две жизни, но в этот момент красноармеец Семен, стоявший под стенкой справа, схватил руку с оружием, и завязалась борьба, очень короткая. Невидимый человек как-то вывернулся, выстрелил в Семена и с грохотом понесся вниз по лестнице. Громыхнули двери.

Порыв ворвавшегося с улицы ветра задул керосиновую лампу. Стало совсем темно и тихо. Самсон опустился на корточки. Ощупал руками лежавшие тела — красноармеец, падая, придавил лицо портного прикладом винтовки. Оба были мертвы.

Глава 26

Теплые лучи солнца дотянулись и подкрасили золотом горы черной земли, выкопанной для просторности братской красноармейской могилы на левом дальнем краю Александровского парка, далековато и от Александровско-Невской церкви, и от разбросанных вкруг ее старых могил. Играл духовой оркестр. Музыканты с обрюзгшими невоенными лицами одеты были в шинели и сапоги. Но головных уборов не имели и тоже не могли не ощущать макушками голов лучезарное солнечное касание, как не могли не ощущать и ветерок, ерошивший волосы. Третий день апреля мог бы остаться в памяти как изначальный момент весны, если бы не холодок, коим веяло со стороны обширной ямы глубиной не менее десяти аршин, на дне которой живые красноармейцы уплотняли лежавших в неотесанных сосновых гробах плечом к плечу мертвых.

Самсон не хотел считать гробы. Не хотел, но не получалось не считать. Двадцать два по дальнюю сторону длинной ямы, а значит, и двадцать два по ближнюю, не видимую им сторону.

Рядом стояла Надежда в стареньком, видимо, мамином пальто черно-серого цвета, с красным платком на голове. В глазах блестели слезы. Они выкатились, как только заиграл духовой оркестр.

Оркестр, доиграв «Вы жертвою пали», принялся выдувать другую, менее внятную, но все равно трагическую мелодию, похожую на слезливый романс.

Над головой Самсона каркнула ворона и неожиданно спрыгнула с веток на землю, прошлась вразвалочку между собравшимися в сторону могилы. Самсон удивленно следил за ней. Больше, казалось, никто не обращал внимания на черную птицу.

Музыка смолкла. На сбитые из досок небольшие подмостки вспрыгнул комиссар.

— Дорогие товарищи, — заговорил он. — Война забирает лучших. Враг не побежден. Он затаился и стреляет из-за угла. Но мы больше не будем этого терпеть! Еще год назад мы объявили врагам революции красный террор! И он поглотит их, пережует и выплюнет! И никто больше о них не вспомнит! А мы не забудем вас, наши погибшие герои! Мы возведем вас в сан красных святых, тех, кто не побоялся ради веры в светлое будущее пойти на жертву! Вы жертвою пали в борьбе роковой! И борьба продолжается! И уже пришли те, кто займет ваше место в строю! Мы — неистощимы! Мы непобедимы! Мы обречены победить, чего бы это нам ни стоило! Ура!!!

После его «Ура!!!» снова заиграла музыка, красноармейцы и командиры сняли фуражки. Десяток лопат засверкал на солнце клинками, и застучала по гробам возвращаемая в яму земля.

Чья-то тяжелая рука легла Самсону на плечо. Он вздрогнул от неожиданности, обернулся. По правую сторону от него остановился Найден. Он уже убрал руку, но, поймав взгляд Самсона, малозаметно и уважительно кивнул.

— Здесь будет кладбище героев, — сказал он негромко. — Славное место для памяти! Над Днепром.

— Он хотел меня спасти, — грустно проговорил Самсон, вспоминая Семена.

— Он тебя спас! — поправил Самсона Найден. — В этом и есть простой человеческий героизм. А ты бы его спас, если бы в него стреляли?

Самсона словно паралич мысли разбил. Он в этом вопросе не вопрос услышал, а неприятное для него утверждение.

— Не знаю, — признался после недолгой паузы.

— Да это я просто, — мотнул головой Найден. — Я вот и себя на его месте представил! Понимаешь, он сделал это потому, что не думал. Только не думая наперед можно совершить геройство, спасти кого-то! А если привык думать и не можешь не думать наперед, то и не получится…

Самсон кивнул. С этим он не мог не согласиться. И внезапно понял, что иногда мысли мешают. Именно тогда, когда что-то важное можно сделать, только если не думаешь!

— Зайдемте к нам на минуту, — предложил Самсон Найдену и проверил взглядом: услышала ли его приглашение Надежда.

Она услышала, наклонилась чуть вперед, заглядывая Найдену в лицо.

— Да-да, давайте к нам зайдем!

Найден согласился.

— Там на хозяйстве Пасечный, с пополнением работает! — объяснил он скорее сам себе кратковременное отклонение от служебных обязанностей, на которое ввиду траурных событий согласился.

В квартиру к Самсону он зашел так, будто сто раз тут бывал. Даже по сторонам не посмотрел. Нашел взглядом стол в гостиной, уселся.

Выпили они втроем по рюмочке медицинского спирта, который папа Надежды с дочкой передал. Не закусывали. Молчали.

— Трудно будет Киев отстоять, — проговорил вдруг Найден. — Окружили нас бандиты! И от Борисполя, и от Святошина… То они с нами, то сами по себе… Вылазки на окраины делают, грабят. Нам бы армию усилить!

Самсон тяжело вздохнул.

— А у Семена жена была? — спросила вдруг Надежда.

Самсон молча поднялся, сходил в спальню и взял на подоконнике бумаги, вытащенные из кармана шинели убитого красноармейца. Кроме удостоверения личности и пропуска на хождение по Киеву в любой время ночи хранил Семен в кармане и фотографию жены — простенькой, тонколикой женщины с чуть вздернутым кверху носом. Опустил Самсон эти бумаги на стол. Надежда сразу к фотографии рукой потянулась.

— «Милому супругу Семену от вечно тоскующей жены Зинаиды», — прочитала она дрожащим голосом. Снова побежали у нее слезы по щекам. — Никогда я не выйду замуж! — проговорила она. — Незачем такое горе на свои плечи взваливать…

Самсон посмотрел на нее, широко открыв глаза.

— Наденька, что ты говоришь!

— Не хочу быть вечно тоскующей! — пояснила она едва слышимо.

Найден глянул на Надежду критически. Поднялся из-за стола, перевел взгляд на Самсона.

— Пора нам уже! Помянули, и в бой!

— Мне б туда наведаться, — Самсон тоже поднялся на ноги, но менее решительно. — Обыскать мастерскую портного надо! Может, найду что-то важное!

— Ну так пойдем, я ордер на обыск выпишу!

— А вдруг кто-то раньше залезет?

— Там же опечатано!

— Но караульного же нет!

— Караульного нет, — согласился Найден. — Хорошо, иди! Вечером ордер выпишу, все равно надо к делу подшить.

— Это же к тому же делу по красноармейцам-дезертирам? — уточнил Самсон.

— Ну что у тебя в голове? — рассердился Найден. — Все в одну кучу валить хочешь! Нет, это новое дело об убийстве, о двойном убийстве! Понял?

Самсон кивнул.

Солнце продолжало греть булыжники мостовой и стены домов. Среди встречных попадались только плохо и бедно одетые прохожие, хотя лица некоторых выдавали в них участников маскарада, в котором никто не хотел выделяться костюмом. Только солдаты и командиры не притворялись, что они не солдаты и не командиры. Ходили привычно быстро, словно только по службе. И сидели в машинах и на пролетках тоже с видом озабоченным и занятым.

Мимо прозвенел трамвай-семерка, огибая крытый Бессарабский рынок, и какая-то женщина уставилась на Самсона из его окошка так, словно старого знакомого увидела. Свернул трамвай на Круглую Гору.

Печать с дверей в швейную мастерскую Бальцера никто не срывал. Может, сюда и не подходил никто в последние два дня. Кто его знает? Открыл Самсон двери, зашел внутрь. Мертвая тишина мастерской напомнила о трагическом конце портного и Семена. Захотелось помянуть их минуткой скорбной мысли.

Заглянул Самсон во все коробки и ящики мастерской, перелопатил два десятка больших отрезов тканей. Потом снял простыню с ножной швейной машинки и увидел под ее иглой три кусочка уже знакомой ему йоркширской черно-коричневой шерсти, по которым мелом циферки, линии и стрелки означены были. Эти выкройки словно сродни были тем, от возврата которых Бальцер так резко отказался. Свернул их Самсон трубочкой и в карман кожанки сунул. Из бокового ящичка швейного столика вытащил Самсон пачку исписанных карандашом бумажек и два блокнота. Прошел в жилую часть помещения. Там оказалась комнатка с железной кроватью, кухонька с дорогой двухъярусной керосинкой, туалет с умывальником и тазом. В комнатке под кроватью обнаружились два фанерных чемодана. Один на замочке, а второй ремнем перетягивающим закрыт. В том, что на замочке был, обнаружил Самсон не только немало «керенок», «думок» и карбованцев, но и немецкие марки. А также маленький дамский пистолет и кинжал с гравировкой «Got mit uns» вдоль лезвия. Во втором чемодане кроме личной одежды, слишком простоватой, как для портного, ничего другого Самсон не нашел. Вспомнил он тут, что карманы убитого портного не проверил. Странно было, как он еще успел карманы шинели Семена прощупать и бумаги вытащить? Это ж в полной темноте и в оглушенном от выстрела состоянии ума!

Все, что заинтересовало Самсона, сложил он в один чемоданчик и, запечатав за собой двери, ушел.

Уже в участке вытащил из саквояжа-баула выкройки, приложил к ним вновь найденные кусочки. Присмотрелся к рисункам мелом и понял, что нашел у Бальцера выкройки карманов пиджака. Представить себе эти карманы по выкройкам он не мог, но сомнений в своей правоте у него не возникло.

Вспомнились вдруг слова портного Сивоконя, который эти выкройки просмотрел. Что он там по поводу размера сказал? Что это для «пухлого недоросля» шилось?

Напряг Самсон свою память. Лицо Бальцера вспомнил, когда тот с керосиновой лампой в руке двери ему открыл. И потом, не без труда, вспомнил он тот момент, когда после выстрела Бальцер падать на него начал и как за его спиной фигура стрелявшего возникла. Высокая, крепкая, истуканистая. Ведь как легко он вывернулся, когда Семен его схватить попробовал. Вывернулся, выстрелил в Семена и по лестнице с грохотом вниз побежал.

Вспомнил Самсон и грохот этот гулкий по деревянной лестнице. Значит, тяжелым был бегущий. И когда, перепрыгивая две или три ступеньки, падал он ногой на третью или четвертую, грохот и гул заполнял парадное с новой силой.

Внезапная догадка изумила мысли Самсона. Тот, кто убил портного и Семена, тот и должен был этот костюм носить, если бы не вмешались тут красноармейцы Антон и Федор, которым для дезертирства домой цивильная одежда понадобилась! Вот оно как!

Самсон откинулся на спинку стула. Расстегнул ремень с кобурой и опустил на пол. Посидел так минут пять. А потом спрятал выкроенный, но не сшитый костюм обратно, а из чемодана бумаги и блокноты Бальцера достал. Опустил их на стол чуть левее от кожаного подкладочного квадрата для ведения дел. А на квадрат положил чистый оборот от старого жандармского циркуляра. Вывел на нем карандашом: «Дело об убийстве красноармейца Семена Глухова и портного Фридриха Бальцера, немецкого подданного. Начато 3 апреля 1919 года».

Глава 27

В пятницу вечером уставший и обеспокоенный Самсон принимал гостей — родителей Надежды, привезших на подводе чемодан и сундук ее вещей.

Вдова дворника выскочила на улицу, чтобы успеть получше рассмотреть вещи, прежде чем их подняли в квартиру Самсона.

Трофим Сигизмундович с ней поздоровался почтительно, но когда узнал от Самсона, кто она, взгляд его в сторону вдовы более уважения не выражал.

Вдова крутилась и на лестнице под ногами, словно ожидала, что Самсон и ее позовет в квартиру. Однако он был занят куда более серьезным вопросом, а потому, видя ее, только раздражался.

Ужин приготовить ему и Надежде не удалось, слишком много у обоих было работы. Но по дороге домой заехал Самсон на пролетке в советскую столовую на Крещатике и уговорил насыпать ему в казенную кастрюлю перловой каши со шкварками на четыре обеденных талона. Молодая повариха, понимая, что перед ней представитель власти и порядка, сыпанула ему каши, скорее всего, талонов на шесть! Но, конечно, никакого супа или компота не предложила. Да и если бы предложила, не довез бы он жидкой еды до дома без потерь. И вот пока грелась каша со шкварками на кухонной плите, думал лихорадочно Самсон о том, что нет у него казенки! Полбутылки любимой отцом ореховой настойки сохранилось, но ставить на стол полбутылки было неприлично. Думал сначала Самсон к вдове спуститься и у нее попросить, но вдова казенке предпочитала самогон и горькие настойки, которые и дешевле выходили, и по вкусу простонароднее. В конце концов, уже открыв дверцу буфета, остановил свой взгляд он на графине, и тут все решилось само собой. Ореховая настойка, оставив в бутыли ореховый жмых, перелилась в графин и приобрела достойный вид.

Надежда завела пока родителей в свою комнату, бывшую спальню покойных родителей Самсона. Оттуда через минут пять вышел Трофим Сигизмундович и объяснил, что дочка к столу переодевается.

Самсон тут же представил себе, как Надежда перебирает платья и юбки в привезенном только что сундуке и примеряет их, наклоняясь к зеркалу на туалетном столике. А потом, должно быть, у мамы одобрения спрашивает.

Вскоре уселись они все за стол. И Надежда в темно-синей, ниже колен юбке и белой блузке, и мама ее Людмила в черной юбке и теплой кофте зеленого цвета, ну и, конечно, Трофим Сигизмундович в своем костюме с носовым платочком, торчащим из нагрудного кармашка пиджака.

Кашу со шкварками ели радостно. Надежда с мамой от настойки отказались, так что попивали ее Самсон и Трофим Сигизмундович вдвоем.

— Спится тут сладко, — говорила Надежда. — Окошки во двор, а во двор никто зайти не может. Ворота на замке, потому что там два сарая — дворницкий и соседский.

— Два сарая! И не грабленных! — Отец девушки поднял вверх указательный палец правой руки. — Вот где порядок! У нас-то во дворе погреба, да только уже пустые и с замками вырванными!

— Ну что ж ты хочешь, Трофимушка! — ласково посмотрела на него жена. — У нас же Подол, а тут, наверху, за порядком лучше следят!

— Да, — кивнул Трофим Сигизмундович. — Пока ехали на подводе, пять патрулей насчитали. Три китайских и два обычных! Я, кстати, с китайским красноармейцем поговорил! Когда за хлебом ходил. Они, оказывается, железнодорожные строители! В Мурманск по царской концессии перед войной рельсы тянули! А потом война, революция. Вот они по войне и по революции до Киева добрались. Им тут нравится, но домой все равно хотят!

— Кто ж их сейчас отпустит! — усмехнулся Самсон. — Я бы их наоборот, всех в милицию взял!

— Ну в губчека китайцы уже есть, — подтвердил Трофим Сигизмундович. — Мне соседка пересказывала разговор двух чекистов на Житнем рынке. Так они спорили: кто лучше врагов пролетариата расстреливает? Солдаты-красноармейцы или китайцы? И один сказал, что китайцы лучше! Что у них никогда руки не дрожат и мускулы лицо так неподвижно держат, будто они собою саму Фемиду являют!

— Ой, Наденька! А ты рассказывала Самсону о вашей великой работе? — вскинула Людмила восторженный взгляд на дочку. — А то сколько можно о расстрелах! — Она тут же обернулась на мгновение, чтобы критическим взглядом супругу своему претензию высказать.

— Нет, не говорила, — призналась Надежда. — Мы о работе с Самсоном не беседуем! Он сразу задумчивым становится и замолкает! — Она одарила парня нежным взглядом. — У него-то работа совсем непредсказуемая!

— Ну у тебя тоже! — вставил отец.

— Почему? — не согласилась девушка. — У нас как раз предсказуемая! Потому что все на математике основано!

— Так расскажи! Вы ведь уже Киев пересчитали? — снова вступила в разговор мама.

— Переписали. А считать еще долго будем! — закивала Надежда. — Это же не простая перепись населения, как при царе было! Мы одновременно все дома и заводы замеряли, все помещения, все квартиры… Товарищи Биск и Двинянинов гигантскую работу организовали!

— Ну и сколько же нас в Киеве? Я уже забыл, ты вроде и говорила! — спросил Трофим Сигизмундович.

— Больше пятисот тысяч! — сказала Надежда.

— Это с красноармейцами? — поинтересовался Самсон, выказав лицом удивление.

— Нет, без красноармейцев!

— И что, без китайцев? — спросил отец.

— И без тех китайцев, которые красноармейцы, — ответила девушка. — А те китайцы, которые просто живут, конечно, посчитаны!

— А кого больше всего по национальности? — спросила мама.

— Русских! Потом украинцы и около двадцати процентов еврейского населения.

— А немцев много? — задумчиво спросил Самсон.

— Да откуда она помнит? — вступилась за замешкавшуюся вдруг с ответом Надежду мама.

— Отлично помнит! Не помнила бы, на работу не взяли! — встал на защиту дочери отец.

— Три тысячи четыреста! — наконец проговорила отчетливо Надежда. — Тех, кого мало, считать легче! — добавила она, улыбнувшись.

— А по профессии эти немцы кто? — взгляд Самсона вдруг стал очень сосредоточенным.

— По профессии мы не спрашивали. Только национальность, возраст и грамотность!

— Ну и как у киевских немцев с грамотностью? — не отставал от Надежды заинтересовавшийся вдруг переписью Самсон.

— Ой, там сложно, — Надежда неожиданно вздохнула. — По карточкам половина из них безграмотны! Но это они по-русски безграмотны, а на своем языке они очень грамотны! Но и у французов то же самое!

— А что, в Киеве и французы живут? — удивился отец.

— Да, но немного, чуть больше трехсот.

— Никогда бы не подумал! — воскликнул Трофим Сигизмундович. — Но, может, люди себя французами назвали, чтобы отличаться? А сами-то малоросы или караимы?

— Папа, если б было больше времени, то статистически можно было бы даже посчитать, сколько в Киеве лгунов! — Она засмеялась. — А на самом деле меня больше всего удивило, что у нас в городе есть умные улицы и глупые улицы!

— Это как? — не поверил Самсон.

— А так! Вот мы тут на одной из самых грамотных улиц живем! Подол только чуток глупее, а самая безграмотная в Киеве — это Приорка!

— А я там никого и не знаю! — развел руками отец девушки. — Даже и сказать нечего!

— Потому вы и не знаете никого! — улыбнулась ему Надежда. — Грамотные, оказывается, любят около грамотных селиться, а безграмотные возле безграмотных! Так и получается, что где-то улица умнее, а где-то совсем глупая!

— Ну нельзя так высокомерно! — не одобрила вывода дочери Людмила. — Безграмотный человек не обязательно глупый! Грамоте научиться можно! А вот ума набраться — это другое!

Разговор про статистику и Киев мог продолжаться бесконечно, но закончился тогда, когда Трофим Сигизмундович стал без устали зевать. Вышел Самсон с родителями Надежды в служебном виде и с наганом. Пролетку они только на углу со Степановской нашли, возле бань. К удивлению Самсона, бани работали, но, возможно, только для красноармейцев. Потому что как подошли они к пролетке, из дверей бани трое разрумяненных лицами солдат вышли в шинелях, но без оружия.

Извозчик, поняв, что не человека с наганом повезет, а почтительную пару, услужливо закивал, усадил Трофима Сигизмундовича и Людмилу и колени их дерюгой теплой прикрыл.

Застучали колеса пролетки по булыжнику к Галицкой площади. И подковы забили железом по камню, добавляя в вечернюю темноту шумной живости. Оглянулся Самсон по сторонам. Помытые солдаты уже с глаз пропали. Рядом, на Степановской, горел фонарь. И на Галицкой площади, куда Степановская выходила, светлее было из-за фонарей, которые, правда, из-за углов светили и потому сами в поле зрения Самсона не попадали.

Глава 28

Утром Самсону вспомнилось, как проснулся он однажды ребенком в той же своей спальне, в которой теперь жил. Проснулся от внезапного страха. И вышел он в гостиную, чтобы к родителям в их комнату попроситься. Остановился тогда перед закрытой дверью в их спальню, да так и не решился ни постучать, ни без стука открыть.

Вспомнилось это потому, что приснился под утро ему убитый красноармеец Семен, как он про Чернигов и про свою собаку рассказывал. Собака к ним попала беглая, безхозяйная, но дорогая — пудель черного цвета. На ней еще ошейник был кожаный и грязный. И вот прибилась она к ним, зайдя во двор дома через дырку, оставшуюся на месте снятой ворами калитки. С калитками тогда напасть в Чернигове была. Сначала все думали, что какая-то банда завелась, которая самые красивые калитки в городе с петель снимает и в другую губернию на продажу везет. Дело, значит, год назад было, в 1918-м. Только потом люди поняли, что калитки воруют, чтобы согреться! Чтобы дрова, вдруг такими дорогими ставшие, не покупать. Тогда уже некоторые хозяева сами свои калитки сняли и в сараях и погребах спрятали. Ну а те, кто позажиточнее был, стали лучше своих собак кормить, чтобы хватало у них сил лаем воров отгонять. Пудель, которого они как раз в это время приютили, вообще не лаял! Так что проку от него не было. Но не прогонять же скотинку только из-за ее бесполезности! Так и докормили они его до весны. К тому времени Семен своими руками простенькую калитку из старого забора сбил. Ее приподнимать надо было, чтобы открыть. Не держалась она на весу. Но зато до сих пор служит. Так Семен говорил. А собака, которая пудель, убежала потом. Или вспомнила, где прежний хозяин живет, или просто так, из-за того, что во многих людях и животных весной бродяжнический дух просыпается.

И так тронул Самсона этот вспомнившийся рассказ убитого Семена, что вышел он, не одеваясь, в гостиную и остановился перед дверью в спальню родителей. Как тогда, в детстве. И рука сама к бронзовой ручке потянулась. Но тут он словно очнулся, перепугался, вспомнил, что там Надежда в кровати родителей лежит и спит еще. Потому что рано. И за окном только-только рассвет зарождается. А она ведь уставшая! По ее рассказам, накануне вечером даже представить себе сложно было, как ей удавалось киевское население пересчитывать? Ну конечно, не одна Надежда там. Сама говорила, что было их не меньше трехсот, тех, кто опрашивал киевлян и всё важное про них записывал. Одна девушка из этих трехсот и его в марте опрашивала, так что есть в этой переписи и его, Самсона Теофиловича Колечко, след.

А еще немцы вспомнились, которых в Киеве больше трех тысяч и только половина из которых по-русски грамотны. А с немцев мысли Самсона на портного Бальцера перекинулись. И тут круг замкнулся. Понял Самсон, что хоть и не подсчитана полностью перепись киевских жителей, а уже она неправдива и неточна! Потому что Бальцер по этой переписи наверняка живой! А Семена в этой переписи нет. Так что не так она важна и точна, эта статистика! Но ведь не говорить Надежде об этом! Она не поймет!

Вернулся Самсон к себе, оделся. Захотелось ему справедливой мести за Семена! И понимал он, что только от него эта месть зависит. Найдену, у которого столько хлопот и проблем в голове, ни смерть Бальцера, ни смерть Семена близко на сердце не легла. А вот Самсону легла. И болит, как рана.

Рука при этих мыслях к ушной раковине потянулась, пальцы рубцы бывшего уха погладили. Зажила рана, хоть и осталась навсегда.

«Навсегда? — повторил мысленно Самсон это неприятное слово. — Нет, надо что-то придумать! Уродлив я без уха!»

Заглянул он в отцовский кабинет, вытащил из книжного шкафа жестянку из-под монпансье. Хотел было открыть, но передумал. Испугался. Испугался увидеть часть своего лица мертвой, скрюченной, как осенний лист. Только пальцем по жестянке постучал и прислушался. И понял, что не утратило его отделенное ухо своего удивительного дара — отдельно все слышать и его внутреннему уху услышанное передавать.

Это на лице у Самсона улыбку вызвало. Добрую и сдержанную.

Позже взял он саквояж-баул с выкройками Бальцера и к Сивоконю на Немецкую на пролетке приехал.

Портной отца встретил его радушно, одет был в рабочий фартук.

В мастерской понял Самсон, что у Сивоконя заказ. На швейном манекене был надет недошитый френч малого размера, который застегнуть на манекене никому бы не удалось.

— Есть работа? — спросил Самсон.

— Есть, — кивнул портной. — И слава богу! Хоть и не деньгами заплатят, а дровами и едой. А что вас ко мне привело? К Бальцеру заходили?

— Да, — кивнул парень. — Заходил. Два раза. Убили его, когда я в третий раз к нему пришел. При мне убили. Я чудом живым остался.

Сивоконь тяжело вздохнул.

— Я вот френч тоже красному комиссару шью. Китайскому.

— А! — понял Самсон. — Да, они все страшно худые. Недоедают…

— Это у них в культуре. Для выносливости и для выхода из сложных ситуаций. Он мне объяснил.

— Я вас тоже о работе попросить хотел!

— Костюм отцовский на вас перешить? — попробовал догадаться портной.

— Нет. Вы можете костюм по тем выкройкам Бальцера сшить?

— А зачем вам? — удивился Сивоконь.

— Понимаете, мне кажется, что тот, для кого он костюм шил, и убил его и Семена. А так, когда костюм сшит, я лучше пойму его фигуру! Вы же сами сказали, что она особенная! Так что костюм важной уликой может стать!

— Ну доставайте! — кивнул портной.

Выложили они выкройки на большом швейном столе. Сивоконь умело и быстро все три части костюма как бы собрал. Последние найденные в мастерской Бальцера кусочки выкройки в руках с интересом покрутил, головой помотал. Потом еще разок все осмотрел.

— Да, размеры пекулярные[4]! У меня в жизни такие не попадалось! В высоту не больше пяти футов, а объема — пивной бочонок! Но ноги не толстые, — подошел он к выкройкам штанов. — Странная фигура, ломаная, словно два разных человека сложены: внизу один, а вверху другой!

— Ну это вы фантазируете! — покачал головой Самсон.

— Почему фантазирую? — серьезно возразил Сивоконь. — А может, штаны для другого человека шились?

Самсон внимательно осмотрел выкройки жилетки, пиджака, штанов.

— Ткань ведь одинаковая!

— Ткань одинаковая, — согласился Сивоконь. — А как же вы мне за работу заплатите?

— Выпишу у командира! Это же для следствия! Чтобы убийцу найти.

— Ну хорошо, — произнес тяжело Сивоконь. — Только ж вы мне заказчика на примерку приводить не будете! А мне надо, чтобы костюмчик сидел!

— Так а что? — не понял Самсон.

— Надо будет по размеру швейный манекен заказать! — Он кивнул на манекен с френчем для китайского комиссара.

— А что, дорого?

— Ну недешево!

— Заказывайте! Если вдруг не будет хватать служебных, я своими доплачу!

Найден, услышав о том, что Самсон собирается убийцу с помощью костюма ловить, долго не мог прийти в себя.

— Да кто так делает? — почти кричал он в своем маленьком, тесном кабинете. — Отпечатки пальцев надо снимать, а не костюм заказывать! Ты что, не знаешь?

— Ну я же раньше розыском не занимался, отпечатки искать не умею! — растерянно развел руками Самсон. — Вы же меня только на курсы стрельбы посылали!

— Там у Васыля несколько ящиков царских уголовных дел. Читай и учись!

— Хорошо, — согласился Самсон. — Но вы мне для портного деньги выделите? Там за костюм надо и за манекен!

— За какой манекен? — возмутился снова Найден.

— Ну вы что, не знаете, что для костюма манекен нужен? — искренне удивился Самсон.

— Я себе костюм никогда не заказывал! — сердито ответил хозяин кабинета. — А куртку мне базарный портной и без манекена сошьет, и без примерок! У хорошего портного глаз такой, как у опытного артиллериста! Сразу в точку! Да и почему я должен твоими убийцами заниматься, когда нас банды со всех сторон подпирают? Не сегодня, так завтра нам прикажут с чекистами на оборону выступать!

— Но я же ищу того, кто Семена убил, — Самсон посмотрел пронзительно Найдену в глаза. — Мы же с вами на похоронах были! Как же можно просто взять и забыть?

— Никто забыт не будет, — более согласительным тоном произнес Найден. — Деньги выделим, если будут. Но меньше, чем он захочет!

— Он пока не сказал, сколько хочет!

— Вот и не спрашивай! Пусть шьет, а потом разберемся!

Глава 29

Стариковатый Васыль, как оказалось, почти всю свою рабочую жизнь провел в этом же здании, сидя за столом канцелярии полицейского участка. Но узнал об этом Самсон только тогда, когда попросил Васыля о совместном чаепитии. Васыль покладисто принес две кружки и уселись они вдвоем в мягкие реквизированные у кого-то «излишние» кресла, хоть пить чай, сидя в них, и было весьма неудобно. Приходилось наклоняться вперед, чтобы случайно не налить себе на шею.

Первым делом Самсон поинтересовался, кто у них в участке за отпечатки пальцев отвечает.

— Никто, — усмехнулся Васыль и бросил на Самсона хитрый, прищуренный взгляд. — Это ж разве работа? То, что у нас сейчас происходит? — Видимо, забыв, что в правой руке кружка с чаем, Васыль чуть не сделал резкий жест, но вовремя себя сдержал, хотя на пол и выплеснулось полглотка. — Это революционная какофония! Оружия в руках немеряно, порядка нет, бандитов и грабителей в сто раз больше, чем было! Ну и, конечно, старых полицейских и следователей поразгоняли, только вон их подписи на старых делах остались!

— А ты знаешь, как отпечатки снимать? — перебил его Самсон.

— А почему я должен знать! Я же — канцелярская крыса! Я должен знать всё про точки и запятые и про правильность печатей! А чемоданчик дактилоскопический мне не положен!

— А у нас тут такой чемоданчик есть? — оживился Самсон.

— Да откуда же? Нестор Иваныч, когда участок первый раз громили, вместе с ним выскочил и деру дал! С тех пор и нету!

— Нестор Иваныч?

— Ну да, полицейский дактилоскопист! Он у нас пальцами преступников заведовал.

— А он жив?

— А кто его знает? Может, и жив, только вот где жив?

— А его адреса у вас случайно нет?

— А чего нет? Тут еще не все пылью покрылось, — постукал Васыль себя левым пальцем по виску. — Дионисьев переулок пять, квартира три. Я ж за ним, бывало, даже ночью ездил. Когда посылали. Только ж то ж в последний раз два года назад было!

— А давайте проверим! — предложил Самсон, глаза его заиграли огоньками азарта. — Вдруг нам повезет?

— Так вам чемодан нужен или он сам, Нестор Иваныч? — Тон Васыля стал более серьезным.

— Оба, — кивнул Самсон. — И сам Нестор Иваныч, и его инструментарий.

Уже через час, на пролетке обогнав трамвай «четверку», они свернули на Дионисьев переулок и остановились возле дома номер пять. Пасмурное небо обещало дождик, но обещало его уже с утра, и народ перестал поглядывать вверх, понимая, что обещания в нынешние времена ничего не стоят. Даже обещания природы.

Деревянные ступеньки, щедро проскрипев под ногами Васыля и Самсона, вывели их к обшарпанной двери на втором этаже. Номера на двери не было, но по всему было видно, что Васыль сюда захаживал. Ведь его рука потянулась к правому углу, над которым выше верхнего края коробки зияла дырочка в аккуратно вделанной в стену круглой железке, напоминавшей блюдечко для варенья.

Самсон понял, что хотелось Васылю дернуть за шнурок внутреннего звоночка, но шнурка теперь не было.

Растерявшийся Васыль напыжил губы, хмыкнул и трижды стукнул по двери ребром ладони.

— Все пообрывали! — буркнул он. — Шпана, наверное!

За дверью зашаркали шаги.

— Это кто? — раздался хрипловатый голос.

— Это я, Васыль, из участка!

Дверь открылась. Самсон, ожидавший увидеть древнего старика, удивился — перед ним стоял черноволосый невысокий мужчина с вполне моложавым лицом. Одет он был в домашние теплые шаровары цвета валенок и в черную кофту на больших пуговицах. Этот Нестор Иваныч выглядел моложе Васыля.

В коридоре Самсон заметил, что хозяин квартиры прихрамывает.

— Ну чего там, — говорил он, поглядывая с любопытством на молодого мужчину, пришедшего вместе со старым полицейским сослуживцем. — Проходите на кухню. Квартирка у меня крохотная. Только кровать и кухня!

— А куда же комната делась? — с удивлением оглянулся по сторонам Васыль.

— Отрезали! — сказал Нестор Иваныч и вздохнул. — От меня отрезали, досками забили, а прирезали ее к бывшим апартаментам Кривощекова. Там теперь общежитие командирских курсов.

— Ну хоть ретираду оставили? — спросил сочувственно Васыль.

— Оставили, — он кивнул на узкие двери в туалет. — Давно ты не заходил!

— Да сам видишь, как теперь! — присаживаясь на табурет, сказал Васыль. — Садись, чего стоишь! — глянул он на Самсона и указал взглядом на венский стульчик рядом со столом. Потом вернул взгляд на хозяина. — Это вот наш новенький следователь, так сказать, Самсон, вдруг про тебя спросил.

— Про меня? — удивился Нестор Иваныч и, заметив на кофте крупный окатыш шерсти, оторвал его и бросил под ноги.

— Ну про чемоданчик, про твою работу.

Нестор Иваныч оживился. Разговор зашел негромкий, но заинтересованный.

— А что, папиллярные узорчики больше никто не собирает? — спросил он, не поверив словам Васыля, что дактилоскописта в участке уже год, как нету.

— Нет, не совсем уж так, — мотнул головой Васыль. — Если что, то помогали нам из ЧК. Но так, чтобы свой и постоянный, такого после тебя не было!

— Так что, вам сказали за мной приехать и на службу вернуть? — с надеждой в голосе спросил хозяин.

Оба визитера отрицательно мотнули головами.

— Понимаете, мне по делу об убийстве на Бассейной надо было отпечатки снять, а никто не сказал! А сам я вообще специалист по электричеству, а не по убийствам, но так уж получилось… — добавил к жесту Самсон.

— А кого же там на Бассейной убили? — серые маленькие глазки Нестора Иваныча загорелись.

— Двоих, — пояснил Самсон. — Немца-портного и красноармейца из Чернигова, он со мной был.

— Значит, и вас могли убить?

— Могли, но красноармеец как раз в борьбу с ним вступил, с убийцей. В неравную борьбу.

— Угу, — закивал Нестор Иваныч. — Ну что я вам могу сказать?

— А вот если попросить вас туда поехать и отпечатки поискать? — Самсон заглянул в глаза хозяину заискивающе. — Что вы на это скажете?

— Ну если за пролетку туда и домой заплатите, то пожалуйста! Прискорбно ведь жить без смысла, когда смысл твоей жизни может пригодиться для доброго дела!

Извозчик, которому было обещано заплатить деньгами, матерился недолго и смотрел при этом на смущенного Самсона и на странного человечка с чемоданчиком с недоумением.

— Ради бога, покушайте! Это же тоже деньги! — повторил Самсон, которому действительно было стыдно, что в кармане вместо обычного бумажника, в который лучше всего помещались «керенки», оказались только талоны на обед с лиловыми печатями милиции.

— Да кто у меня их возьмет? — опять рыкнул извозчик, перестав материться. Но теперь он внимательнее всмотрелся в бумажки, поднеся их под самый свой нос.

— Возьмут! И в советской столовой на Крещатике, тут рядом, и на Столыпинской! Это же не расписки!

Извозчик помотал головой и стеганул кнутом свою лошадь. Рванул с места, более не оглядываясь.

— Вы извините, первый раз так вот деньги дома забыл! — обернулся Самсон к Нестору Иванычу.

— Да ничего, он себе брюхо набьет с радостью! Они ж хлеб любят, как корова сено!

Самсон еще раз тяжело вздохнул.

— Там по талонам обед без хлеба, хлеб докупать надо!

Прошли они к двери, за которой на стенке справа указующий перст с надписью «Ремонт одежды» предлагал подняться на второй этаж.

К ужасу Самсона, его мастичная печать с двери была сорвана и валялась под стенкой.

— Кто-то тут побывал! — обреченно произнес он и трагически посмотрел на спутника-дактилоскописта.

— Тем лучше, — улыбнулся тот. — Мне веселей будет!

В мастерской вроде бы все было так, как и в прошлый раз. Нестор Иваныч на весу достал из чемоданчика лупу на ручке, осмотрел в нее край швейного стола, после чего опустил туда чемодан и снова его раскрыл.

— Ну вы тут поработайте, а я в его квартиру загляну! — сказал ему Самсон.

В жилой комнате немца-портного бросилось ему в глаза темное пятно возле кровати. Опустился он рядом на корточки, дотронулся. Подушечкой пальца ощутил нечто клейкое, похожее на высохшую кровь. Тут еще одна вещь в глаза бросилась — в углу комнаты стояли вертикально грубые медицинские носилки. В прошлый раз там точно ничего не было!

Самсон подошел, взял верхние края двух окрашенных в коричневый цвет жердей, развел их в стороны, натянув между ними плотный брезент. Заметил, что двухвершковые рукояти имели необычную форму, неудобную для рук. Это как-то удивило его, и тогда он проверил нижние края жердей. Там тоже крайние два вершка были обтесаны в квадрат, который при переносе больного или раненого резал бы своими правильными углами ладони.

Озадаченный, Самсон оглянулся по сторонам и тут же обратил свое внимание на две коричневые деревяшки, похожие на боковинки от ящиков, только с прорезями. Поднял одну с пола и все понял — найденные им носилки могли использоваться и как носилки, и как походная кровать. Квадратно вырезанные двухвершковые края жердей входили в отверстия по краям деревяшек, которые становились спинками походной кровати.

«Так тут кто-то ночевал», — подумал Самсон и решил еще раз повнимательнее осмотреть комнату и другие помещения этой квартирки.

В воздухе кухоньки крепко засел табачный запах, которого в прошлый раз не было. Тут же на столе, «украшенном» черными кругляшами от горячих сковородок или кастрюль, валялась шелуха луковицы, рядом лежал ножик с железной исцарапанной ручкой.

Самсон опустил на столешницу ладонь и почувствовал, как в нее въелись подсохшие крошки хлеба.

Мысли вернулись к пятну возле кровати. Если тут кто-то ночевал, то ночевал на походной кровати. А пятно возле кровати немца? Тот, кто ночевал, тут же и перекус устраивал, но никаких вещей не оставил. Вернется ли он сюда снова? Или, возможно, его тут и убили и тогда он не вернется?

Вопросов у Самсона набиралось все больше и больше. И все это тем более казалось ему странным, потому что немец, по его первичным наблюдениям, в квартире и мастерской жил один!

Раздосадованно причмокнув губами, Самсон вернулся в мастерскую и застал Нестора Иваныча за работой над поверхностями ножной швейной машинки. Лицо дактилоскописта светилось страстью, губы были улыбчиво напряжены.

— Ну что у вас? — спросил Самсон.

— Очень интересно! Ну просто очень интересно! — ответил тот, не отвлекаясь от черной эмалированной платформы, в левую часть которой уперлась прижимная лапка игловодителя. — Тут у нас все десять пальчиков господина портного сохранились! Так что сможем разобраться легко: кто гость, а кто хозяин! — добавил он, и рот его растянулся в новой напряженной, азартной улыбке.

Глава 30

Вечером, сидя за отцовским столом и просматривая в третий раз бумаги портного Бальцера, Самсон то и дело возвращался мыслями к вновь опечатанной им двери в доме на Бассейной. Опечатывание это смысла имело мало, только словно предупреждало, что милиция за этими дверьми приглядывает. Но и предупреждение такое могло возыметь как раз обратное действие на людей, привыкших к переменам властей и отсутствию порядка и закона. Мало ли почему опечатано? Может, там что ценное лежит, то, что милиционеры или полицейские из-за обилия преступной жизни вынести не успели?

Гнал, конечно, Самсон из головы эти мысли. Старался сосредоточиться, взгляд заострить и осмыслить, что-то важное в этих записках и счетах на русском и на немецком языках рассмотреть.

Но если не боязнь за опечатанные двери, то вопросы разные в голову все равно лезли. И про походную кровать-носилки, и про пятно засохшей крови! А тут еще дактилоскопист Нестор Иваныч припомнился. Самсон его после работы сюда, в участок звал, а он не согласился. Отправился пешком домой на Дионисьев переулок. Сказал, что всю работу он может и дома сделать, а вот для обсуждения результатов работы надо будет повидаться! Но тоже не в участке, а в другом месте. Можно и к нему приехать, но не раньше завтрашнего вечера.

До завтрашнего вечера вроде и далеко, а вроде и близко. Время теперь летело чуть медленнее, потому что солнце дольше, чем месяц назад, на небе задерживалось. И даже если его видно не было, все равно темнело позже и жизнь на улице длилась чуть дольше, хотя она-то от солнца зависела меньше всего. Жизнь больше от самих людей зависит. От их смелости или глупости.

— Самсон Теофилович, я вам чаю? — спросил, зайдя в кабинет с кружкой в руке Васыль.

Самсон кивнул.

— Вы Нестором Иванычем довольны? — поинтересовался Васыль украдчиво, уже выходя, схватившись за ручку двери.

— Не знаю, — оторвал взгляд от бумажки в руках Самсон, посмотрел на него. — Но все равно вам спасибо! Завтра, может, подойду к нему. Он сюда зайти не захотел!

— Ага, — кивнул Васыль. — Он по службе ругливый был, так что и его тут особенно не жаловали. Не жаловали, но ценили!

— А чего ругливый?

— У него внимание острое. Он следователям по их службе подсказывать пытался. А они этого не любили. Особенно начальник.

— Ну так теперь же тут другие люди!

— Теперь другие, а как быть, если старые вдруг вернутся? — Васыль многозначительно округлил глаза, приподняв свои седые, густые брови.

— А чего им возвращаться? — не понял Самсон. — Новая власть — новая милиция…

— Ну дай бог, дай бог! — прошептал Васыль и вышел, аккуратно за собой двери прикрыв.

Самсон пожал плечами. Бросил взгляд на пол по левому боку, на ремень с деревянной кобурой. Подумал, что если вдруг что, то может и наган не успеть достать! А потом сам этой мысли удивился, понял, что из-за болтовни Васыля она возникла. Махнул рукой, взялся за другую бумажку-квитанцию.

«Лаврентий Говда, улица Кузнечная, 8, сюртук зеленый переоблицованный получил. Подпись». И тут же в правом нижнем углу два немецких слова: «vollständig bezahlt» — «Полностью оплачено».

«Так все-таки не только он шил, а и ремонт одежды делал, — подумал Самсон. — А Кузнечная — это же тут по соседству! Два квартала всего! А номер квартиры этого Лаврентия можно у дворника узнать!»

Около девяти, уже по темноте, отправился Самсон со службы домой через Кузнечную. Восьмой номер нашел быстро. Закрытую дверь в парадное бородатый дворник ему после первого же удара кулаком открыл. Самсон сказал ему, что по милицейскому делу к жильцу Говде пришел.

— Давно пора! — ответил на это дворник и, казалось, обрадовался. — Сколько можно кровь из трудового народа пить? Третий этаж, двери слева!

Поднимался Самсон по каменным ступеням медленно. Непривычно было ему не слышать скрипа под ногами, какой всегда на деревянных лестницах звучал. Да и упоминание дворника про то, что «хватить пить кровь», возвратило его к недавнему разговору с Холодным, который ему про серебряные пули и вампиров рассказывал, хотя сам, по его словам, во всю эту потусторонщину не верил, как не верил и в Бога, хотя отказывался признать, что Бога нет.

— Все-таки народ про кровь думает, а то чего бы об этом говорить! — решил Самсон.

Остановился перед высокой дверью из двух половинок. Справа от нее в углу — железная ваза для зонтиков и рядом декроттуар, какие иногда раньше ставили у входа в парадное. Тут же и уличная щетка для сапог, словно стало нормальным в грязных сапогах по лестнице подниматься и только перед входом в жилище их от грязи чистить.

Хмыкнул Самсон, но сунул сначала левый сапог в щетку, поерзав им вперед-назад в щеточном канале, потом и правый почистил. Только после этого рука потянулась к дверному звонку-крутилке в круглой вогнутой латунной накладке. Покрутил он железную лапку туда-сюда и задребезжало за дверью.

Нервные быстрые шаги приблизились и дверь распахнулась. Перед Самсоном стоял высокий мужчина в черных штанах и зеленом сюртуке с недовольным лицом и с тремя игральными картами в правой руке, зажатыми веером между большим и указательным пальцами.

Он тут же бросил взгляд на сапоги стоящего перед ним человека, потом на свои чистильные приспособления, затем задержал взгляд на деревянной кобуре.

— Что вам? — спросил нетерпеливо.

— Я из милиции, — сообщил ему Самсон. И в свою очередь уставился на зеленый сюртук. — Вы этот сюртук у Бальцера чинили?

— Вы очень не вовремя! — высказался хозяин квартиры. — Да, чинил! И что в этом такого? Я сейчас очень занят!

Он явно не хотел впускать Самсона внутрь.

— У меня только два вопроса, — вполне вежливо обратился к нему Самсон. — Дело в том, что вашего портного убили!

— Немца? Убили? — удивился тот и как бы отклонился, словно новость ему пришлась не по душе.

— Я могу вам задать пару вопросов? — снова обратился к нему Самсон.

— Ну быстрее! — Лаврентий Говда скривился. — Вы же видите, что я очень занят!

— Хорошо, — Самсон нервно облизал губы. — Вы что-нибудь важное о Бальцере можете сказать?

— Какое важное! — опять отклонился спиною назад хозяин, скривил губы, словно хотел хмыкнуть. — Он же портной! Что там у него может быть важного?

— Ну а какой он был, как человек? Приятный? Скрытный?

— Да чего вы к нему прицепились? Приятный немец, не то что другие! Я когда с ним полностью за сюртук расплатился, он меня рейнским угостил! Специально в погреб спустился! Такое у наших портных не принято, чтобы клиента хорошим вином угощать! Наши только жидкого чаю могут поднести!

— В погреб? — переспросил Самсон. — Он же на втором этаже живет? Он вас на Бассейной на втором этаже принимал?

— Ну да! А потом спустился вниз в погреб, пришел с бутылкой. Раскупорил ее! Выпили мы ее быстро, потому как спешил я! Вот и все! Да я у него же только два раза и был! Один раз занес сюртук, второй раз забрал!

Самсон даже попрощаться не успел, как дверь перед его носом закрылась, и услышал он и повешенную на крючок цепочку, и лязгнувший засов.

«Ну да, — подумал, вспомнив слова дворника об этом типе. — Понятненько!»

А когда спускался по каменным ступенькам лестницы, догнала его мысль о том, что этот Лаврентий совсем его нагана и кожаной куртки не испугался. И, казалось, отрубленного уха не заметил. И вообще вел себя так, как в нынешнее время мало кто себе позволить может — надменно и сухо.

Вытащил Самсон засов с внутренней стороны входной двери и сразу скрип двери раздался. Снова дворник вышел.

— Ну, — спросил он пытливо, — показали ему, где раки зимуют?

— А почему вы думаете, что ему надо это показать?

— Да как же! У него ж там буржуазная малина! В карты играют, женщин на пролетках привозят легко одетых! Это что же, ради этого мы под царские пули ходили?

— А вы ходили? — с сомнением спросил Самсон, глядя на круглое, мясистое и щекастое бородатое лицо дворника.

— Ну а что такое? — рассердился дворник. — Я говорю о народе, о тех, кто силы прикладывал!

— Ну я пока по другому делу приходил, — решил Самсон успокоить дворника, не зная, чего от него ожидать. — Его портного убили, вот я и пришел ему сказать…

— О как! — опять лицо дворника приветливым стало, словно новость ему показалась интересной. — Стало быть, было за что?

— Пока не знаю, — признался Самсон и вышел на улицу.

За спиной лязгнул закрывающий двери засов. В лицо ударил прохладный влажный воздух. И откуда-то сверху донесся тонкий, назойливый лай мелкой собачонки.

Удивленный Самсон задрал голову, осмотрел все шесть балконов на фасаде восьмого номера. Никакого движения на них не заметил.

Глава 31

Вдова дворника открыла парадное быстро, по первому стуку. В руке держала керосиновую лампу с выкрученным вниз до минимума фителем. В ее свете бросила взгляд на лицо жильца.

— Что-то ты не в духе, — сказала. — Наденька уже два часа, как пришла! Тоже уставшая!

Самсон не ответил. Молча поднялся на второй этаж, переступив через первую ступеньку. В квартире было тихо. Электрический свет отсутствовал. Но с улицы светила луна и ее синие пятна лежали на полу под окнами.

Оставив сапоги в коридоре, Самсон подошел к двери в спальню родителей. Прислушался, почти прильнув к двери правой ушной раковиной, словно хотел услышать всё: и случайные шумы, и те звуки, которые могли бы подсказать ему, спит ли Надежда или еще бодрствует, думая о чем-то и глядя в потолок.

Зажег свечу, набрал стакан воды из медного таза на кухне. Пригубил ее — вкус был обычным. Видимо, Надежда набрала ее для чая и еды, когда вернулась в квартиру. К восьми вечера водопровод обычно уже не работал.

Кипятить воду для чая у Самсона не было ни сил, ни желания. Нет, керосина в керосиновой печке хватало, но возиться и полчаса ждать, пока вода закипит? Нет! Ему и так плохо! Плохо и стыдно! Почему его сразу не отправили на настоящие курсы по расследованию преступлений? Почему только на курсы стрельбы? Почему его совершенно не испугался этот Лаврентий Говда, не только не испугался, но и не выказал ни малейшего уважения! Продержал его в дверях и потом перед носом эту же дверь захлопнул? Почему он сам не подумал, что надо снимать отпечатки пальцев на месте преступления? Почему он даже дом на Бассейной не осмотрел и не изучил полностью? Не проверил: живет ли там кто-нибудь еще? Не подумал спуститься в подвал, откуда Бальцер приносил бутылку рейнского вина?

С кружкой воды уселся Самсон за стол в гостиной. Горящую свечу поставил чуть дальше, на расстоянии вытянутой руки. Сделал глоток, и вода словно остановилась в горле, застряла в нем, как кусок холодного льда. Он пощупал шею, будто думал найти эту застрявшую воду на ощупь и нажать, протолкнуть ее дальше.

А мысли теперь путались. И на языке словно возник привкус белого рейнского вина, того самого, наверное, которым Бальцер угощал богатого клиента в швейной мастерской!

«Почему богатого? — засомневался вдруг Самсон. — Богатый закажет новый сюртук или френч, а не будет просить переоблицовать старый? Значит, не богатый! А если не богатый и такой высокомерный, то значит жулик, мелкий аферист! Да что там, он же картежник! Он держал в руке три карты!»

Правая рука словно заныла, видимо, неудобно он упер ее локтем в столешницу. И тут почему-то, видимо, опять же из-за напрашивающегося в мысли и чувства самобичевания Самсон уронил открытую ладонь на стол, хлопнул громко и сам того звука испугался. Оглянулся на дверь в спальню родителей.

— Надо идти спать, — твердо приказал себе и не сдвинулся с места.

И тут дверь в спальню родителей открылась и в проеме он увидел ангельское лицо Надежды, немного испуганное, немного вопросительное.

— Ты не спишь? — спросила она.

Желтый вельветовый халат она подтянула за край рукой, видно, забыла взять и завязать пояс, когда поднялась и набросила его.

Присела рядом на стул.

— Что с тобой?

— Да я запутался, — признался Самсон. — Чувствую себя дураком, да и другие меня дураком видят!.. Понимаешь, мне учиться надо! На курсах! Сейчас же все учатся! Никто не может вот так просто без учебы прийти на должность и исполнять ее хорошо! А меня учиться не посылали! А теперь я понимаю, что у меня все из рук валится. Из рук и из головы! Я же вот честно того, кто Семена убил, найти хотел! Нельзя такое прощать. Да, он и портного Бальцера убил, и был у портного в мастерской, когда мы с Семеном туда пришли. И я думаю, что через портного можно его найти! Даже через убитого портного! Но одновременно сомневаюсь! Знаешь, у меня пропало чувство правоты!

— Правоты? А в чем ты не прав?

— Нет, не той правоты! У меня такое ощущение, что я глуп! Что я не вижу чего-то важного и очевидного! Просто не обращаю внимания! Не умею думать так, как надо! Чтобы все сразу становилось понятно! Ну, чтобы возник конкретный план: что делать?

— Надо записывать, — произнесла Надежда и нежно протянула руку к его лицу. Дотронулась холодными пальцами до щеки, до левого уха, виска, шеи. — Надо все записывать! Ты, наверное, полагаешься на память или интуицию… А надо записывать. Как мы! Вот как во время переписи в марте! Триста человек с сумками переписных карточек, с карандашами, и все вносят в карточки, все графы заполняют. Только так можно быть уверенным в своей правоте, в результате! В правильном подсчете!

Самсон вздохнул.

— Но перепись — она же легче! Там уже все понятно: что спрашивать, куда записывать! У меня нет карточек… Точнее, есть правила, и я уже кое-что могу делать по этим правилам. Допрос записывать: вопрос и ответ! Но как мне мысленно найти ответ на вопрос, который я полностью не вижу и не понимаю?.. У меня нет таких карточек, понимаешь?

— Самсончик, дорогой, — Надежда зевнула, отпустила край халата, прикрыла рот ладонью левой руки. — Ты просто устал. Попробуй понять, что тебе надо делать завтра, и сразу захочется спать, чтобы завтра быть готовым ко всему!

— Завтра? — повторил Самсон и задумался. — Завтра мне надо обязательно в подвал! Надо к Нестору Иванычу.

— Завтра уже очень скоро! Иди отоспись, чтобы быть свежее всех живых!

Самсон медленно замотал головой. Скорбно опустил ее.

Надежда ладонями приподняла его голову и повернула к себе. В его глазах играло симметричное отражение огонька свечи.

— Пойдем, — сказала она нежно. — Я тебя присплю!

На ватных ногах Самсон зашел следом за ней в спальню родителей. Она сняла с него одежду, посадила на правый край кровати, потом нежно, сильными руками положила, проследив, чтобы затылок утонул в мягкой подушке. Сама зашла и легла с другой стороны кровати под то же одеяло.

Пару минут тишины и темноты несколько оживили его. Он лег на бок лицом к ней. Увидел нечеткую линию ее профиля — она лежала на спине. Ровное дыхание поднимало и опускало грудь, накрытую одеялом. Она, должно быть, спала.

— Наденька, — прошептал Самсон. — Выходи за меня!

Его шепот не сбил ее ровного дыхания. И ничего не дрогнуло в ее профиле. Она точно спала.

Он перевернулся на живот. Справа зажужжал комар, и Самсон вытащил руку и хлопнул себя по ушной раковине, по зарубцевавшейся ране. Хлопок понесся внутренним эхом куда-то в сокровенные далекие уголки мозга. И тут подумал он о том, что рано еще комарам появляться! Холодно для них пока! И еще подумал, что это его ухо отрубленное в отцовском кабинете что-то услышало. Но ведь оно в жестянке, а жестянка может какие-то звуки искажать. Это только человеческие голоса она не искажает, но добавляет их звучанию железности и звонкости.

— Все будет хорошо! — прошептал он уже сам себе.

Шум от хлопка в голове затих, и снова царствовали вокруг тишина и темнота. И ровное дыхание Надежды являло собой в этот момент самую сладкую часть тишины, именно ту ее часть, под которую ему тут же захотелось заснуть.

Глава 32

По приходе в участок Самсона ожидал такой камуфлет, что, зайдя в свой кабинет, он остолбенел. За столом отца в полумраке плохо освещенного помещения сидел кто-то, разложив перед собой какие-то карточки. А на левом крыле стола лежал открытый чемоданчик.

— Что это вы тут? — после того, как остолбенение прошло, спросил Самсон.

— Ах, здравствуйте! Меня Васыль впустил! Говорит: садись да тут его подожди! — ответил знакомый голос.

Самсон вздохнул с облегчением.

— Сидите, сидите, Нестор Иваныч! Я думал к вам вечером зайти, но так даже лучше!

Самсон по привычке снял ремень и с ним в руках прошел к ближнему креслу. Уселся, опустив ремень рядом. Кобура гулко стукнулась о деревянный пол.

— Так с чем вы пришли? — спросил Самсон, понимая, что такой ранний визит мог обозначать что-то важное.

— Ну что, Самсон Теофилыч, докладываю! Вот вам уже дактилоскопическая карточка хозяина-портного и вот еще все пальчики, кроме мизинцев, второго жильца квартиры! — Нестор Иваныч помахал над столом двумя карточками. — Было еще пару старых эпизодических отпечатков, но никому актуальному они принадлежать не могут!

— То есть там жило двое?

— Да! Это понятно прежде всего по кухне и по спальне.

— А вот эти носилки-кровать? Которых я в предыдущий раз не видел?

— Там отпечатки второго жильца, — снова кивнул дактилоскопист.

— Двое! — повторил задумчиво Самсон. — Где же тогда второй? И кто он?

— Это вам уже искать, господин следователь! — усмехнулся Нестор Иваныч. — Вот, оставляю вам карточки! Если что, знаете, где меня искать! И еще, скажите своему начальству, что нельзя иметь такой запах на входе в участок!

— Это из арестантских комнат, из подвала! — пояснил Самсон.

Прозвучало, будто он оправдывается.

— Все равно нельзя! Вы что же, думаете, что блохи и вши по лестницам подниматься не умеют?

Щелкнул замочками закрывающийся чемоданчик. Нестор Иваныч легко его подхватил со стола и, попрощавшись еще раз кивком головы, вышел.

Самсон подошел к двери, несколько раз понажимал вверх-вниз черную лапку включателя света. Провел взглядом по косичкой переплетенному проводку, поднимавшемуся по стенке на потолок к плафону. Лампочка едва светила. За окном продолжалась пасмурность и серость. Словно чтобы удержать его бодрость и свежее расположение духа, вспомнилась прошедшая ночь, во время которой он впервые спал в родительской кровати. Да еще и рядом с Надеждой. Он подумал о ней с благодарностью. Подумал о том, что по-матерински она его вчера вечером приласкала, приспала, обнадежила. Хотя нет, обнадежила она его по-своему, по-девичьи. Может, ей приснился его шепот? Может, сквозь сон она его услышала? Не могла ведь она его совсем не услышать!

К Найдену вошел Самсон твердой, уверенной походкой. Рассказал о том, что разобрался с отпечатками пальцев и нашел дактилоскописта, который раньше тут служил, и что тот готов помогать, когда надо. И еще попросил двух красноармейцев, желательно китайских, чтобы пойти на Бассейную и подвал Бальцера найти и обыскать.

— Китайских нам не дают, их уж ЧК себе прикомандировало. Васыль тебе выделит двух наших. И подводу можешь взять, нам реквизированную выделили. Во дворе стоит. Раз портного уже нет, посмотри, что там из мебели!

— Ну там носилки-кровать есть, просто кровать, железная, еще швейная машинка.

— Швейная нам точно не нужна, да и носилки не нужны. А кровать возьми, в чулане поставим для сменных караульных.

С двумя красноармейцами и милицейским вооруженным извозчиком Самсон подъехал к дому Бальцера около полудня. Погода не менялась и каждые полчаса еще больше хмурилась, обещая дождь. Но дождь даже не накрапывал.

Мастичная печать оказалась опять сорванной с двери, но не это больше всего поразило Самсона. Взгляд его привлекли и словно загипнотизировали написанные угольком на стенке слова. Изломанность букв пугала не меньше, чем их смысл. «Жди смерти» — вот что было написано угольком и вместо точки или восклицательного знака тем же угольком был наведен кружок с двумя точками глаз и линией носа, и весь кружок, то есть условное человеческое лицо, перечеркивала диагональная толстая, тоже угольная линия.

С наганом в руке Самсон прошел через все помещения квартиры портного. Все вроде стояло и лежало на месте, ничего нового или отсутствие старого в глаза не бросилось.

«Кто же это должен ждать смерти, если хозяина уже убили?» — задумался Самсон, вернувшись к входной двери, за которой на лестничной площадке стояли два ожидавших распоряжений красноармейца.

Самсон вышел к ним решительным и сердитым.

— Так, товарищи бойцы, — сказал он, присмотревшись поочередно к лицу каждого и пытаясь понять, насколько они сообразительны и дисциплинированны. — Мы сейчас будем искать подвал жертвы преступления. Когда найдем, прошу ничего без моего разрешения не трогать!

— Так точно, — сказал один, а второй молча кивнул.

Деревянные ступеньки заскрипели под сапогами трех спускавшихся со второго этажа. Став спиной к входной двери в парадное, Самсон внимательно осмотрелся. Слева тут вроде как было торговое помещение. Первая левая дверь вела туда, но ей явно давно не пользовались. Прямо, если идти под левой стенкой, виднелась очень узенькая дверца, которая не могла быть входом в квартиру. И дальше узкий коридорчик словно сворачивал под лестницу, взбиравшуюся на второй этаж.

— Проверьте узкую дверцу! — приказал красноармейцам Самсон.

Один ринулся вперед.

— Закрыта на замок! — сообщил он.

— Ломайте!

Красноармеец снял винтовку, насадил на нее штык и вставил его в проем между дверью и коробкой. Стоя спиной к Самсону, он отклонился, потянув приклад винтовки на себя. Скрип ломающегося дерева влетел очень неприятным звуком в левое ухо Самсона, и в то же время в правую ушную раковину он заплыл совсем по-другому, не так резко и раздражительно.

— Тут веники и швабры! — доложил красноармеец, забрасывая винтовку на плечо.

— А там дальше, под лестницей?

— Тут еще одна дверь, пошире, но пониже!

— Ломайте и ее!

— Хе! — словно полурассмеялся один из солдат. — Не замок, а сопля!

Что-то железное гулко упало на деревянный настил.

— Вход в подвал! — доложил один из них.

— Отлично! — Самсон обрадовался, достал из кармана спички и свечи. Зажег. Подошел, раздал в руки красноармейцам.

— Помните! Ничего без меня не трогать! — повторил Самсон и, пригнувшись, прошел в низкий проем.

В нос ударил запах сырости. Он с горящей свечой спускался в подвал, который оказался намного глубже, чем он ожидал. Не меньше девяти ступенек отсчитали его сапоги, прежде чем под их подошвами появился ровный и твердый дощатый настил. Через два шага Самсон, а следом за ним и красноармейцы остановились перед двумя закрытыми навесными замками дверями высотой в человеческий рост, какие в больших квартирах прячут за собой обычно комнаты для прислуги. Самсон провел огоньком свечи по дверям, разыскивая номера или другие знаки, которые могли бы помочь определить: в какую дверь им надо? На левой двери висел замок более древний и немного ржавый, что сразу говорило или о бедности хозяина, или о его долгом отсутствии. Замок на правой двери немного отражал огонек свечи своей чистой стальной дугой, сам же был сделан из черного металла.

— Вот эту! — приказал Самсон.

И красноармеец легко выдрал железное кольцо из дверной коробки, после чего дверь вместе с висевшим на ней замком открылась.

Пространство, оказавшееся за ней, имело совершенно иной, не подвальный запах. Тут пахло и ванилью, и кофе. В темноте угадывались углы мебели.

Самсон достал еще две свечи, зажег от своей. Приказал красноармейцам взять в каждую руку по свече и руки развести в стороны. После этого расставил он их в помещении так, чтобы взглядом можно было охватить все его углы и все, что там находилось. В дальнем углу черной бочкой стояла буржуйка с трубой, уходящей куда-то под потолок, возле нее — аккуратно сложенная миниатюрная поленница высотой в два фута. Справа сундуки и ящики, потом тумба.

Один красноармеец чихнул, и сразу стало темнее — он поднес руку со свечой ко рту, свеча тут же потухла.

— Осторожно! — крикнул Самсон. — Зажги снова!

Он подвел красноармейцев к буржуйке, ящикам и двум сундукам. Теперь невозможно было разглядеть двери, через которые они вошли.

Но там, у входа, ничего интересного Самсон не увидел. Все интересное находилось тут, в противоположном конце помещения. И тут же он увидел ящик вина с торчащими из него запечатанными сургучом горлышками бутылок. В ящике недоставало три или четыре бутылки, а сам он был рассчитан на двадцать.

— Не водка? — спросил, наклонившись чуток над ящиком, красноармеец, не смевший сходить с места, куда его поставил Самсон.

— Нет, вино! — ответил Самсон. — Рейнское!

— Портвейнское? — переспросил красноармеец.

— Нет.

Тут Самсон обратил внимание на прямоугольный обрезок ковра, лежавший прямо на деревянном настиле пола в метре от левой стенки, рядом с буржуйкой. Опустился на корточки, подсветил. Ковер был крепко истоптан, почти вытерт. А вот между ним и стенкой, похоже, что-то совсем недавно стояло. Две перпендикулярные полоски в два с половиной фута каждая были разделены расстоянием в футов семь-семь с половиной. Самсон улыбнулся. Он понял, что здесь могло находиться еще пару дней назад! Тут, возле буржуйки, стояла походная кровать из носилок и боковых спинок! Та самая, которую он вчера вечером впервые заметил в квартире портного! Значит, человек, который ночевал в подвале портного, решил переехать в его же квартиру. Собственно, в квартире и так жили двое, об этом ему сообщил Нестор Иваныч. Жили, обедали, умывались! При этом один из них долго или какое-то время ночевал или прятался в подвале. Но почему тогда он решил вернуться, когда Бальцера убили? Кто он? Он или она? Нет, женщина вряд ли бы решилась ночевать в подвале на походной кровати! Для этого надо иметь крепкие нервы и очень серьезный повод! Это мог быть только мужчина.

Самсон подошел к ближнему сундуку. Открыл крышку. Попросил одного красноармейца поднести обе свечи поближе, но не так, чтобы с них капал воск внутрь сундука.

Увидел два рулона темной ткани. Левой рукой поддел один и сдвинул его направо. Под тканью лежал кусок свиной кожи. Он задрал его край и увидел под ним серебро — ложки, рюмки, блюдца. Сунул туда руку. Серебро зазвенело приятно и нежно, ненавязчиво.

От верха серебряных приборов до невидимого дна сундука — полтора фута! Это же сколько там может лежать этого добра? Пуда два-три, не меньше!

Удивленный Самсон мотнул головой, бросил взгляд на красноармейцев, которые тоже с любопытством смотрели на благородный металл, но лица их были строги и спокойны.

— Возьми! — Самсон всучил ближайшему красноармейцу свою свечу в руку, в которой он уже держал одну. А сам стал перекладывать освобожденными руками серебро на ткань, пытаясь добраться до дна сундука. Вскоре он опять наткнулся на кожу, только в этот раз она лежала не листом, как сверху, а рулоном, и внутри этого рулона что-то пряталось.

Самсон вытащил рулон. Он был тяжеловат. Стал разворачивать, и тут перед ним блеснула серебром некая довольно длинная и гладкая вещь, похожая на часть трости. Ее округлый ребристый край что-то напоминал.

Самсон вытащил ее полностью из кожи. Такого гладкого и приятного на ощупь серебра его руки никогда не касались. Ее благородная форма что-то напоминала. А неожиданная, непривычная тяжесть напрягала мышцы. Показалось, что в руках своих он сейчас держал некую важную и драгоценную деталь от больших башенных часов! Или, возможно, от какого-то тайного церковного механизма? Ведь в церкви тоже очень любят серебро!

Самсон покрутил вытянутый предмет и так, и сяк, все еще пытаясь понять, что он ему напоминает.

— На кость похоже! — сказал второй красноармеец, перегибаясь всем телом вперед, но не сходя с места. — Очень похоже! Как кость коровы или лошади!

— Да! — понял Самсон и прошелся пальцами по краю серебряного предмета, по его круглому ребристому изгибу. — Это кость! Кость из серебра! Наверное, для какого-то церковного ритуала! Наверное, украдена из собора или монастыря!

— Ну что, ребята, — отвлекся он от размышлений. — Видите, сколько драгоценностей? Сможем безопасно доставить в участок?

— А чего ж? — ответил рядом стоящий боец. — Патроны есть! На улице — ясный день! Днем бандиты нас боятся, не то что ночью!

Глава 33

— Что ты тут устроил? Ты что, старьевщик? — почти кричал Найден, нервно меряя шагами оставшееся свободным пространство пола в кабинете Самсона.

Он опять подошел к трем деревянным ящикам с немецкими книгами, взял одну в руки и тут же бросил ее обратно, а на лице его нарисовалась брезгливость.

— Два раза гонять подводу и даже кровать железную не привезти? — продолжал он, возмущенно мотая головой. — Зайди вон к Холодному! Посмотри, как следует содержать рабочее место! Да, у него на столе ворох бумаг, но больше никакого мусора в кабинете! Никаких ящиков! И ведь он убийство кондитера Михельсона и его дочерей расследует! Там в квартире вещей поболе, чем в твоем подвале будет, и что? Он их сюда привез? Нет! Потому что он головой думает, а не руками! А у тебя руки ко всему увиденному тянутся!

— Но тут же два пуда серебра! Краденое! А книги я там просмотреть не мог, при свечах много не увидишь! — пытался оправдаться Самсон, переминаясь с ноги на ногу у своего стула, но не решаясь сесть в присутствии рассерженного командира.

— За серебром твоим выехали уже, из госбанка! Такое тут тоже хранить нельзя! Они тебе спасибо скажут, но я вот за этот хаос — никогда! — слово «хао́с» Найден произносил выделяя букву «о», словно именно она была в этом слове главной.

— Я им все не отдам, — запротестовал Самсон. — Мне один предмет для следствия нужен! С ним еще разобраться надо!

— Какой еще предмет?

— Да вот, — кивнул Самсон на стол, где завернутой в кожу лежала серебряная кость.

— Ну так оформи вещьдоком и не отдавай пока! Но все остальное? — Найден опять зло обернулся к ящикам с книгами.

— Чего шумим? — вслед за скрипом двери раздался добродушный голос Васыля, принесшего две кружки чаю. — Сегодня что-то везде шумят! И на первом этаже крик, и тут!

— А чего на первом крик? — Найден оторвал взгляд от раздражавших его деревянных ящиков.

— Цыганку с Евбаза привели. У комиссара пограничного полка золотой портсигар украла и успела так спрятать, что и не нашли! Вот кричит теперь, что не виноватая!

— Вот дурень! — опять рассердился Найден. — Зачем комиссару золотой портсигар? Что, не мог себе серебряный взять?

— Так, может, не было серебряных, — вступил в защиту неизвестного пострадавшего комиссара Васыль. — Серебряные вон все хотят иметь!

— Я кровать обязательно привезу! — заговорил Самсон, которому показалось, что Найден уже отходит от своего раздражения и вот-вот вернется в обычное, покладистое расположение духа.

— Какую кровать?

— Ну железную, от Бальцера, для караула!

— На чем ты ее привезешь? Ты думаешь, что я единственную подводу участка в твое распоряжение дал? У нас тут полный хаос! Я даже статистики по делам добиться не могу! В канцелярии работать некому! Люди нанимаются и на третий день исчезают!

— Товарищ Найден! — Самсон вдруг ожил, осмелел и решительно уселся за свой рабочий стол. — Мне еще бумага нужна! О содействии! Для губернского статбюро! Они недавно перепись Киева делали, там можно узнать, кто в домовладении Бальцера проживал!

Найден на мгновение замер, почесал пальцем за правым ухом, присмотрелся к Самсону.

— А тебе что, требования о содействии всех органов и учреждений не выписывали? — и он покосился недобрым взглядом на Васыля.

— Выписывали ему, как и всем! — скороговоркой ответил тот.

— Да, выписывали! — вспомнил и Самсон.

— Ну так и ходи по учреждениям с этим требованиям! А то у нас бумаги не хватит — на каждое отдельное учреждение отдельную реляцию писать!

Тут Найден опять посмотрел на ящики с книгами. Повел носом, словно внюхивался.

— И вынеси сегодня же отсюда эти книги! Хочешь, чтобы у тебя мыши завелись?

— Там, где хозяйничают крысы, мыши не заводятся! — миролюбиво заметил Васыль.

— Это кто у нас тут крысы? — резко обернулся к нему Найден.

— В подвале и в арестантских комнатах! Там провал в углу, видать, в канализацию! Оттуда и приходят!

— Так прикажи, чтобы заделали провал.

— Кому приказать?

— Той советской службе, которая провалы заделывает!

— У нас пока только те службы есть, которые бумажки выписывают! А из тех, которые что-то делают, — только трамвай, железная дорога и электростанция!

— Ну тогда молчи! И займись чем-то полезным!

— Так я и молчу! И занимаюсь!

— А кто про крыс сказал?

— Ну это я так! Без умысла!

— Во-во, всё-то ты без умысла! И словечко-то какое подобрал? Умысел!

— Ну как, с умыслом — оно отягчает преступление, а без умысла — наоборот!

По лестнице за дверью застучали чьи-то ноги. Кто-то взбегал отчаянно, словно гнался или наоборот — сам был жертвой погони.

— Товарищ Найден! Товарищ Найден! — дребезжащий крик ворвался через приоткрытую дверь.

— Что там? — крикнул в ответ Найден, и дверь тут же открылась. В проеме остановился запыхавшийся Пасечный.

— В Межигорье и Вышгороде мятеж! Красноармейцев с комиссарами схватили! Грозятся расстрелять!

— Кто? — Новость явно захватила Найдена врасплох. Лицо выразило на мгновение беспомощность и растерянность.

— Селяне местные! С атаманом Струком! Он уже начал селянам землю нарезать! Сказал, что большевики их все равно обманут! ЧК туда конный отряд выслали! Так что подавят, не беспокойтесь!

— Вот суки! — вырвалось у Найдена, и лицо его стало злым, как лезвие ножа. Он сплюнул на пол.

Самсону это не понравилось. Он, услышав новость, вскочил из-за стола, но теперь его взгляд уперся в пол, туда, куда сплюнул командир.

— Ты что, чистюля? — отреагировал Найден на взгляд Самсона и принялся размазывать плевок подошвой сапога.

Потом, бросив еще один недобрый взгляд на Самсона, он вышел, а за ним следом выбежал и Васыль.

Внутренний караульный губернского статбюро внимательно прочитал требование о содействии, предъявленное Самсоном, и послал его на второй этаж к товарищу Сербскому. Но на втором этаже, только ступив на его деревянный, выкрашенный странной желтой краской пол, Самсон увидел дверь с табличкой «Поддомов Валерьян Сергеевич. Начальник отдела статистического подсчета». И сразу вспомнил молодого человека, с которым приходила к нему Надежда. И куртку его необычную черную вспомнил, на которой кресты черным по черному угадывались, сшитую из реквизированной церковной ткани. И еще вспомнил, как он неуместно домашний туалет ретирадой назвал, что, скорее всего. говорило о том, что вырос или жил он в последнее время в помещении, лишенном внутренних санитарных удобств.

Остановился Самсон перед дверью. Улыбнулся еще тому, что после пешего прохода по взбудораженным слухами о мятеже улицам тут он почувствовал себя уютнее. А вот пока шел, то поймал на себе и на своей куртке да кобуре несколько злых, неприветливых взглядов. И притом от людей с вроде бы чистыми, образованными лицами.

Слухи то и дело заводили киевлян на некую помутненность их уличного поведения. Прислугу да людей несостоятельных и с пустопорожним выражением лица доводили до излишнего дерганья и ругливости, но вот горожан с чистыми лицами — до таких вот пристальных и как бы отталкивающих зырканий! Словно что-то звериное вдруг из тела через глаза выходило. Какие-то сразу и страх, и озлобленность.

Валерьян Сергеич узнал Самсона не сразу. Но стоило ему представиться и требование о содействии протянуть, как начальник Надежды, вставший из-за заваленного папками стола, обеими руками как бы добродушно отмахнулся от документа.

— Ну да, мы же с Надеждой у вас были! Вы тут по соседству живете! — сказал он.

Узнав о желании визитера увидеть карточку переписи домовладения по адресу Бассейная, 3, он тут же вызвал пожилую сотрудницу, одетую в синее, очень канцелярского вида платье, и распорядился отыскать нужный документ. Пока она искала, Поддомов угостил Самсона чаем с бубликом.

— Тут рядом пекарь живет, так он у себя дома их крутит и печет, а потом по учреждениям разносит. Дешево!

Бублик Самсону понравился и кусал он его без жадности, чтобы дольше мягкий, сладковатый вкус по языку раскатывать. Уже и чай допил, а в руке еще треть бублика несъеденной оставалась.

Сотрудница как раз вернулась с коробкой карточек. Тут же на столе начальника опустила коробку поверх папок и принялась пальцами перебрасывать их, просматривая указатели улиц и домов.

— Вот! — вынула она одну, проследив, чтобы место ее в коробке открытым осталось, чтобы порядок нахождения данных нарушен не был.

— Вам какую квартиру? — она подняла взгляд на Самсона.

— Второй этаж, над пустым кафе или кондитерской.

— Ага, — кивнула женщина. — Это, значит, первый подъезд, торговые и подсобные помещения. Тут на втором этаже не квартира, а жилая швейная мастерская с подсобками. Два жильца. Бальцер Фридрих Францевич, немецкоподданный, 1867 года рождения, грамотный, и Люк Жанович Якобсон, 1895 года рождения, подданый Бельгии, неграмотный.

— А карточку можно у вас взять на время? — загорелся от услышанного Самсон.

— Нет, что вы! — возмутилась сотрудница, уколов его холодным взглядом. — Это же статистические данные!

— Да вы перепишите то, что вам нужно! — посоветовал Поддомов и выложил из ящика стола чистый лист бумаги и карандаш.

Самсон принялся переписывать — карточку перед его лицом сотрудница губернского статбюро в руках держала, словно боялась выпустить и потерять. А Самсон, выводя карандашом аккуратнейшие буквы, радовался возможности писать на совершенно чистом листе бумаги. Такой роскоши у него на службе не было, а вот это бюро бумагой снабжалось, что, конечно, означало не самое приятное дело! Означало оно то, что важность статистики в глазах у самых главных комиссаров превышала важность борьбы с преступностью!

— Вы зайдите, улыбнитесь Надежде! — посоветовал на прощанье Поддомов. — Она в следующем кабинете!

Самсон заглянул без стука в нужные двери. Там за тремя столами кипела работа, шуршали бумаги и карточки, особый, негромкий и важный звук издавали карандаши и счетные абакусы.

Надежда сидела у окна. Она тоже подняла взгляд на заглянувшего в кабинет. Удивилась и нахмурилась. Резко поднялась, подошла, вытеснила Самсона из проема и закрыла за собой дверь.

— Что-то случилось? — спросила она строго.

Проходившая мимо по коридору совсем молодая девчушка замедлила шаг и, казалось, навострила ушко.

— Я по службе приходил, — сказал Самсон, показывая листок бумаги с переписанными именами-фамилиями. — Нужны были жильцы по адресу!

— А-а, — расслабилась Надежда. — По службе, оно можно! Я-то подумала, что просто так, отвлечь меня хотел!

Глава 34

Во взбудораженном от узнанного в губернском статбюро состоянии решил Самсон пройтись до покойницкой Александровской больницы, куда, как сообщил ему на следующий день после огнестрельной гибели Бальцера и Семена Васыль, увезли их безжизненные тела и откуда через день красноармейца для торжественных похорон в Александровский парк забрали. Семена-то забрали, а Бальцера оставили. И вот несколько раз уже вспоминал Самсон о том, что из-за упавшего на портного красноармейца не смог он карманы Бальцера проверить. Только в карманы Семена залез. А ведь человек, особенно в такое время, когда, выходя из дому, он не может быть уверен, что вернется, обязательно самое важное из легко носимого — фотографии любимых, документы — или просто в кармане держать будет, поближе к сердцу, а может, даже и зашьет такой карман, чтобы уберечь самое дорогое ему от особенно ловких рук воров-щипачей или даже от уличных грабителей.

Думать о том, что покойного Бальцера могли в покойницкой догола раздеть, Самсону не хотелось. Всякое, конечно, может происходить там, где на двести мертвых тел только два живых санитара. Но застреленный в упор и в спину портной должен был через эту страшную рану почти всю свою кровь излить, а значит, одежда его никому бы уже не сподобилась. Раздевать же покойника не ради одежды в это смутное время никто бы не стал, особенно если подумать о том, что сама больница давно уже стала вокзалом, через который и тифозные больные, и крепко раненые все чаще за пределы земной жизни отбывали. Говорили, что и санитары, служившие в покойницкой, то и дело менялись из-за собственных заражений и смертей. А потому старались они как можно меньше рядом со всеми этими переживающими удивительную тесноту покойниками пребывать. Ведь непохороненный покойник — он словно за собой живых зовет. Тех, кто рядом.

Мысли о Бальцере опять освежили в памяти Самсона тот страшный вечер. И фигура стрелявшего, как-то удивительно ловко изогнувшаяся в момент короткой стычки с Семеном и мимо потерявшего из-за стрельбы дар речи и движения Самсона вниз по лестнице пронесшаяся, ему вспомнилась. И снова не мог он понять, почему не заметил лица у этого человека, почему на его месте словно чернильное пятно оказалось? Почему ни блеска глаз его он не увидел, ни кончика носа? Ну и что, что темнота, он же в трех футах от него пробежал!

Торопливо, чеканя шаг, вышли Самсону навстречу из-за угла, с Малой Васильковской, шестеро красноармейцев с винтовками за плечами. Он же прошел до конца Рогнединской, а потом налево, на Прозоровскую свернул. Еще, может, минут семь, и достигнет он ночлежного дома, а там уж совсем рядом!

«Кто же этот Якобсон? И почему он у Бальцера жил? — задумался на ходу. — Да ведь похоже, что и не жил, а прятался у него! Только почему он прятался, если его красноармейцы-разбойники боялись? Вот загадка-то! А с другой стороны, если он прятался, то с чего бы ему про себя информацию для переписи давать? Или это Бальцер про него переписчикам населения рассказал? И год рождения, и подданство Бельгии! Нет, тут что-то не сходится! А с другой стороны — серебро ведь краденое в подвале было спрятано! И он там прятался, ночевал! Стало быть, это и есть тот самый Якобсон, которого Федор и Антон боялись! А у Бальцера он, возможно, угол снимал! Потому Бальцер так в первый раз Самсона и испугался! И не хотел признавать, что выкройки костюма у него украдены!»

— Будьте добры, — отвлек Самсона женский старческий голос.

Он остановился, увидел перед собой монашку, всю в черном, с посохом и котомочкой в руках.

— Да, что вам? — спросил.

— Как тут до лавры дойти?

— Да по Собачьей тропе, вон там направо и по дну оврага! — показал он рукой. — Только поторопитесь, а то место там глухое, обидеть могут!

— Да кто меня обидит! Меня Боженька защищает! Храни вас Господь! — прочирикала старушка-монашка и пошла, куда Самсон указал. Но пошла быстро, хотя шаг у нее был короче, чем у него.

Он, шедший в ту же сторону, без усилия вряд ли бы ее нагнал. Но его ходьбу замедляли мысли и вопросы, которые он пытался в уме как бы на невидимую стенку записывать и запоминать.

«И ведь сколько уже дней с гибели Бальцера прошло, а ведь только вчера он заметил эту свежую угрозу, угольком на стене возле двери выписанную: «Жди смерти!» Стало быть, это угроза тому, кто там прятался, то есть Якобсону! Тому, кого красноармейцы боялись и для кого они серебро воровали, — мотнул Самсон головой, словно от этого могло в его голове проясниться, как на небе после грозы. — Одни его боятся, другие угрожают. А вот серебряных пуль я ведь там не нашел! Только большая серебряная кость, вроде как из столового серебра выплавленная… А может, этот Якобсон — сын Бальцера? Но ведь Бальцер — немец, а Якобсон — бельгиец! Не складывается. А по годам рождения? Бальцеру, значит, пятьдесят два было, а Якобсону двадцать четыре?»

Снова фигура стрелявшего в портного и Семена вспомнилась. Приложил Самсон мысленно возраст Якобсона к этой фигуре и засомневался. Слишком уж решительные были у фигуры движения, и вот так легко человеку в спину выстрелить? В двадцать четыре года?

Если лежит Бальцер в покойницкой, то наверняка в своей пропитанной кровью одежде! И никто его там, скорее всего, не обыскивал! Из-за страха или заразы, или гнева Божьего! Все-таки простой народ — он богобоязненный!

Моргом Александровской больницы оказался просторнейший и глубокий подвал трехэтажного здания, в котором располагался анатомический театр и классные комнаты студентов-медиков. Внешне трехэтажное здание выглядело импозантно, хоть фасад его не красили уже пару лет, и только при попадании на него свежих солнечных лучей он, казалось, возвращал себе прежнюю свеже-желтую окраску.

Широкая торцевая дверь словно подсказывала, что через ее проем то вносят, то выносят.

— Вы за трупом? — окликнул Самсона в мрачном, слабо освещенном коридоре человек в белом халате, с виду молодой, но звучавший прокуренно и пропито.

— Нет, мне не забирать! Мне только проверить. Я из милиции.

— Милицейские трупы в третьей зале справа, включатель света за дверью! И дверь за собой сразу закройте, чтобы холод не выходил!

В третьей зале на десятке железных столов и между ними на каменном полу лежали одетые трупы. Лампочка, прикрытая сверху жестяным конусом, светила специально тускло, чтобы не пугать живых тем, что она освещала, и не пытаться разбудить мертвых.

Самсону стало зябко, он подтянул ремень, попробовал его перестегнуть потуже, но после первой неудачной попытки вернул его стальной стержень в прежнюю дырку.

Трупы лежали на спинах, припухшими или заостренными лицами к потолку. Он хорошо помнил Бальцера и его усики. Пройдясь узкой «тропинкой» меж тел, переступив через раздувшегося, синего мужика, на котором никогда больше не сошлась бы расстегнутая фланелевая рубаха, Самсон вернулся к двери. Бальцера тут не было.

Он нашел санитара, спросил о книге регистрации трупов. Вместе с ним проверил записи поступления за тот злосчастный вечер. Оказалось, что трупы Фридриха Бальцера и Семена Глухова привезли только на следующее утро. В последней графе расчерченной книге в строчке, где записан был Семен Глухов, стояло: «Выдан для похорон 29 марта», а у Фридриха Бальцера — та же запись: «Выдан для похорон» только без даты и другим почерком.

— А кто Бальцера выдавал? — Самсон глянул в глаза санитару.

— А я почем знаю? — тот пожал плечами, и жест этот показался Самсону необычным. Он присмотрелся и только в этот момент понял, что медицинский халат санитар надел поверх тулупа, а значит, размер у халата был исполинский.

— А кто в тот день работал? — Самсон придавил пальцем запись о выдаче трупа Бальцера.

— Так тут же и даты нет! — присмотревшись к пальцу визитера, сказал санитар.

— Так непорядок же! — выдохнул огорченно Самсон.

— Конечно непорядок! — согласился санитар. — А вы вот возьмите и посидите пару часов в этом холоде и с этой вонью в носу! Тогда посмотрим, важен вам будет порядок или нет! Папиросы у вас не будет?

— Не курю, — резко ответил Самсон, начавший чувствовать, что его раздражение вот-вот вырвется наружу более грубыми выражениями.

— Ну, тогда свои придется! — сказал санитар, задрал правую полу халата, залез рукой в карман тулупа, вытащил коробку папирос и пошел к выходу.

Самсону ничего не оставалось, как пойти следом. Посещение морга ни к чему не привело. Так он думал поначалу. Но когда уже отходил от здания, согреваясь скорее видом, чем лучами выглянувшего солнца, задумался о том, что раз портного забрали для похорон, значит кому-то он все-таки был дорог. И это не мог быть кто-либо иной, чем Люк Якобсон, живший в его швейном помещении, как обозначена была их квартира в карточке для переписи киевлян. Это, конечно, не вязалось с тем, что Якобсон был преступником, но ведь и у преступников к кому-то могут быть нежные чувства! Возраст Бальцера позволял думать про него, как про возможного отца Якобсона, но тогда почему разные фамилии и подданства? Ну и уж теперь никак не укладывалось в голову, что человек, стрелявший в упор в спину Бальцера, мог потом забирать его труп для похорон! Нет, похоже, что не Якобсон был убийцей Бальцера и Семена! Но тогда кто?

Ноги сами вели Самсона на Бассейную, к третьему номеру. И когда он уже подходил к печально известному ему зданию, раздумывая, зайти или нет, позади раздался нарастающий грохот и гулкий стук подков о булыжник дороги. Этот стук словно ударил его сзади по ногам, и они почти подкосились, шатнуло Самсона в сторону, а в голове ужасом пронеслась мелькнувшая сабля, убившая отца, и вторая, отсекшая ухо. Он бросился под стенку третьего номера и оглянулся, пытаясь совладать со своим внезапно ослабевшим и не слушающимся его более телом.

Мимо спешно и напряженно проскакал конный отряд красноармейцев. С винтовками за плечами и с саблями, болтающимися на боках. С лицами злыми и готовыми к бою. Они обогнули Бессарабский рынок с правой стороны и исчезли за его зданием.

Постепенно грохот конников выветрился из слуха Самсона. Но дрожь, в которую они его вогнали своим внезапным появлением, еще оставалась в теле. А теперь к тому же его охватило волнение о том, что красноармейцы-всадники поскакали на бой! На бой с мятежниками! И тогда зашагал он быстро в участок, переживая и присматриваясь к прохожим. И показалось ему, что и прохожие спешат. То ли спрятаться, то ли уйти подальше от того, чего не миновать. Потому что где бы человек ни прятался, а общая беда его никогда не минует. Догонит и воздаст ему его долю несчастий!

Перед Лыбедским участком застыл грузовик, в кузове которого стояло и сидело на двух лавках два десятка бойцов. Васыль и Пасечный как раз поднимали к заднему борту ящик с патронами.

— О! Самсон! Давай! Лезь к ним! — закричал ему Пасечный. — Найден говорит, что ты — меткий стрелок! Езжай, докажи!

Самсон послушно направился к грузовику.

— Куда сюда? — запротестовал в кузове один красноармеец. — На ухабе ж выбросит! Нету тут места больше!

— Да, да, нету! — поддержал его кто-то другой.

— А в кабину? — спросил Пасечный.

— В кабине вон уже Холодный сидит!

— Ну ладно, езжайте!

Грузовик рванул с места.

— Что там? — нервно спросил Самсон у Пасечного.

— Да что там, — раздраженно махнул тот рукой. — Приорку и Куреневку атаманы захватили, на Подоле стреляют! Обложили, короче! Но пограничный полк уже выступил! Задавим падлюк! В крови утопим!

Самсон поднялся к себе. Сундуки с серебром стояли на месте, ящики с немецкими книгами тоже, серебряная кость, замотанная в кожу, лежала на столе.

И тут на улице раздались выстрелы. Самсон выхватил из кобуры наган и, перепрыгивая через ступеньки, спустился к выходу. Выскочил на улицу. Посреди дороги перед участком грудью вниз лежал человек. К нему с маузером в руке подбежал Пасечный. Перевернул его на спину, присмотрелся к лицу, распахнул на нем шинель и вытащил у лежавшего из-за ремня длинный нож.

— Это кто? — спросил, приблизившись, Самсон.

— Из наших арестантов! Бежать надумал! — зло проговорил Пасечный. — Они сейчас все свободу учуяли! Будут буянить, ей-богу! Надо им прытку-то обломать!

И он решительно зашел в участок. Через минуту изнутри донеслись два выстрела.

Самсон забежал внутрь. Пасечный уже поднимался из арестантского подвала. В руке тот же маузер. За его спиной гудение голосов и чей-то стон.

— Так они будут поспокойнее! — проговорил он, направляясь к распахнутой входной двери. — Так у них труп перед глазами будет как напоминание о том, что смерть у нас здесь дешевая, намного дешевле жизни!

Глава 35

К часу ночи девятого апреля в Лыбедском участке остались только Васыль и Самсон. Они то стояли с наганами в руках на пороге, прислушиваясь и к близким, и к далеким выстрелам, эхом долго потом скакавшим по киевским крышам, то заходили внутрь, но оставались за входной дверью, чтобы не оказаться в ловушке.

Найдена и Пасечного телефоном вызвали на оборону здания ЧК на Садовой.

— Стоять насмерть! — приказал, уходя, Найден. И в его словах «смерть» прозвучала как что-то совершенно конкретное и неизбежное.

Электрический свет потух, и теперь Самсона терзали сомнения. Означало ли это обычную нехватку дров, или же атаманы захватили электростанцию и затемнили Киев окончательно, желая быстрее его забрать себе?

Из подвала доносился шум, гул, лязг. Что делали арестованные, можно было только догадываться, но не хотелось. После двух упредительных выстрелов Пасечного там, среди этой разношерстной толпы, лежали или убитые, или раненые. Но все это казалось таким неважным. Вон и посреди дороги перед участком до сих пор лежал убитый Пасечным арестант. И никто его не собирался не только убирать, но и сдвигать к краю дороги. Потому что трупы должна убирать власть. А власть этой ночью боролась за выживание. Она была занята разбрасыванием трупов, а не их собиранием. И половина трупов принадлежала власти, половина власти лежала трупами.

— Как думаете? — спросил неопределенно Самсон у Васыля.

— Не знаю, — признался Васыль. — В такие моменты лучше не думать! Лучше прислушиваться!

И они снова замолчали, оба прислушиваясь к выстрелам, эху, шуму из подвала. И вдруг шум этот усилился, громыхнули упавшие железные решетки. Загудел низ лестницы голосами, хрипами, горловыми звуками. Волна арестантов вынеслась из подвала и рванула на улицу. Самсон и Васыль только успели отскочить с порога. Первый выбежавший споткнулся о труп посреди дороги и покатился, охая и постанывая, по булыжнику. Но тут же поднялся и побежал вверх к ботаническому саду. И стук его подошв утонул в собравшемся воедино стуке и гуле всех бегущих, хотя некоторые, может, даже большинство, побежали вниз по улице.

Самсон вскинул руку с наганом и пытался быстро решить — в какую удаляющуюся спину лучше выстрелить.

— Не надо! — остановил его Васыль. — Что тебе с того?

Удивительно быстро шум бегущих стих. И снова над крышами неслось эхо стрельбы.

— Там уже никого, давай зайдем! — кивнул Васыль на двери.

Они зашли и закрылись изнутри. Из подвала донесся стон. Кто-то не смог убежать.

Они поднялись на второй этаж, в кабинет Самсона. Васыль зажег свечу.

— Может, чаю? — спросил он. — Керосин есть!

Самсон отрицательно мотнул головой.

— Мне страшно, — проговорил он.

— Всем страшно, — попробовал успокоить его Васыль.

— Нет, мне не за себя! Надо сбегать домой! Там Надежда…

— А что ж, ты меня одного тут оставишь?

— Да я рысью, мигом! Только посмотреть, что все с ней хорошо! И сразу назад!

Васыль молчал. Молчал и смотрел на пламя свечи, ровнехонькое, малоподвижное из-за закрытых окон и дверей.

— Ну ты сбегай, — наконец после паузы проговорил. — Только одягнись по-другому! Там, в чулане вещдоков, тулупы есть и пальто! И кобуру тут оставь! В тулупах карманы глубокие!

Бежать в тулупе по темной улице было крайне неудобно. В большей мере потому, что размера тулуп оказался огромного. Самсон поначалу и не понял этого. Только когда уже на улице попробовал пуговицы застегнуть, ощутил тулуп колоколом, а себя — его языком. К тому же ветер в лицо дул, холодный, колкий. И тогда Самсон на ходу затянул правую полу тулупа под левый бок, а левую сверху под правый, и так, прижимая левую полу к груди правой рукой, бежал он под стенами домов, не слыша своих шагов, но слыша далекую стрельбу. Фуражка на голове из-за неуклюжего бега съехала налево, оголив незащищенную ухом ушную раковину. На ходу поправил ее Самсон, и теперь стрельба стала тише, словно левое ухо верхние звуки не брало, а вот правый слух был всеобъемлющим и всеядным.

Перед своим домом Самсон остановился, глянул на окна второго этажа и ужаснулся, увидев там слабый, но видный с улицы свет.

Застучал по двери в парадное.

— Что? Кто? — спросил перепуганный вдовий голос через минуту.

Она его впустила быстро.

— Я же тебе говорила, что бандиты город захватят, — забормотала вдова. — Весь базар об этом только и шумел! А теперь у тебя дома беженцы!

Самсон ее не слушал, взбежал на второй этаж. Только там дошли до него последние сказанные вдовой слова.

— Какие беженцы? — крикнул он вниз.

Но вдова уже вернулась к себе. Она его не слышала.

В коридоре он споткнулся о баул и какие-то мешки.

В гостиной за столом, перепуганные и одетые в пальто, сидели Надеждины родители. И она сидела рядом. На столе три свечи горели. Это их свет он увидел с улицы.

Ни слова не говоря, Самсон подскочил к столу и задул свечи.

— Нельзя, — сказал он. — Увидят!.. Здравствуйте!

— Еле доехали! — выдохнула Людмила. — Извозчики горем людским пользуются, три шкуры дерут!

— А что на Подоле? — спросил Самсон.

— Грабят, убивают, — проговорил потухшим голосом Трофим Сигизмундович. — Двух убитых, пока ехали, видели. И бандиты с белыми повязками! Они и по нам стреляли.

— Вы успокойтесь! — попросил Самсон. — Ложитесь спать! Может, пронесет! Сюда еще ведь не дошли!

— Я не могу спать, — пожаловалась мама девушки. — А если во сне убьют? Ой, Пасха же в этом году будет! Куличи на крови!

— Мама, что вы говорите! — подала голос Надежда. — Главное — чтобы утро наступило. При свете все понятнее! Не так страшно!

— Хоть бы уж какая одна власть воцарилась! А то ж перебьют друг друга и нас заодно!

— Папа, ну что вы говорите! Перестаньте!

— Да вы ложитесь! Можете не спать, но лежать ночью надо! Оно успокаивает! — взмолился Самсон.

— А где нам тут лечь? — оглянулся по темноте отец Надежды.

— Вы с мамой вон туда, где Надежда спит, там кровать шире! А Наденька — в мою спальню!

— А вы? — спросила жалобно Людмила.

— Я назад, в участок! Нас там только двое! Будем там дежурить!

Посреди дороги перед участком все так же лежал труп. Странная тишина, при которой даже далеких выстрелов слышно не было, насторожила Самсона пуще прежнего. Он постучал в закрытые двери. Потом крикнул: — Васыль! Это я, Самсон!

Двери открылись.

— Ну что? — спросил Васыль.

— На Подоле совсем плохо, а тут — тишина!

— Ой не нравится она мне, — покачал головой Васыль.

Он держал в руке горящую керосиновую лампу.

Поднялись наверх. Снова сели в кабинете Самсона.

— Там внизу кто-то стонал, — сказал Самсон просто так, чтобы не молчать.

— Да я ходил, смотрел! Умер он уже, — ответил Васыль.

— И что, больше там никого?

— Никого. Придется все с самого начала начинать!

Самсон хмыкнул, и на его лице возникла странная улыбка.

— До нового начала надо еще дожить! — прошептал он.

Глава 36

Два дня спустя, к полудню одиннадцатого апреля Куреневский мятеж был подавлен. Солнце светило на город с совершенно чистого голубого неба. Наблюдало за улицами, по которым отправились по своим мирным делам мещане и по военным — красноармейцы. И те и другие обменивались при случайных взаимных приближениях подозрительными взглядами, но на большее вражда, еще витавшая в воздухе города, ни одних, ни вторых не подталкивала. Наоборот, расходились они быстрее, чем сближались, а потому возникало время от времени ощущение, что люди бегут. Хотя на самом деле шаги их ускорялись по мере приближения к избранной цели, что бывает и в обычное время.

Найден с Холодным вернулись в участок еще накануне ночью. Грязные, уставшие, злые. Узнав о побеге арестованных, Найден просто сплюнул и смолчал, но лицом стал багровый. А потом сказал, что он в своем кабинете подремлет, но если что — поднимать его сразу. Холодный тоже где-то в угол забился, чтобы отоспаться. Правда, оба в шесть уже были на ногах, и наконец услышал Самсон от Найдена краткую драматическую летопись последних трех дней, за время которых атаманские селяне захватили государственный банк и половину Киева с вокзалом, окружили гарнизонных красноармейцев на Подоле, и если бы не помощь китайского отряда, то перебили бы бандиты всех красноармейцев. Но теперь банк был очищен, вокзал тоже, а чуть позднее выяснилось, что с самого утра чекисты в цивильной одежде расстреливали на улицах тех, кто забыл снять с рукавов белые повязки. И таких смертельно забывчивых мятежников в разных частях города набралось до сотни.

По железной дороге из Харькова на подмогу Киеву прибыло два состава бойцов, и они укрепили окраины города, за которые теперь выходить стало опасно, так как все предместья и ближние села взяли под свой полный и жестокий контроль атаманы Зеленый, Струк и еще несколько. Правда, после неудачной попытки овладеть Киевом вряд ли бы они снова пошли в атаку. Теперь Киев ощетинился и был готов к новому бою. Три бронепоезда вернулись на места своей железнодорожной дислокации, один из них теперь привлекал восторженное или испуганное внимание прямо возле вокзала.

Тем же вечером, одиннадцатого, родителей Надежды Самсон отвез на подводе домой, на Подол, и первый вошел в их квартиру с наганом в руке. На случай непрошеных новых жильцов. Однако квартира от мятежа не пострадала, хотя у соседнего дома еще лежали не убранные два трупа в ватниках с белыми повязками на рукавах, но без сапог и оружия.

Ночевал Самсон следующую ночь тоже в участке, утонув в мягком реквизированном кресле.

Холодный тоже ночевал тут, не говоря уже о Васыле и Найдене, которые тут и жили, хотя все знали, например, что в хате Васыля на Протасовом Яру уже второй год течет крыша.

— Пасечный умер, — разбудил ночью Самсона Найден. — От ран! Только что сообщили. Завтра — траурный митинг. Много погибших! Вот и с ним попрощаемся!

— А дела продолжать? — осторожно спросил Самсон сонным голосом.

— Продолжать, начинать, заканчивать и сдавать в архив! Все как обычно! С перерывом на похороны! — сказал Найден и вышел.

Похороны погибших опять проходили в Александровском парке в левой дальней глубине, над обрывом к Днепру. Самсон смотрел на выкопанную яму, чуть меньше той братской могилы, в которой похоронили Семена. Смотрел и сомневался в своей точной памяти. Сейчас ему казалось, что новая яма была выкопана на месте старой. И стоял он вроде тут же, и те же деревья росли справа и за спиной, и на таком же вроде от него расстоянии. Но ведь этого быть не могло! Ведь и ту могилу выкопали глубиной в десять футов, а значит, копай они на том же месте, то давно бы наткнулись на гробы уже захороненных героев!

— А где же прошлая братская могила? — спросил шепотом Самсон у стоящего рядом Найдена. — Та, в которой Глухова закопали!

Найден осмотрелся. Потом показал рукой направо:

— Там вот, недалеко!

— А чего ж там памятника нет?

— Ну, рано еще! Памятники героям после полной победы ставят! А нам пока до полной победы неблизко!

Траурные речи в этот раз звучали недолго, и каждый оратор был немногословен. Все присутствовавшие имели вид истощенный, измученный. Женщин почти не было, как и детей с подростками, которые иногда целой гурьбой приходили смотреть на похороны героев.

— В участке помянем, — Найден кивнул Самсону, чтобы тот шел за ним. Оркестр еще играл последнюю траурную мелодию. Бойцы, скинув шинели, забрасывали могилу землей. На другом, правом дальнем краю, наоборот, десять человек рабочего вида только начинали рыть новую могильную яму. Должно быть, на завтра или просто впрок.

До участка они шли пешком. Воздух казался теплым из-за солнца, но температура вряд ли доходила до десяти градусов Цельсия. Время от времени Найден резко бросал взгляд в сторону, если там вдруг оказывалась торопящаяся куда-то группа людей. Самсону казалось, что он просматривает внимательно рукава пальто и курток. Словно все еще ищет людей с белыми повязками.

— Что это? — кивнул Найден на завернутую в кожу серебряную кость, лежавшую на столе.

Васыль ставил в этот момент рядом с костью рюмочки, наполнял казенкой. Четыре граненые рюмочки на граненых ножках.

— Я же вам говорил, — начал было пояснять Самсон.

— А! Вспомнил! — остановил его Найден. — Ты ее вещдоком оформил?

— Да.

— Хорошо. А где Холодный?

— Я сейчас! — Васыль торопливо вышел.

И вернулся уже через пару минут, а за ним следом, зевая, вошел бывший священник с трехдневной щетиной на бледных, рыхловатых щеках.

— Он еще спал, — пояснил Васыль.

— Похоронили? — осведомился Холодный.

— Ага, — почти не шевеля губами, выдохнул Найден.

— Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего, идеже…

— Ты чего? — грубо остановил его Найден. — Это ж Пасечный, а не какая-нибудь бабка монастырская!

— Ой, — Холодный с сожалением покачал головой. — Три ночи без сна! Вон как в прошлое вернули! Тьфу его! Тьфу! — Он поднял рюмку, поднес к губам. — За героя! Красная ему память и слава!

— За героя! — повторили Найден, Самсон и Васыль.

И выпили до дна.

— Ну, всё, — выдохнул Найден. — Нельзя много времени на смерть тратить! За работу! — сказал и, не глядя ни на кого, вышел.

Вышли следом и Васыль с Холодным.

Самсон сел за стол, развернул кусок кожи, взял в руки тяжелую и гладкую серебряную кость.

— За работу, — повторил он шепотом. И задумался. В этот раз тяжелая кость в руках подтолкнула его мысли в определенное направление.

И он замотал ее обратно в кусок кожи, а после подобрал мешок из дерюги, в котором можно было бы ее неприметно, не привлекая постороннего внимания, нести.

Николай Николаевич Ватрухин был, казалось, несказанно рад видеть Самсона. Сам он выглядел не очень, впалые щеки говорили о скудном питании, а отсутствие прислуги Тонечки вызывало подозрение о том, что остался он без домашнего надзора и уюта.

— Как же хорошо, что вы живы! — сказал он вместо приветствия, впуская визитера в дом. — Вон семью доктора Патлаха на Лукьяновке всю убили и ограбили, да и столько беды опять!

— Ну у нас тоже не без убитых, — закивал Самсон.

Прошли в гостиную.

— Я теперь на хозяйстве сам, — развел руками Ватрухин. — Платить Тонечке было нечем. Как вывеску снял, так старые пациенты решили, что умер или уехал. И всё! Ни денег, ни еды! Вот Тонечка и поехала в Фастов к сестре пожить. У той хоть корова есть!

— Так, может, повесите вывеску обратно? — спросил Самсон.

— Нет, боюсь я! Проголодь перетерпеть можно, а вот смерть не перетерпишь!

— Тогда возьмите пару талонов! — протянул Самсон бумажки с фиолетовыми печатями и такими же фиолетовыми, выбитыми печатной машинкой словами «Один обед». — В советских столовых очень неплохо кормят! Подливки вкусные, особенно к кашам!

— Спасибо! Спасибо! — растрогался глазной врач. — Когда-нибудь отплачу! Ей-богу! Или вылечу бесплатно!

— А я за советом, — признался Самсон и сразу достал из дерюжины рулончик кожи с костью. Вытащил кость, опустил на овальный стол. — Вот не знаете, что это может быть?

— Ну как? Это, молодой человек, os femoris, бедренная кость, — Ватрухин взял ее в руки, посмотрел. — Левая! — добавил. — Работа отличная, но непонятно зачем! Может, какому ювелиру был скелет из серебра заказан?

Доктор задумался. На его похудевшем лице заиграла мечтательная улыбка.

— А если б я был хирургом, то такой подарок на юбилей меня б порадовал! Серебряный скелет! Для гостиной комнаты хирурга! А? Разве не чудесная идея?

— Так вы думаете, это для подарка делалось? — с сомнением произнес Самсон.

— Ну я этого не говорил! Это я так, фантазирую! Может, лучше у хирурга спросить? Я ведь не по костям, как вы знаете! Не по ушам и не по костям!

— А у вас есть знакомые хирурги?

— Да, конечно! Есть одна! Княжна Гедройц…

— Княжна? Хирург? — В голосе Самсона еще больше сомнения зазвучало. — А разве хирурги — не мужчины?

— Конечно, обычно мужчины! Но она сильнее, она особенная! И умна, как Брокгауз и Ефрон!

— А мы можем сейчас прямо к ней пойти?

— Ну пойти будет далековато, а если у вас деньги на пролетку есть, то можем поехать!

— На пролетку будет! И назад вас привезу! — пообещал Самсон. — Главное, чтоб извозчики уже из своих дыр повылезали! Они же боялись, что мятежники у них лошадей отберут!

— Возле бани напротив народного дома обязательно найдем! — уверенно заявил Ватрухин и стал поспешно натягивать на толстую холщовую рубаху шерстяную кофту, застегивать ее на пуговицы. — У нее прислуга готовит отменно! Может, повезет нам с ужином! — сладко произнес он. И тут же извиняющимся тоном добавил: — Что-то размечтался я сегодня! Это, видимо, от радости, что живым вас вижу! Только не подумайте, что я к вам как-то по-особенному привязался! Один французский поэт писал: «Если я вижу, что вы живы, значит и я живой!» Понимаете, жизнь, особенно чужая, передается в ваш мозг через зрение! Почти все передается в мозг через зрение! Где же мои сапоги?

Ватрухин на мгновение замер и тут же решительно зашагал в коридор.

Глава 37

Как вскоре выяснилось, знакомая Ватрухина княжна-хирург проживала совсем близко — на Круглоуниверситетской, 7. Однако расстояние глазной врач мерял не верстами, а усталостью ног. А ноги его теперь уставали очень быстро, после пяти минут ходьбы.

Самсон на это не обиделся. Даже наоборот — взыграл духом, поняв, что извозчик за такую дистанцию много не потребует.

Вера Игнатьевна Гедройц оказалась действительно человеком не только мужской профессии, но и мужской осанки. Роста она была такого же, что и Самсон, встретила их в черном брючном костюме, хотя покрой пиджака имел мягкие, женственные линии. Ватрухину она протянула руку довольно резким движением. После и Самсон ощутил ее сильное рукопожатие, убедившее его тут же, что сил для хирургических операций она имеет в руках достаточно.

— Это мой добрый знакомый, — отрекомендовал Самсона глазной врач. — Сейчас такое время, что знакомые могут кем угодно оказаться! — добавил он, как бы извиняясь. — Вот Самсон пошел служить в уголовный розыск, хотя всю жизнь об электричестве мечтал!

— Ну заходите, заходите уже! — оборвала Ватрухина хозяйка. Тембр ее голоса был низким. — Можем чаю с ветчиной выпить! Я как раз собиралась! Лажечка, ты где? — обернулась она назад.

— Тут я! — донесся голос прислуги.

— Нарежь еще два куска! — крикнула ей Вера Игнатьевна.

Провела их в комнату, которую легко можно было назвать залом. Широкие стулья с гнутыми ножками, что стояли вокруг стола, напоминали неких благородных пауков. На столе красовалась лампа с фарфоровой нимфой, державшей ручками легкий небесного цвета абажур.

Пелагея, прислужница, лицо которой не выдавало возраста, принесла и поставила возле нимфы самовар, потом снова появилась с тарелью, половину которой занимала порезанная булка, а вторую половину — толстые и душистые куски ветчины.

— Вот все как бы есть, — пробасила Вера Игнатьевна. — А масла нет! Лажечка, ты же чай разольешь?

Прислужница сначала налила в чашки самого чаю из стоявшего на вершине самовара заварника, а потом добавила кипятка.

Ветчина пахла сладким древесным дымом. Самсон не удержался и потянул себе кусок булки и кусок ветчины.

— У Самсона Теофиловича странный предмет оказался, — сквозь жевание проговорил Ватрухин. — Самсон, покажите, что же вы его на пол опустили!

Самсон наклонился, вытащил серебряную кость и протянул ее, ощущая вес, хозяйке.

Вера Игнатьевна словно выхватила кость из рук парня. Легко и уверенно. Сначала пробежала ее взглядом бегло, но потом остановилась внимательно на одном крайнем закруглении, а потом на втором, которое было менее крайним и имело как бы коротенькое продолжение.

— Что скажете? — спросил Ватрухин. — Я этакой os femoris еще не встречал, но ведь я и не по костям!

— Очень уж подробная работа, — задумалась вслух Вера Игнатьевна. — Подробнее, чем у ювелиров! И collum femoris в идеальной пропорции! Даже не знаю, зачем бы такую идеальную копию кости делать?

— Ну вот я припоминаю случай, когда профессору глазных болезней фарфоровый глаз на юбилей преподносили! — заговорил Ватрухин. — При мне было! Очень красиво! В коробке-футляре! При застолье вытащили — все просто ахнули!

— Мне, Николай Николаевич, челюстно-лицевая хирургия ближе! — усмехнулась Вера Игнатьевна. — Но подари кто серебряную челюсть, сразу бы моим пациентом стал! Или вашим! Это же дурновкусица — такое дарить!

— Но вкусы-то у людей разнятся! — Ватрухин раздумчиво пожал плечами. — Для одних и Арцыбашев — писатель, а для других…

— А ветчина вам нравится? — перебила глазного доктора хозяйка, указав взглядом на остававшийся на тарели, еще не взятый ею розовый кусочек мяса.

— Конечно! — ответил Ватрухин.

Самсон тоже закивал.

— Видите, есть критериум вкуса и есть его отклонения, обсуждать которые можно, но оправдывать — ни в коем разе!

Самсону вдруг интонация сказанного знакомой показалась. Задумался и припомнил, что учитель один в гимназии любил так певуче сентенции произносить, и к тому же к фразе «ни в коем разе» тоже имел привычку.

— О чем задумались? — обратила Вера Игнатьевна внимание на лицо молодого гостя. — Или не согласны?

— Отчего же, согласен! — отвлекся Самсон от воспоминаний. — А ваш интерес к челюстной и лицевой хирургии только челюсть охватывает? — неожиданно спросил он.

— Нет, весь череп! — усмехнулась она и, чуть наклонив голову, присмотрелась к рубцу раны на месте его правого уха. — Вас уже скальпель касался? — спросила участливо.

— Нет, сабля! — сказал Самсон и вздохнул: — Я вот думал, можно ли как-то исправить… Ну как протез сделать! Пришить?

— Рана ведь зажила! — утвердительно произнесла Вера Игнатьевна. — Новое не вырастет, а накладные протезы, какие иногда себе пациенты заказывают и на веревочках носят, негигиеничны! Я бы об этом думать не советовала!

И хозяйка наконец взяла с тарели последний ломоть булки и последний кусок ветчины. Откусила аппетитно. Ее нижняя челюсть задвигалась решительно вверх-вниз, придавая лицу мужское выражение.

— А вы знаете, — вдруг ее лицо замерло. — Есть в Еврейской больнице один говорливый хирург, над которым все потешаются! Так вот он то и дело говорит что-то вроде: «Были бы кости серебряные, не болели бы и не ломались!» Кто-то из больных мне рассказывал!

— А врачам дорогие подарки часто преподносят? — Самсон посмотрел в глаза Вере Игнатьевне, а потом перевел взгляд на Ватрухина, вспомнив его историю с подношением юбиляру фарфорового глаза.

— Хорошим врачам часто, — ответил Ватрухин.

— Эта ветчина — тоже подарок! — призналась Вера Игнатьевна. — Целый окорок свиной преподнесли вчера! С благодарностью!

— Отличная ветчина! — протянул глазной врач и облизнулся, глядя на уже пустую тарель. Словно хотел еще попросить.

— Сейчас без этого прожить трудно, — призналась хозяйка. — Голодного хирурга к операции допускать нельзя!

Возвратив на пролетке Ватрухина домой, решил Самсон подскочить на Немецкую к Сивоконю. Портной оказался дома, хотя и не работал. В окнах первого этажа ни свечного, ни керосинового освещения не было. Но сразу после стука услышал Самсон открывшуюся на втором этаже дверь и шаги по лестнице.

— А! Кунсткамерщик за костюмчиком явился! — пошутил портной, увидев, кто пришел. — Прошу, прошу! Проходите!

В тусклом свете керосиновой лампы заметил Самсон в мастерской надетый на раздутый швейный манекен пиджак. Портной тем временем выкрутил побольше фитиля наверх, и стало в мастерской ярко, как от электричества. И пиджак на манекене теперь лучше был виден и отличался странной, крупной формой.

— Если и есть такой клиент, — подошел к манекену Сивоконь и погладил его по плечу пиджака, — то уж точно он уродец или с физической болезнью!

Он взял со швейного стола брюки от костюма, приложил к низу пиджака.

— Ноги тонкие, и широкий шаг в таких штанах не сделаешь! А от пояса — совсем другой размер, — портной дотронулся до полы пиджака, — получается человек выше талии несуразно толстый, а от талии вниз как усохший! Может, ноги отнялись? Тогда понятно! Тогда он сидячий должен быть! Потому что в таких штанах ходить невозможно! И еще тут кое-что интересное!

Он поманил Самсона к манекену.

— Загляните в карман! — Портной оттянул край бокового кармана и занес над ним чуть наклоненный плафон лампы.

Самсон присмотрелся, потом сунул руку. В кармане к основной части пиджака было что-то пришито. Пальцы словно вошли и застряли в каких-то отверстиях. Словно он сунул руку в перчатку.

— И с другой стороны такое же! — сообщил портной. — Я думал, ошибка, когда по выкройке шил, а оказывается, нет! Так и задумано!

— А что это? — спросил Самсон.

— У заказчиков иногда странности бывают! Однажды я шил фрак с тайным внутренним карманом для кинжала! Так вот мне тот кинжал на день давали, чтобы я по размеру все сделал.

— А эти дырки на что похожи? — Самсон посмотрел на опытного портного, как на уважаемого гимназического учителя.

— Это не дырки! — портной хитро улыбнулся. — Это тайный патронташ!

— То есть?

— В каждый карман можно по пятнадцать патронов вставить. От пистолета, конечно!

Самсон более смело вывернул карман наружу и увидел прошитую ленту с отверстиями, в которые только что попали его пальцы. Он вытащил из нагана два патрона и сунул в отверстия. Патроны зашли туда, как к себе домой.

— Ну видите, это ваш клиент! Не мой! — заявил портной почти веселым голосом. — Можете забирать! Я уже и счет вам подготовил!

И он из внутреннего кармана пиджака вытащил рукописную бумажку.

— Много там получилось?

— Да получилось-то сто пятьдесят рублей, только говорят, что деньги запрещать будут! Поэтому лучше бы солью или сахаром! Тем, что потом обменять можно!

— Я попробую, — неуверенно пообещал Самсон, пряча счет-бумажку в карман куртки.

— И манекен заберите! Это ж для вас заказывал! Мне он больше ни к чему!

— А он точно по размеру костюма? — присмотрелся Самсон к манекену, который, если бы ему приставить голову, то оказался бы на два вершка ниже самого Самсона.

— Он по размеру не только костюма, но и заказчика, с какого мерку снимали!

— Хорошо, тогда возьму! А с десяток булавок одолжить можете?

Портной подошел к швейному столу, взял обрывок бумажки, натыкал в него булавок так, чтобы они крепко сидели. Протянул визитеру.

В кабинете Самсон застегнул на манекене пиджак, прибулавил к нижней части брюки, которые теперь чуть ли до пола не доходили. И подумал, что было бы неплохо подходящую к манекену голову подыскать и приделать. И тогда бы имел он в своем распоряжении почти копию физической статуры преступника, которого надо найти, чтобы все точки над «і» расставить.

— Что это еще? — недовольно спросил Найден, зайдя с вопросом к Самсону. Вопрос он тут же забыл, уставившись на одетый манекен.

— Это Якобсон, — ответил Самсон. — Похоже, что фигура легко узнаваемая!

— Фигура? Не лицо? — уточнил Найден, скривив губы.

— Пока только фигура! Но фигура же со стороны или с расстояния виднее лица!

— Ну, есть такие фигуры, которые виднее лица! — согласился Найден и убрал ухмылку. — Я чего зашел! Завтра, наконец, из госбанка приедут, за серебром! Оказывается, скоро новые деньги будут, а монеты — серебряные! Может, этот вор про монеты знал и планировал краденое серебро как-то государству продать! Только дурак не понял, что государство во время войны серебро не покупает, а реквизирует!

— Да не дурак он, — не согласился Самсон. — И про деньги он вряд ли знал! Я все-таки думаю… Да нет, лучше покажу! Подойдите!

Оттянул он край кармана пиджака и развернул так, чтобы свет от электрической лампочки внутрь кармана попал.

— Патронташ из ткани! — пояснил Самсон. — И во втором кармане такой же. Каждый на пятнадцать патронов! Может, все-таки он серебро для пуль собирал?

— А кость серебряная? — спросил Найден.

— Может, и для пуль, и для кости! Кость может оказаться подарком для врача! Ну как дары церкви у католиков! Знаете?

— Откуда мне знать? — удивился-возмутился Найден. — Я не католик и вообще не верующий!

— Так у католиков, когда от чего-то часть тела излечили, ту часть в серебре делают и в дар церкви приносят. Там под иконами вешают, только маленькие! А у этого, — Самсон кивнул на манекен, — ноги тоже больные! И кость серебряная от ноги, бедренная. По латыни — os femoris. Тут как раз с костью все сходится! Сам он — бельгиец, может, и католик! Точно не православный! Есть у меня по этому поводу мысли! Но и пули могут быть серебряные! Кто его знает!

— Мысли есть — работай! И книги эти немецкие отсюда убери! Чуешь, как сыростью от них веет?

Самсон кивнул. Проводил ушедшего Найдена взглядом, повернулся к манекену.

— Ну что, Люк Жанович Якобсон? — произнес. — Когда увидимся?

Глава 38

До Еврейской хирургической больницы Ионы Зайцева Самсон доехал на трамвае. Трамвай был переполнен пассажирами, вид которых вызывал желудочные колики. Самсону то и дело казалось, что кто-то незаметно дергает за кобуру. Он сначала сжимал дерюжную мешковину с серебряной костью, а потом сунул ее под ребра за пазуху. Так ему было спокойнее.

— А кто сейчас из хирургов есть? — спросил он у вышедшего нетвердой походкой из дверей больницы пожилого мужчины в замусоленном пальто серого цвета и с неуместной студенческой фуражкой на голове.

— К Третнеру не ходите, — приблизив побитое оспой лицо к Самсону, проговорил мужик. — Зарежет! От него водкой пахнет! Идите к Шору!

Самсон понял, что перед ним знаток местных хирургов, и очень захотел выведать больше. Но одновременно мысли путались, и подобрать правильный вопрос оказалось делом не легким.

— А Шор из немцев? — спросил Самсон.

— Все из немцев! И Третнер, и Шор, и Брандман! Кто ж еще забесплатно резать будет?

— Совсем бесплатно? — удивился Самсон. — И что, даже подарок давать не надо?

— Какой подарок? — Мужик посмотрел на парня в кожанке недоуменно. И тут заметил ремень с кобурой: — А вы небось мздоимцев ищете? — сказал и обнажил мелкие желтые зубы. — Тут не рыскайте! Это же для бедных!..

— Нет, я хирурга ищу! — Самсон постарался, чтобы голос его зазвучал взволнованно. — У товарища кости болят! Ходить не может! А старушка знакомая говорила, что тут хирург есть — лучше всех в Киеве. И он все какие-то поговорки про серебряные кости повторяет!

— Серебряные кости не болят и не ломаются? — Мужик усмехнулся. — Это Третнер! Не ходите к нему! Ваша старушка, видать, под его ножом не лежала! А то б уже червям ее скормили!

— Третнер! — повторил Самсон.

— Вот-вот, запомните! И обходите десятой дорогой!

Заглянув в приемный покой на первом этаже и встретившись взглядом с тремя пожилыми оборванцами и молодой беременной цыганкой, сидящими на лавке под стеной, Самсон сразу закрыл дверь и отправился на второй этаж. Дерюжину с серебряной костью он снова нес в руке.

Только зашел в коридор больницы, на него налетела низкорослая толстуха в синем халате.

— Куда в сапогах! — закричала она. — Там ждите!

— Мне к доктору Третнеру!

— Ведро с водой и хлоркой видели? Прямо у лестницы. Вот вымоете сапоги, тогда и зайдете!

Самсон вернулся за двери, к лестнице. От ведра шел неприятный, но медицинский запах. Он залез в ведро сначала одним сапогом, потом вторым, поднял с пола лежавшую там тряпку, обтер обувь. Теперь она выглядела если и не очень чистой, то мокрой. Зашел снова. Но теперь в коридоре крикливой санитарки не было.

Третнер оказался великаном, на голову выше Самсона. Увидев кобуру, он разрешил визитеру зайти во врачебный кабинет. На ободранных стенах висели старые медицинские плакаты со скелетами и какими-то пояснительными словами к ним.

— Я из милиции, — представился Самсон, усевшись на место для пациента. — У нас тут загадка одна! Вера Игнатьевна Гедройц подумала, что вы можете помочь.

— Вера Игнатьевна? — переспросил Третнер, и в голосе его не прозвучало уважения.

Но Самсон уже вытащил из дерюжины и кожи серебряную кость, протянул хирургу.

Третнер посмотрел на кость в недоумении, взял в руки.

— Os femoris, левая, — произнес утвердительно. — А откуда она у вас?

— Не важно! Вопрос в другом: для чего ее можно использовать? Может, в качестве подношения хирургу? Ну, как благодарность за операцию?

— Да вы что! — Третнер громко рассмеялся. — В больнице для неимущих?

— Ну, а если в больнице для имущих? В другой?

— Чепуха!

— А ваша любимая поговорка? — осторожно заговорил Самсон. — Про то, что серебряные кости не болят и не ломаются? Сама как бы мысль о серебряных костях, она у вас откуда?

— Сказка когда-то была, про серебряного мальчика. В детстве читал. Оттуда и прицепилось!

— Странно! Мы эту кость у одного бельгийца нашли, у него ноги больные. Может, почти и не ходит…

— Бельгиец? — переспросил Третнер задумчиво. — Молодой?

— Молодой, — кивнул Самсон.

— Этакий несуразный немного, — добавил, припоминая, хирург. — А погодите-ка! — Он поднялся и вышел из кабинета, оставив Самсона наедине с плакатированными медицинскими скелетами на стенах с облупленной краской.

Самсон поднялся со стула, присмотрелся к одному плакату.

Дверь открылась. Хирург прошел к столу с картонным конвертом в руках. Вытащил оттуда большую фотопластину, наклонил над ней голову.

— Якобсон? — спросил.

— Да, Якобсон, — обрадовался Самсон. — Люк Жанович.

— Этого тут нет, только Якобсон, еврей, бельгийский подданный. Рентгеновский снимок сделан бесплатно на Рейтарской, он его мне оставил, чтобы снова не приносить. Туберкулез левой бедренной кости. Os femoris! Точно такой.

Он снова взял серебряную кость в руки, опустил ее рядом с фотопластиной, попереводил взгляд с пластины на кость и назад.

— Точнейшая копия! — удивленно выдохнул. — Просто ювелирная работа!

— А что он хотел, когда приходил? — поинтересовался Самсон.

— Операцию, а что же еще! И бесплатно, ясное дело. Тут у нас всё бесплатно, только уже ненадолго.

— Так, может, он хотел, чтобы вы больную кость вырезали, а эту на ее место вставили?

— Нет, молодой человек! Живую кость серебряной не заменишь!

— Так серебряные ж кости не болят и не ломаются! — с улыбкой произнес Самсон.

— Только в сказках! — сухо ответил хирург. — Я уже не помню, что ему сказал. Но, судя по рентгену, операция ему уже не поможет!

— А когда он обещал снова к вам зайти? Он же снимок ноги оставил?

— Не припомню, — признался Третнер. — Пациенты каждый день приходят. Иногда возвращаются, кого-то берем, оперируем… Но уже месяца три прошло, с тех пор и не было его!

Перед входом в участок стоял маленький аккуратный грузовичок. Охранники госбанка выносили из дверей тяжелые, но небольшого размера холщовые мешки и складывали в кузов.

Поднявшись по лестнице, Самсон понял, что вывозят серебро, конфискованное у красноармейцев и в подвале у Бальцера. Двое мужчин считали выложенные из сундуков и мешков серебряные предметы, записывали их и перекладывали в холщовые мешки банка, после чего другие их сотрудники выносили мешки к машине.

— Славно вы поработали! — обратил на Самсона внимание человек в темном рабочем костюме, сидевший за его столом и записывающий в толстую конторскую книгу ножи, вилки и ложки. — Нам серебро сейчас очень кстати! Скоро будем чеканить из него советские монеты!

Самсон кивнул и сжал сильнее спрятанную в дерюжину и кожу серебряную кость. Обошел стол с другой стороны, открыл нижний ящик и уместил ее диагонально. После аккуратно задвинул и присел в кресло. Стал наблюдать за процессом.

Через час, наконец, он остался один. С пустыми сундуками, мешками и с тремя ящиками немецких книг, вызывавшими раздражение у Найдена. Если сейчас в кабинет он войдет, сразу поведет носом в сторону этих ящиков, и опять придется оправдываться, почему эти книги все еще здесь!

Самсон подошел, принюхался. Да, от книг шел запах подвала. Но не потому, что книги были на немецком языке, а потому, что он их оттуда, из подвала, привез.

Взгляд упал на пустые мешки, лежавшие на полу. Самсон поднял один и стал перекладывать в него книги. Почти весь ящик влез в мешок. Он завязал его и понюхал. Мешок с книгами имел запах мешковины и не имел запаха сырых книг. Тогда Самсон переложил остальные книги в мешки, а ящики снес во двор участка, где стояла их подвода с лошадью.

Вернувшись, заметил, что воздух как бы стал суше. Может, это ящики пахли сыростью, а не книги?

И тут как раз зашел Найден. Сразу посмотрел на противоположную от двери стенку и, не увидев под ней более ящиков с книгами, расслабился, улыбнулся едва заметно.

— От народного комиссара финансов просили передать тебе благодарность! Когда они ее оформят документом, наградим тебя и обмоем! Поздравляю! — заявил Найден.

— Спасибо! — Самсон подошел, пожал руку. — Я готов и дальше стараться!

— Старайся! — закивал Найден и вышел.

Вечером, когда уже стемнело, Самсон и Надежда пили при керосиновой лампе чай и жевали пончики с горохом, которые выдали бесплатно в губернском статбюро в виде премии. Пончики были чуть пересоленные, но свежие, и со сладким чаем под неспешную беседу помогали превращать этот вечер в особенный. В квартире все еще было холодновато. Может, поэтому и Самсон, и Надежда не выпускали кружек с чаем из рук. Ни тогда, когда подносили к губам, ни тогда, когда ставили перед собой на стол.

— Очень запутанная эта история, — продолжал рассказывать Самсон о деле Якобсона. — Хирург сказал, что с такой болезнью кости он и ходить уже не должен, а он прячется! И может, даже бегает, убегает от тех, кто пообещал его убить! От нас тоже! Но ведь он не может далеко прятаться! Тем более, что он возвращался в квартиру Бальцера!

— Ты его арестуешь? — спросила девушка.

— Конечно! — твердо заявил Самсон. — И тогда все прояснится! А пока я не все понимаю. Точнее, иногда все вроде складывается, а на другой день берет и рассыпается!

В дверь вежливо постучали. Явно решила их побеспокоить вдова дворника.

Самсон вышел в коридор, открыл ей.

— Там тебе письмо, — несколько напуганно сообщила вдова, сжимая в руке малую керосиновую лампу, и кивнула вниз, на лестницу.

— Так принесите! — ответил ей Самсон.

— Его нельзя принести! Оно на стенке написано!

— На стенке?

— Пойдем, я подсвечу.

Она вывела его из парадного на уличную темноту и подвела к углу дома. Поднесла лампу к стене. В ее свете Самсон увидел ломаные, выведенные острым угольком буквы, составляющие два слова: «Жди смерти!» и рядом такой же перечеркнутый по диагонали кружок с двумя точками глаз и вертикальной линией носика.

— А почему вы думаете, что это мне? — спросил холодным голосом Самсон.

— А кому же еще? — вопросила вдова дворника и отправилась ко входной парадной двери.

Глава 39

Всю ночь Самсон не спал и держал дверь в свою спальню открытой. Иногда ложился, чтобы успокоить тело и мысли, но как только чувствовал, что вот-вот провалится в царство Морфея, тут же прикладывал всю силу воли и опускал пятки на холодный деревянный пол. Только при зарождении рассвета в гудящей из-за насильного бессонья голове сложилась мысль, хоть и не спасительная, но вспомогающая. На цыпочках сходил он в отцовский кабинет и забрал оттуда жестянку с ухом. Отнес в коридор и вставил в зазор бронзовой дверной ручки, укрепив ее обрывком смятой газеты. Теперь если кто внезапно дверь выломает и откроет, выпадет из зазора жестянка, и грохот ее, благодаря отсеченному, но не бросившему хозяина уху, заполнит голову Самсона, сообщит о непрошеных визитерах!

Успокоенный, он вернулся в спальню и снова прилег. Силы покидали его. Глаза закрылись. И больше не оставалось у него ни воли, ни страха, чтобы бодрствовать.

— Самсон, Самсончик! — услышал он совсем рядом знакомый, теплый голос. — Там коробочка в дверях!

С трудом раскрыл глаза. Надежда стояла перед ним одетая, в полушубке и платке.

— Ты так стонал! Я подумала, заболел! Но лоб холодный! — добавила она заботливо. — Нездоровится?

— Нет, нет, — мотнул он головой. — Тошный сон снился, вот и бродил полночи!

— Что-то съел?

— Нет, — сознание возвращалось в голову Самсона, и он теперь понимал, что просто так, не предупредив, нельзя отпускать Надежду на службу. — Погоди, я встану!

— Мне уж пора!

— Прошу, минутку погоди! Выйди, я оденусь!

Она улыбнулась и отошла от кровати, закрыла за собой дверь.

Когда он вышел в гостиную, Надежда стояла у стола. Самсон дотронулся руками до ее плеч, словно хотел привлечь ее к объятиям. Но не сделал этого, а только внимательно посмотрел ей в глаза.

— Ты можешь сегодня у родителей ночевать? Сегодня и завтра?

— Почему? — удивилась девушка.

— Угрозу получил! Похоже, что кто-то за мной следил и выследил! И знают, где живу!

— А ты? — Лицо Надежды выразило внезапное беспокойство. — Тебе же тоже нельзя тогда! А если убьют?

— Я еще подумаю, но ты после службы к родителям возвращайся! Хорошо? И пока я тебе не скажу, сюда не приходи!

— Хорошо, — она кивнула, и какая-то обидившаяся мышца дрогнула на ее лице, выдала ее сомнения. — Я тебя ничем не обидела? — перешла она вдруг на волнительный шепот.

— Что ты, Наденька! Ты сейчас на улице, на углу дома, сама увидишь! Тогда и поймешь!

Надежда вернулась в свою спальню, собрала в сумку те вещи, без которых девушке не заснуть и не подняться после ночи, поцеловала Самсона в щеку и, не скрывая в глазах грусти и беспокойства, вышла.

Оставшись один, Самсон укрепил жестянку в зазоре дверной ручки еще одним мятым обрывком газеты. После чего с мокрой тряпкой в руке вышел на улицу и постарался стереть со стены угрозу, написанную-выцарапанную угольком. Надпись растерлась в продолговатое темное пятно. Однако буквы и перечеркнутая мордашка со стены исчезли.

В участке стоял грохот. Присланные из Арсенальных мастерских рабочие чинили решетки и общую дверь в арестантских комнатах. Шум, поднимавшийся из подвала, словно курсировал раздражающим ухо эхом, то поднимаясь под потолок второго этажа, то опускаясь и сталкиваясь с новым поднимающимся эхом.

Самсону требовался совет, дельный и от человека, который имел способность к необычному мышлению. Выбор его пал на Холодного, но дверь в кабинет Холодного была закрыта и опечатана.

— Скоро будет, он на выезде! — сообщил Самсону Найден. — А у тебя как? — спросил.

— Движется, — нехотя ответил Самсон.

— Ты это заканчивай! Сегодня пополнение привезут, два специалиста из Харькова, но только за вчерашний день больше ста сообщений о преступлениях и двенадцать трупов!

— А кто же этим занимается? — опешил Самсон.

— Трупы мы на ЧК сбросили, заявления о кражах — под сукно! А знаешь, что интересно?

— Что?

— Пошесть с кражами серебра миновала! — Найден улыбнулся. — Теперь серебро оставляют, ищут золото и изумруды с бриллиантами!

Холодный сам зашел в кабинет Самсона минут через сорок.

— Ты меня искал? — спросил вместо «здрасьте». И тут его взгляд упал на манекен в пиджаке. — Это еще что?

— Прототип преступника, — объяснил Самсон. — Его фигурный образ.

Холодный подошел к манекену, осмотрел его сбоку, потом спереди.

— Интересно, — сказал. — Я такого еще не видел. А что случилось?

Обрисовал ему Самсон вкратце события последних дней. И разговор с Третнером пересказал, и про надписи углем у дверей Бальцера и на углу своего дома.

— То есть они и ему угрожают, — Холодный кивнул на манекен, — и тебе?

— Да, только знать бы: кто это?

— А бумага у тебя есть? Так, чтобы большой листок? — спросил Холодный.

— Нет, все мелкие, на обороте пишу!

— Чего это ты, нам тут из типографии на Крещатике пуд бумаги подвезли! Погоди!

Холодный вышел в коридор. Крикнул: — Васыль! Где ты? — и тут же потребовал у появившегося Васыля принести Самсону бумаги для работы.

Через пять минут лежала у Самсона на отцовском столе пачка фунта в три чистой желтой бумаги, а также две маленькие пачки по полфунта разграфленной, с напечатанными словами и линиями.

Холодный взял листок желтой и карандаш, наклонился и вот так, с опущенной головой, посмотрел на Самсона.

— Нет, ты будешь писать, а я — подсказывать! — придвинул тот листок к усевшемуся на свое место Самсону.

— Так а что писать?

— А все имена-фамилии, кто по этому делу проходит!

Самсон уставился на листок, вздохнул.

— В столбик или в строчку?

— В столбик, конечно, как должников за требы!

Самсон вывел красивым почерком: «Антон Цвигун», под ним написал «Федор Бравада», далее — «сапожник Голиков, портной Бальцер, Якобсон…»

Тут Самсон задумался, вытащил из верхнего ящика стола сшитое серой нитью тонкое дело, заведенное на красноармейцев-дезертиров, и пару листков нового дела о кражах серебра для Якобсона. Полистал первое, пробежал глазами допросы Федора. После этого добавил в столбик: «Красноармеец Григорий».

— Это все? — недоверчиво спросил Холодный. — А чего ты себя не вписал?

— Так я же следователь? — удивился Самсон.

Холодный подтянул дело к себе, открыл первую страницу.

— Ты же заявитель о преступлении! — показал он на подпись Самсона под первым листком в деле.

— Ну да, — вспомнил Самсон. И добавил в столбик себя.

— Это все?

— Если не считать тех, кого я по делу опрашивал!

— Тех пока считать не будем. А теперь напиши ту угрозу углем напротив тех, кому угрожали! — предложил Холодный. — Мордашку можешь не рисовать.

Нехотя вывел Самсон своим красивым почерком гадкие два слова угрозы напротив Якобсона и своей фамилии.

— Ну и кто у нас теперь остался без угрозы? — усмехнулся Холодный, выровняв спину и держа в руке лист со списком. — Сапожник — жертва, краденое ему возвращено! Можно о нем забыть! А вот красноармейцы — преступники! Кто из них главный?

— Антон Цвигун, помощник звонаря, — ответил Самсон. — Гришку я не знаю, а Федор — простой селянин, о посеве мечтал.

— Звонари — люди хитрые! И иногда опасные, — закивал Холодный. — Бывают совсем ненабожные, любят сверху на колокольне сидеть, а в церковь почти не ходят! А когда человек постоянно на колокольню взбирается да еще и в колокол бьет, он себя важнее других считает! Так что Антон, говоришь, главный! Это ясно! А кто больше Якобсона боялся?

— Да Федор и боялся! Антон о нем просто отказывался говорить! А Федор заговорил, а потом от страху замолк!

— Так может, Антон этого Федора Якобсоном так настращал, как в церкви прихожан пеклом стращают? — предположил Холодный.

— Может, — согласился Самсон. И тут вспомнилась ему переписная карточка, которую сотрудница губернского статбюро перед ним в руках держала, давая ему с нее про Бальцера и Якобсона списать. — Знаешь, — глаза у Самсона загорелись, и еще почувствовал он, что зачесалось отсеченное ухо или рубец раны на его месте, — при переписи жителей Киева Бальцера записали грамотным, а Якобсона, — Самсон оглянулся на манекен в пиджаке, — неграмотным! А как это может бельгиец быть неграмотным? А?

— Так может, он по-русски неграмотный? Может, он недавно в Киев приехал?

— Да, похоже на то, — задумался снова Самсон. — А если он недавно в Киев приехал и язык плохо знает, как он может важным преступником стать? Почему его кто-то бояться должен?

— Но серебра ты у него сколько нашел? — Холодный сжал губы и пристально глянул на хозяина кабинета, и во взгляде Самсон прочитал, что не согласен с его мыслями собеседник. Или почти не согласен.

— Может, он сохранением краденого занимался? — предположил Холодный. — Ну, как ты!

— Как это, как я? — вскричал Самсон, обалдевший от такого обвинения.

— Ну пока ты не заявил о преступлении, сколько времени краденое в твоей квартире лежало?

Склонил Самсон голову, тяжело вздохнул. Прав был Холодный, и вроде не обвинял он его ни в чем таком. Ведь тогда он еще не понимал, на что красноармейцы имеют право, а на что не имеют.

— Надо их вернуть и снова допросить, — произнес Самсон, стараясь придать голосу решительности. — Антона и Федора. И заставить их Гришку выдать, про которого они говорили.

— Они еще в Лукьяновской сидеть должны, там бывших дезертиров в отдельный отряд формируют. Хорошо, пошлю за ними! Только скажу тебе, что по делу думаю! Думаю, что после того, как они начали тебя подозревать, следующую добычу они у Якобсона прятали. А как ты оттуда всё выгреб, и из твоей квартиры их трофеи тоже забрали, вот и озлились они на него и на тебя! Так что это они тебе угольком письма шлют! И тебе, и Якобсону!

— Но ведь они в Лукьяновской!

— В Лукьяновской только Антон и Федор! Гришка, ты сам сказал, что неизвестно где! Да и что, ты думаешь, их только трое? — усмехнулся иронически Холодный. — Ладно, отправлю за этими двумя бойцов. Нам как раз новый отряд для усиления прислали. Вместо убитых на Подоле. Как привезут, так сразу и допросим!

Глава 40

Вести из Лукьяновской тюрьмы оказались безрадостными. Все собранные там дезертиры во время Куреневского мятежа сбежали. При этом пять человек охраны было убито, восемь ранено и двое — жестоко ранено. Им выкололи глаза. Видно, по злобе и по мести.

Холодного это известие омрачило не меньше Самсона.

— Их, наверное, уже и след простыл, — проговорил он. — Теперь кто домой, а кто к атаманам пойдет.

— Тогда выходит, что не они угрожают? — спросил с сомнением Самсон.

Холодный задумался.

— А может, и остались! Ты же никого другого разозлить не мог?

Самсон отрицательно мотнул головой.

— Вот что, — сказал Холодный, — давай я эти дни у тебя поночую! Если придут, то дадим бой! Иначе ж их не найдешь! Кто его знает, где они в Киеве логово нашли?

Вспомнил тут Самсон, что с утра не завтракал, а днем не обедал. Все из-за нервного мышления и попыток разобраться в своем неожиданно опасном положении. А время уже шло к пяти и на улице серело, предвещая резкое наступление сначала темноты, а потом уже и вечера.

Предложил он Холодному пойти пообедать. Тот согласился, и отправились они в советскую столовую на Столыпинской. По дороге остановились в самом низу Столыпинской, на углу с Бибиковским бульваром. Кафейное заведение, располагавшееся там, светилось изнутри, словно цирк. И это при том, что сегодняшнее городское электричество было слабым, как больной котенок, и лампы в участке едва светили.

— Что это у них за яркость такая? — тоже обратил внимание Холодный.

— Наверное, свою динамо-машину поставили. Надо прислушаться! — посоветовал Самсон.

Однако городской шум тут, возле Галицкой площади, ввиду особой расстановки домов и зданий, мгновенно отягощался эхом, и разобрать в нем отдельные звуки могло оказаться невыполнимой задачей.

Холодный грустно покачал головой, показывая, что ничего особенного не слышит. Самсон, обернувшись к кафейному заведению левым ухом, тоже ничего особенного не услышал, а вот когда обернулся правой стороной, то заметил особый ритмический шум мотора, который не изменялся по громкости, а значит не был мотором проезжающей мимо машины.

— Наверное, во дворе поставили! — сообщил Холодному Самсон, и они продолжили путь вверх по Столыпинской.

Через два дома снова остановились, но уже не из-за очередной яркости. Тут Холодный обратил внимание на открытую цирюльню, в которой при довольно тусклом свете прочитывалась фигура сидевшего человека в цирюльном кресле.

Рука Холодного прошлась по его же щекам, заросшим щетиной.

— Давай зайдем, — попросил он. — Неприютно мне в таком виде… А моя бритва затупилась совсем, и ремень для правки у меня украли. Соседи пьющие, на канализационной станции работают… От них то перегаром, то рабочим их местом несет.

Зашли. Цирюльник обрадовался, вскочил, усадил Холодного в кресло, а Самсона на лавку. Самсону в руки старый дореволюционный журнал английской моды сунул, а сам стал пену в синей эмалированной ванночке взбалтывать.

Самсон листал журнал бездумно, не будучи в состоянии отвлечься от тяжести предыдущих мыслей и ожиданий. Но на какой-то странице взгляд его заострился, а рука, листавшая журнал, остановилась. Тут на фотографии более четкой, чем бывает в газетах, изображен был мужчина в точно таком костюме, в котором на днях встречала его и глазного врача Ватрухина хирургиня и княжна Вера Игнатьевна Гедройц.

«Так она что, мужскую одежду носит? — задумался Самсон. И тут же нашел этому открытию понятное объяснение: — Она же хирург, а это мужская профессия. Это чтобы ее коллеги на равных воспринимали!»

И ожила рука, листавшая журнал. Замелькали перед глазами Самсона другие картинки, но внимания его они уже не привлекали. Мысли вернулись к угрозам, написанным черным угольком, и к неопределенности наступающего вечера.

Около восьми они с Холодным подошли к дому Самсона, и тут новая дрожь пробежала у Самсона по членам и спине. На углу дома он увидел новую надпись углем и тем же почерком. Только чуть выше темного продольного пятна, оставшегося от прежней угрозы. Слово в слово кто-то повторил стертое утром.

Холодный чиркнул спичкой, поднес ее к надписи.

— Церковно-приходская школа, может, второй год! — сказал он и левой рукой указал на букву «ж». — «Жди смерти!» Всего два слова! А говорят, что уголовники любят красиво выражаться! А писать ему трудно! Глянь!

— Может, потому что углем?

— Да что углем, что мелом — одинаково!

— Но ведь без ошибки написано! — все равно хотелось Самсону, может, из-за страха, а может, по другой причине противоречить своему товарищу по службе.

— А где здесь можно ошибку сделать? — пожал плечами Холодный. — Тут для ошибки места нету!

Вдова дворника открыла двери парадного не сразу. Потом извинилась, сказала, что бульон варит.

— А мяса где взяли? — строго спросил ее Холодный, и она, на удивление, испугалась вопроса, закашлялась и забежала к себе, закрыв дверь дворницкой квартиры на засов.

— Хоромы у тебя! — произнес, оглядевшись в гостиной, Холодный. Прозвучало будто от зависти.

— Я тут не один, — поспешил объяснить Самсон. — Нас уже давно уплотнили. Сначала красноармейцы, ты же знаешь! А потом… И вот только-только беженцы с Подола съехали, к себе вернулись.

Выпили они за два последовавшие часа чайник чаю. Сидели, тишину в темноте слушали. Электричество в этот вечер город давал, хоть и слабое, но свет они не включали.

— А как ты думаешь, — спросил неожиданно Самсон, — если все станут атеистами, Бог забудется?

— Конечно! — ответил Холодный. — Их, богов, уже сколько было! И все забылись, кроме последнего! Или последних! Еще же Аллах у азиатов есть!

— А во что тогда люди верить будут, если Бог забудется?

— В себя, в будущее, в силу природы! — принялся размышлять бывший священник.

И тут в дверь постучали. Вежливо. Самсон узнал стук вдовы. Подскочил, открыл ей двери.

— Там кто-то ходит, — прошептала она напуганно. — Под домом! То приходят, то уходят. Я из окна их видела.

— А сколько их? — спросил Самсон.

— Двое, в кожаных куртках и фуражках! На чекистов похожи!

Холодно стало Самсону. Холодно в ногах и жарко в голове, словно он одновременно и страх, и мужество в себе ощутил.

— Ты дверь парадного открой, чтоб только прикрыта была, — зашептал он поспешно вдове дворника, — а сама спрячься в самый темный угол и сиди там!

— А Наденька! А если ее убьют?

— Она у родителей, не бойся за нее! — успокоил женщину Самсон.

Постоял еще, пока не услышал, как, выполняя его поручение, вытащила вдова внутренний засов двери парадного входа. Потом закрыл свою дверь на ключ и проверил жестянку, чтобы плотно она в зазоре дверной ручки сидела. Вернулся в гостиную.

— Скоро нападут! — сказал Холодному.

Тот сразу достал на стол свой маузер. Из кармана куртки высыпал горсть патронов, стал заряжать.

Самсон тоже достал из кобуры наган, но положил себе на колени, не выпуская из руки.

— Нам бы лучше их ранить, а не убить! — прошептал он. — Тогда и допросить можно будет!

— Попробуем! — согласился Холодный. — Убивать — нехорошо, не по-христиански!

Самсон посмотрел на товарища странно, услышав последние слова. Но Холодный не заметил, он все еще заряжал маузер, медленно и аккуратно.

— А сколько у тебя патронов в магазин влезает? — спросил Самсон.

— Десять, — ответил Холодный. — Говорят, есть еще маузеры на двадцать, но мне такие не попадались. Может, сейчас, в бою добудем? — усмехнулся он.

Самсон услышал отдаленный шум, шаги. Сразу понял откуда.

Раздалось три выстрела, и жестянка выпала из зазора ручки и звонко стукнулась о деревянный пол, покатилась.

Словно железное колесо трамвая прозвучало в голове Самсона, и он закрыл правой рукой ушную раковину, пытаясь ее защитить, но наган начал сползать с колен, и он схватил его снова и присел рядом со столом на корточки.

Дверь в коридоре распахнулась с силой и кто-то вбежал, стуча сапогами по полу. Раздались выстрелы, и Холодный, бросившийся под правую стену на пол, стал стрелять оттуда, а Самсон, выстрелив трижды в сторону коридора, увидел искру, высеченную пулей нападавших из стоявшего на столе медного чайника, перекатился налево, но остановился, не докатившись до шкафа, стоявшего между окнами, дострелял запас пуль в темноту. И стал лихорадочными движениями в темноте снова заряжать наган. Уронил патрон на пол, нащупал, вставил в барабан.

— Эй, — донесся до него шепот Холодного, — чё-то тихо!

Самсон, у которого в голове стоял шум и который на фоне этого шума услышал шепот товарища, удивился. Замер. Понял, что раз на фоне шума шепот услышал, то шум этот в его голове звучит, а шепот действительно из тишины пришел.

— Я не слышал, как они падали! — снова прошептал из темноты Холодный. — Может, притаились? Там же у тебя кухня и клозет!

Помолчав, прислушиваясь, Самсон через минуту ответил.

— Да, могли! — сказал он шепотом.

— Давай подползем, — предложил Холодный.

Пол казался Самсону удивительно холодным. Он, стараясь не делать лишних шумов, полз по полу, как ползают по земле черви. Сначала на два вершка подтянул ноги, потом оттолкнулся и выдвинулся телом. Он хорошо слышал, как полз. Слишком хорошо. И поэтому еще больше замедлил свое продвижение к двери в коридор.

И вдруг в нос ему ударил теплый запах крови. И ладонь легла на липкую лужицу в футе от лица.

— Тут кровь! — прошептал он.

— Ай, сука! — крикнул Холодный, и прозвучало несколько выстрелов подряд.

Во вспышке выстрелов Самсон увидел прямо перед собой и перед Холодным два неподвижных тела. В кожаных куртках, с пистолетами в руках. Они лежали ничком. Нога одного, того, что был ближе к Холодному, была поджата.

— Убили? — спросил Самсон уже не шепотом.

— Может, там еще кто есть? — Холодный приподнялся на колено, встал.

— Эй, выходи! — крикнул он в сторону открытой двери.

Выставив вперед маузер, переступил через труп и остановился у проема. Там же присел на корточки и переклонился на другую сторону почти лежа.

— Тихо! — прошептал он. — Нет там никого!

Он набрал полную грудь воздуха и с криком: — Руки-и-и! — вскочил и вбежал в кухню. Самсон услышал, как с силой распахнулась дверь в туалет и в ванную комнату.

В кухне зажегся свет. Холодный вернулся в гостиную и поднял лапку включателя света и там.

Они перевернули убитых на спину.

— Это Антон! — кивнул на одного Самсон.

Антон лежал с открытыми злыми глазами. Лоб был залит кровью. У второго из раны в шее еще лилась кровь. Он тоже был мертв.

— В темноте не убить нельзя, — сожалеюще выдохнул Холодный. — Я же не видел, куда стреляю!

— Я тоже, — сказал Самсон.

Обыскал карманы кожаной куртки, штанов и суконной гимнастерки Антона. Ничего, кроме россыпи патронов в левом кармане, десятка сложенных в несколько раз тысячерублевых «думок» и пачечки советских сереньких тридцатирублевок в правом. У второго убитого нашлись во внутреннем кармане куртки бумаги на имя Григория Шебуршина, красноармейца запасного батальона киевской губчека, удостоверенные подписями и треугольными или круглыми печатями. Григорий Шебуршин мог ходить без ограничений ночным Киевом, ему должны были оказывать содействие и помощь, он дважды закончил курсы красных стрелков и получил две недели назад на складе обмундирования две смены нижнего белья, кожаную куртку и фуражку, хромовые сапоги и к ним три пары портянок, а также ремень офицерский, царский, со стертой механическим путем пряжкой.

— То есть без двуглавого орла, — понял Самсон, снова складывая вдвое последнюю бумажку из кармана убитого. — Но Федор вроде говорил, что Гриша — повар?!

— Надо их чекистам отдать, — проговорил Холодный.

— А зачем им трупы?

— Ну у одного их документы! А второй был подельник. Может, отпечатки снимут, найдут на них что-то еще?

— Да, — согласился Самсон, и в памяти возникло лицо Нестора Иваныча и его дактилоскопический чемоданчик. — Ты прав! Надо им отдать!

— Полы есть кому помыть? — участливо поинтересовался Холодный, глядя на кровь.

— Есть, отмою!

— Ну, тут уже топтаться нельзя! Пошли в участок, вызовем сюда чекистов, пусть зарисовывают, разбираются! А мы там отоспимся! В твоих креслах!

Идея Самсону понравилась. Когда выходили, Самсон наклонился, поднял с пола жестянку из-под монпансье и сунул себе в карман куртки.

— Что, сладкое любишь? — спросил, оглянувшись, бывший священник.

Самсон кивнул. И хитро улыбнулся. Но этого Холодный, спускавшийся по лестнице первым, уже не заметил.

Глава 41

Описав подробно на обеих сторонах чистого желтоватого листа бумаги все, что произошло ночью, сунул Самсон этот лист в дело. Потом вспомнил про жестянку в кармане, переложил ее в верхний ящик стола, где ей уже было не привыкать храниться, и снова перебрался в мягкое, с излишним отклоном широкой спинки кресло. Задремал, думая о том, что чекисты в этот момент в его квартире орудуют. В дреме, правда, и дальше его сопровождали мысли о прошедшей ночи, но они как бы сбоку думались, а не как обычно — в самой середке мозга.

Перед тем, как только вернулись они с Холодным в участок, сразу Найдена разбудили и доложили ему, как все было. Он сам на Садовую позвонил. Оттуда сказали, что выезжают. А еще обозвал их — Семена и Холодного — дурнями, потому что о планах своих вступить в ночной бой с неизвестным количеством преступников ему заранее не доложили. Он бы не позволил! Так и сказал, но для того, чтобы рассердиться по-настоящему, был еще слишком сонлив и вял. Правда, после звонка в ЧК передал им приказ описать происшедшее подробно. Самсон, каким бы надломленным в тот момент ни был, а здраво решил, что для ЧК напишет Холодный, а сам он напишет для вложения в дело Якобсона и еще потом сделает копию для дела красноармейцев-дезертиров, один из которых уже, должно быть, лежал заслуженно среди «милицейских» трупов в покойницкой возле Собачьей тропы, если только чекисты свои трупы в другую покойницкую не отвозили.

В дреме вдруг возник милый образ Надежды, которую он уже больше суток не видел. С нежностью вспомнилась «неприкасаемая ночь», когда она его, взволнованного до бессонницы, к себе на кровать положила. И лежали они тихо в кровати, на которой два десятка лет его милые родители спали. Что-то было в этом волшебное. Эта неспешная преемственность неги и уветливости словно привиделась ему на средневековой гравюре. И почему-то в дреме увидел он под гравюрой фамилию автора, который явно был немцем, потому что назвал гравюру «Sorge» — «Забота». На гравюре, придуманной его дремой, на ложе, опрокинув голову назад, спал уставший герой. А за его сном участливо наблюдала полуобнаженная нимфа, лежавшая рядом на боку, но приподнявшаяся на локте. Ладонь поддерживала голову, а длинные волосы спускались словно по подставленной руке на ложе.

Кто-то заглянул в кабинет, но беспокоить не стал. Правда, стараясь тихонько закрыть дверь, недозакрыл ее. Теперь в кабинет влетали шаги, обрывки коротких разговоров. И вдруг донесся гул и шум. Что-то гупало внизу, на первом этаже. И несколько раз слишком громко хлопнули двери!

Самсон открыл глаза и оглянулся на второе кресло.

«А где Холодный?» — возникла первая мысль.

Потом вспомнил, что Холодный, подремав тут пару часиков, ушел к себе. Успокоился и сосредоточился на шуме снизу. Вышел к лестнице, спустился на несколько ступенек вниз и замер, уставившись на белые плотные мешки, стоявшие под стенкой и на ступеньках и прямо у входа по обе стороны. Прикомандированные красноармейцы заносили, сгибаясь под тяжестью, новые и сбрасывали кто где мог, стараясь оставить проход.

— Вниз не спускайте! — прозвучал голос Найдена.

Любопытство повело Самсона вниз.

— Да соль с воровского склада забрали, — не стал дожидаться вопросов Найден, увидев молодого следователя. — Агентов губпродкома вызвали, а они никак не доедут!

— Так много? — удивился Самсон, насчитав только под стенками лестницы и у входных дверей мешков двадцать.

— Ну а что ж ты желаешь? Это же как золото! Когда еще так было, чтобы соль дороже сахара ценилась?

Самсон вдруг вспомнил, что последнее время в советской столовой ему вся еда недосоленной казалась.

— Может, ее из столовых воруют? — предположил он вслух.

— Из столовых только по мелкому воровать можно, а тут мешками! Это из вагонов! Там вообще такой хао́с! — Найден опять подчеркнул в последнем слове букву «о» и выразил своим мужественным лицом многозначительный ужас.

— Так а кто там за порядком следит?

— Кто-кто? ЧК, конечно! Но железная дорога — как своя империя, каждая ветка — губерния со своим губернатором и войском!

— Так чего ж они товар от воров не защитят? — возразил Самсон.

— А кто сказал, что у них собственных воров нет? — Снисходительный взгляд Найдена остановил дальнейшие попытки Самсона выражать свои мысли. Но тут он вспомнил о просьбе портного Сивоконя и о долге за пошив костюма и манекен.

— А мы можем для нужд розыска себе один мешок оставить? — осторожно спросил он.

— А зачем нам мешок соли? Три фунта Васыль уже для наших нужд отсыпал!

— Да портному ж надо заплатить! За работу по сшиванию костюма преступника.

— А что, деньгами он не возьмет?

— Просил твердыми продуктами.

— И сколько, ты думаешь, ему стоит дать?

— Счет он на сто пятьдесят рублей выписал. Это с манекеном.

Найден задумался. Потом махнул рукой и сказал:

— Напиши реляцию с просьбой оплатить содействие твоего портного следствию. Да, заплатить солью из расчета на сто пятьдесят рублей. А сколько это будет соли — я позже уточню!

Бодрость потихоньку вернулась в тело и голову Самсона. Особенно после второй кружки чаю, занесенной заботливым Васылем вместе с куском свежего белого хлеба.

— Откуда хлеб? — спросил удивленный Самсон, привыкший уже давненько к пустому чаю, подкрепленному в редкий день баранкой или подсохшим у кого-то в буфете шимандориком[5].

— Пекаря с Галицкой площади спасли вчера! Вернули ему со стрельбой полпуда хлеба! Еще теплого! Случайно получилось! — объяснил Васыль.

— Как случайно?

— Да наши ехали грузовиком, а там налет! И бандиты с мешками хлеба из пекарни, как тараканы! Постреляли их. Хлеб вернули. Вот он с утра и принес свежего! Ценят нас! — В голосе Васыля прозвучала гордость.

Попивая чай, перечитал Самсон написанное перед дремой. Задумался. Бояться теперь ему было некого, не от кого ему теперь было «ждать смерти». А значит, и Якобсону тоже. Только ведь не может знать Якобсон, что ему больше некого бояться! Может, как-то ему сообщить, чтобы он из своей норы вылез? Только не станет ли тогда он бояться того, кто ему сообщит?

Вздохнул Самсон и задумался еще сильнее, попробовал мыслить тактически, шаг за шагом. Вот пойдет он сейчас снова на Бассейную. Вряд ли Якобсон там будет, но может, увидит Самсон следы его нового визита, ведь заходил он туда прежде, уже после убийства Бальцера. И почему-то кровать свою походную тоже туда перенес уже после убийства! Может, там ему на стене где-нибудь и написать, что опасность миновала? Но если он запуган или затравлен, то решит, что это ловушка, и еще глубже спрячется! Как же тогда его вытащить? Да ведь и вооружен он наверняка! Иначе зачем бы этот патронташ в карманах выдумывать? Без стрельбы его никак не возьмешь! Одно хорошо — понятно, что он один и без банды! Потому что иностранец и со своей бандой красноармейской поссорился! Знать бы причину!

Самсон глянул на потолок, потом на окно. Взгляд сам сполз на мешки с книгами, которые теперь стояли на месте ящиков, но ни у кого больше возражений не вызывали.

«Интересно, почему люди к мешкам относятся лучше, чем к ящикам? — зашел в голову странный вопрос. — Потому что не видно что внутри, если они завязаны? Или из-за формы?»

Белый мягкий хлеб таял во рту, растворялся в выпиваемом чае полностью, добавляя в него особой сладости, сытной.

«Но где-то он же должен кормиться? Ретирадой или клозетом пользоваться? В подвале ни едой, ни керосином не пахло! В кухне Бальцера запах какой-то съедобный стоял, но будто из прошлого! Надо идти и смотреть снова!» — решил Самсон.

Глава 42

Левая парадная дверь на Бассейной была ниже других двух парадных дверей этого же дома. То есть не была парадной.

Самсон, прежде чем подняться, прошелся вдоль фасада, присмотрелся к окнам.

От грязных пустых витрин помещения под швейной мастерской веяло войной и разрухой.

Сложнее прежнего открылись двери в парадное Бальцера. Присмотревшись, заметил Самсон, что на месте выломанного замка была вставлена деревянная болванка, которая вытесанным «молоточком» вплотную притиралась ко второй, более узкой половине двери.

В двери, за которой располагалось покинутое торговое помещение, Самсон увидел шляпки двухвершковых стальных гвоздей. Забиты они были по краям и с силой, потому как местами были примяты и краями загнаны под дерево.

На всякий случай потянул Самсон дверь за простенькую ручку на себя. Ясное дело, что зряшное усилие он применил — двери сидели в коробке намертво. Поднялся на второй этаж. Угольком написанной угрозы на стене возле двери не увидел. Зато такие же темные следы от стертой надписи, как и у него на углу дома. Значит, возвращался Якобсон!

Взгляд ушел на мастичную печать, которую он к двери в последний раз прилепил. Ее тоже не было. Но дверь оказалась запертой. Наклонился Самсон к замку, но увидел рядом шляпку такого же двухвершкового стального гвоздя, вошедшего рядом с замком под таким наклоном, чтобы дальше в дверной боковине застрять.

Потянул Самсон дверь на себя, не поддалась она, но чуть скрипнула жалобно. Не так ее загвоздили, как нижнюю!

Поднапрягся Самсон и выдернул гвоздь из боковины вместе с дверью. Замер, прислушиваясь. Тишина придала ему уверенности, и он спокойно, даже не сдернув верхний ремешок с крышки кобуры, зашел внутрь.

В швейной мастерской все стояло и лежало на своих прежних местах. Самсон прошел в жилую часть помещения. Разобранной походной кровати в комнате не было. Все остальное не обращало на себя внимания. Только вот на стене над кроватью Бальцера теперь висела на гвозде необычная горизонтальная фотография гравюрного размера в деревянной рамке под стеклом.

Удивленный, Самсон снял ее со стены и отошел к окну, чтобы получше рассмотреть. Там, на морском пляже, стояла в купальных костюмах немолодая пара — лет сорока, а по бокам — шестеро детей, по трое с каждой стороны, двое мальчиков в матросках и шортиках и четыре девочки. Всем на вид лет по восемь — десять. Слишком много близковозрастных, как для одной семьи.

Вытащил Самсон фотографию из рамки. Внизу на картонке золотом было выдавлено «Fotostudio Zellner», а с оборотной стороны от руки чернилами: «Den Haag, zoet augustus 1907».

В мужчине Самсон узнал Бальцера, только на двенадцать лет моложе. Лицо его выражало радость и оптимизм. Свою жену он не обнимал, а держал за руку, они были «скованы» друг с другом несильно сжатыми ладонями. Дети смотрели в фотоаппарат зачарованно, словно ожидали, что из него вылетит совершенно необычная птица!

Присмотревшись к двум мальчикам, Самсон ничего особенного в их внешности и лицах не заметил. Обычные дети.

Мог ли он в прошлый раз упустить эту фотографию из внимания? Наверное, мог. Он не помнил стенку над кроватью. Он больше смотрел на пол и на стоящие в другом углу носилки походной кровати.

Войдя на кухню, Самсон остолбенел от удивления — на полу под умывальником стояли два ведра с водой. И стол с кухонной тумбой показались ему вычищенными и вытертыми. Грязной посуды не было, но слева от умывальника на средней поверхности буфета стояли чистые тарелки и чашки.

Нервно Самсон проверил клозет и ванную комнату. Там никого не было.

Мысли пропали, вместо них пришла бессловесная оторопь. Ощущение близкой опасности.

Указательный палец правой руки сдернул петлю верхнего ремешка с крышки кобуры. Самсон опять прислушался. Ни малейшего шума. Только заоконное гудение улицы.

Вернулся на кухню. Остановился посередине.

Ноги стали ватными, Самсон боялся сойти с места. Только крутил головой и пытался задуматься, отвлечься от животного страха, за который ему теперь становилось стыдно. Стыдно перед собой.

Наконец ватность из ног ушла. С наганом в руке он открыл нижние дверцы буфета. Там засинели предметы сервиза из мейсенского фарфора.

Снова оглянулся назад, на двери клозета. И взгляд его прошелся по правой стене дальше, на двери ванной комнаты. Остановился взгляд на узенькой, в два фута шириной чуланной дверце. За такими обычно держат швабры и веники. Почему он ее не открывал?

Самсон нервно сглотнул слюну. Приблизился, почти не отрывая подошв сапог от деревянного пола.

«Может, сначала выстрелить?» — подумал, глядя на ручку-набалдашник, какие иногда увенчивают домашнюю трость стариков.

Воображение нарисовало такого старика с тростью в теплом полосатом халате.

Палец, лежавший на курке нагана, зачесался. Но левая рука потянулась к дверному набалдашнику. Самсон резко рванул дверцу на себя и выставил наган вперед, будучи готовым тотчас выстрелить.

Напряжение не отпустило его и после того, как он понял, что в чулане никого нет. Чулан оказался больше обычного. И взгляд Самсона уперся в еще одну дверцу там, где должна была находиться стена. Эта дверца была чуть шире чуланной, и ее обычная, железная ручка показывала, что за ней могло находиться еще одно помещение или же выход на черную лестницу, какой обычно делают из кухни.

Успокоившись от только что пережитого напряжения, Самсон шагнул в чулан, уставился пытливым взглядом на железную ручку и тяжело вздохнул. Снова повторять только что произведенную им «пустую» атаку не хотелось, но другого пути узнать, что находится за дверью, не существовало.

Выбрав момент наибольшей концентрации внимания, он снова дернул уже вторую дверь на себя и выставил вперед наган. Дверь отошла легко и беззвучно, словно была сделана из воздуха. За ней находилось странное приспособление с большим железным колесом, с обода которого свисала и уходила вниз толстая веревка.

Первое, что пришло в голову Самсону, так это то, что увиденное было колесным приводом ножной швейной машинки, какая стоит в мастерской, покрытая простыней. Только это колесо казалось толще и увесистей.

Наступившая тишина опять привела Самсона в успокоенные чувства, и он, мазнув пальцем, убедился, что петли второй двери щедро смазаны маслом. Это показалось особенно логичным при повторном осмотре железного колеса, вставленного в стальную, жирно промасленную ось, прибитую жестяными дугами к деревянной конструкции, напоминающей каркас лебедки.

Мысли Самсона вдруг приобрели геометрический характер. Он понял, что перед ним лебедка для подъема тяжестей. Заглянул за колесо, и взгляд его провалился через квадратную дырку в полу размером каждой стороны не менее двух футов. Внизу он увидел пыльный верх шкафа. Понял, что это задник торгового помещения первого этажа.

Все стало на свои места. Самсон усмехнулся, и самоуверенность вернулась к нему и отогнала невольные страхи. Эту лебедку Якобсон использовал в качестве лифта! Двери в торговое помещение были забиты намертво потому, что ему они были не нужны. Он спускался туда из чулана. И также поднимался! Значит, прятался он именно внизу! И сейчас он, наверное, там! И далеко уходить от жилья Бальцера просто не может из-за больной ноги! Как же Самсон раньше об этом не додумался?

Он удивленно мотнул головой. И тут другая увиденная деталь остановила на себе его внимание: колесо, установленное перпендикулярно двери, было смещено к левой стороне, а справа оставался узкий проход, не шире фута. И там, в углу этого пространства, прислоненными к покрашенной в синий цвет стенке, стояла носочками вверх пара пушистых тапочек, то ли валяных, то ли шитых. При скудном освещении, которое, на самом деле, шло снизу, видимо, через грязные витринные окна, рассмотреть тапки повнимательнее не представлялось возможным.

Самсон осторожно продвинулся к этому проходу. Остановился в полушаге от его края, увидел, что колесо с веревкой частично нависает над квадратным проемом, но что под ним, он еще рассмотреть не мог. Страх останавливал его желание наклониться вперед и заглянуть вниз. Нет, это был не тот, прежний страх. Скорее чувство своей неготовности посмотреть вниз, в неизвестность, в непредсказуемость. Вспомнилось, как уже дважды он заглядывал в братские могилы и ощущал кожей поднимавшийся с их дна холод.

Заглядывание вниз — это почти всегда заглядывание в смерть.

Но Самсон все-таки решился и наклонился. Смог получше осмотреть пыльную крышу одежного шкафа. А еще увидел стертый паркетный пол, край тумбочки и под спускавшейся сверху веревкой еще один механизм с большими шестеренками и стянутой металлической спиралью шириной в два с половиной вершка. Эта спираль с двумя шестеренками словно держала веревку натянутой. Но не саму веревку, а ее как бы раздвоенную часть, подвеску, заканчивавшуюся деревянной дощечкой, какие родители иногда делали для дачных качелей своим детям.

Самсон сделал еще полшага и дотронулся до желобкового обода колеса, погладил веревку. Потом попробовал покрутить колесо в сторону чулана, и оно легко поддалось. И дощечка, похожая на сиденье домашней детской качели, легко пошла вверх, совершенно без необходимости прилагать более мощные усилия.

Самсон остановил руку, поискал взглядом ступеньку, на которую можно было бы вскочить, чтобы подняться дальше, ведь подвеска уперлась бы в механизм колеса в том месте, где веревка раздваивалась. Тут он заметил две железные ручки, прибитые к полу по краям проема. Можно было бы представить, что человек хватается за них и потом забрасывает одну ногу вверх и вбок, после чего уже выбирается из проема и проходит по узкой полоске пола к двери в чулан.

— Якобсон! — крикнул вниз Самсон и напрягся в ожидании. Он не знал, там ли сейчас полюбивший серебро загадочный бельгийский подданный.

Ответа не последовало. Внизу было тихо.

«Наверное, ушел, — подумал Самсон. — Перепрятался. Вон и кровати походной больше нет!»

И он, пройдя до дальнего края проема, заглянул вниз более смело. В открывшейся с этой стороны проема части комнаты стояли пыльные пустые застекленные прилавки, сдвинутые под стенку. Признаков использования помещения видно не было.

«Но там же не одна задняя комната», — подумал Самсон и более решительно стал крутить обод колеса, поднимая вверх качельную подвеску. Когда раздвоенность веревки остановила движение колеса, он примерился к подвеске. Было непонятно, что надо делать, чтобы спуститься, когда уже станешь на деревянную дощечку ногами или даже умудришься на нее сесть. Но дотянуться до нее ногами не должно было составить труда, если сжать в ладонях боковые, прибитые к полу ручки.

Самсон посмотрел на наган в своей правой руке. Сунул его обратно в кобуру, но крышку притягивать ремнем не стал. Присел на корточки, взялся за ручки, опустил ноги вниз. Дотянулся ногами до дощечки. Поставил на нее сначала левый носок сапога, потом правый сапог полностью и сначала одной рукой перехватил веревку, потом второй вторую. И качели сами начали медленное движение вниз. Зазвучало щелканье механизма, звук чем-то напоминал напряженное тиканье часов.

Стертый паркет торгового помещения приближался. Восемь футов и рядом люстра, семь футов, шесть, пять… Самсон осматривался по сторонам, его беспокоила открытая дверь в другую комнату. И, как оказалось, не зря. Там неожиданно возникла фигура и рука с маленьким пистолетом, и сразу прозвучало два выстрела. Обе пули вошли в левое предплечье, Самсон отпустил веревку и не удержался, упал на пол с грохотом, подняв целое облако пыли. Тут же услышал спешные шаги со стороны открытой двери. Превозмогая боль, он стал отползать к шкафу, понимая, что если спрятаться за его правым углом, то его не будет видно. Для пули, конечно, фанерный или ореховый шкаф — не преграда. Но стрельба вслепую менее опасна для тех, в кого стреляют.

Прозвучал еще один выстрел, но пуля просвистела над головой и как раз пропала в шкафу, оставив на дверце маленькую дырочку.

Самсон успел заползти за правый его угол и сразу достал наган.

— Якобсон, сдавайтесь! — крикнул он. — Вы отсюда не выберетесь!

— Schrik niet![6] — долетел со стороны стрелявшего звонкий голос. — Ih ben niet bang voor jou![7]

— Я не понимаю бельгийских языков! — крикнул в ответ Самсон. — Вы говорите по-русски? Или по-польски? Или по-украински? Или, черт возьми, по-немецки?

В ответ прозвучали еще два выстрела. Пули взломали дерево шкафа совсем рядом с головой.

— Якобсон! Зачем вам смерть? — крикнул Самсон и тут же повторил последние слова на немецком: — Warum brauchen Sie den Tod?

— Ik heb de dood niet nodig, ik heb leven nodig![8] — крикнул в ответ Якобсон. И не выстрелил.

— Я не понимаю! — сказал отчаянно Самсон, резко ощутивший прилив боли в раненом предплечье. — Вы же понимаете по-немецки! Sie verstehen doch Deutsch!

— Я и по-русски понимаю! Ik versta Russisch! — крикнул он. — Кто вы? Зачем?

Его акцент звучал смешно и по-детски. Будто он притворялся иностранцем. Если бы не стрельба, можно было бы себя амузировать[9] разговором с ним. Но Самсон не знал, сколько у Якобсона патронов и что у него в голове. Он только знал, что у него проблемы с левой ногой.

— Я был у доктора Третнера! — крикнул Самсон. — Не стреляйте! Давайте поговорим! Я все знаю про вашу больную ногу!

Воцарилась тишина. Якобсон молчал и не шевелился. Самсон тоже замер, весь превратившись в слух.

— Вы слышите? Я не бандит, я из милиции!

Опять тишина, но в этот раз Самсон услышал звук движения. Ему показалось, что с самого краю дверного проема на него смотрит дуло маленького пистолета. Он вскинул наган и выстрелил туда. И услышал крик, и словно деревянная бочка откатилась по деревянному полу.

— Вы живы? — крикнул Самсон. — Якобсон! Вы живы?

— Я живь! — донесся его голос. Букву «ж» он произносил удивительно мягко, почти как «ш». — Вы меня хотете убить?

— Нет! Сдайтесь! Бросьте ваш пистолет!

— Вы менья убиете!

— Я вас не буду убивать, если вы сдадитесь! Мне нужны ответы на несколько вопросов, связанных с вами! Зачем мне вас убивать?

— Какий у вас вопроси? — выкрикнул Якобсон, и в его голосе ощутилась боль.

— Я вас ранил?

— Да! Вы мения раньили.

— Бросьте пистолет!

— Ниет! Какий вопроси?

— Я думаю, что вам угрожал красноармеец Антон! Вы знаете такого?

— Знайю, — ответил бельгиец. — Я ему задолжен деньгьами и паспорти!

— За что? За серебро?

— Да!

— А почему вы ему не отдали деньги?

— У мения ниет денег. И не бьило, когда я прийехал к дядие! И паспорти я иему сделать ние мог…

— Но вы ему обещали?

— Да, я всием обьещал! Мние нато серебро! Длия личения! Иначе я не буду уметь ходити!

— Кто вам это сказал? Про серебро? — спросил Самсон.

— Докторь Третнер. Он скайзал, что иесли кости замьенить на серебряные, оньи ние будут болеть! Мние нужно било много серебра! Я хочиу совсем помиенять свой скелет!

— А как вам удалось сделать серебряную кость? — поинтересовался, стараясь не обращать внимания на боль ранения, Самсон.

— В прозьекторной Александриевской больници я запросил саньитара вырьезать лиевую кость ноги у покойного трупа мойего размера! Он иё потом отварьил и очьистил! Я нашиел юбелира в Лавре, мастьерские, там гдие из серебра лиют.

— И чем вы заплатили за кость и за литье?

— Ничьем, я обьещал заплатити позже. Когда я сиюда йехал, я дьумал, что дьядья богатий. Но у ниего тоже ние било дьенег.

— Ваш дядя — Бальцер?

— Да!

— Но вы же бельгиец, а он — немец!

— Мойя мама — йего сестра, а мой отьец — фламандец.

— А почему вам принесли столько серебра без оплаты? — Картинка уже складывалась в голове у Самсона, но разговаривать было безопаснее, чем перестреливаться, и Якобсон, казалось, отвечал уже почти охотно.

— Я им обьещал! У вас в страние вьерят иностранцам, когда те обьещают! Своим ние вьерят, а нам — да!

— И поэтому красноармеец вас искал?

— Пойэтому он украл в залог всие викройки дьядьи! И потом убил йего!

— Так это был Антон?

— Да!

— А вы откуда знаете?

— Я бил тут, снизу, я усиё слишал. Двиерцы били приоткрыты. Оньи кричали. А потом стриельба. И на убьитом дьядье лиежал еще один убийтый бандит!

— Не бандит! — крикнул Самсон. — Лежал тот, кого твой Антон тоже убил! Выбрось пистолет!

— Ниет! Хотьите — ползьите сюда!

— Якобсон, вы плохо понимаете по-русски! Третнер не говорил вам, что серебряная нога вас вылечит! Он шутил!

— Доктора не шутьят! Он говорьил правду! Он ужье дьелал такие операции!

— Этот доктор шутил! Он мне все рассказал! Он может вам повторить все, что сказал мне. Он вас помнит!

— Он вас обманивает! Мние он говорьил правду!

Далее тишина длилась минуты две, после чего подряд прозвучали три выстрела, а затем на пол в трех футах от Самсона упал, тяжело звякнув, небольшой дамский пистолетик.

— Вы живы? Не застрелились? — осторожно закричал Самсон.

— Ниет, я вистрелил в потолок.

— Выползайте! Я не буду стрелять! — пообещал Самсон. И тут же, чтобы быть еще более убедительным, добавил: — Я ваш костюм сшил! Тот, который не успел сшить ваш дядя Бальцер!

Глава 43

— Ну ты даешь! — удивлялся Холодный, услышав рассказ Самсона.

Холодный сидел на табурете возле постельной койки в палате хирургического отделения Александровской больницы. Самсона он по его же просьбе чуть приподнял, чтобы он спиной, а не головой, лежал на подушке. Перебинтованное левое предплечье он держал чуть ниже здорового правого.

— Надо было взять меня с собой! Тогда бы сейчас пили чай или пиво, а этот твой Якобсон лежал бы в покойницкой среди милицейских трупов!

— Поэтому я и пошел сам, — признался Самсон. — Знаешь, что удивительно! Когда китайские красноармейцы нас вдвоем сюда привезли, врач сказал, что в городе той ночью только два хирурга дежурят: Третнер и Гедройц! Я и сказал ему сразу: везите бельгийца к Третнеру, они знакомы! А меня к Гедройц!

— А чем твой Гедройц лучше Третнера? — Холодный вскинул вопросительно густые брови.

— Гедройц — это она! Женщина-хирург! Княжна! Я у нее недавно чай пил с ветчиной! Женщина же нежнее! — Самсон улыбнулся.

И тут в палату зашла женщина с твердым выражением лица и в черных туфлях без каблуков и в брюках, выглядывавших из-под низа халата.

— Ну что, Самсон Теофилович? Принимаете визиты?

— Вера Игнатьевна, это мой сотоварищ! По службе!

Холодный вскочил с табурета. Протянул руку, и по лицу сразу стало видно, что такого крепкого рукопожатия он не ожидал. Задав пару вопросов, Вера Игнатьевна ушла.

— Ну а твой Якобсон оттуда не сбежит?

— Он не может бегать! — ответил Самсон. — У него туберкулез левой бедренной кости. Да и некуда ему бежать!

— Плохо, когда некуда, — мрачновато произнес Холодный.

— Мне его тоже жалко! Глупый и неграмотный!

— В каком смысле неграмотный?

— В смысле переписи жителей Киева. Именно так его там записали! Я теперь понимаю почему! Я бы его записал другим словом — «дурак»!

Самсон едва заметно улыбнулся.

Эпилог

Через неделю они вдвоем с Надеждой дружно и старательно отмывали с пола гостиной кровь Антона и Григория. Ушло на это дело почти полтора часа. А потом ужинали и старались говорить только о погоде. Однако не смогли обойти нехватку соли и сахара. Надежда жалела о сахаре, Самсон — о соли.

Спать легли вместе в спальне родителей. Но как-то спокойно и устало.

— Тебе нельзя резко двигаться! — сказала Надежда, подоткнув под левый бок Самсона край одеяла.

Он уже спал часа два, когда посреди ночи вдруг проснулся от странного шума. Показалось ему, что слышит он шаги двух людей. Осторожно поднялся, проверил гостиную, свою спальню и кабинет отца. И только тогда понял, что слышит он все это своим вторым, отсеченным ухом.

И тут выдвинулся ящик отцовского стола, и он услышал мужские голоса.

— Глянь-ка! Старый паспорт! И какая-то коробка! Что там на него написали?

— Преступление по должности, — ответил второй голос. — Заявление о том, что сундук с краденым он оформил, как ошибочно у себя самого изъятый. И увез домой. Кроме того за казенные деньги сшил костюм для иностранного преступника!

— Хитер! — сказал первый голос. — А что там в коробке? Конфискованное у воров золото?

Жестянка открылась, лязгнув металлом о металл.

— Смотри, пергамент какой-то?

— Не видишь? Ухо отрубленное! Интересный типаж! Наверное, решил сохранить ухо убитого врага! Такие сотрудники и нам не помешали бы!

— Да. Жесткий! Так что, будем оформлять дело?

— Нет, — решительно сказал первый. — Понаблюдаем! Дело по бандитам-дезертирам он ведь до конца довел! В казну столько серебра прибыло! Как-то не складывается!

— А почему он арестованного иностранца не разрешил в тюремную больницу везти?

— Что-то ему, видно, от этого иностранца надо! Зря он, что ли, ему костюм пошил? Но ведь он уже сидит! Консула к нему вызывали. Вроде мошенник, а не бандит! У воров краденое хотел обманным путем похитить!

— Ладно, поехали! Нам еще на Приорку! — прозвучал голос второго, и жестянка закрылась, а потом была возвращена в ящик стола.

Ящик тоже закрылся. Шаги удалились, и дверь в кабинет захлопнулась, в замке скрежетнул ключ.

Самсон еще долго лежал с открытыми глазами. Слушал тишину, оставшуюся в его кабинете после ухода незнакомцев. И слушал тишину в спальне родителей, где эта тишина звучала теплее и роднее из-за ровного, тихого дыхания Надежды. Два уха — две тишины.

Конец. Но продолжение следует.

Примечания

1

Абакус — счеты.

2

Сапокарболь — средство от моли.

3

Пьета (от итал. pietá) — милосердие, благочестие. Здесь: трогательно.

4

Пекулярный (от англ. peculiar) — необычный, особенный.

5

Шимандорик — печенье, о которое без чая легко было и зубы сломать.

6

Не пугайте! (Нидерл.)

7

Я вас не боюсь! (Нидерл.)

8

Мне не нужна смерть, мне нужна жизнь! (Нидерл.)

9

Амузировать — развлекаться.

Content

Андрей Курков
Самсон и Надежда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Эпилог

Примечания